Читать книгу: «Семь сигарет»
Семь сигарет. Роман.
Часть 1. Семицветик.
Глава 0. Маалит.
— Маалит!!!
Я думал у меня лопнет голова, когда Мухи, не поднимая глаз от стола, огласил своё требование предоставить ему лифт.
Этот крик будто взрывом пробил виски. Да так сильно, что я еле удержался на ногах.
Я стоял оглушённый...
А он чуть прищурился и сказал:
— Ультразвук направленного действия. Хоть бельё стирай.
И действительно — крик пронизывал пространство, разлетаясь по этажам и проникая в каждую щёлочку.
Было невозможно укрыться и не пропустить сквозь себя волну мелкой дрожи. Хотелось только одного — исполнять.
Вот и сейчас — лифт прибыл молниеносно.
Учитывая, что утром за лифт идёт жестокая борьба — можно сказать, что Мухи "выиграл битву при Маалит".
Он вытянул из кармана полиэтиленовый пакетик. Извлёк две сигаретки странного вида. Одну протянул мне.
— Бери.
— Что это?
Он хмыкнул и почесал затылок:
— Контрабанда с родины.
Я закурил. Поморщился.
— Какая-то дрянь. Ты чего, травник, Семицветик туда напихал? У меня в голове будто спица застряла.
Никто не ответил.
На секунду показалось, что звук в помещении стал тише, будто кто-то убавил громкость.
Глава 1. Бурые зоны.
Под ногами хрустела бурая, расслоившаяся и разрезанная хаотичными трещинами поверхность. И пыль. Она чуть приподнималась при каждом шаге, зависала в воздухе и мягко опускалась, заполняя собой отпечаток ботинка.
Я наклонился, провёл пальцем по бурой пыли и спросил:
— Почему она будто живая?
— Всё из-за тумана. Он ведь как лупа. Медленно, медленно. Но своё возьмёт, — хрипло ответил Мансур и поднял голову вверх, где кто-то разлил утреннее молоко.
Я поковырял землю носком ботинка и, пробившись сквозь слой бурой пыли, добрался до поверхности. Стукнул. Земля была твёрдая, как обожжённая глина.
— Что здесь раньше было?
— Раньше, — усмехнулся Мансур. — Тебе с какого раньше знать хочется?
Он почесал у виска.
— Отстойник был. Эти земли ещё в старом правительстве под туман определили. Когда море высохло.
Справа и слева тянулась бурая пустошь — потрескавшаяся, как старая соляная кожа. Местами поверхность вспучивалась невысокими валами, будто бывший прибой так и застыл, не успев откатиться.
А спереди - стена белого тумана. Он поднимался так высоко, что заглянуть за него не было никакой возможности.
Скоро мы подошли вплотную к белой стене и Мансур шагнул в круглый узкий тоннель, пробитый в густом вязком, будто йогурт, тумане. Тоннель извивался, а по потолку и стенам свисали жирные белые капли. Некоторые держались лишь за тонкую ниточку, словно хотели упасть и расплюхать себя.
Я протянул руку к капле йогурта, выставил палец и уже хотел прикоснуться, потрогать, но Мансур одёрнул:
- Расплюхается. Потом не отмоешься. Мы когда этот проход рубили, один под капли встал — три года потом с себя туман соскабливал.
Я одёрнул руку и Мансур повёл нас дальше.
Проход петлял, заворачивая то в одну, то в другую сторону, но постепенно белые стены начали редеть. Капли встречались всё реже, а туман уже не давил так сильно и расползался рыхлыми клочьями.
Впереди стало заметно светлее. Я сделал ещё несколько шагов — и труба закончилась.
Перед нами была огромная поляна.
И бесконечное множество тонких, как стебли, многоярусных слоёв, соединённых трубами, уходили за горизонт. Похожие на ножки цветов, они поднимались ввысь, скрываясь в тумане.
— Сколько их здесь? - прошептал я.
Мансур остановился.
— Пришли. Теперь ждём, нас заберут.
Когда я уселся в мягкую, как мох, пыль, и опустил руку, то ладонь полностью скрылась в слое подвешенных в воздухе бурых частичек. Я немного поигрался пальцами, и не поворачиваясь, спросил:
— Как вам тут живётся?
— Очень хорошо. Главное, что без подписки, будь она неладна. А подальше от правительства — оно вернее будет. Мы ведь конгломерат, но каждый сам по себе.
— Это как?
— Посёлки.
— Что?
