Читать книгу: «Отель «Белый берег»»

Пролог. Двенадцать минут до полуночи

Дождь начался в одиннадцать сорок — разом, стеной, без предупреждения.

Он обрушился на прибрежную дорогу, размывая белую линию разметки и стирая границу между асфальтом и морем. Дворники метались по стеклу и не успевали. Фары выхватывали из темноты мокрые камни откоса, чёрные кусты и блестящий, как ртуть, поворот.

В машине пахло кожей, дождём и духами. Теми самыми — София носила их двадцать лет, и Даниэль так и не научился их не узнавать.

— Ты сделал всё, что мог, — тихо сказала она.

— Нет, — ответил он, не отрывая глаз от дороги. — Не всё.

— Даниэль.

— Всё — это когда дом остаётся домом. — Он чуть сбросил скорость на повороте. — А он больше не наш дом. Он уже чужой.

София долго молчала. Потом положила ладонь на его руку — на секунду, тепло, будто из другого, ещё живого времени.

— Отель наш, — сказала она наконец. — Пока он стоит. Пока в нём светятся окна. Пока там убирают, готовят и смеются. Этого ни один человек в мире не отменит. Даже такой, как он.

Даниэль усмехнулся — коротко, без радости.

За окнами пронеслась тёмная полоса: море. Слева, за откосом, тяжёлое и слепое, оно дышало дождём. Тринадцать лет назад здесь было поле. Потом — стройка. Потом — белые стены, арки, пальмы и двадцать восемь рядов окон, каждое из которых он нарисовал своей рукой.

День открытия он помнил так, будто это было вчера. Помнил, как держал на руках Мию — ей было шесть, — поднимал её на плечо и говорил: «Смотри. Это твоё».

Она тогда засмеялась и сказала, что отель слишком большой, чтобы быть её.

— Ничего не слишком большое, — ответил он ей. — Просто нужно, чтобы рядом был кто-то, кто поможет тебе его держать.

Он так и не научил её этому. Не успел.

Мия в те годы целыми днями пропадала в коридорах отеля — босиком, с волосами, выбившимися из косы, — хохотала, пряталась за пальмами в холле.

Тогда он ещё не знал, что можно.

На повороте из темноты выросли огни. Слишком яркие, слишком быстрые, не там, где они должны были быть.

София коротко вскрикнула.

Даниэль вывернул руль.

Мир опрокинулся.

Потом было очень много воды. Холодной, тяжёлой, солёной — она рвалась внутрь через разбитое стекло, била в лицо, заливала глаза, заполняла грудь. Он пытался найти руку Софии, но вода была быстрее. Вода всегда быстрее.

Свет фар на секунду выхватил белое — стены, арки, окна отеля высоко наверху, над откосом, — и погас.

* * *

А двумя часами раньше, в тот же самый дождь, тот же самый вечер, Даниэль Ларош стоял в библиотеке своего отеля.

Комната тонула в полумраке: горела одна настольная лампа, пахло старой бумагой, воском и морем. За высокими окнами шумел ливень.

Он достал из ящика лист бумаги. Быстро, почти не раздумывая, написал несколько строк — так, как пишут не письмо, а признание:

«Если со мной что-то случится — виноват Виктор Мор. Он вынудил меня подписать. Отель — моей дочери».

Потом посмотрел на строчки. Долго. И разорвал лист пополам — ровно, по живому.

Одну половину он убрал в папку с документами о передаче собственности — туда, в архив, где никто и никогда ничего не ищет. Вторую — вложил глубоко, между страниц толстого тома с выцветшим корешком, на ту полку, где стояли книги, которые он любил больше всех остальных.

Если кто-то придёт за одной половиной, он не найдёт её без второй. А если придёт Мия — она найдёт. Рано или поздно.

Он погасил лампу и вышел в коридор.

В тот вечер он думал, что пишет предупреждение. Он ошибся: он писал завещание. И единственное, в чём он просчитался, — это во времени.

Он думал, что у него есть ещё годы.

Ему оставалось двенадцать минут до полуночи.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДОМ

Глава 1. «Белый берег»

Мия впервые увидела отель, когда ей было шесть, — и с тех пор считала, что он был всегда.

