Читать книгу: «Имя, которое не дают»

«

Под рёбрами — Нулевая»

А не звёзды помнить — уметь не забыть,

как земля, братцы, пахнет на излёте зимы.

Как мать замирала, кружку не чай — жизнь

держала в руке, и боялась, что дрогнут «мы»,

потому что дочка улетит не туда —

не в школу, не в гости — в звёздную пустоту.

А девочка просто в багульник тот, в синь, в дымы

вгляделась — и в этом была её главная:

не гордость, не вызов — а тихое «да»

тому, что не купишь, не снимешь, не выжжешь.

Пока глина, братцы, на пальцах — ты не беда,

не расходный материал. Ты — тот, кто дышит,

пока кошка глядит из лампад — не спугнуть.

Тебя не обманут ни флот, ни два солнца,

ни голос из радио «Будьте бдительны, суть

не в спиралях, а в нашем, в «вотэтом», в оконце».

Забудешь — и станешь послушной, пустой,

как стакан после водки, как вешалка в школе.

А помнишь — и мир не проймёт, никакой

операционной. Герой — не тот в поле,

кто лозунг орёт и мечом потрясает — а тот,

кто сжимает в ладони не бластер, не знамя,

а мышонка, гусеницу — жизнь, братцы, ворох её, в животе,

на ладони — след тигра на глине, ирисы, пламя.

А чужие хирурги хотят вскрыть черепную —

багульник и лёд оттуда вынуть, чтоб сдать

в архив. «Не дай», — шепчет память. Не будь святой.

Ты не так поняла своё звёздное родство.

Ты думала — крылья. А надо — корни.

Вот почему твой полёт через трещину льда

был не бегством — паденьем в детство, в то,

что держит крепче ремней, чем любые лады.

Ты вернулась на землю, ударившись больно,

и с тех пор каждый шаг, каждый вздох, каждый сон

об ондатрах, о мышах — твой якорь, твой ноль,

от которого дом и поныне не рухнул, не пал, не сгорел.

Нулевая точка — не там, за орбитой Нептуна,

в пыли светящейся. Здесь. Меж «спать» и «вставать».

Меж мамой, что гладит, и зверем, что прикормила,

и не надо — не надо больше дерьма ради бога — стрелять.

Меж вкусом парного молока и костра,

на котором жарили «бабки», — там, братцы, ищи.

Не на карте звёзд — на кончике языка

вишнёвый вкус, в ушах — гуденье шмеля.

Память — не архив, не пыльный шкаф, не руина.

Память — броня, которую не пробить

ни «благом» из пробирки, ни объектом, ни штык-виной.

Потому что девочка, помнящая звёзды, решила

взять себе в свидетели каждый овраг, каждый шаг, каждый миг.

И теперь, когда в операционной свет,

и женщина в чёрном про «справедливость» талдычит —

она закрывает глаза. И её там нет.

Потому что она уже выбрала. И осталась.

Не с теми, кто лечит огнём и ножом.

С теми, кто помнит, как пахнет багульник дождливым

утром, когда ещё можно нагишом

пробежать по росе, и ловить — не спеша, не спеша —

этот мир. Пока кот скребётся в закрытую дверь.

Пока на тумбочке светится камень — смотри, не разбей.

Пока не сказали: «Забудь и поверь».

А ты отвечаешь: «Я помню. Память, братцы, не отменить.

Я из тех, кто не спит, когда спящим внушают,

что звёзды — холодный вакуум. Чушь, родимые, чушь.

Звёзды — это лапки мышат на ладони. И этой свободой

не торгуют. Её не отнять. Она — в натуре, в нутре, под рёбрами, там,

под ребром, где когда-то жгло два солнца. А выжгло — багульник, да так,

что и выжженная Нулевая точка — свята,

как в детстве. Входите, не бойтесь. Здесь

нет операционных. И чёрный флот

проплывёт мимо. Только ветер с сопок,

только мать на пороге, только лёд,

только вечность, которой, братцы, на всех хватает —

на кота, на Ирис, на тебя, на того, на звёзды,

которые, если честно, тоже хотят

по-земному, по-нашему — побыть не всерьёз, а до

первой трещины, как ты когда-то, Криста.

Помни это.

А остальное — вода, слова, пыль, перекати-поле.

Аллилуйя. И свеча на подоконнике.

И не надо больше никаких «как помочь?»

Просто сиди под лампой. Дыши. И помни.

Память — это Нулевая. Из неё — не упасть.

Только глубже — в багульник, в ирисы, в молоко парное,

в полёт над осокой, в алмаз в овраге, в кота.

Что смотрит жёлтыми глазами. И не отпускает.