Читать книгу: «Дневники Амазонки»

Глава 1. Bambollina Russa

Из моей французской квартиры видно море. Даже здесь, в городе миллиардеров и принцев, такое жилье считается люксом. Прекрасный в любое время суток и в какую угодно погоду Лазурный берег. Волны, неспешно выкатывающиеся на берег, линия пальм вдоль променада, белые яхты вдалеке. Можно бесконечно смотреть на морской пейзаж, слушать доносящийся от берега шум прибоя, считать проходящие мимо яхты, гадая, не отдыхает ли прямо сейчас на одной из них небезызвестный русский миллиардер или американский медиамагнат.

До княжества Монако отсюда буквально пять минут пешком. Да, так просто. Жилой комплекс, где находится моя квартира, построен на небольшом холме – именно поэтому отсюда открывается такой потрясающий вид на Средиземное море. И достаточно просто спуститься с него по брусчатым ступенькам, как уже окажешься совсем в другом государстве. Всего несколько шагов, и вот уже из республики ты переносишься в монархию, где новенькие Ламборгини и ультрасовременные суперъяхты уютно соседствуют с многолетними традициями местной знати и old money.

До того, как оказаться в Монако, я не слишком много знала об этом месте, однако история Грейс Келли, голливудской актрисы, музы Альфреда Хичкока, которая вышла замуж за князя Ренье III, была мне знакома. Эта пара всегда казалась мне идеалом семейных отношений: он – красивый, мужественный, но при этом любящий и заботливый, она – ослепительно прекрасная, пожертвовавшая ради мужа и семьи блестящей карьерой, ставшая настоящей хранительницей очага и украшением королевской семьи. Мне всегда казалось, что так и должно быть, и, наверное, всю свою жизнь я искала свой идеал такого мужчины, ради которого буду готова бросить все, а он окружит меня вниманием и любовью.

Кстати, именно Ренье III и Грейс Келли превратили Монако в ту сказочную мечту, которую мы знаем сейчас. Они сделали из простой рыбацкой деревушки, расположенной в живописном месте, настоящий оплот роскоши и гламура. С тех пор здесь находят приют те, кто видел в этой жизни все, и способен купить практически все. Здесь заключаются многомиллиардные сделки и проигрываются многомиллиардные состояния. Местные казино предоставляют своим гостям поистине королевский сервис, поэтому селебрити и бизнесмены даже не расстраиваются, расставаясь с кругленькой суммой за покерным столом в неудачный для себя день. Ведь игра здесь – это жизнь, а жизнь – игра. Монако никогда не спит, и здесь всегда царит атмосфера праздника.

Сейчас в княжестве правит сын Ренье III и Грейс Келли, Альбер II, и его прекрасная жена Шарлен, и монегаски искренне любят княжескую чету и почитают ее. Во всяком случае, я никогда не слышала, чтобы кто-то нелестно о них высказывался – в отличие, например, от жителей Франции и Италии, которые всегда готовы «пройтись» по президенту, премьер-министру и членам правительства.

Монако – это предел мечтаний. Высшая точка успеха. Разве не к этому нужно стремиться? Может ли быть что-то лучше, чем непрекращающийся праздник, щедро сдобренный коктейлями и шуршанием банкнот? Это другой мир, который выглядит как красивая сказка. И ты понимаешь, что можешь стать частью этой сказки. Нужно только сделать правильную ставку.

В течение долгих лет я мечтала, что окажусь здесь – не как туристка, а как «своя», стану местной жительницей, встречу новых друзей и подруг, сделаюсь частью высшего общества и, конечно же, выйду замуж за мужчину мечты: самого прекрасного, умного, богатого, любящего и заботливого человека.

И, кажется, мне почти удалось добраться до этой точки. Все, что я пережила раньше, было не зря! Безденежье, порой даже голод, нечеловеческая усталость, страх, неопределенность – неужели это позади, а впереди – та самая сказка на берегу Средиземного моря?

Моя ставка сыграла – бинго, мне нет еще и тридцати, а у меня есть все, чего можно пожелать: замечательный сын, отличная работа в премиальном агентстве недвижимости, квартира с видом на море. И Монако, которое почти стало моим. Идя в школу по серым улицам Могилева, убегая из дома в предместьях Болоньи, танцуя на сцене неапольского ночного клуба в ультрамини, я и представить себе не могла, что когда-нибудь буду жить так.

Я выхожу гулять с коляской не на разбитый тротуар безликого спального района, а на набережную Альбера I, где запросто можно встретить кого-нибудь из его потомков. Мой прекрасный мальчик с самого рождения дышит воздухом Монако и греется под теплыми лучами ласкового солнца Лазурного берега. Ему не нужно проходить все то, что довелось мне, чтобы просто попасть сюда. Мы с ним не торопясь прогуливаемся по порту Монако, смотрим на яхты, чаек, волны, бьющиеся о причал. Его первые слова – bateau, moto, hélicoptère (лодка, мотоцикл, вертолет). Интересно, какое слово первым сказала я, когда росла в далеком поселке в Сибири в тысячах километров от этого райского места? Может быть, «снег» или «лес»?

До этого из своего окна мне приходилось видеть сибирские сугробы, потом – неуклюжие постройки рабочего поселка на задворках белорусского Могилева, широкие каменные улицы Минска, незатейливый итальянский городской пейзаж, парижские нарядные магазинчики и кафе. А теперь я смотрю на покачивающиеся у причала яхты, на пальмы, отбрасывающие причудливые тени, вдыхаю свежий морской бриз и слушаю, как шумит прибой. Я научилась не задерживать взгляд на прославленных спортсменах, крупных бизнесменах, знаменитых моделях, с которыми легко можно столкнуться, гуляя по набережной – эти небожители прохаживаются по тем же улицам, пьют кофе и любуются тем же видом, что и я – обычная девчонка, родившаяся среди снегов в сердце коммунистической сверхдержавы, уже готовой вот-вот рассыпаться на осколки.

Когда я попала в Монако впервые, мне показалось, что я перенеслась в другое измерение. Здесь даже дышалось по-другому: воздух словно был пропитан запахом дорогих духов, моря и денег. Площадь казино Монте-Карло будто перенесла меня в фильм о Джеймсе Бонде. Сложно было перестать оборачиваться на люксовые автомобили, проносившиеся мимо, а еще сложнее оказалось осознать, что представительный мужчина, который только что прошел мимо меня по набережной – известный на весь мир русский олигарх.

Золушка, ты едешь на бал! Вот такое чувство было у меня, когда таксист открыл передо мной дверь, и я вышла на проспект Принцессы Грейс. Но все-таки тогда я чувствовала себя не в своей тарелке. Я проходила мимо дорогих бутиков, мимо баров, где длинноногие и загорелые девушки расслабленно потягивали брют, мимо отелей с вышколенными портье у входа и долго не решалась куда-то зайти. У меня в голове прочно сидело, что я – бедная, я никто, и все это великолепие не для меня, а для этих девушек.

В прошлой жизни у меня была знакомая – обычная девчонка из простой советской семьи, которой в жизни повезло чуть больше, чем мне. Она не нуждалась в средствах, в отличие от меня, и была очень уверена в себе. И эта девушка всегда говорила мне, что нужно заходить в любой магазин и мерить самую дорогую одежду и обувь. Даже если ты это точно не купишь. Даже если эта вещь стоит столько, сколько твои родители зарабатывают за полгода, и скорее всего, ты никогда не сможешь себе это позволить. Зачем? Чтобы визуализировать себя в роли обеспеченной женщины, у которой все уже есть. Приманить успех и поймать правильный жизненный настрой. Сейчас похожие техники используют именитые коучи, которые учат добиваться успеха в жизни. Но откуда это взялось в голове у девочки из Минска в середине 90-х?