Она стояла между родителями на ещё не утрамбованной площадке, где заканчивался двор и начиналось всё остальное, и держала отца за палец. Пахло цементом, морем и свежим срезом досок. Рабочие что-то кричали друг другу на разные голоса, где-то визжала пила, а над всем этим — белым, недостроенным, огромным — стояло утро.

— Смотри, — сказал Даниэль, присел на корточки и развернул её к себе за плечи. — Видишь? Это всё — твоё.

Мия посмотрела. Белые стены стояли наполовину: где-то уже с окнами, где-то ещё в лесах, где-то только стены и небо вместо крыши. Ей это напомнило разрезанное яблоко — когда открываешь, а внутри ещё ничего нет, только белое и просторное.

— Слишком большое, — сказала она. — Оно в меня не поместится.

Даниэль засмеялся — так, как умел только он: всем лицом, откинув голову, и смех получился тёплый, будто небо.

— Не в тебя, глупая. Ты в него поместишься. — Он поднял её на руки, поставил к себе на плечо, и мир разом стал выше, шире, страшнее и радостнее. — Просто запомни: у большого дома всегда должен быть кто-то, кто его держит. Иначе он развалится. Договорились?

— Договорились, — серьёзно сказала Мия, потому что поняла: это не игра. С отцом о таком не играли.

Она не помнила, как он объяснял ей, почему строит отель именно здесь. Потом, много лет спустя, ей расскажут: здесь, на этом берегу, когда-то была старая рыбацкая хижина — а ещё раньше, до неё, поле. Даниэль Ларош, архитектор, десять лет искал именно это место: поворот, где море смотрит прямо на восток, где утром свет падает сначала на воду, а потом уже на землю. Он хотел, чтобы в отеле каждое окно к завтраку получало солнце. Такой он был человек.

Дом строился четыре года. Мия помнила почти каждый день из этих четырёх — хотя, наверное, помнила не сами дни, а запахи: дождь по свежей штукатурке, краска, воск, кофе, который отец пил всегда на террасе и никогда в кабинете. Помнила, как мать развешивала в холле какие-то первые картины, а потом снимала и вешала заново — и так семь раз, пока не показалось правильно.

Мать умела делать из ничего тепло. София Ларош смеялась коротко и часто, будто пересыпала крупу, и умела одним движением руки превратить пустую комнату в обжитую. Она всегда носила одни и те же духи — Мия потом узнавала их на людях через улицу, на скамейках, в метро, в толпе, — и всякий раз сердце заходилось. Потом эти духи перестанут продавать. Мия специально узнавала. Такое почему-то всегда перестают продавать.

Отель открыли в мае. День был светлый, взбудораженный, весь в белых скатертях и длинных лентах. Пришло человек двести. Даниэль стоял на ступенях — красивый, с сединой, которую тогда ещё было видно только вблизи, — и говорил речь. Мия не запомнила слов. Запомнила только, что он не про деньги и не про бизнес, а про то, что «дом — это когда у людей внутри становится светлее». Тогда ей показалось это странным. Теперь она понимала: иначе он просто не умел.

Носилась босиком — туфли постоянно терялись где-то между бассейном и стойкой регистрации.

Мадам Клара, старшая по этажу, ворчала на неё каждый день и в конце концов сдалась. София притворялась, что сердится. А отец, глядя на это, думал, что построил не отель, а дом.

И в этом доме — задолго до того, как всё рухнуло, — был ещё один человек, которого Мия любила.

— Дядя Виктор.

Он приходил с конфетами, с фокусами, с запахом дорогого табака и гладкими, как вода, словами. Садился в холле, и Мия забиралась к нему на колени, и он рассказывал ей про города, которых она не видела, и про то, как однажды в Париже видел настоящего цирка на воде.

— Ты вырастешь, — говорил он, — и я тебя туда отвезу. Мы построим ещё десять таких отелей, ты и я. Хочешь?

Мия хотела. Она всегда хотела всего, чего хотел дядя Виктор. Потом, взрослой, она будет вспоминать эти слова и не понимать: он ведь тогда уже всё решил? Или решил потом — когда отец впервые сказал ему «нет»?