— Ну посёлки у нас. И в каждом своя управа — свой староста. Избираем на год. Но не больше трёх. А то знаем мы эти штучки — глазом моргнуть не успеешь, а он уже тобой командует. Прирос, видите ли. Одного так и оторвали - только верх. Ноги в должности остались.
Я с удивлением посмотрел на него.
- Ну что непонятного. Сидит человек на должности. На бумажки печати шлёпает. И кладёт - с синей печатью направо, а с красной - налево.
- Зачем?
- Положено. Он же староста. Сел и год не встаёт. Потом переизбрание - можно размяться, в выборах поучаствовать.
- Забавно живёте. А между посёлками есть связь? Ну торговля там и прочее.
- А как же. Я ж говорю - конгломерат.
Я сидел в бурой пыли и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время никуда не тороплюсь. Но, видимо, по привычке спросил:
— Долго ждать?
— Нет, — он показал пальцем куда-то вдаль. - Видишь?
Я напрягся, но кроме назойливых мух ничего не разглядел.
— Да только мух видно. Куда смотреть?
— А вон, видишь ту муху?
— Ту?
— Да.
Я не отрывал взгляд и скоро муха стала расти. Быстро. Потом до меня донёсся шум. И чем ближе подлетала муха, тем громче трещал воздух вокруг неё. Словно мелкие разряды электричества взрывались попеременно со всех сторон.
— Да это не муха, — сказал я, — это...
Я не договорил. Пространство наполнилось трескотнёй и над нами зависла чёрная капсула с крыльями, натурально, как у мухи. Капсула качнулась и рухнула вниз, подняв клубы бурой пыли.
Я закрыл глаза и замер.
— Пойдёмте, — Мансур тронул меня за руку.
Мы подошли к капсуле и забрались на задние места. Сидевший спереди парень повернулся и сказал:
— Каша.
Ему было лет двадцать пять. Рыжие кучерявые волосы, крупный нос, вытянутое, как дыня лицо.
— Как? — переспросил я. — Извини, не понял. Видно, оглушило, когда ты падал.
— Падал, — рассмеялся он и кучеряшки на голове весело затряслись.
Мансур повернулся и сказал:
- Он у нас три в одном: водитель, на ночлег разместитель и твоих тутошних дел устроитель. Так что располагайся, будь как дома.
При этих словах Мансур похлопал парня по плечу.
— Каша, - ещё раз представился парень, улыбаясь во весь рот.
— Букетов.
И в этот миг я понял, что где-то видел этого парня. Точно. Но где?
— Пристегнитесь, — сказал Каша. — Будет трясти.
Я защёлкнул ремень.
Муха заревела и резко оторвалась от поверхности. Меня вдавило в кресло, но страха почему-то не было.
Вскоре белый туман быстро проглотил нас. На секунду стало тихо. Только треск крыльев и мягкое покачивание капсулы.
А когда муха поднялась выше - я увидел белое поле, усеянное чёрными одуванчиками на длинных ножках. Они чуть покачивались, но хаотичные перегородки, соединявшие их между собой в одну большую клумбу, держали всю конструкцию.
Чем ближе мы подлетали, тем меньше всё вокруг казалось чужим. Будто я возвращался туда, где меня давно знают.
Совсем скоро я уже разглядел чёрную платформу на ножке. Она была похожа на многоярусный остров. Верхние уровни тонули в мягком свете. На одном - двое сидели за столиком и пили чай.
На нижних виднелись сады, гладкие площадки и круглые дома без углов. Где-то переливались маленькие водоёмы, а чёрные одуванчики были высажены рядами, как декоративные аллеи.
Между уровнями шли плавные переходы без ступеней, будто здесь всё было придумано для неспешной жизни.
И главное - меня здесь ждали.
Снизу нас увидели и замахали. Я разглядел мальчика. Он держал за руку свою молодую маму, подпрыгивал и махал рукой, как будто знал, что это я. И что-то кричал.
Я смотрел на женщину с ребёнком и вдруг почувствовал странное спокойствие. Будто где-то существует жизнь, в которую ещё можно успеть.
Грудь пробило мелкими иголками. Я потянулся к ним:
- Там...
Луч солнца упал на лицо.
Я почесал нос — не помогло.
Чихнул.
И проснулся.
Глава 2. Зачем?
— Там... — пробормотал я, открыл глаза и долго не понимал, где нахожусь. Маленькая комнатка с низким потолком и крошечным окошком в ночь.