Подруга учила меня не бояться заходить в дорогие рестораны – просто чтобы почувствовать атмосферу заведения другого уровня. Ведь в любом меню, даже в самом престижном месте, всегда найдется одна-две позиции, на которые хватит денег у кого угодно. Пусть даже это будет стакан газировки или салат из овощей. Зато ты посмотришь на тот мир, куда так отчаянно хочешь попасть, не через витрину, а изнутри.

Мне было тяжело переломить себя, набраться смелости и наглости и следовать этим советам. Но я понимала: нужно работать над собой – сейчас или уже никогда. Я прятала подальше свое внутреннее смущение и входила в брендовые магазины. Просила продавца принести мне лодочки из новой коллекции Hermes, прохаживалась в них по залу, затем снимала и без особого сожаления отправляла обратно в коробку, а дальше примеряла следующие. Я стала завсегдатаем баров и ресторанов в центре Монако – кажется, американо и минералку в тот период мне удалось попробовать практически во всех заведениях в радиусе километра. И все яснее мне открывалась одна вещь: здесь живут такие же люди, как и везде – в Италии, в Ницце, в Париже. И среди сонма миллионеров есть и простые смертные вроде меня – продавцы, официанты, офисные работники.

Куда бы я ни заходила, со мной везде разговаривали очень вежливо, хотя я и не выглядела платежеспособным клиентом. Все дело в том, что в Монако никогда нельзя знать наверняка, кто перед тобой – Золушка или принцесса. И мне предстояло научиться носить нужную маску.

Но главное – передо мной во всем своем очаровании открывался целый мир, совершенно не похожий ни на что знакомое мне по прежней жизни. И мне хотелось наслаждаться им на всю катушку. Смотреть на проносящиеся мимо огни городских улиц и яхты из окна «Бентли». Притягивать взгляды. Идти под руку с мужчиной, при взгляде на которого не будет никаких сомнений в том, кто здесь хозяин жизни. Непринужденно садиться в кабриолеты и заходить в любую дверь, куда мне захочется, имея на это полное право, не ощущая себя самозванкой. Чувствовать себя любимой и единственной и испытывать то же самое в ответ.

В голове у меня прочно сидел шаблон: статус, деньги, влияние, возможности – все это приходит только вместе с мужчиной и никак иначе. Впрочем, такой же стереотип владел многими девушками, которые приезжали в Монако, чтобы попытать счастья. Для них, а на тот момент и для меня, счастье складывалось из нескольких компонентов: обеспеченный мужчина, занимающий высокое положение в обществе, деньги, люксовый шопинг, дорогая машина. Удалось собрать комбо? Тогда тебе повезло. Ты вписалась в круг тебе подобных и больше не чувствуешь себя лишней или обделенной. Безлимитная кредитка, ключи от «Бентли», небрежно брошенные на стол, спа в компании тех, кому тоже удалось поймать удачу за хвост и заинтересовать богатого и успешного мужчину больше, чем на одну ночь. Это ли не счастье?

Из первого стереотипа вытекал еще один. Хочешь красивой жизни – будь добра, соответствуй. Твой богатый внутренний мир сам по себе никого не очарует. Встречают по одежке, и охота на подходящего кандидата на роль спутника жизни требовала соответствующей экипировки: мини-юбка, декольте, каблуки – кричащая сексуальность во всем образе. Грудь не меньше третьего размера. Яркий макияж. Лоск во всем облике, до кончиков пальцев. Все, как учит «Космополитен». И пусть сам принц Монако попробует устоять перед такой красотой!

Я уже знала не понаслышке: в Европе любят русских девушек. В Италии этой «любви» мне хватило с лихвой. Стоило кому-то узнать, откуда я, как комплименты начинали литься рекой. А уж сколько легенд ходило об уроженках Восточной Европы! Но они только подогревали интерес европейских мужчин. Все, что требовалось от девушки – оставаться милой, улыбаться, не забывать беспрерывно высказывать мужчине восхищение его умом и талантами и вести себя так, будто твоя главная проблема – это выбор, куда отправиться на завтрак и какую сумочку купить к этим туфлям. И я с азартом приняла правила игры, рассчитывая одержать в ней победу.

Сейчас я думаю, что моя история очень похожа на сериал. В нем есть и драма, и приключения, и красивые декорации – все, что нужно, чтобы держать зрителей у экранов. Даже мне самой иногда кажется, что в жизни так не бывает. Но, наверное, так было нужно. Судьба много лет вела меня через все испытания: странный и неудачный брак, попытки выжить в чужой стране, необходимость раз за разом делать выбор. И теперь я там, где, казалось бы, мечтать уже не о чем. Но почему-то у меня есть предчувствие, что это еще не конец, и у моей красивой сказки будет совсем не сказочное продолжение.

***

Каких-то десять лет назад я даже близко не думала о переезде в Европу. Я только что окончила гимназию в Могилеве и приехала в Минск, чтобы продолжить образование. Я поступила в Институт современных знаний – на тот момент он совсем недавно открылся и был первым в стране частным вузом. Стала студенткой отделения иностранных языков и туризма. Мне всегда удавалось легко сходиться с людьми, и я быстро познакомилась и подружилась с другими девочками с курса. Оценив условия в общежитии нашего вуза, мы с однокурсницей подумали, что лучше будет снять квартиру – жить там было бы и удобнее, и спокойнее. В конце концов, я ехала в Минск учиться, и ежедневные студенческие гулянки, которыми славилась общага, меня точно не привлекали. Подходящая однушка нашлась быстро, и мы с соседками перебрались туда.

Училась я платно, а жизнь в столице стоила довольно дорого. Средств у моей семьи не было. Мы не жили впроголодь – всегда выручали огород и какие-то подработки, но свободных денег не бывало никогда. Мои родители не так давно перебрались в Могилев из Сибири – кризисы и дефолты сожрали все их нехитрые сбережения. На последние деньги папа купил подержанную иномарку – кажется, это был старенький «Фольксваген» – и стал таксовать. Он мотался между Могилевом и Минском, чтобы как-то прокормить семью, оплатить мои учебу и проживание в другом городе.

Разумеется, ни о каких карманных деньгах, новых нарядах и развлечениях речи не шло. Я не работала – тогда в принципе было не принято, чтобы подростки подрабатывали. Возможность учиться обеспечивала семья. А те, кто торговал в свободное время на рынке или бегал с подносами в кафе, воспринимались как люди из неблагополучных семей. Поэтому дополнительного источника дохода у меня не имелось. Да и учеба отнимала много времени и сил. К тому же я скучала по родителям, с которыми мы столько лет прожили на расстоянии тысяч километров, и по возможности старалась выбираться к ним в Могилев хотя бы раз в месяц.

Я родилась в Иркутской области, потом, когда мне было 14, родители решили, что сибирский поселок вряд ли даст мне хороший старт в жизни, и отправили меня на поезде к бабушке в Могилев. И там мне очень быстро пришлось стать взрослой и отвечать за свою судьбу самостоятельно.

Мне не понравилась школа в рабочем поселке, ближайшая к бабушкиному дому. Другие ребята ходили на уроки, просто отбывая повинность, и учителя это видели, поэтому не пытались что-то вложить в головы учеников. Им было все равно, они просто равнодушно читали материал или кричали из-за невыполненных заданий, тратя на это половину урока. Я понимала, что, если останусь в этой школе, вся моя база, полученная на прежнем месте учебы, быстро потеряется, и поступить в итоге мне удастся разве что в ПТУ. Но такой жизни для меня не хотели ни я сама, ни мои родители. Поэтому пришлось искать решение. Я не стала тревожить бабушку и занялась вопросом сама. Среди местных жителей лучшей в городе школой считалась гимназия, в которую я и явилась со своими документами. Поговорив со мной, директор школы согласилась меня взять, хотя по месту жительства эта школа мне и не подходила. Здесь все было совсем по-другому. Дети с горящими глазами, учителя, увлеченные своими предметами, атмосфера уважения и внимания друг к другу. И аттестат об окончании этой школы явно обещал что-то большее.