Глава 2. Дядя Виктор

Виктор Мор появился в жизни Ларошей раньше, чем отель.

Они с Даниэлем сошлись ещё в молодости — сперва как коллеги, потом как партнёры. Виктор был не архитектор; он был тем, кто превращает идеи в деньги. Даниэль рисовал, Виктор находил. Даниэль болел каждым проектом, Виктор считал сроки и проценты. Они друг друга дополняли, как умеют только те, у кого разность идей больше, чем разность душ.

Первый дом они построили вдвоём, когда обоим было тридцать. С тех пор прошла четверть века. Мия росла, зная дядю Виктора так же, как знают дальнего родственника, который почему-то всегда рядом: не кровь, но всегда на праздниках.

Он был красивым мужчиной, дядя Виктор, — если слово «красивый» вообще тут подходило. Высокий, седые виски, всегда слишком хороший костюм. Перстень с печаткой на левой руке. Голос мягкий, обходительный — им можно было как включать свет, так и перерезать провод.

София Виктора не любила. Никогда — даже в первые годы. Объяснить это Мия смогла бы только когда выросла: мать всё видела сразу. Она говорила о Викторе ровно одну фразу: «Он слишком хорошо умеет быть добрым». И ставила точку. Отец на это усмехался и отвечал: «Это бизнес, София. У нас у всех по десять лиц».

Мия на пару с матерью была почти уверена, что отец в своём друге ошибается. Но при отце она никогда об этом не говорила — только смотрела.

Взрослея, она замечала странности. Как Виктор всегда первым заходит в любое помещение и последним выходит. Как в разговоре он никогда не спрашивает прямо — всегда обходными тропками. Как он умеет смотреть в глаза в точности две секунды: ни больше, ни меньше. Ей казалось, что он собирает людей, как вещи: важное — отдельно, ненужное — на дальнюю полку.

А ещё она помнила один эпизод, которому не придала значения в семь лет и которому даст точное имя в тридцать.

Она забежала в кабинет отца, когда они с Виктором разговаривали. Обычно при детях они оба замолкали. В тот день не замолчали — так были заняты. Даниэль сидел в кресле, уронив руки, лицо у него было серым. Виктор стоял напротив, и его голос лился, будто масло:

— Ты перегибаешь, Дан. Пять лет — срок. Кто позволит себе держать землю пять лет без отдачи?

— Это не земля. Это дом.

— Это земля под домом. И она стоит в десять раз дороже того, что ты на ней построил. Отель — это игрушка. Ты в неё влюбился, я понимаю. Но игрушки убыточны.

— Я не продам.

— Продашь, — спокойно сказал Виктор. — Однажды продашь. Никто не держится до конца. Все продают. Вопрос только в цене и в том, останешься ли ты при ней уважаемым человеком.

Мать тогда увела Мию за руку. В коридоре объяснила: «Они спорят о стройке, солнышко. Взрослым иногда нужно спорить».

Мия тогда поверила. Её сытое, счастливое, шести-семилетнее сердце верило всему. У взрослых свои штуки: они спорят, потом мирятся, потом пьют кофе. Так ведь устроено.

А случится то, что случится, и она одну за одной вспомнит все эти мелочи — и заплачет от того, что их было так много и что она ничего не увидела вовремя.

Но до трагедии было ещё девять лет. И почти все они сложились в её памяти в один сплошной тёплый свет.

Глава 3. Медовые годы

Отель расцвёл, как и было обещано. Это были девять лет без облаков — во всяком случае, так это выглядит, если долго думать потом.

Иностранцы приносили Даниэлю свои визитки и предложения о покупке на четыре суммы больше, чем он когда-либо мечтал получить. Он каждый раз отказывал и веселился над собой: «Как мой отец говорил — хороший виноград не покупают, его выдерживают». Винодельня, бывшая рядом с отелем, была частью легенды этого места: маленький семейный погреб, куда в сезон приезжали гости со всего света, чтобы выпить вино, стоящее у самого берега, и послушать, как Даниэль объясняет разницу между сортами, рассказывая о них так, будто это характеры людей.

