Читать книгу: «Колобокиада»

Глава I, в которойКолобок выжил, но окончательно запутался

Итак.

Колобок вскочил Лисе на мордочку и затянул свою нетленку:

Я Колобок, Колобок!

Я по коробу скребён,

По сусеку метён,

На сметане мешон,

Да в масле пряжон,

На окошке стужон;

Я от дедушки ушёл,

Я от бабушки ушёл,

Я от зайца ушёл,

Я от волка ушёл,

И от медведя ушёл,

А от тебя, лиса, и подавно уйду!

— Спасибо, Колобок! Славная песенка, ещё бы послушала! Сядь-ка на мой язычок, да пропой в последний разок, — сказала Лиса и высунула свой язык.

Предложенное место выступления не впечатлило Колобка, видал он и другие подмостки на своём жизненном пути. Да и в акустике были сомнения, а единственным номером в репертуаре нельзя было рисковать.

Колобок насторожился и наступила неловкая пауза, подчёркнутая молчанием лесных птиц.

Рыжая недобро сверкнула глазом, в попытке затормозить условные рефлексы, но слюна предательски капнула.

Колобок не успел принять самостоятельного решения, покачнулся, падая с лисьего носа испытал сильнейшее déjà vu, и стремительно покатился под горку. Лиса попыталась поймать свой запланированный обед, но, промахнувшись, лишь придала ему ускорение.

Катился Колобок долго-предолго, мысли путались в его голове, очертания принимали самые разнообразные формы — от колбаски (на отрезке по Малой Спасской) до шара и обратно.

В конце концов, приняв форму своего прародителя, колобка ярославского, или, другими словами, разбившись почти в лепёшку, он остановился совершенно опустошенный внутри, но порядком наполненный снаружи — от влажности он размок и стал липкими и притягательными для разного рода мусора.

Колобок с трудом открыл слипшиеся с пыльной дороги глаза, привёл себя в форму, пока позволяла консистенция, и впервые в жизни увидел реку, а в ней — самоё себя. Да вот беда — после всех передряг и сотрясений, докатившись до края земли, не помнил наш герой ни кто он, ни откуда, а главное — куда. И текст нетленки своей позабыл. И спросить некого. Сидит, кручинится, пялится в своё рябое отражение, густо украшенное прилипшими сучками и задоринками, и силится принять себя таким, каким отразило его зеркало природы.

Трудно сказать, сколько времени прошло, но, когда процесс принятия почти завершился, из-за коряги выползло суровое, колючее существо.

— Сынок? — хрипло произнесло существо, прищурившись. — Это ты, Аркадий? Наконец-то вернулся. А зачем так нарядился? Опять мусорной эстетикой увлёкся?

Колобок молчал, ошеломлённый. В первую очередь, потому что «сынком» его не называли с 1873 года. То есть примерно никогда. И никто. Ни Афанасьев, ни Ушинский, ни Толстой! Во вторую очередь, в его текущем состоянии — липкий шар, декорированный отходами — формальный дресс-код для семейного воссоединения был ему неясен.

— Ну, чего встал? — буркнул предполагаемый родитель. — Иди к своим, мать волнуется. Только колючки поправь, а то торчат, как попало. Позорище.

И Колобок, движимый смутной надеждой обрести хоть какую-то идентичность, покатился следом. В просторном подземелье под корнями векового дуба его встретили как пропавшего отпрыска — радушно, но с оттенком родительского внушения. Надо сказать, что настоящие дикобразы оказались суровыми классиками: их стиль — грозные, чёрно-белые иглы, поставленные как копья. Никакого мусора. Только практичная, смертоносная элегантность. Носить на себе что-либо, кроме собственного достоинства, считалось у них дурным тоном.

Колобок Аркадий на их фоне был потешной пародией на воина. Его «иглы» из хвои и веток гнулись, полиэтиленовые «доспехи» шуршали, а бутылочные крышки позвякивали жалобно, словно монетки в кармане нищего.

— Аркаша, — цокнул языком старший брат, осматривая его «экипировку». — Настоящая игла — она пронзает, а не цепляется за кусты.

Колобок пытался соответствовать. Он старался топорщиться, но его «колючки» безвольно обвисали. На уроках боевой стойки он лишь беспомощно крутился на месте, всё больше запутываясь в полиэтиленовых лентах. А когда к норе подошла рысь, все дикобразы развернулись стеной грозных, похрустывающих игл, а Колобок просто дрожал, и от страха от него, наконец, отвалился вкладыш Turbo.