Моя бабушка была уже в возрасте и не могла контролировать меня – следить, чтобы я не гуляла допоздна, не задерживалась у подружек и не связывалась с теми, кого принято называть «плохой компанией». Но этого и не требовалось. Я заботилась о ней, делала всю работу по дому, хорошо училась и старалась не беспокоить ее лишний раз. Родители все еще жили в Сибири: им нужно было доработать контракт, который заканчивался через несколько лет.

Когда мне было 16, бабушки не стало. Я оказалась полностью предоставлена сама себе. Мама и папа были далеко. Мне не нужно было ни перед кем отчитываться. Возможно, многие из моих сверстников пустились бы во все тяжкие или сломались бы, не выдержав ответственности. Но со мной ничего этого не произошло. Мой внутренний стержень успел окрепнуть, и я знала, что не должна сворачивать с пути. Большую часть своего времени я тратила на учебу и книги. Но в Минске многое изменилось.

Мою соседку по квартире звали Катя. Она была немного старше, хотя и учились мы на одном курсе. Ее отец, политический беженец, жил в эмиграции, а до этого занимал высокое положение и был известным в Белоруссии человеком. Катя же отличалась сильным и властным характером, стремилась держать под контролем всех и все вокруг себя. Я на тот момент еще не слишком хорошо разбиралась в людях, поэтому мы сблизились. И это знакомство прекрасно научило меня отстаивать свои границы: мне было сложно находить с Катей общий язык или возражать ей, ведь спорить я никогда не любила. Но другого выхода не оставалось. В конце концов Катя поняла, что я крепкий орешек, и нам удалось наконец прийти к взаимопониманию, а потом и подружиться.

У моей семьи никогда не было денег, а вот у Кати дела обстояли совсем иначе. Она привыкла к роскоши: у нее была дорогая одежда, и она умела смело заявлять о себе и своих потребностях. Именно от нее я впервые услышала, что должна шикарно выглядеть и ходить в ночные клубы, чтобы встретить там обеспеченного мужчину. Мне самой ничего подобного в голову не приходило. Да даже если бы и пришло, подходящей одежды у меня все равно не было. Нет, для Могилева я была одета очень неплохо, но в столичных клубах такое уже точно не котировалось. Однако Катя загорелась идеей моего знакомства с красивым и щедрым мужчиной, и я отдала инициативу ей. Она одалживала мне свои вещи – платья, юбки, сапоги, шубы, украшения, предлагала свою косметику, показывала, как рисовать стрелки, и какой оттенок теней из большой палитры лучше подойдет к тому или иному образу. Пожалуй, ее можно назвать моим проводником в мире женственности и роскоши – Катя сделала очень многое для того, чтобы помочь мне превратиться из неловкого подростка в симпатичную девушку, знающую, как привлечь мужское внимание.

Именно с Катей я побывала на первой настоящей дискотеке в клубе, который работал при одном из минских отелей. Там можно было встретить и таких же студентов, как и мы, и мужчин постарше, пришедших отдохнуть и расслабиться, и даже иностранцев.

У меня были одни джинсы, платье «на выход», мешковатый свитер и пара видавших виды блузок, поэтому я стеснялась бывать в таких местах. Но моей подруге не хотелось веселиться в одиночестве, и она вываливала передо мной на кровать содержимое своего шкафа, предлагая выбрать что-нибудь подходящее. Я всегда колебалась, но в итоге поддавалась на уговоры и шла на дискотеку в ее одежде, казавшейся мне тогда круче, чем сейчас – самый модный наряд «от кутюр».

В этот вечер все было как обычно. Кате хотелось пойти танцевать, и она уговаривала меня пойти с ней. Я колебалась – мне казалось, что подруге надоело постоянно одалживать мне вещи, а в собственном гардеробе у меня ничего подходящего не было. Но, конечно, я вновь позволила себя уговорить.

Денег на то, чтобы взять в баре коктейль или хотя бы газировку, у меня не было, поэтому я забежала в туалет, чтобы глотнуть немного воды из-под крана, пока никто не видит. Задержалась перед зеркалом, чтобы поправить волосы и освежить блеск на губах, и тут следом за мной вошла моя подруга.

– Ты заметила? – игриво спросила она, улыбаясь.

– Заметила что? – не поняла я.

– Мужчина у барной стойки в черной рубашке, с бокалом вина. Глаз с тебя не сводит.

Я пожала плечами, не придав этим словам особого значения. Ей все время казалось, что на меня кто-то обращает внимание. Может быть, так и было, но я не считала себя слишком уж привлекательной и списывала все на ее чересчур богатую фантазию. Мы вышли из уборной и, держась за руки, направились через толпу к танцполу. И тут кто-то коснулся моего плеча.

– Синьорина, не составите мне компанию за бокалом шампанского?

Так я познакомилась с Пьером.

Оказалось, что мой новый знакомый – итальянец и приехал в Белоруссию всего на пять дней. Ему было 45 лет. И, как я потом узнала,в Минск он прилетел не просто так.

Благодаря своим учителям из гимназии я очень хорошо знала английский язык, поэтому смогла поддержать разговор. Мы болтали весь вечер, а потом он предложил отправиться на ночь к нему в отель.

– Пьер, прости, но мне 17 лет. В этом возрасте принято, чтобы девушка ночевала дома, – я едва удержалась от того, чтобы не добавить: «а не у первого встречного спустя несколько часов после знакомства».

– А когда тебе исполнится 18? – уточнил он.

– Через несколько месяцев, – засмеялась я, – ты к этому моменту будешь уже далеко отсюда,

– Кто знает, где я буду, – пожал плечами Пьер, – и где будешь ты.

– Ну, со мной все очень просто, – вздохнула я, – я, как и сейчас, буду учиться в институте, жить с подругой и иногда выбираться на дискотеки и пить шампанское с новыми знакомыми за барной стойкой.

– Не будем загадывать так далеко, – улыбнулся Пьер, – в любом случае, я буду здесь еще несколько дней. Может, встретимся завтра?

Я пообещала, что подумаю. На следующий день мне не слишком хотелось снова с ним видеться, но Катя даже слышать об этом не хотела.

– Лара, ну что может случиться? Встретишься со своим итальянцем, попрактикуешься в английском, погуляете по Минску. И, – подруга хитро прищурилась, – ты наконец-то нормально поешь в хорошем ресторане чего-нибудь повкуснее, чем сосиски с макаронами! И чтобы потом мне все рассказала!

Невзирая на мои вялые возражения, она подобрала для меня одежду из своего гардероба и буквально вытолкала на свидание с Пьером. Занятия в институте пришлось прогулять. Стараниями подруги выглядела я хорошо, и итальянец, конечно же, это оценил.

Как и предсказывала Катя, мы отправились на обед в ресторан. Я больше привыкла к дешевым кафетериям и студенческим столовым, поэтому чувствовала себя не слишком уютно. Мне казалось, что официант видит меня насквозь и понимает, что в моем кошельке денег впритык на трамвай, а здесь я оказалась практически случайно.

Пьер заказал для нас спагетти с мидиями и остался разочарован.

– Не очень-то похоже на мидии, – вздохнул он, – в Италии они совершенно другие. Я бы хотел угостить тебя настоящими мидиями в каком-нибудь уютном ресторанчике с видом на Адриатику. Все-таки frutti di mare надо есть там, где есть море. Приезжай ко мне. Мы попробуем лучшие в Италии мидии, а потом поедем в Венецию кататься на гондоле.