София управляла всем остальным: расписанием, сервисом, духом. Она первой ввела в отеле правило, которого не было в других: каждый вечер в холле зажигали двадцать свечей. Не для красоты — для того, чтобы «дом ощущался домом».

Мия к десяти годам стала чем-то вроде маленькой хозяйки отеля. Она знала постояльцев по именам. Взрослые шутили, что, если Ларош-старший строит отели, то Ларош-младшая их населяет. Мадам Клара строго сказала однажды: «Из тебя выйдет или управляющая, или бунтарка». Мия подумала и спросила: «А можно и то, и то?»

А потом мадам Клара ушла. Тихо, без объяснений, ни с кем не попрощавшись, — будто просто перестала быть. Мия тогда впервые в жизни поняла, что взрослые иногда уходят не потому, что что-то случилось, а потому, что у них есть своя жизнь, о которой дети ничего не знают. Она долго ждала, что Клара вернётся. Клара не вернулась.

Ей казалось, что так будет всегда. Она тогда не знала ещё, что все без исключения вещи, которые кажутся неизменными, обречены.

Когда ей было двенадцать, в отеле проходил большой приём. Приехали гости из Турции, Англии, Испании. Мия стояла наверху, на площадке второго этажа, где было видно всё: и зал, и накрытые столы, и людей в нарядных платьях.

Отец стоял у окна и говорил с каким-то мужчиной в белом костюме. Мия видела — отец жестикулирует, раскрывает руки, — а мужчина только кивает. Потом мужчина ушёл. Даниэль остался у окна один и долго смотрел в море, как человек, который сдерживает в себе что-то.

Мия тогда спустилась, взяла его за руку — просто потому, что ей захотелось. Он не удивился, не сказал «ну что ты, я занят». Погладил её по голове.

— Папа, ты чего грустный?

— Задумался просто. Взрослый человек иногда грустит от того, что придумал, а не от того, что случилось.

— Ты что-то придумал плохое?

Даниэль засмеялся — невесело.

— Нет, солнышко. Я придумал, как не продавать. Взрослое. Пойдём, тебя мама ищет.

Она тогда не поняла ни одного слова. Через много лет она поймёт: тогда, в тот самый вечер, отец придумал, как защитить отель от человека, который подбирался к нему четвертый год. Это было что-то надёжное — юридическое, глухое. Что-то, что Виктор не смог бы отнять просто так.

Вот тогда всё и покатилось под откос. Мия узнает об этом через много лет — и поймёт, что именно в тот вечер Виктор решил: если нельзя взять, значит надо сломать. И долго после этого будет думать, как мало нужно, чтобы один человек захотел разрушить чужую жизнь.

Она выросла в этом отеле. Научилась плавать в бассейне, смотреть на людей, верить людям, любить запах кофе по утрам, любить свечи вечером и любить два огромных, чуть липких от морской соли окна в отцовском кабинете.

Её детство было сделано из этих двух окон. Она верила, что так будет всегда, потому что никогда в жизни не рассказывали ей другой истории — истории, в которой дома однажды перестают быть домом. Ей казалось, что утрата — это что-то, что бывает с другими. Умный человек так не думает. Но дети — не умные люди. Дети — просто счастливые.

Глава 4. Трещина

Трещина появилась не сразу — сначала это была тонкая линия, и по ней всё шло дальше.

Мие было четырнадцать, когда она впервые заметила, что отец перестал смеяться над шутками Виктора. Тогда она не поняла, что это значило; просто удивилась. Раньше они хохотали над чем-то своим, мужским, чего ни мать, ни она не понимали. Теперь отец только улыбался — коротко, будто вспоминал, что должен.

А к пятнадцати уже было ясно: что-то произошло. Каждая встреча Виктора с отцом заканчивалась тишиной. Один раз она видела, как отец вышел из кабинета с красным лицом, а за дверью кто-то остался сидеть и раскручивать на пальце печатку.

Она спрашивала мать. София умела говорить правду так, чтобы из неё ничего нельзя было вытянуть.

— У взрослых бывают споры о деле, — говорила она ровно.

— А почему папа так выглядит?

— Потому что он пока не знает, кто в этих спорах прав. Взрослым иногда труднее, чем детям.