Голова была тяжёлая, как после дороги. Я провёл ладонью по лицу — пыль. И тут же посмотрел на руку — нет, показалось.
— Жаль, — сказал я сам себе, встал и подошёл к окну. Вдохнул прохладный воздух ночного Израиля, закурил и долго смотрел в темноту.
— Что-то не так? — спросил голос.
— Я здесь совсем один, — ответил я.
— Всё в твоих руках, мой друг. Ты ведь сам сюда приехал. Зачем?
— Куда-то надо было ехать. А здесь лучше, чем там, где хуже.
— Ну, тогда понятно.
— Да что тебе понятно, если мне самому ничего не ясно, — огрызнулся я, вдавил окурок в оконную раму, в то место, где от множественных ожогов белый пластик расплавился и почернел. Швырнул окурок подальше и пошёл на кухню, чтоб сделать себе кофе.
Как только я открыл дверь своей комнаты, то упёрся в раскладной пластиковый стол, стоящий слева.
Над столом кондиционер. Вода капает с кондиционера прямо в ярко-красное ведро на столе.
…пульк… пульк… пульк…
Рядом с ведром устроился мужчина в майке и со смаком хлюпает борщ.
…пульк... ф-ф-ф… пульк… ф-ф-ф...
— Перестановку не думали сделать? — спросил я. — Стол в центр, холодильник сюда — под кондей.
Мужчина оторвался от тарелки.
— Зачем?
Я не ответил, лишь мотнул головой, налил в чашку кипяток и вернулся в комнату. Сел.
Кофе показался слишком горячим.
Я поставил чашку и сказал себе:
— Ладно.
Натянул футболку. Шорты. И вышел.
Ночная улица была пустынна, и я довольно быстро добрался до пекарни. А когда поднялся на этаж, то сразу увидел Мухи.
Он стоял у стола, что-то насвистывал и жёлтыми от табака пальцами ритмично катал шарики теста.
Идеальные сферы выстраивались в ряд, как маленькие белые планеты.
— Шалом, — кинул я. — Кофе будешь? — и включил чайник.
Мухи кивнул и долго молчал, будто обдумывал что-то своё, а потом вдруг сказал:
— Просракали Агала-12.
— Чего?
— Бедно живёте.
Он скинул со стола обрезки теста и плюнул в догонку.
— Голый пол — это как голая задница. У нас на Агала-12 землю видели только покойники. Любой уважающий себя агалаец даже не ступит по слою упаковок от чипсов толщиной меньше, чем в ярус.
Я уставился на него, а он застыл, чуть приподнял голову и прищурился.
— Эх, если бы тебе разок удалось похрустеть слоем забрендованной полоски — ты бы сразу понял, о чём я, — и посмотрел с такой тоской по невозвратному, что мне стало его по-человечески жаль.
— Да это что — ерунда. Вот богачи — те на Вершинах. У них слой мусора под задницей — сто ярусов чистого люкса.
— Сто?
— Да ты знаешь, сколько за ярус такого слоя получается? Понятно — не знаешь. Много получается. Там лучшие бренды спрессованы, а не как здесь, — он обиженно плюнул на пол, попав точно в прилипшую муху.
— А клубы на пятьдесят четвёртом? Когда под ногами «жир жизни». Да что там...
Мухи махнул рукой, взял пустую картонную коробку и пошлёпал в мою сторону, в своей шаркающей манере — с раздвинутыми наружу коленями.
Швырнул коробку в окно, поднял указательный палец и важно произнёс:
— Если мусор в окно выбросить не получается, то кидай прямо под ноги. Это всегда был принцип нашего существования.
Глава 3. Слоистый мир.
Мухи пристроился напротив на пластиковом ящике и с удовольствием закурил.
— Каждый хотел повыше, — сказал он.
— Почему?
Он посмотрел на меня и жалостливо скривил рот.
— А как? Все свой слой вверх тянули. У кого деньги есть, тот готовых блоков накупит. Забрендованных. Пресс плотный. Без червоточин. К нему подписку берёшь от Внезапников — и всё. Ни о чём не думай.
— Каких ещё Внезапников?
— Сам-то ты сверху. А под жопой у тебя пятьдесят ярусов.
Он постучал пальцем по лбу.
— Соображаешь?
— Чего? Аренда?
— Ну да. Пилишь на ячейки. И сдаёшь. Чем выше — тем дороже. Ну и прикинь: насдавал ты, а тут какой-то негодяй внезапно перестал платить.
— И что тогда?