Тогда эти слова показались ничего не значащими. Уж слишком нереально это все звучало. Обычная дежурная фраза. Мне было неловко перед ним за еду, которая не оправдала ожиданий. К тому же я, несмотря на красивую одежду, подобранную моей подругой, чувствовала, что не вписываюсь в атмосферу ресторана, и это заметно окружающим. Мне было невдомек, что люди слишком заняты собой и вряд ли кто-то обратит на меня внимание и так глубоко заглянет мне в душу. Пьера же, кажется, ничто не смущало. Он смотрел на меня и улыбался, а я не знала, куда деть глаза. С одной стороны, передо мной сидел интересный мужчина, иностранец, обеспеченный и определенно готовый мной увлечься. Может быть, это и был мой шанс изменить свою жизнь к лучшему и вылезти из беспросветного безденежья? С другой стороны, Пьер мне вообще не нравился. Я не могла думать о нем как о мужчине, с которым стала бы встречаться или жить вместе. Мне было 17, и я все еще была уверена, что любовь – обязательное условие для того, чтобы с кем-то строить отношения.

Я очень хотела в Италию. Но моя душа тянула меня в противоположную сторону – в далекую Сибирь, где остался мой любимый Лешка. Мы встречались совсем недолго, потом я уехала в Белоруссию, и наша переписка через какое-то время сошла на нет, а созваниваться было слишком дорого. И тот факт, что я сижу в ресторане с Пьером и думаю о Венеции, Риме и мидиях на берегу моря, заставлял меня испытывать чувство вины – казалось, что так я предаю свою первую любовь. Но рассказать об этом я никому не могла. Меня бы просто не поняли.

Я вспомнила, как Лешка провожал меня домой из школы. Как мы катались на санках, а потом, держась за руки, гуляли по зимнему лесу. Как делили на двоих купленный в поселковом магазинчике «Сникерс», который был вкуснее всех мидий на свете.

Я могла бы поделиться тем, что чувствую, с мамой, но вряд ли она бы вообще стала меня слушать. Она приложила слишком много усилий для того, чтобы вытащить меня из Сибири, и, скорее всего, не поняла бы, почему меня так тянет обратно. Чувства к парню из моего поселка, с которым мы не виделись уже несколько лет, она тоже не восприняла бы всерьез. Я знала, что услышу от нее что-нибудь вроде: «Забудь своего Ваську или как там его, если не хочешь повторить мою судьбу – устраивай свою жизнь и стремись к лучшему».

Стремление к лучшему в представлении моей любимой, но упорно не желающей меня понимать мамы, означало учиться, встретить надежного мужчину и выкинуть из головы детскую любовь.

Подруги – такие же девчонки, как и я, – тоже не поддержали бы меня. Сибирь для них – это что-то нереальное, далекое, холодное и мрачное. И когда на одной чаше весов сибирский поселок, а на другой – Италия, выбор очевиден. Я заранее знала, что услышу от близких мне людей, поэтому предпочла не спрашивать. Зачем, если и так все понятно? Только вот почему мне было так тоскливо?

Оставив недоеденную пасту и недопитое вино, мы решили пройтись по старым кварталам в центре Минска. И после прогулки по набережной Свислочи и лабиринтам Верхнего города мой итальянский спутник предложил мне пройтись по магазинам, чтобы пополнить мой небогатый гардероб. Мне опять было очень неудобно – я не слишком привыкла принимать от мужчин подарки дороже шоколадки. Такого опыта у меня просто не было, да и откуда ему было взяться в Сибири, в Могилеве или в компании полунищих студентов в Минске? Но Пьер настоял на своем, и я выбрала себе джинсы, ремень и кофточку. А еще – потрясающе красивый комплект нижнего белья, о котором раньше даже не мечтала. Это был первый шопинг в моей жизни.

Была пятница, и в этот день я должна была ехать домой к родителям – мой папа работал в такси и как раз собирался возвращаться из Минска в Могилев. И Пьер неожиданно решил, что ему тоже непременно нужно в Могилев.

– Если, конечно, ты не против, – внимательно посмотрел на меня он.

– Не против, – кивнула я, хотя и слабо представляла, как на это отреагируют мои родители.

– Не волнуйся, я забронирую себе номер в гостинице, а твоему папе заплачу за поездку, как обычный клиент, – успокоил меня Пьер, – мне нравится бывать в новых городах, а ты же знаешь, я впервые в Белоруссии.

Найти отель в Могилеве оказалось совсем не сложно, и в назначенное время Пьер ждал моего папу вместе со мной недалеко от минского вокзала, куда он привез очередных пассажиров из Могилева. Поездка получилась веселой. Папа любил свою работу, и ему нравилось знакомиться с новыми людьми, поэтому он охотно общался с Пьером, улыбался и шутил. Хотя один из собеседников знал на итальянском два слова – «феличита» и «бонжорно», а по-английски мог сказать, что «Лондон из зе кэпитал оф Грэйт Британ», а второй вообще не говорил по-русски. Мне пришлось поработать пару часов переводчиком, но доехали мы в теплой и непринужденной обстановке. Кое-что общее у них все же нашлось. Папа ностальгировал по временам СССР и по своей счастливой жизни в Сибири, а итальянец рассказывал, как в студенчестве участвовал в демонстрациях в поддержку коммунистов.

В Могилеве Пьер сразу собрался в гостиницу, но папа пригласил его в гости на пару бокалов пива. Я была не против, итальянец тоже. Дома ждала мама, которая, кажется, тоже нисколько не удивилась – она радостно встретила нашу дружную компанию, и мы все вместе сели за стол. Пьера я представила как итальянца, который приехал посмотреть Белоруссию и оказался здесь. Языковой барьер нисколько не мешал теплому общению, и мы отлично провели время. Правда, я это воспринимала как обязанность проявить внимание к иностранному гостю, позаботиться о нем. К тому же была благодарна за шопинг, и это не позволяло мне прервать общение и предоставить итальянца самому себе.

Два следующих дня мы гуляли с Пьером по Могилеву, я показывала ему местные достопримечательности и знакомила его с белорусскими национальными блюдами. Мидии мы, разумеется, больше не заказывали. Потом мы вернулись в Минск, и Пьер улетел домой.

Перед отъездом он несколько раз говорил о том, чтобы я поскорее приезжала в Италию и уже начинала готовить документы на визу. С моей стороны такого энтузиазма не было. Пьер мне не нравился: он казался чересчур «возрастным», не слишком симпатичным и к тому же я не была в восторге от его манеры общения. На мужчину мечты, встречи с которым я ждала всей душой, он явно не тянул.

Наверное, все дело в том, что Пьер не был похож на моего Лешку, оставшегося за много тысяч километров в далекой Сибири. Никаких шансов завоевать мое сердце у него не было.

Разговоры Пьера о политике и погоде быстро мне наскучили. Мне было 17, и я мечтала о большой и светлой любви. Я ждала своего принца и собиралась когда-нибудь выйти замуж за мужчину мечты. Мне хотелось не разговоров о мидиях и Горбачеве, а поцелуев и прогулок под луной. Да, в Белоруссии в моем окружении не было никого, кто подошел бы на эту роль. Вокруг были не слишком воспитанные парни, имеющие весьма смутные представления о романтике, благоухающие сигаретами «Арктика» и «Петр I» и регулярно прикладывающиеся к бутылке. Но это не делало итальянца интересным мне.

А вот Пьера я зацепила. Он регулярно звонил мне из Италии. Его бесконечные «mi manca» и «ti amo»¹ не вызывали у меня ответных чувств, но мне казалось неправильным обрывать общение и отказываться от отношений с ним.

При этом меня не удивляло такое внимание со стороны Пьера. Я была очень молода, мой опыт в отношениях с мужчинами, если не считать первой подростковой любви, в основном основывался на сериалах, волной хлынувших на наше телевидение, и я не сомневалась: итальянец влюбился в меня. Я подходила под образ идеальной жены – совсем юной, послушной и полностью зависимой от него. Ведь именно за этим он и приехал в Белоруссию. Я отвечала всем его критериям: красивая, неглупая, воспитанная, милая, из хорошей семьи – мои родители сразу понравились Пьеру, особенно мама, и, когда мы созванивались, он всегда передавал им привет.

В телефонных разговорах прошло два месяца. Наступила зима. Пьер позвонил в очередной раз, и по голосу чувствовалось, что он взволнован больше обычного.