За несколько недель до катастрофы в доме стало тихо. Слишком тихо. Отец стал задерживаться в библиотеке допоздна. Мать почти не спускалась в зал. Из отеля уволилось трое служащих, которых Мия знала с детства, — администратор, шеф-повар и ещё один человек, о котором она не помнила даже имени. Тогда она не спросила почему. Взрослые уходят, взрослые приходят — к пятнадцати годам это уже кажется частью взрослого мира.

И был тот вечер — за четыре дня до полуночи, — когда она впервые услышала слово, которое будет потом повторять всю жизнь.

Она шла по коридору мимо отцовского кабинета. Дверь была приоткрыта. Внутри разговаривали — негромко, но каждая интонация сквозь щель входила в неё, как в открытое окно.

— Я не отдам,— говорил отец. — Ты слышишь? Это последняя вещь, которую я тебе говорю как человеку, который когда-то был тебе другом.

— И что тогда? — голос Виктора, спокойный, шелковый. — Ты сделаешь меня врагом?

— Ты давно сам себя сделал врагом. Я просто это заметил.

Пауза.

— Дан, — сказал Виктор мягко, — ты не понимаешь, что делаешь. Я забираю не отель. Я оставляю тебе жизнь. Пока — оставляю. Только пока ты не начнёшь мне мешать. Пойми: я человек терпеливый, но не вечный.

— Уйди из моего дома.

— Я уйду. И вернусь. Ты знаешь, я всегда возвращаюсь.

Шаги. Мия едва успела отступить за угол.

Дверь открылась. Виктор вышел. На секунду он остановился и поправил перстень — тем же движением, которое Мия знала с детства. Потом обернулся и посмотрел прямо на то место, где она стояла за углом.

— Мия, — сказал он. — Ты подслушиваешь дурные взрослые разговоры. Иди спать.

Она убежала, чувствуя, как горит лицо.

А потом была та ночь. И Мия до конца жизни будет думать: что бы было, если бы тогда, тем вечером, она не ушла? Если бы вернулась и рассказала всё отцу? Или если бы — просто — осталась?

Она знает, чем кончаются такие «если». Они заканчиваются ничем. Но всё равно — она будет думать.

Через четыре дня была ночь. Через четыре дня всё кончилось.

Глава 5. Как отняли дом

Мию разбудили в три часа ночи. Позже она узнает, что спасатели вытащили её родителей из воды только к рассвету.

Всё, что произошло тогда, она помнит обрывками. Полиция в холле. Слишком яркий свет в четыре утра. Чьи-то руки, которые ведут её в сторону. Пожилая горничная, которая плачет беззвучно, отвернувшись к стене. Женский голос: «Надо сообщить господину Мору». Мужской: «Он уже знает».

Что именно случилось с родителями, ей рассказали сухо и быстро. Мокрое шоссе. Съезд в воду. «Несчастный случай» — сказали ей, и она в это поверила, потому что пятнадцать лет — это ровно тот возраст, в котором людей ещё можно убедить в любой удобной формулировке.

Потом была пустота — дней десять, которые она провела в гостинице в двух километрах от дома.

А на одиннадцатый день приехал Виктор. Он приехал как спаситель. Он привёз ей шоколад, шаль, тёплое пальто и свои спокойные руки. Он сказал, что теперь о ней позаботится именно он. Что такова была воля её родителей. Что документы подписались ещё при жизни. Что взрослым теперь она сможет доверять только ему — и никому больше.

Мия не помнила, как она это пережила. Помнила только, что с каждым его словом внутри становилось всё холоднее.

Через два дня она попросила встретиться с адвокатом семьи. Ей разрешили. Она вошла в кабинет — пятнадцатилетняя, в чёрном платье, с руками, которые не переставали дрожать, — и услышала то, что услышала.

Отель «Белый берег» переходит в собственность партнёра — Виктора Мора. Управление — его. Винодельня — тоже. Она, Мия Ларош, названа в завещании формально: как человек, чьи интересы учтены в виде незначительного фонда, который должен активироваться по достижении двадцати одного года.

— Ваш отец всё подписал добровольно, — сказал адвокат. — У нас на руках документы. Всё законно, юная мадемуазель.