— Нет, — резюмировала мать, глядя на Колобка с беспощадной зоологической ясностью. — Что-то ты не наш, Аркадий. Наши иглы – это честь. А твои — хлам.

И в этот самый момент у входа в нору возникла тень. В проёме, залитом лунным светом, стоял идеальный дикобраз. Мощный, молчаливый, с иглами, отточенными самой природой, на кончике одной из которых красовалась, как трофей, спелая ежевика. Он испытующе фыркнул — низко, как бас-профундо дикой природы. Это был настоящий Аркадий.

Мгновение выбора было безжалостно коротким. Взгляд матери скользнул от Колобка в его жалком карнавальном уборе к суровой, неоспоримой аутентичности нового пришельца. Между шаром, который изображает дикобраза, и тем, кто им является, не могло быть компромисса.

— Вот, — сказала она Колобку с сожалением биолога, наблюдающим неудачный эксперимент. — Ты просто не отсюда. Твоя стая — не здесь. Иди.

Его не то чтобы выгнали. Его заменили. Колобок снова остался один. Но теперь к пустоте внутри прибавилось ощущение полной, катастрофической неправильности и поселилось новое чувство — стыд. Стыд за то, что он плохой дикобраз. Что его иголки — ненастоящие. Что его родной дом — не под этим дубом.

Именно в таком, окончательно развенчанном и усеянном доказательствами своей фальши состоянии, он покатился вниз по берегу реки. И тут его заметили птицы.

Не хищные. Не вороны. Пусть будут педантичные кедровки.

— О, смотри-ка, — прощебетала одна, кружа над Колобком. — Антропогенный мусор, прикидывающийся млекопитающим. Некрасиво.

— Возможно, полезный, — добавила другая, уже деловито ковыряя клювом в полиэтиленовом хвосте. — Материал для гнезда. Лента крепкая.

И началось великое санитарно-строительное мероприятие. Они не клевали его, а разбирали. Точными, быстрыми движениями вытаскивали соломинки и щепки. Отдирали прилипшие листья. Аккуратно сматывали целлофановые ленты. Даже старую жвачку, приняв за странную смолу, осторожно отклеили и унесли, как гидроизоляционный материал.

Колобок лежал и не сопротивлялся. Ему было всё равно. Пусть забирают. Пусть разберут на части. Это даже было облегчением — чувствовать, как с тебя снимают чужой, неудобный костюм, в котором ты так неудачно пытался пройтись.

Через полчаса птицы, довольные наживой, улетели вить гнёзда из городского хлама. А на берегу остался чистый, гладкий, слегка румяный Колобок. Без бутафории. Без прикрас. Без попыток казаться кем-то другим. Просто круглый комок теста, изрядно помятый жизнью.

Он вздохнул, насколько это возможно для спрессованного хлебобулочного изделия, и покатился к воде — не для того чтобы утонуть, а потому что другого направления не было. И тут мимо проплыла и поманила белоснежная льдина. Колобок не сразу решился осквернить хрустальную палубу своим присутствием, но других пассажиров на берегу не было, а корабль без капитана представлялся Колобку куда более печальным зрелищем, чем был он сам. В общем, сел колобок на краешек и смиренно поплыл по течению.

Не сразу заметил как его унесло в море, а когда заметил, даже обрадовался: безызвестность плывет в неизвестность. Главное — вокруг завораживающая безмятежность и умиротворение.

Безмятежным остался наш странник, даже когда на льдину забрался какой-то незнакомый тюлень. Колобок, не привыкший начинать диалог первым, молчал. Тюлень тоже. Спустя четверть часа, в колобке забродили навыки социализации и неожиданно для себя он всё же спросил:

— Ты кто?

— Я — Заяц. А ты кто?

— Заяц?! — изумился колобок, — заяц... заяц... что-то знакомое Мы раньше не встречались? Вы меня не узнаете? Меня раньше как-то все сами узнавали, представляться не приходилось...

— Исключено. Я бы такого запомнил — отвесил Заяц то ли комплимент, то ли фунт презрения.

Колобок по природе своей был сдобным, поэтому однозначно расценил ответ как комплимент, и тут же поток воспоминаний и флэшбэков подхватил и унёс его льдину к родным сусекам.