– Лара, – начал он, – я больше так не могу.

Мне нужно было делать сложную лабораторную работу, поэтому я сначала не поняла, чего он от меня хочет.

– Что такое?

– Мне мало общения по телефону, я очень скучаю и не вижу смысла жить без тебя, – выдохнул в трубку он, – пожалуйста, приезжай ко мне.

– Пьер, но я не могу, – опешила я, – А как же университет? И потом, у нас с родителями все равно нет денег. А мне все еще нет 18.

– Расходы я возьму на себя, – пообещал итальянец, – университеты есть и в Италии. А пока ты сделаешь все документы, тебе как раз исполнится 18. Делай визу невесты, ты приедешь, и мы поженимся.

На тот момент виза невесты была единственной для меня возможностью покинуть Белоруссию. И я точно хотела уехать. Но мне казалось, что это неправильно. Как можно уезжать к мужчине, которого ты не то что не любишь – он и как человек-то тебе не слишком нравится?

Мои родители снова не выразили ни удивления, ни беспокойства. Мама сказала, что Пьер выглядит надежным, и у него есть особый шарм. А папа просто молча сделал все возможное, чтобы я как можно быстрее получила все необходимые документы. Мы вставали ночью, ехали в Минск, занимали очередь в посольство в пять часов утра, носились с бумагами по разным ведомствам, ставили подписи и печати. Одна бы я точно не справилась. Пьер тоже помогал тем, чем мог, находясь на расстоянии – от него пришло несколько тысяч долларов через Western Union. Эти деньги были нужны на покупку трэвел-чеков – без них я вряд ли получила бы визу. Мне нужно было доказать, что на моем счету есть средства, на которые я могу позволить себе поездку в Европу. С его стороны это был довольно отчаянный шаг: у него не было никаких гарантий, что невеста из Белоруссии просто не пропадет с горизонта, получив перевод.

Была и еще одна вещь, из-за которой я все же готова была уехать к Пьеру: он обещал выслать приглашение и для моей мамы, но чуть позже. А мне очень хотелось сделать для нее что-то, что могло бы поменять ее жизнь.

Меня беспокоила учеба в вузе, но и здесь все сложилось наилучшим образом, как будто специально. Моя преподавательница английского языка, которая очень хорошо относилась ко мне, сказала, чтобы я даже не раздумывала и ехала в Италию, ни о чем не волнуясь.

– Лара, в Минск вернуться ты всегда успеешь. Это твой шанс посмотреть мир, – улыбнулась эта в меру строгая, но понимающая женщина, посмотрев на меня поверх очков, – справку об «академе» я тебе сделаю, но не факт, что она тебе вообще пригодится.

Ее слова надолго засели у меня в голове. И даже много лет спустя я возвращаюсь к ним снова и снова, и опять внутренне с ними соглашаюсь: нужно идти вперед, вернуться назад можно в любой момент.

Виза невесты была у меня в руках, но я не спешила с отъездом. Мое сердце рвалось вовсе не в теплую Италию – меня тянуло в Сибирь, в снег, холод и неустроенность, к своей первой любви, к парню, который к тому моменту уже благополучно женился на другой и думать забыл про меня. Ни в Могилеве, ни в Минске не нашлось никого, кем я бы могла увлечься – я просто не могла себе этого позволить, так как мне нужно было выживать и думать о будущем, стремиться к чему-то большему. Поэтому первая любовь так надолго осталась единственной.

В конце декабря я отпраздновала совершеннолетие в кругу родных, а уже в начале февраля села в автобус. Мама пообещала, что будет молиться за меня, двери захлопнулись, и я отправилась в путь – до Венеции. В этот день в Минске стояла непогода, мела метель, снег летел в лобовое стекло автобуса. Вьюга как будто заметала мою прежнюю жизнь. Жизнь, которая уместилась в один небольшой чемоданчик, лежащий на багажной полке.

Пока мы ехали, я читала написанные латиницей таблички с названиями городов и рек, считала границы, которые мы пересекали, и уже представляла себе Венецию – прекрасную, сказочную, с ее дворцами, каналами, гондолами, музыкой Вивальди. Казалось, что я и все мои соседи по автобусу – какие-то невероятные счастливчики, ведь нам, несмотря на все препятствия, удалось получить визу, и из холодной, промозглой Белоруссии мы ехали в солнечную Италию.

Больше 50 часов, проведенных в автобусе, дались очень непросто. Ныла спина, раскалывалась голова, хотелось принять душ, нормально умыться и почистить зубы, поесть чего-нибудь горячего, вытянуться в полный рост на чистой постели. Да, будь у меня деньги, я бы полетела самолетом, но тогда мне был доступен только самый дешевый вариант. А Пьер почему-то не посчитал нужным позаботиться о моем комфорте. Наконец, на третьи сутки я вышла из автобуса на маленькой автостанции в Венеции. Вокруг были безликие серые здания-призраки. Вокзал встретил грязными туалетами и неприятным запахом в зале ожидания. Там практически никого не было, за исключением шумной группы иммигрантов из Африки. Выглядели они не слишком дружелюбно, но я даже не обратила на них внимания – мне уже было все равно. Внутренние метания, утомительный сбор документов, многочасовая дорога – после всего этого у меня не было никакого страха, и я знала, что должна идти только вперед.

Пьер меня не встречал. Мне предстояло в полном одиночестве добраться до вокзала в незнакомом городе, в чужой стране, там сесть на поезд, добраться до Болоньи, найти там телефон-автомат и позвонить моему итальянцу, чтобы он за мной приехал.

Железнодорожная станция оказалась неподалеку от автовокзала, и через пару часов я уже сидела в теплом вагоне. Поезд несся в рассвет, на улице становилось все светлее, а меня переполняло счастье и предчувствие чего-то очень хорошего. Но все еще не верилось, что это действительно происходит со мной. Я любовалась сельскими пейзажами, небольшими станциями, рассматривала попадавшиеся по дороге дома и людей. Осознания того, что теперь это и моя жизнь, пока не было.

Буквально через пару часов я стояла на привокзальной площади в Болонье. Город меня не разочаровал. Все было именно таким, как я и представляла – старинная архитектура, арки, колонны, балюстрады. Здание вокзала тоже было старинным. В отличие от Венеции, где в ночной час не было практически никого, здесь было шумно и многолюдно. Царила атмосфера утренней суеты, из бара пахло свежемолотым кофе, сигналили такси, мимо проезжали автобусы, отовсюду доносились отзвуки итальянской речи.

Я просто улыбалась, остановившись на привокзальной площади, смотрела на небо, вдыхала незнакомый воздух и чувствовала неизмеримую благодарность кому-то или чему-то, что было больше и выше меня. Может быть, моему ангелу-хранителю?

Я быстро нашла телефон-автомат, но оказалось, что одна деталь осталась неучтенной. У меня не было монеток, чтобы оплатить разговор. В кошельке, спрятанном на дне сумки, лежала небольшая сумма в долларах, но в банкнотах. Поменять их на итальянские деньги я еще не успела, к тому же, не привыкла к местным деньгам. Я, начиная слегка паниковать, огляделась в поисках решения.

Рядом со мной опять оказалась компания африканцев-иммигрантов – они тоже кому-то звонили. Мне, конечно, было слегка не по себе, потому что их было много, и они сильно выделялись на общем фоне. Но я рассудила, что эти люди, как и я, приехали в Италию за лучшей жизнью, и я такая же чужая здесь, как и они.

– Простите, пожалуйста, у вас не найдется монетки, чтобы сделать один звонок? – спросила я у африканцев, не обращаясь ни к кому конкретно и особенно не рассчитывая на успех. – Я только что приехала, и мне нужна помощь.

– Монетки? Да, конечно, – один из мужчин тут же выгреб из кармана горсть мелочи. – Давай, помогу тебе набрать номер.

Я продиктовала номер Пьера, и вскоре в трубке раздался его голос.

– Pronto?