Она смотрела на документы. Там был почерк отца — размашистый, поспешный, будто писанный в темноте. И в нижней части — подпись. Подпись была его. Держала неуверенно, но была его.

Мия вышла из кабинета. Пошла по улице — не помня куда. И где-то между одной и другой улицей впервые за всё это время в ней поднялось чувство, для которого она потом так и не нашла точного названия. Не горе. У горя были слёзы. И не гнев: гнев хочет взорваться.

Это было что-то холодное. Как вода в ту ночь. Как мокрое шоссе. Как белый мрамор её дома.

Она шла и понимала: её отца заставили. Всё это было не его волей.

Через неделю Виктор устроил в отеле скромный приём — «в память». Говорил о том, какой это был человек. Её посадили в первом ряду, и все оборачивались на неё, потому что она была сиротой, и потому что ей надо было сочувствовать.

Запомнился только запах: воск, свечи, те самые, что велела зажигать мать. Их зажгли и в тот вечер. Двадцать штук. Дом ощущался домом.

Мия встала и вышла на террасу. За ней вышел Виктор.

— Я знаю, тебе больно, — сказал он тихо, кладя руку на её плечо. — Со временем ты поймёшь: для тебя было бы лучше, если бы отель остался в одних руках. Я сохраню его до того дня, пока ты сможешь сама за ним уследить. Если захочешь вернуться — вернёшься. Ты будешь дорогим гостем, дитя моё.

Она помнит, как смотрела на него тогда — вблизи, на его красивое, спокойное лицо, на перстень с печаткой, на то, как он улыбается. Его улыбка была лучше всех улыбок на свете, это признавали все. Но Мия почему-то думала: за этой улыбкой что-то есть. Что-то, во что она могла бы упереться — и не пройти.

Она ничего тогда не сказала. Просто ушла в темноту.

Через три дня отель уже принял первых новых гостей. Мия уехала оттуда через неделю — из дома, который был построен её отцом для неё, — с одним чемоданом.

И не вернулась. Прошло пять лет.

Глава 6. Пять лет пепла

Пять лет — это долго. Но если разложить их на дни, они сожмутся в одну длинную и тусклую полосу.

Первые годы о ней заботилась тётя — сестра Софии, которая жила в другом городе и относилась к Мие с той ровной, надсадной добротой, какой утешают чужих детей. Тётя была хорошей женщиной. Она искренне не понимала, что с племянницей что-то не так. Она думала: девочка пережила горе, девочка поплачет и придёт в себя.

Мия не пришла в себя. Она научилась жить так, будто всё уже немного позади. Окончила школу — ровно, без радости, только чтобы закрыть эту дверь. Поступила на архитектурный — так же, как когда-то отец, — и почти сразу ушла: там, среди чертежей и линий, её слишком часто настигало чужое. Дом, который она будет рисовать, давно стоял — и был чужим.

Потом меняла города, меняла работы. Была практичной, как только можно быть практичной, когда на душе — пожар. Жила то у тёти, то у подруг, то в снятых на месяц комнатах. Работала где придётся — официанткой, продавцом, — и год тянула место администратора в маленьком отеле на юге, где по вечерам зажигали двенадцать свечей. Там, в служебной комнате, она впервые за годы заплакала.

Иногда она думала: может, всё это было зря. Может, взрослые правы, и жизнь — это просто цепь дней, которые можно перетерпеть. Но всякий раз в ней поднималось что-то, что не давало согласиться.

Она часто возвращалась памятью в этот отель. Не в тот, каким он стал — с новыми гостями, с новыми столами, — а в тот, который был. В окна, в мрамор, в запах свечей. И каждый раз, доходя до конца коридора, до отцовской библиотеки, она вспоминала одну и ту же деталь.

Отец никогда не читал ей из тех книг на третьей полке. Он говорил: «Эти у меня не для чтения. Эти я держу, чтобы в них было тепло». Мия не понимала. Теперь, по прошествии пяти лет, она думала: отцу важна была не бумага. Важно было то, что он в неё вложил.

Она знала: что-то он вложил туда. Наверняка она этого не знала — только чувствовала. И это чувство — единственное, что у неё осталось от семьи, — нельзя было объяснить словами.