— Что тогда. Группа выезжает. А ты по подписке даже не знаешь об этом. Выехала, не выехала — у тебя другие заботы.
— Какие при такой жизни могут быть заботы?
— А те, кто сверху?
— Ну а если самому слой слепить? Ладно, пусть не пятьдесят… допустим, пятнадцать?
— Из чего лепить собрался? Что на лепку годится — всё в деле. Поэтому так: хочешь — местный бери, а нет — из-за озера заказывай. Там, конечно, дешевле, но и качество тоже. Зато какой-никакой бренд. Всё же гарантия на сброс. Ну и два периода бесплатного контроля. А не хочешь бренд — заказывай у мастерового.
— Он слепит?
— А то. Если не промахнётся.
— Что ты меня путаешь. Скажи нормально.
— Да не путаю я. Короче, жуликов на этом рынке, как булочек в этой агале, — он стрельнул глазами в стоящую рядом тележку.
— Того и гляди — подпихнут. И главное — снаружи так всё достойно. А через пару лет — как поймёшь.
Он подвигал пальцем у меня перед носом.
— Тут если слой поехал — уже рубить надо. А это же вся система под замену.
— Трудно вам — агалайцам.
— Это ещё ничего, — сказал он и махнул рукой, — вот в Бурых зонах кто живёт — их вообще не понимаю.
— А что?
Мухи вдруг посерьёзнел. Стал смотреть себе под ноги. Прислушался.
Ничего.
— Ничего, — тихо сказал он.
И снова вернулся в разговор:
— Представь, если на двадцать уровней вверх — и тонкая.
Он свёл два пальца и протянул их сверху вниз, показывая, насколько она тонкая.
— Самопал. Ещё при старом правительстве скупили себе участки в Бурых зонах и навтыкали там своих спичек. Перегородок между ними наставили, чтоб те не падали. Зато под жопой своя двадцаточка.
И он несколько раз похлопал себя по заднице.
— Но всё одно каждую зиму по радио передают:
— Какой-нибудь посёлок «Туманный» полностью разрушен. Жертвы. Пострадавшие. А кто их спасать будет? В Бурых зонах статус не регистрируют. А нет статуса — нет подписки.
Он затушил давно догоревшую сигарету, хлопнул себя по коленям и сказал:
— Ладно. Надо бы и поработать.
И пошлёпал к огромному миксеру, что всё это время шумно крутился. Остановил его и, перегнувшись через край чаши, стал орудовать ножом.
Тихо. Было слышно только вязкое чмоконье, когда нож впивался в массу.
Когда Мухи отрезал два огромных куска, мы понесли их, прижав к груди, как младенцев, и с шумом плюхнули на стол.
От кусков он отрезал полоски и укладывал их в аппарат. Аппарат выдавал сосиску. Мухи крутил из неё фигурку и бросал на магаш.
Фигурка падала точно в нужное место. Рядом другая. Ещё одна.
Ещё.
Ещё.
Движения были быстрыми, точными. Он брал хвостик, делал петельку, засовывал хвостик в петельку и...
— Уснул? — вдруг спросил он.
Я очнулся и увидел — магаш полный. Убрал его в агалу, подставил новый, и тот сразу стал быстро заполняться фигурками из теста.
Шлёп... Шлёп... Шлёп... Шлёп...
Под это мирное шлёпанье смена подошла к концу. Мухи всё время что-то болтал, но я уже не слушал. Или делал вид, что не слушаю.
Перед уходом он сунул мне Семицветик. Я выставил ладонь:
— Обойдусь.
Он пожал плечами и убрал обратно, а я задержал руку в воздухе чуть дольше, чем нужно.
Глава 4. Суд.
Дома я упал на кровать не раздеваясь, и мне показалось, что матрас вздохнул и подстроился, потому что стало жутко удобно. Усталость накрыла меня — я лежал и не мог пошевелить даже пальцем. Или не хотел.
Я опустил веки — не спалось. Тогда я открыл глаза и похлопал себя по карманам, ищя сигаретный набор. Не нашёл. Засунул руку в первый попавшийся и вытянул Семицветик.
Я не удивился. Но не сразу понял, чего хочу. Посмотрел сначала на сигаретку. Потом в себя.
— Судебное заседание по гражданскому иску объявляется открытым, — сказала судья и ударила деревянным молотком в подставку. — Начинайте, советник.
И жестом указала в сторону заявителя.
Поднялся непонятного возраста гражданин. Его лицо одновременно было и его будто бы не было.