Я тогда еще не говорила по-итальянски, но несколько слов выучить уже успела. И немедленно использовала почти весь свой небогатый словарный запас.

– Sono io. Sono arrivata.

(Это я. Я приехала.)

Он был недалеко. Он очень ждал.

Пьер примчался за мной через несколько минут на кабриолете «Порше», и, сидя рядом с ним на переднем сиденье и подставляя лицо солнцу, я подумала, что у меня все будет хорошо. Все было так, как я и представляла. Пьер, кабриолет, солнце, Италия. Я тут же воспользовалась мобильным телефоном Пьера и позвонила родителям, сообщив, что добралась, и все в порядке. Мы ехали домой.

Пьер снял для нас небольшую квартиру в маленьком городе на севере Италии в провинции Модена. Из «достопримечательностей» там были фабрика Ferrari, предприятия по производству сыров, бальзамического уксуса, винный завод, где делали ламбруско, и другие винодельни.

Неподалеку от нас жили пожилые родители Пьера, с которыми он был не в лучших отношениях. Для меня это было странным – ведь в моей семье всегда царила совершенно иная атмосфера, да и с моими родителями он вел себя совсем иначе. Отец и мать Пьера были очень приятными и милыми людьми, которые терпеливо и с любовью сносили все его капризы. А этих капризов было предостаточно. Пьер вел себя как избалованный ребенок, хотя ему на тот момент уже перевалило за 45 лет.

Его мать, как типичная итальянка, очень старалась угодить любимому сыну. Она готовила потрясающие блюда, но Пьер все время ворчал, всячески выражал свое недовольство и даже не хотел садиться с родителями за один стол, когда мы, придерживаясь традиции, приходили к ним в гости на обед. Для итальянцев такое отношение к старшим членам семьи, мягко говоря, не типично, и эта черта характера моего будущего мужа мне очень не нравилась.

Кстати, его родители очень тепло отнеслись ко мне, и я старалась отвечать им взаимностью. Я с удовольствием приходила к ним на обед, помогала готовить и накрывать на стол, болтала с ними о разных пустяках. Пьеру же я предложила есть в одиночестве, если ему так хочется. На этой почве у нас с Пьером начались первые размолвки. Он узнал, что я тоже могу показать характер и не обязательно буду послушной «русской женой».

Ко всему прочему, оказалось, что Пьер слишком уж любит вино и нередко может переусердствовать с его дегустацией. Выпив, он то начинал скандалить, то превращался в маленького ребенка, которому хочется, чтобы его пожалели. Поначалу это происходило редко, потом – все чаще и чаще. Пока не превратилось в настоящую проблему.

Мы еще не были женаты, но я уже оказалась в роли жены Пьера. Мы спали в одной постели, мне приходилось всячески под него подстраиваться и исполнять супружеский долг. Странно, но происходило все это на автомате – как будто тело было само по себе, а сознание в это время находилось совершенно в другом месте. От Пьера это, конечно, не укрылось – он прекрасно видел, что я его не люблю, и он не привлекает меня как мужчина, однако его это не смущало. Он получил то, что хотел – молодую девушку, полностью зависящую от него. То, зачем он и приезжал в Минск.

Пьер сказал, что я его почти законная жена, а значит, он имеет право на все, что хочет. С моей точки зрения это выглядело так, будто я, вступая в брак, превращалась в его собственность, которой он мог распоряжаться безраздельно. Сейчас я понимаю, что надо было бежать из этих отношений и от этого человека. Но тогда мне было 18 лет, и я ничего не знала о «нормальной» семейной жизни. И мне казалось, что все нормально.

Сам Пьер нравился мне все меньше, вопреки народной мудрости «стерпится – слюбится». Конечно же, я испытывала к нему благодарность за то, что он дал мне шанс изменить мою жизнь в лучшую сторону, и хотела чем-то отплатить ему за это, чувствовала ответственность перед ним. Но, в то же время мне было тяжело находиться с ним рядом, так как его непростой характер, не проявившийся в полной мере во время его пятидневной поездки в Белоруссию и в те несколько недель, что мы общались по телефону, начал раскрываться во всей красе.

Как выглядела моя жизнь в Италии? Ее вряд ли можно было сравнить с идеальной жизнью местных богачей, но все-таки она заиграла совсем другими красками. Пьер почти сразу же купил мне мобильный телефон, и я смогла созваниваться с родителями и подругами, когда мне хотелось с кем-то поговорить. Они с удовольствием слушали, как я живу в маленьком гламурном городке в Италии, хожу по дорогим магазинам с мужчиной, к которому приехала как невеста, покупаю новую одежду и косметику. Кстати, именно в Италии я кардинально сменила стиль – пошла в салон красоты и покрасила волосы в яркий блонд, изумительно сочетающийся с моими голубыми глазами. Внешне я стала другой, но внутри все еще оставалась той девочкой из бывшего СССР, которая привыкла выживать в любых условиях и довольствоваться тем минимумом, который у нее есть.

Маме я говорила, что все в порядке, хотя и упоминала об алкоголизме Пьера, его ссорах с родителями и сложном характере. Она отвечала, что сложно всем парам, и с возрастом я это пойму. Мне оставалось только верить ей и учиться сглаживать острые углы. Как бы там ни было, тогда все эти вещи казались мне не стоящими того, чтобы портить мою итальянскую сказку.

Пьер гордился мной, как красивой вещью. Я была дорогой безделушкой, которую он мог себе позволить. Мы постоянно ходили по ресторанам – я наконец-то попробовала мидии в заведении на берегу моря, о которых он говорил в Минске. На уикенд мы ездили в разные города. Я наконец-то по-настоящему побывала в Венеции, и в этот раз было все – и каналы, и гондолы, и концерт музыки Вивальди в холле самого роскошного отеля. Затем Пьер свозил меня во Флоренцию и в Рим, мы провели отпуск на Адриатике. Он водил меня во всевозможные аквапарки, дельфинарии, на аттракционы, как будто стараясь дать мне как можно больше новых впечатлений. Конечно же, Пьер делал все это и для себя, чтобы немного разнообразить свою жизнь и вырваться из рутинных будней директора фабрики. Я много фотографировала, потом проявляла снимки и отправляла их домой, чтобы поделиться с родителями кусочком своей новой жизни.

Подруг, которые остались в России и Белоруссии, мои рассказы приводили в восторг, а мне одновременно было радостно и грустно – с одной стороны – ново, интересно, а с другой – я понимала, что не хочу такой жизни.

В руках Пьера я была игрушкой. Он нашел то, что искал: молодую красивую жену, русскую куколку – bambolina russa, как он часто любил говорить. Пьер верил, что сможет удержать меня в своей жизни навсегда.

В моей жизни до Пьера было не так много подарков судьбы, и, конечно, мне нравилось новая жизнь. Золушка превращалась в принцессу.

Я была желанным клиентом в лучших бутиках города. Мой гардероб ломился от джинсов Гуччи, костюмов D&G, многочисленных туфелек и сапожек, сумочек из крокодиловой кожи. Тогда у меня и мысли не возникало, что ради этих сумочек и ботильонов крокодилов вообще-то убивают. Я просто плыла по течению, и у меня не было никакого плана, что делать дальше.

Мои дни были похожи на непрекращающийся праздник – благодаря поездкам в новые места, шопингу, недоступным мне ранее развлечениям я испытывала эйфорию. Но, поужинав в ресторане, мы с Пьером возвращались в нашу квартиру. В нашу спальню. В нашу постель. И я снова и снова закрывала глаза, уносясь сознанием куда-то далеко отсюда. Я знала, что нужно просто подождать несколько минут, и жизнь снова станет легкой и приятной.

