Читать книгу: «Миллиард для сердца»

© Кристин Эванс, 2026

ISBN 978-5-0069-3562-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Кристин Эванс
МИЛЛИАРД ДЛЯ СЕРДЦА

Глава 1

Запах хосписа Света запомнила навсегда. Хотя сейчас, сидя у материнской койки, не думала о метафорах. Смесь хлорки, упаренного куриного бульона и чего-то сладковатого, осадочного – то ли яблоки гниют в тумбочке у соседки, то ли сама ткань человеческих тел начинает понемногу сдавать позиции.

Мать спала.

Света смотрела на её руки, сложенные поверх одеяла. Пальцы скрючены артритом, кожа в пигментных пятнах, ногти нестриженые – забыла попросить ножницы у медсестры. Вчера мать сказала: «Доченька, мне бы домой». Сказала не в бреду, открыла глаза и произнесла абсолютно трезво, почти буднично. Света кивнула. Соврала. Она врала теперь постоянно, это сделалось профессиональной деформацией: сиделки, дочери, взрослого человека с пустой картой.

Вынула телефон, подсчитала остатки.

Двадцать семь тысяч четыреста восемьдесят рублей.

Квартплата – через пять дней. Лекарства матери – ещё на три тысячи, если брать самое дешёвое, дженерик вместо оригинала. Еда, проезд, кредит, который она взяла два года назад, когда мамина онкология перешла в четвёртую стадию, а в страховой сказали «безнадёжно». То есть платите сами.

Безнадёжных не лечат. Безнадёжных осматривают.

Света закрыла приложение. Посмотрела в окно. Там, за мутным стеклом, стоял октябрь. Москва шуршала шинами по мокрому асфальту, текла куда-то по своим миллиардерам и стартапам, не замечая, что на третьем этаже серого корпуса умирает бывшая учительница русского и литературы, а её дочь пытается высчитать, хватит ли остатка на пачку «Золотой марки» и проезд обратно.

Честность – непозволительная роскошь.

Эту истину Света вывела эмпирически годам к двадцати пяти. Раньше она думала, что честность – это когда не врёшь другим. Теперь знала: честность – когда не врёшь себе. А себе врать приходится постоянно. Иначе как жить, если ты, филолог по образованию, продаёшь косметику в интернете? Как смотреть в зеркало, когда твой бывший парень, который клялся в любви, слился ровно через месяц после маминого диагноза, сказав: «Свет, я не готов к такому будущему»? Как не врать себе, когда ты каждый вечер обещаешь: завтра позвоню в хоспис, узнаю насчёт бесплатной палаты, завтра точно позвоню, завтра…

Мать пошевелилась.

– Ты здесь, – не спросила, констатировала.

– Здесь, мам.

– Не плачь. Слышишь? Не смей плакать. Я пожила.

Света не плакала. Слёзы кончились месяца два назад, в тот день, когда врач в поликлинике, глядя в карту, сказал: «Готовьтесь, молодая женщина». Он обращался к ней – Свете, двадцатисемилетней «молодой женщине». Она тогда вышла в коридор, села на пластиковый стул и просидела два часа. Без слёз. Просто сидела и смотрела, как мимо ходят ноги.

– Ты ешь? – спросила мать.

– Ем.

– Врёшь.

– Ем, мам.

– У тебя лицо осунулось. Иди поешь.

Света кивнула. Встала, поцеловала мать в сухой, горячий лоб.

– Я скоро вернусь.

– Не торопись. Я посплю.

Она не пошла в столовую. Вышла на крыльцо, достала сигарету. Не курила три года, сорвалась в прошлом месяце. Теперь курила по-чёрному, прячась от врачей и от себя. Мать не знала. Мать не должна была знать.

Третья сигарета ещё тлела, когда в кармане завибрировал телефон. Номер незнакомый, но Света ответила – вдруг из хосписа, вдруг что-то с мамой.

– Светлана Николаевна? Меня зовут Илья Борисович. Я риелтор, представляю интересы одной… заинтересованной стороны. У меня к вам деловое предложение.

Она хотела сбросить. Риелторы. Предложения. «Сдайте квартиру в ипотеку», «Рефинансирование», «Выгодная аренда». Но что-то в голосе – не интонация даже, а паузы, слишком длинные, слишком весомые – заставило её промолчать.

– Я занимаюсь деликатными поручениями, – продолжил он. – Ищут женщину. Определённые требования: возраст до тридцати, образование гуманитарное, отсутствие судимостей, отсутствие семьи. Вы подходите по всем пунктам.

– Кто ищет?

– Не по телефону. Мы можем встретиться сегодня?

Света посмотрела на окурок. Затянулась в последний раз, прикусила фильтр. В голове было пусто и звонко, как в только что покинутой палате.

– Сколько платят?

Пауза.

– Всё, что вы запросите. В разумных пределах.

Она не запросила ничего. Просто сказала, что сможет подъехать через два часа.

Всю дорогу в метро Света смотрела в чёрное окно и не видела своего отражения. Она думала о том, что вот так, наверное, выглядит дно: когда тебе уже всё равно, на что соглашаться, лишь бы платили. Она не боялась, что её обманут, убьют, продадут в рабство. Ей было страшно другое: что предложение окажется ложным, что это чья-то глупая шутка и она сейчас приедет в офис на Новом Арбате, а там никого не будет. И придётся возвращаться в хоспис, к матери, к пустой карте, к завтрашнему дню без вариантов.