Позади гражданина сидела группа с такими же физиономиями. И все они носили одежду красного цвета одинакового фасона.
— Ваша честь, мы — группа ПРОТИВ, в составе: страха, тревоги, сомнения, осторожности, стыда и неопределённости...
Он обвёл рукой своих товарищей.
— Заявляем о недопустимости...
Советник осёкся, подался к судье и сказал, чуть понизив голос:
— Кстати, мера тоже должна была быть с нами, но она... — он передал судье листовку, сильно похожую на плакаты из вестернов.
Судья прочитала:
— Разыскивается.
— Потерялась, — мрачно произнёс советник и медленно провёл ладонью, будто по речной глади. — Как в воду канула.
Судья на секунду задержала взгляд.
— Без меры... Плохо...
Зал завозился, заскрипел креслами и зашептал. В центре поднялся гражданин с газетой в руках, и стал выкрикивать, поворачиваясь во все стороны:
— Это она с любовником сбежала. В страну бесконечности. Я читал в утренних газетах. Тут даже их фотографии есть. Смотрите, — он поднял повыше мятую газету и продемонстрировал фотографии.
— Да это липа всё, — взорвался мужчина средних лет в голубой шапочке, сидевший с краю. — Уже опровержение было.
— Где было? Где? — завёлся газетный.
— По радио.
— По радио, — передразнил газетный. — Радио не в счёт. По радио всякий может. Вот помню, случай был — захватили, значит, радиостанцию...
Люди, сидевшие вокруг него, развернулись, создав круг, и приготовились внимательно слушать.
Мужчина в голубой шапочке, увидев возникший ажиотаж вокруг истории с радиостанцией, запрыгал на месте и заголосил:
— Не было такого. Врёшь. Никто не захватывал — они сами. Сами сдались. Понял.
Зал загудел. Полетели обрывки оскорбляющих фраз. Шарики из бумажных листиков. Карандаши.
Судья ударила молотком — стало тихо. Она устало прикрыла глаза, а я на мгновение взглянул на Семицветик и тут же вернулся обратно.
— Продолжайте, советник, — сказала судья и переложила молоток ближе к правой руке.
— Так вот, — советник выровнялся. — Мы заявляем о недопустимости принятия положительного решения. Мы основываемся на старых, хорошо проверенных методах безопасности, — он похлопал по фолианту, что лежал перед ним на столе.
— Я сейчас не буду тратить ваше время, но считаю необходимым зачитать небольшой параграф, — при этих словах он наслюнявил палец и стал листать фолиант в поисках нужных строк.
— Ваша честь, — сказал гражданин из группы, которая, по видимому, представляла противоположную сторону, потому что была в форме зелёного цвета.
— Мы — группа ЗА, в составе: зависимости, любопытства, азарта, контроля и безрассудства, заявляем...
Он выставил руку и указал на советника, который вновь наслюнявил палец и тихо ругался, перелистывая страницы то в одну сторону, то в другую.
— Советник не подготовился. Мог бы и закладку заложить. Неуважение к суду, Ваша честь.
В зале кто-то возмущённо зацокал языком, но судья тут же взглядом призвала к порядку.
— Я закладывал, — заистерил советник, всё яростнее листая страницы. — Может, внутрь залетела...
Он будто что-то понял, поднял голову и посмотрел в сторону группы ЗА. Ткнул пальцем в неопределённость, что уже гордо сидела в рядах его врагов, и сказал так, будто вынес приговор:
— Или кто-то специально вынул.
Неопределённость подскочила и в несколько шагов перебралась обратно к группе ПРОТИВ.
Всё это время стыд ёрзал на своём месте. Но сейчас, когда неопределенность прыгнула рядом с ним и случайно задела его локтем — он решился. Поднялся, но оставил одну руку на кресле и теперь стоял на полусогнутых. Приставил ладонь ко рту и тихонько напомнил советнику:
— Зависимость.
Советник кивнул и захлопнул фолиант. А стыд сразу вернулся на место. Выдохнул.
— Ваша честь, — сказал советник. — Против нас плетут интриги. Переманивают наших сторонников и при этом используют такие методы, что оторопь берёт.
— У кого берёт? — спросил любопытство. Контроль ударил его по руке, и тот притих.
— Зависимость, — протянул советник. — Вы знаете, что у неё роман с безрассудством?
— Правда? — спросил любопытство, поворачивая голову то вправо, то влево.
— Неправда — я независимая. И попрошу не лезть в личное пространство.