Когда утром в понедельник Пьер уходил на работу, не было на свете никого счастливее меня. Я знала, что впереди у меня целый день без него – день, который я могу прожить так, как мне хочется. Пьеру не слишком нравилось то, чем он занимался, и я постоянно слушала его жалобы о том, как он устал каждый день присутствовать на фабрике, и как ему нужно придумать повод для ухода на длительный больничный или в оплачиваемый отпуск по семейным обстоятельствам. Думаю, дело было вовсе не в усталости, а в том, что он не хотел ни на секунду оставлять в одиночестве свою «русскую куколку».

Я не слишком интересовалась тем, что он делает и сколько зарабатывает. Только со временем я узнала, что Пьер был не слишком на хорошем счету у коллег и акционеров – он банально со всеми перессорился, не сумев удержать в узде свой скверный характер. Тратил он куда больше, чем зарабатывал, и, так как привык жить на широкую ногу, почти влез в долги. Помимо зарплаты, Пьер забирал себе и почти всю пенсию своих родителей, проматывая и ее тоже. Все ради того, чтобы ни в чем себе не отказывать, а заодно пустить пыль мне в глаза.

Я признавалась своей самой близкой на тот момент подруге, что рестораны, бутики и пятизвездочные отели не очень-то меня привлекают – вместо них я бы с удовольствием гуляла в парке с любимым, и чтобы он был моего возраста или чуть-чуть постарше – как Лешка, который остался там, в Сибири. Я говорила, что хотела бы слушать песни о любви, которые он играл бы для меня на гитаре, лежать с ним на траве, смотреть на осеннюю листву, сидя на лавочке. Это похоже на кино или подростковый роман, но мне хотелось именно такой любви. А моя подруга смеялась и отвечала, что хочет ездить в Венецию на выходные и покупать брендовую одежду, а мои мечты о том, чтобы есть сэндвич на лавочке в парке в компании мальчика-подростка – это очень забавно. Я тоже смеялась, потому что понимала, как это звучит со стороны. А оставшись одна, вела дневник и писала письма тому, кто никогда их не прочитает – моему Лешке, о котором я уже много лет ничего не слышала, но не могла выкинуть его из головы и из сердца.

Была ли я счастлива? Нет, не была, но считала, что живу не так уж и плохо. И еще не подозревала, что надо мной нависла смертельная опасность.

Пьер оказался ревнивцем, поэтому большую часть времени я сидела дома одна. Он культивировал в себе болезненное чувство собственности, убеждал себя в том, что, стоит мне выйти за порог, я тут же пойду по рукам. Поэтому и курсы итальянского языка, и университет оставались для меня закрытыми. Он больше всего хотел, чтобы я оставалась взаперти, не знающая языка, беспомощная, полностью зависимая от него. Мои слова о том, что мне пора найти работу или продолжить учебу, вызывали у него приступы ярости и ревности. В первые несколько месяцев доходило до абсурда: уходя на работу, Пьер закрывал дверь на ключ. Какое-то время я терпела, потому что считала это своеобразным проявлением заботы. Но вскоре мне надоело сидеть под замком, как узница, и я стала возмущаться. Тогда Пьер скрепя сердце все же начал оставлять мне ключи, но после работы сразу же спешил домой, чтобы удостовериться, что я никуда не сбежала и по-прежнему покорно жду его возвращения. Ходить без него куда бы то ни было мне все еще было нельзя.

– Пьер, но как же я выучу итальянский? – недоумевала я, – по-английски здесь говорят далеко не все! Однажды окажется, что я не могу сделать нужные покупки или спросить дорогу, и как мне тогда быть?

– Я всегда могу объясниться за тебя, – отмахивался он, – зачем тебе идти в магазин одной? И тем более шляться по незнакомым районам?

Пьер хотел, чтобы я наконец смирилась со своим положением и поняла, что моя жизнь и без того хороша. Ему нужна была красивая, послушная девушка, которая не станет с ним спорить. И у которой просто не будет шанса уйти от него.

Но и жениться на мне он не торопился. Я все чаще слышала от Пьера, что будто бы использую его ради денег и документов, и уйду от него, как только получу желаемое. Конечно, в нем говорили ревность и паранойя, но, положа руку на сердце, его слова не были так уж далеки от истины. Я все чаще задумывалась о том, что нам не по пути. По иронии, это происходило в те моменты, когда я сидела дома, ожидая, когда Пьер закончит работу, вернется, немного отдохнет, и мы выберемся хотя бы на небольшую прогулку. Возможно, если бы в этот период я была бы занята чем-то полезным, подобные мысли не стали бы одолевать меня так скоро.

Я напоминала, что мой приезд сюда был его идеей, и ехала я именно как невеста, но это не особенно помогало. Пьер упивался своей подозрительностью и чувством собственности, ему доставляло удовольствие, что я ничего не могу поделать и вынуждена снова и снова просить его.

Прошло несколько месяцев, и я поняла, что больше так не могу. Мне надоело чувствовать себя домашним питомцем – симпатичным, ухоженным, но сидящем на очень короткой цепи, за которую Пьер мог дернуть в любой момент. Никакие рестораны, салоны красоты, шопинг, поездки, украшения и дорогое вино не компенсировали главного – моей свободы, которую я теряла. Пришло время для серьезного разговора. Однажды вечером он вернулся домой и уселся с бокалом вина и тарелочкой оливок в кресло перед телевизором. Но, не успел Пьер нажать кнопку на пульте, как я уже стояла перед ним.

– Я уже несколько месяцев в Италии, – напомнила ему я, – но так и не могу выйти ни на работу, ни на учебу.

– Зачем тебе работать? – недовольно поморщился он, – и тем более, учиться. Все, что надо, ты уже умеешь.

– Тогда мне лучше вернуться в Белоруссию, – пожала плечами я, – я днями не выхожу тут из дома, с трудом могу перекинуться парой слов с соседкой – по-английски она не говорит, а на занятия по итальянскому ты меня до сих пор не отпускаешь!

– Зачем тебе общаться с кем-то, кроме меня? – казалось, Пьер был искренне удивлен, как будто раньше эта тема никогда не поднималась. – А со мной тебе вполне хватит и твоего английского.

– Нет, Пьер. Я правда больше так не могу. – Я чуть не плакала, но старалась говорить твердо и уверенно. – Либо мы женимся, я получаю все документы, устраиваюсь на работу, иду учиться, либо уезжаю.

Мой ультиматум был принят, и вскоре мы с Пьером стали мужем и женой. 18-летняя девочка, видевшая в своей жизни Сибирь, Белоруссию и кусочек Италии, и 45-летний мужчина, который, кажется, так и не повзрослел до конца и остался, как это часто происходит с итальянцами, большим капризным ребенком со скверным характером. Мы не венчались в церкви, как это делает большинство местных жителей – просто сходили в мэрию и зарегистрировали брак без особых торжеств.

Выйдя замуж за гражданина Италии, я тут же получила вид на жительство. К этому моменту я уже успела нахвататься итальянской лексики – так уж получилось, что языки даются мне легко, особенно при погружении в языковую среду, – поэтому довольно сносно понимала, что говорят окружающие, и могла худо-бедно изъясняться. Как мне тогда показалось, этого достаточно, чтобы устроиться на работу. Я наконец-то начала выбираться из дома одна, становилась все увереннее и чувствовала, что в моей жизни пришло время для чего-то нового.

Идея продолжить образование не отпускала. Меня тянуло за парту, ведь учиться я всегда любила, и сейчас мне этого очень не хватало. Однажды, когда Пьер был на работе, я взяла билет на поезд и поехала в Болонью – город, который славится своим старинным университетом. Я прошла в кампус, погуляла по его территории, между корпусами, полюбовалась архитектурой. Но вскоре от изучения зданий меня отвлекли студенты – они сидели на скамейках или прямо на ступеньках, стояли поодаль от входа небольшими группами, что-то громко обсуждали, размахивали руками, спорили и смеялись.

В этот момент я остро ощутила, что должна быть здесь – веселиться со своими друзьями, сплетничать о преподавателях, жаловаться на огромные домашние задания, сидеть в библиотеке, склонившись над книгами, радоваться сданным экзаменам. Но тогда мне оставалось только сесть на поезд и вернуться в скучную серую повседневность с Пьером.