Офис оказался настоящим.

Стекло, бетон, охрана на входе, пропуск по паспорту. Риелтор ждал её в переговорной на четырнадцатом этаже. Илья Борисович – мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и дорогим костюмом, который сидел на нём как на вешалке. Он не пытался казаться приветливым, не предлагал кофе, не улыбался. Просто раскрыл папку и положил перед ней досье.

– Андрей Викторович Северцев. Шестьдесят восемь лет. Основатель группы «Север-Капитал». Состояние – по оценкам «Форбс», около двух миллиардов долларов. Вдовец. Двое взрослых детей.

Света смотрела на фотографию. Мужчина с седыми висками, гладко выбритый, взгляд в объектив прямой, без тени улыбки. Не старик. Нет, совсем не старик. У него было лицо человека, привыкшего принимать решения и отвечать за последствия. Таких лиц она в своей жизни не видела – только в новостях и журналах, которые листала в очередях к врачам.

– Почему я? – спросила она.

– Потому что у вас нет вариантов.

Он сказал это без жестокости. Как врач, сообщающий диагноз. Или как риелтор, озвучивающий цену.

– Ему нужна жена. Фиктивная. Срок – от трёх до шести месяцев. Врачи дают ему максимум полгода. Агрессивная форма рака поджелудочной, метастазы в кости и печень. Он не хочет доживать в больнице и не хочет, чтобы дети видели, как он разлагается заживо. Ему нужен человек, который будет рядом. Не сиделка. Не медсестра. Кто-то… – Илья Борисович запнулся, подбирая слово. – Кто-то, кто будет разговаривать с ним не как с трупом.

– Жена, – повторила Света. Не вопрос, утверждение.

– Брачный контракт. Вы получаете содержание на период брака, квартиру в Москве после регистрации и наследство по завещанию. Дети, разумеется, будут оспаривать. Но контракт составлен так, что оспорить его почти невозможно. Почти – потому что в юриспруденции нет абсолютных гарантий. Но вам хватит, чтобы закрыть все долги и начать новую жизнь.

– Почему не нанять профессиональную сиделку?

– Я же сказал. Ему не нужна сиделка.

– А если я откажусь?

Илья Борисович закрыл папку.

– Найдём другую. Но вы не откажетесь.

Света сидела, сжимая в пальцах край стола. Она смотрела на досье, на фотографию человека, который через несколько дней станет её мужем, и думала о том, что через час нужно быть в хосписе, потому что медсестра не сможет покормить маму ужином – у медсестры своих больных под завязку.

– Я согласна, – сказала она.

Илья Борисович кивнул, будто иного ответа не ждал.

– Завтра в десять встреча с нотариусом. Послезавтра – регистрация брака. Водитель будет заезжать за вами в хоспис.

– Откуда вы знаете, что я в хосписе?

– Мы знаем о вас всё, Светлана Николаевна. Это наша работа.

Она подписала контракт через два дня.

Читала мелкий шрифт до рези в глазах. Искала подвох, ловушку, пункт о том, что в случае его смерти она остаётся должна. Но всё было чисто. Даже слишком чисто. Квартира переходит в собственность после регистрации брака. Содержание – пятьсот тысяч рублей ежемесячно. Наследство – отдельным распоряжением. Никаких пунктов о близости, о совместном проживании в одной спальне, о необходимости изображать любовь. Только присутствие. Только выполнение обязанностей жены в той степени, в какой сам Андрей Викторович сочтёт нужным их определить.

Она поставила подпись шариковой ручкой, которую подал ей нотариус.

– Поздравляю, – сказал Илья Борисович. – Светлана Николаевна.

Она посмотрела на свою подпись. Буквы чуть дрожали.

Товар. Она чувствовала себя товаром. Дорогим, хорошо упакованным, с гарантией и сертификатом качества. Но товаром. А товар не имеет права на чувства.

– Когда знакомство? – спросила она.

– Завтра. Водитель заедет в десять.

Она кивнула, вышла на улицу. Октябрьский ветер ударил в лицо, но ей вдруг стало жарко. Она расстегнула пальто – дешёвое, китайское, купленное три года назад на распродаже – и пошла пешком через весь город. От Нового Арбата до хосписа на юго-западе, через центр, через мост, через парк, где женщины с колясками кормили голубей, а старики играли в шахматы. Мимо всего этого она шла, считая шаги, и не чувствовала ног.

Мать умерла через неделю после подписания контракта.

Света не плакала на похоронах. Стояла с каменным лицом, принимала соболезнования от чужих людей – маминых коллег из бывшей школы, соседок, троюродной тётки из Рязани. Сжимала в кармане ключи от новой квартиры, которую ещё не видела, и думала: мама не узнает.

Мама не узнает, что её дочь продалась миллиардеру.

Мама не узнает, что дочь теперь носит фамилию Северцева.

Мама не узнает.

В день похорон позвонил Илья Борисович.

– Андрей Викторович просил передать соболезнования. Он освободил вас от необходимости присутствовать на этой неделе. Можете взять столько времени, сколько нужно.

– Я приеду завтра, – сказала Света.

– Вы уверены?

– Я приеду завтра.

Она повесила трубку. Села на пол в пустой маминой квартире, которую завтра нужно было сдавать хозяйке – аренда кончилась, денег на продление нет. Обхватила колени руками, уткнулась лицом в колени.

И заплакала.

Впервые за долгое время.