— Довод отклоняется, — сказала судья.
Любопытство покрутился и спросил:
— Почему?
Но ему никто не ответил. Только в зале кто-то хмыкнул:
— Первый раз, что ли.
Любопытство втянул голову и со скучающим видом провалился поглубже в кресло.
Советник кивнул в сторону судьи и продолжил:
— А как они повлияли на контроль? Он потерялся. И когда его нашли, он был в пограничном состоянии. И они воспользовались.
Советник погрозил пальцем в сторону группы ЗА.
— Воспользовались и подсунули ему БЕЗу.
Контроль сидел, сцепив руки в замок, и быстро постукивал большим пальцем по костяшке.
— Неправда, — сказал кто-то из группы ЗА. — Он таким всегда был. Скрывал просто.
Контроль резко дёрнул рукой, будто хотел что-то сказать, но вместо этого лишь вздохнул.
— Это всё ваш стыд. Наговорил ему всякого. А этот, — говоривший показал на осторожность, — он же шагу не давал ступить. Всё — смотри, а вдруг, а если. Распустил тут сопли.
Браслет на руке контроля тревожно завибрировал. Он сначала будто ждал, что справится сам. Потом достал органайзер с таблетками. Вынул две и проглотил.
Азарт похлопал его по плечу:
— Нормально?
— Порядок, порядок, — ответил контроль.
Дебаты были горячими. Преимущество по очкам переходило от одной группы к другой, и было непонятно, кто ведёт.
Но при этом безрассудство развалился на стуле так, будто заседание уже выиграно. Он активно двигал челюстями и иногда пытался надувать из жвачки пузыри, но они выходили негодными и тут же лопались. Правой рукой он приобнял зависимость и игриво похлопывал её по плечу.
В зале всё меньше следили за происходящим и всё чаще возникали междусобойные баталии. А на задних рядах уже спорили о чём-то своём.
Судья с силой ударила молотком в подставку. Зал замер.
— Вызываем Решателя, — сказала она.
Все, как по команде, повернулись в сторону дверей, которые распахнулись, и в зал вошёл небольшой, аккуратно одетый человек. Он неслышно ступал мягкими шагами и скоро оказался у кафедры.
Решатель положил руки на кафедру, будто вспоминая старые времена. Снял с графина тяжёлую крышку. Положил рядом. Налил воды в стакан. Закрыл графин.
— Я готов, Ваша честь, — сказал он.
Судья поправила мантию.
— Мы ждём ваше решение. Доводы сторон вам известны, — и обратилась к залу:
— Напоминаю: решение Решателя не обсуждается, не подвергается сомнениям, оспариванию, пересмотру, обжалованию, корректировке, а также является окончательным и безапелляционным.
Решатель отпил воды и при полной тишине зала его глотки отдавались эхом. Стук пустого стакана. Он запустил руку во внутренний карман. Вынул из чехла очки — надел.
Положил на кафедру свёрнутый в трубочку и перевязанный красной тесёмочкой лист. Развязал узелок, аккуратно пристроил верёвочку справа. Развернул лист, разгладил. Быстро пробежал глазами, будто уже читал.
Поднял лист на уровень чуть ниже головы и произнёс:
— Согласен.
Зал взорвался, но судья подняла молоток, напоминая о своём недавнем объявлении. Граждане угомонились и разошлись.
Запахло Семицветиком.
Глава 5. Бандура.
В коридоре пахло дешёвым пластиком, прокисшим капустным супом и чем-то аптечным.
Посетители, ожидавшие своей очереди, устроились вдоль стены. Молчали.
Я прошёл мимо них и оказался у двери кабинета, над которым мигала красная лампочка. На двери — пожившая деревянная табличка:
«Доцент Бандура С.В.»
Обратив внимание, что надпись была как будто выжжена, я тихо сказал:
— Дымок.
— Что? — спросила молодая рыжеволосая женщина, сидевшая к двери доцента ближе остальных.
— Дымок. Выжигатель. У меня в детстве такой был. Берёшь кусок фанеры, вилку в розетку и...
Я не успел договорить, как дверь в кабинет открылась.
— Всё будет хорошо, — сказал Бандура и подтолкнул посетителя к выходу. Тот по инерции сделал пару шагов и в нерешительности замер.
Бандура подошёл к нему, развернул в нужном направлении и что-то шепнул на ухо. Мужчина ожил и всё так же, прижимая к груди папку, уверенно зашагал по коридору, пока не скрылся за углом.