Наша семейная жизнь не задалась. Мой законный супруг все чаще являлся домой пьяным. Алкоголь делал его еще более злым и подозрительным. Пьер кричал, что все знает про мои измены, что я развлекаюсь с другими мужчинами, пока он зарабатывает деньги, а его лишь использую. Когда этот человек открылся мне с новой стороны, я перестала удивляться, почему Пьер в таких плохих отношениях и с собственными родителями, и со всеми соседями, и с коллегами. Я еще держалась, но мое терпение подходило к концу – я прекрасно видела, что Пьер вовсе не тот единственный, чей идеальный образ я нарисовала в своем воображении. Наш разрыв был неизбежен – он стал вопросом времени.

Во время моей очередной вылазки в Болонью я просматривала местные газеты с объявлениями о вакансиях. И в одной из них увидела, что салону эстетики нужна сотрудница-стажер, или, как говорят в Италии, апрендиста. Я подумала, что мне это, возможно, подойдет. В салоне меня встретила владелица – румынка по имени Анжела. Мы быстро нашли общий язык и прониклись друг к другу симпатией. Я не стала утаивать от новой знакомой свои непростые обстоятельства и рассказала все, как есть. Про переезд из Белоруссии с пустыми карманами, про Пьера, который меня обеспечивал, но никуда не выпускал, про мое желание учиться и развиваться, освоить итальянский язык, получить образование. На моих словах о том, что мне нужно уйти от мужа, иначе я не смогу работать, но жилья у меня нет, Анжела задумчиво посмотрела на меня.

– София, моя знакомая, тоже из Румынии, сдает койки девушкам. Я поговорю с ней. Кажется, у нее есть уголок на кухне, куда она могла бы тебя пустить.

Кажется, у меня появился шанс на перемены к лучшему, но мне было страшно. Брак с Пьером, каким бы человеком он ни был, все же был для меня надежной базой. Я знала, что муж меня обеспечивает, и слабо представляла, как смогу обходиться без него. Оставаться с ним рядом было все невыносимее, и нужно было на что-то решаться. Но как бросить все и отправиться в неизвестность? Оставить уютную квартирку, брендовые вещи в гардеробе, уикенды в Тоскане, ужины в элитных ресторанах и все прочее, к чему я так привыкла?

Но когда приходит время спасать свою жизнь, решиться можно на все, что угодно.

***

Пьер видел, что я становлюсь все более самостоятельной, и ему это не нравилось. Он все больше раздражался, его бесило даже то, что в кафе я больше не прошу его перевести официанту мой заказ, а читаю меню, выбираю блюда и озвучиваю свой выбор сама. Пьер раньше меня понял. что я вполне способна обойтись без него.

Однажды он вернулся домой и сообщил, что мы переезжаем. В ответ на мой недоуменный взгляд он рассказал о доме, который находится в сельской местности, в нескольких километрах от центра города и вокзала. К тому времени у меня не было водительских прав, хотя управлять автомобилем папа научил меня еще в детстве, и это значило, что я буду находиться в полной изоляции. Для Пьера это был идеальный вариант. Мало того, он еще и взял на работе положенный ему длительный отпуск и «обрадовал» меня известием о том, что будет отдыхать несколько месяцев. Пьер уже точно собрался стать собакой, которая утащила кость в свою конуру и сидит над ней, рыча при приближении людей. В роли кости оказалась я.

Мы собрались буквально за один день. Просто сложили вещи в машину и перебрались в дом, окруженный двухметровым забором. Тяжелые ворота, которые захлопнулись за нами, запирались на ключ. Я попала в тюрьму. Моя золотая клетка закрылась.

Я уже упоминала о том, что Пьер привык жить не по средствам. Ему нравилось сорить передо мной деньгами, поражая роскошными нарядами, блюдами высокой кухни и изысканным вином. Мне сначала было невдомек, что у Пьера нет денег на такой образ жизни, так как в местных реалиях я не ориентировалась, и мне казалось, что все более-менее преуспевающие итальянцы так живут. Потом я привыкла, стала присматриваться к окружающим, сравнивать, считать, и пришла к выводу, что Пьер – просто транжира. Это ожидаемо вылилось в серьезные финансовые проблемы, решать которые он не мог или не хотел.

Я пыталась убедить Пьера в том, что жить так дальше нельзя, и, если бы мы были нормальной семьей, я могла бы тоже выйти на работу, и у нас было бы больше денег на общие расходы. Поездки и шопинг уже изрядно мне приелись, но донести это до Пьера было нереально. Что бы он ни говорил о моих «планах» использовать его ради денег и документов, все было совсем не так – иначе стала бы я отговаривать его от покупки очередной брендовой тряпки? Тогда мне просто хотелось, чтобы Пьер изменился – меньше пил, перестал ворчать на меня и родителей, ссориться с коллегами и соседями. Я мечтала об обычной, нормальной жизни, хотела выйти на работу, и чтобы по вечерам мы с Пьером рассказывали друг другу, как прошел наш день.

Я несколько раз начинала разговоры на эту тему, но Пьер всегда очень быстро раздражался и переходил на крик. Все попытки заканчивались скандалами с битьем посуды и хлопаньем дверьми – все как показывают в комедиях про итальянцев, только с той разницей, что злоба Пьера была самой настоящей. Иногда мне казалось, что мой муж меня ударит, но пока он сдерживался. Возможно, из-за того, что знал – я не стану этого терпеть и уйду.

Но эти доводы работали, пока мы жили в городской квартире. Здесь, в особняке на отшибе, все было совсем иначе. Уйти я не могла, ведь ключ был у Пьера. И я осознавала, что со мной может случиться все, что угодно. Меня никто никогда не хватится, и я нахожусь в полном распоряжении человека, склонного к вспышкам ярости и импульсивным поступкам. Стало ясно: мне нужно уходить. Но для этого мне нужно было дождаться удобного момента. Я решила действовать, когда мы вместе куда-нибудь поедем.

Пьер перестал ходить на работу и засел дома. Никаких поездок в Венецию или Флоренцию он мне больше не предлагал. Его досуг скрашивали огромные бутыли белого вина, которые он закупил у производителя. Пьер целыми днями сидел в кресле, смотрел телевизор, тянул вино и дымил папиросой. Иногда, для разнообразия, он приходил ко мне на кухню, и мы вместе готовили еду. Иногда это было даже весело, но я постоянно держалась настороже, зная, что неудачная шутка или даже оброненный нож могут вызвать эмоциональный взрыв. Я чувствовала себя так, будто иду по канату, старательно балансируя, и в любой момент могу оступиться и рухнуть вниз.

Я звонила родителям Пьера, жаловалась им, что нахожусь будто в тюрьме, но его мама лишь вздыхала – она не знала, чем может мне помочь. К тому же, она напоминала мне, что мы с Пьером состоим в официальном браке, а значит, я должна быть рядом со своим мужем и делать то, что он говорит.

Тогда я еще верила Пьеру на слово и не знала, какие права у меня есть. А он, не стесняясь, запугивал меня, что если я уйду от него, он аннулирует брак, и тогда меня депортируют в Белоруссию.

– Хочешь уехать с «волчьим билетом»? – ухмылялся он, – учти, тогда ты уже никогда в жизни не попадешь в Европу. Твое имя будет в черном списке, и ни одна страна не одобрит тебе визу!

Но я все еще надеялась, что ситуация, в которой я оказалась, все же разрешится. У меня была собрана сумка со всем необходимым. Я положила туда паспорт, кое-какую одежду и небольшую сумму денег. Их я должна была отправлять маме, но не делала этого, так как понимала, что однажды они очень меня выручат. К счастью, в доме было где спрятать сумку – в квартире Пьер точно бы на нее наткнулся, и не знаю, что бы тогда со мной стало. А в особняке я просто поставила ее в закуток, где стояли коробки с вещами.