Он вспомнил всё — бабку, деда, зайца, волка и свою стартовую площадку, залитую солнцем. От этих воспоминаний Колобок чутка подрумянился и лёд под ним начал таять. Но когда волна памяти достигла кончика лисьего носа, незнакомцу показалось, что вокруг Колобка запахло жареным.

Вернувшись из недр бессознательного к Зайцу, Колобок строго спросил:

— А уши где?

— Какие уши?

— Вооот такие, — хотел было показать Колобок, да нечем. Поэтому самозванец так и не получил должного представления о том, чем не обладал, но вроде как должен был, по мнению нового знакомого.

— Я морской заяц — на всякий случай уточнил морской заяц, — у меня и справка имеется.

Всматриваясь в паспорт дикого животного, Колобок выглядел растерянно и глупо, но в действительности просто стремительно замерзал и начинал похрустывать при малейшей попытке открыть рот. Всё растопленное им, снова кристаллизовалось и сковало у основания.

— А ты то кто? — повторил свой вопрос тюлень, на поверку оказавшийся зайцем.

— Я клбк, — самопрезентовался Колобок.

— Кто-кто? — в голосе зайца зазвучали нотки разочарования.

— Клбок, — превозмог себя Колобок и разжал губы на ударной гласной.

— Тогда я лахтак! Клбок решительно лучше звучит рядом с лахтак, — подтрунивал Заяц, грузно скрывшись в толще воды и вынырнув с другой стороны льдины, совершенно не замечая страданий собеседника.

Колобок разозлился и разогрелся, тёплое молоко прилило к вискам и гиппакампу, молниеносно наведя порядок в картотеке воспоминаний.

— Я — Колобок! Колобок я! — выкрикнул он, и слова нетленки полились сами собой со скоростью, за которой колобок не поспевал артикулировать, но продолжал набивать себе цену:

Я по коробу скребен,

По сусеку метен,

На сметане мешон,

Да в масле пряжон,

На окошке стужон,

Я от дедушки ушел,

Я от бабушки ушел,

Я от зайца ушел,

Я от волка...

Морской заяц не дослушал: и без того напуганный несогласованным со звуком изображением, услышав своё родовое имя в этом речитативе, он перепугался до смерти, лихо оттолкнулся задними ластами — точь-в-точь, как лесной его брат, и бесследно исчез.

Колобка уносило всё дальше, причём во всех смыслах. И он, бороздя просторы Белого моря, самозабвенно исполнял свой хит, пока не убедился, что текст шлягера отскакивает от зубов не хуже золотых монет.

Надо сказать, что воспоминания о Лисе отозвались у него коликами в боках — с одной стороны, она отпечаталась в его сознании преданным фанатом, и это согревало, с другой стороны — именно лисий нос стал отправной точкой его текущих неприятностей, и это раздражало. При условии чередования оба эти состояния помогали согреваться колобку, ровно в той мере, которая не позволяла ему превратиться на морозе в чёрствый сухарь и начать крошиться. Попытка погрузиться только в положительные или отрицательные эмоции непременно приводила к чрезмерным проталинам под колобком и наносила непоправимый урон его хрустальному фрегату.

Долго ли, коротко ли, но песня Колобка, вибрирующая во льдах-молчунах, привлекла внимание другого обитателя. Из тёмной воды, разрезая волны спинным плавником, как рифма — строфу, вынырнула длинная, стремительная тень.

На поверхности появился влажный, блестящий нос, а за ним — пара глаз, полных холодного, хищного интеллекта.

— Добрый вечер! — прогремел откуда-то низкий, внушительный голос, от которого по льдине пошли новые трещинки. — Я — Волк. А ты кто?

Колобок испытал короткое замыкание в сознании. Он помнил волка серым, лохматым и воющим на луну, а не блестящим, гладким и торчащим из ледяной воды. Путаница была полнейшей. Но рефлексы, отточенные в лесу, заставили его автоматически проскандировать:

«Я от бабушки ушёл

Я от Зайца ушёл,

а от тебя, Волк, и подавно уйду!»

— Плавали, знаем. Надоело уже. — Колобок безошибочно считал немой укор в рыбьих глазах. — Каким течением тебя сюда занесло? — не открывая рта вопрошал Лжеволк. — В поисках лучшей доли или просто хочешь попробовать сибаса?