Рыжеволосая засуетилась. Взяла тихо сидевшего рядом ребёнка за руку и уже собиралась подняться, но доцент выставил перед ней ладонь:
— Ждите, — сухо сказал он. Кинул острый взгляд своих тёмно-серых глаз на мальчика. Незаметно кивнул и тут же повернулся ко мне.
— Давно пора.
Бандура чуть приобнял меня и похлопал по плечу. И потащил в кабинет.
Очередь зашумела.
Тогда он ткнул пальцем в мигающую красную лампочку и недовольный гул затих.
Кабинет был просторным, светлым. И разделён на две части: приёмную и гостевую зоны.
— Ты неплохо устроился, — сказал я.
— Знакомься — Элла. Моя ассистентка.
Элла оказалась миловидной юной барышней. Она зачем-то чуть присела, приветствуя меня, и протянула руку.
— Мягкая, — подумал я.
— Ну что, чаю? — громко сказал Бандура и хлопнул меня по спине. — Мне тут такой чай-закачай привезли. С Южных берегов.
Он деланно понизил голос и прогнусавил:
— Контрабанда.
Секунду посмотрел серьёзно, потом улыбнулся и сказал:
— Ну что — варю.
— Я даже не знаю.
— Тебе и не надо, — сказал он и указал на огромную табличку, больше похожую на плакат, текст на которой гласил:
БАНДУРА — ЗНАЕТ.
— Ну чай, так чай, — согласился я. — Ты-то будешь?
— Не могу. Работа, работа.
Он повернулся к ассистентке:
— Эллочка, заварите-ка ему нашего — закачайского.
Потом потёр руки, хлопнул.
— Да ты садись, садись, — и нажал сверху рукой так, что я провалился глубоко в мягкое кресло.
Сам прошёл к столу. Сел. Из органайзера достал голубой бланк, положил перед собой. Выровнял. Оценил.
Нажал кнопку на стене.
Почти сразу открылась дверь, и вошла рыжеволосая с сыном. Бандура молча указал им на стулья.
— Когда началось? — спросил Бандура.
— Три дня назад, — тихо ответила женщина. — Сначала просто молчал, потом…
— Молчание — не симптом, — перебил Бандура. — Это стадия.
Он что-то записал в голубой бланк.
— Спит?
— Нет.
— Ест?
— Через раз.
Бандура кивнул.
— Увеличение мыслительного нерва, — сказал он.
Женщина побледнела.
— Это лечится?
Он посмотрел на неё, как будто вопрос был странный.
— Проверим чувствительность, — и поводил по воздуху указательным пальцем, внимательно разглядывая мальчика. — Будем вскрывать.
Оторвал взгляд от мальчика, повернулся и громко произнёс:
— Элла, запишите: левомитиратор, двойной уклонный проходник и, пожалуй, микс.
— Микс? — переспросила Элла.
При этих словах женщина стала нервно вертеть головой, жадно вслушиваясь в их диалог.
Доцент ответил тут же, не раздумывая:
— Да. Микс — обязательно, — и принялся заполнять бланк, что-то тихонько насвистывая.
Элла ушла за ширму. Позвенела оттуда чем-то металлическим. Потом высунула из-за ширмы голову и сказала:
— Готово.
Бандура, не отрываясь от бланка, выдавил:
— Угу.
Глава 6. Закачайский чай.
Элла поставила на столик чашку и и хитро улыбнулась.
— Закачайский — угощайский, — сказала она.
Чай был тёмный и больше похож на разбавленный фруктовый кисель, когда перестарались с черносливом. По верху клубился чуть заметный туман.
Я взял чашку, поднёс к лицу и сделал вдох. На удивление, запах был приятный, даже нежный. Меня будто бы чуть качнуло, и в голове пронеслась забытая мелодия.
— Вы подождите, — посоветовала Элла, — горячий.
Я согласился и поставил чашку на столик.
Тем временем Бандура заполнил бланк и вместе с мальчиком прошествовал за ширму. Заиграла успокаивающая музыка.
— Фиксируем, — сказал Бандура.
Из-за ширмы послышалось шуршание, скрип кожаных ремней.
И дальше был слышен только его голос.
— Точно там, где я наметил. Элла, не как в прошлый раз. Учимся, учимся.
Неплохо.
Вертикальный реструктор. Держим.
Левомитиратор. Хорошо. Встало? Отлично.
Отказ. Уход. Вернулись. Готовим двойной уклонный проходник.
Прекрасно.