Ей было двадцать, когда она наткнулась в старой газете на заметку о «Белом береге».

Скупые строки: отель продаётся, инвесторы, реставрация. Мелькнуло имя: Виктор Мор. И фотография отеля — тем же белым, тем же прекрасным, глянцевым.

Мия сидела с этой газетой долго.

А потом пошла в интернет — и увидела, что в «Белом береге» открыта вакансия горничной. Служебный персонал. Без собеседования лично — по анкете.

Всё в ней разом встало на место. Как будто пять лет были не жизнью, а дорогой, которая всё это время вела её в одну точку.

Она заполнила анкету под чужим именем. Сменила в ней только фамилию — «Мия Коллинз», — свою настоящую оставила где-то глубоко, потому что имя не смогла от себя отнять. И купила билет.

Перед отъездом зашла на почту — письмо, в котором указывалось, где она будет работать. Прочитала адрес. Её не было там пять лет. Адрес остался тем же.

Это был её дом. Теперь в нём убирали новые люди.

Что ж. Она тоже умеет убирать.

Я потеряла его. Но я не для того прошла через все эти годы, чтобы позволить Виктору победить. Если я больше ничего не могу спасти — я хотя бы верну правду.

Поезд шёл всю ночь. Мия сидела у окна, и в темноте за стеклом иногда мелькало море. Белое, как она помнила его в детстве. Белое, как стены дома, у которого на этих стенах стоит чужое имя.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СЛУЖЕБНАЯ ДВЕРЬ

Глава 7. Прибытие

Старое такси остановилось у въездной площадки, и Мия подхватила с заднего сиденья единственный чемодан — потасканный, с потёртыми уголками. Перед ней, ослепительно белый под утренним солнцем, стоял отель «Белый берег».

Она не видела его пять лет.

Дом был точно таким, каким она его помнила, — и совершенно другим. Те же арки, те же колонны из белого камня, те же пальмы, чьи листья шелестели на лёгком морском ветру, те же флаги над входом. Всё, до последней линии, — и всё не её. Теперь над этим домом стояло чужое имя, и оно было не Ларош.

Мия подняла взгляд на верхние этажи, и что-то болезненно сжалось в груди. Где-то там, на самом верху, в угловом люксе, её мать когда-то учила её заплетать косички перед большим зеркалом. Где-то там отец смеялся, подбрасывая её к потолку.

Она не пошла к парадному входу. Обогнула здание слева и толкнула неприметную серую дверь с надписью «Персонал».

Дом, который построил её отец, она теперь входила с чёрного хода.

* * *

Внутри пахло хлоркой и остывшим кофе. Линолеум вместо мрамора, ряды узких шкафчиков, график смен на стене. Мия глубоко вздохнула и напомнила себе: здесь её никто не знает. Здесь она — «Мия Коллинз».

За стойкой администратора персонала сидела женщина с гладко зачёсанными волосами и плотно сжатыми губами.

Мадам Клара.

Мия узнала её мгновенно — так узнают запах из детства. Пять лет добавили Кларе морщин и седины у висков, но это была она. Женщина, которая когда-то сказала ей: «Из тебя выйдет или управляющая, или бунтарка».

Клара подняла глаза. Смотрела ровно, без тепла.

— Новая? — вместо приветствия.

— Да. По анкете. Мия Коллинз.

Крошечная пауза. Клара чуть сощурилась — будто в комнате мигнул свет. Потом моргнула, отвела взгляд к бумагам.

— Коллинз... — Она достала анкету. — Ну хорошо. Условия: испытательный срок, три смены в неделю, форма вон там. Опоздания — выговор. Воровство — полиция и ни одной рекомендации на весь берег. Ясно?

— Да, мадам Клара.

Клара отдала ей карту и ещё раз посмотрела — дольше, чем требовалось.

— И запомни главное, — сказала она. — Последний этаж — не наш. Там живёт господин Ковач. Хозяин. Туда не поднимается никто из персонала. Никогда. Даже если там потоп — ты вызываешь меня. Ноги твоей там быть не должно.

Мия опустила глаза.