Тише, тише. Вы так сожжёте и проходник, и сознание. Да. Правильно. Хорошо.
Микс.
Я сам.
Женщина с испугом вдавила себя в неудобный стул, прислушиваясь к каждому слову.
Из-за ширмы послышались звуки, словно кто-то бил подушкой по кровати.
— Элла, фиксируйте уровень, — сказал Бандура.
— Двенадцатый, — послышался её голос.
— Проходимость?
— В норме.
— Чувствительность?
— Шесть.
— Отлично. Устойчивость?
— Тридцать четыре.
— Как тридцать четыре?
Пауза.
— Не сегодня...
Пауза.
— Закрывайте.
Мне показалось, что чай достаточно остыл, и я, обняв чашку двумя руками, сделал глоток. Напиток оказался не таким густым на вкус, как думалось. И очень приятным. Может, немного терпким, но только чуть-чуть.
Бандура вышел из-за ширмы. Сел за стол. Записал в бланк. Засунул бланк в стоящий на столе аппаратик. Тот зажужжал, засветился голубым и выдал талон. Бандура протянул талон рыжеволосой.
— Возьмите. Послезавтра сможете забрать.
— Всё в порядке, доктор? — спросила женщина, стреляя глазами во все стороны.
— В порядке, в порядке, — холодно ответил Бандура. — Микс в этом случае неприменим.
Он открыл журнал, сделал запись и снова посмотрел на рыжеволосую:
— Послезавтра.
Та встала. Толкнулась в сторону ширмы, но нарвалась на взгляд доцента и тут же исчезла за дверью, оставив после себя тень. Я замер, и даже хотел встать и подойти поближе. Но тень растаяла.
Открылась дверь. Зашли два санитара с тележкой. Перегрузили тело и укатили.
Бандура подошёл ко мне. Упал в соседнее кресло и хлопнул меня по колену.
— Ну как тебе моя лаборатория? Ты же не был тут ни разу. Хотя всё обновляется, — он поводил рукой вокруг и покивал. — Время, время. Из старого только я и «Дымок». Увидел?
— Сразу.
— Ну ты давай. Чай-то пей. Пока тёпленький.
Я сделал глоток и сразу услышал ту забытую мелодию:
Ту-ту-ру-ту...
Она исчезла также быстро, как и появилась, но мне показалось, что под ногами пробежала волна. Подул солёный ветер, пахнущий цветущими сизыми травами Южных берегов, что густо покрывают тамошние холмы. Я машинально облизал палец и поднял его, ловя ветер.
— Отличный бейдевинд, — сказал я и посмотрел на карту, лежащую на столе. Провёл пальцем по прямой.
— С таким ветром мы скоро окажемся в коридоре из отвесных скал, а там и до Суровых кущ недалеко.
В такт моим словам снова заиграла давно забытая мелодия:
Ту-ту-ру-ту...
Кто-то потряс меня за плечо. Я отвлёкся, и в этот момент со стола пропала карта. Тогда я нагнулся и посмотрел под ноги — под столом карты не было, а поднявшись назад, я понял — украли ещё и ветер с его удивительным запахом трав.
Вместо всего этого передо мной красовалось лицо улыбающегося Бандуры.
— Ты чай то пей, — сказал он, поднялся и вскоре оказался за столом. Приготовил новый бланк. Выровнял. Оценил.
Нажал кнопку на стене.
Глава 7. Без сознания.
Дверь распахнулась. На пороге стоял молодой мужчина и придерживал за локоть товарища. Тот сжимал в руках целлофановый пакет.
Бандура указал сесть.
— Как давно? — спросил он.
— Третий месяц пошёл.
Бандура записал в бланк, открыл ящик стола и достал фонарик. Обошёл стол, взял больного за подбородок и стал крутить его голову, словно мяч, и светить то в его пустой глаз, то в подрагивающее ухо.
Закончив процедуру освещения, Бандура вернулся за стол и спросил у пациента:
— Он там?
Больной кивнул.
— Говорит?
— Да.
— О чём?
— Чтобы я не приходил.
Бандура посмотрел на пакет. Больной затряс руками. Целлофан затрещал. Громче. Ещё громче.
Друг засуетился и хотел было успокоить больного, но Бандура кинул:
— Нет, — и выставил руку, не давая остановить трескотню. Что-то записал в бланк. Повернул голову.
— Элла. Готовьте заместитель.
Посмотрел на больного и положил ладонь ему на руку. Больной успокоился. Треск прекратился.
