Читать книгу: «Предложи мне обман»

Глава 1.

О том, что со мной что-то не так, я догадалась три дня назад, когда меня вывернуло от запаха кофе прямо на утренней планёрке. Кофе был самым обычным, растворимым, из пакетика, какой я пила годами, не морщась. Но в то утро его аромат показался мне химической атакой. Я еле успела добежать до туалета, оставив коллег в недоумении и получив от начальницы Ольги уничижительный взгляд. «Совсем себя запустила, Григоровская» — прошипела она, когда я, бледная и дрожащая, вернулась на рабочее место.

Я тогда отмахнулась. Стресс. Недосып. Постоянные скандалы с Антоном, который с упорством маньяка влезал в очередной бизнес-долг. Организм просто не выдерживал нагрузки, и я убеждала себя, что тошнота — это просто усталость. Но когда закружилась голова в душном вагоне метро, а потом я чуть не потеряла сознание прямо у эскалатора, стало ясно: отмахнуться не получится.

Запись к гинекологу была на раннее утро, и я шла в клинику, кутаясь в тонкий плащ, совершенно не готовая к тому, что услышу. В регистратуре пахло хлоркой, а за стеклом скучала женщина с ярко-розовыми губами. Она попросила паспорт и полис, не поднимая глаз, и я вдруг ощутила себя невидимкой. Невидимкой, которая пришла решать проблемы, о которых ещё даже не подозревает.

Кабинет врача встретил меня холодом. Металлический блеск инструментов, монитор УЗИ с выключенным экраном, тёмное, почти чёрное кресло напротив стола, — всё выглядело так, будто здесь не спасают жизни, а зачитывают приговоры.

— Раздевайтесь до пояса, ложитесь на кушетку, — врач, грузная женщина в очках на цепочке, даже не улыбнулась. Она смотрела на меня с привычным спокойствием человека, повидавшего тысячи таких же растерянных девушек.

Я сняла платье дрожащими пальцами и устроилась на кушетке, стараясь не думать о том, как здесь холодно. Гель, который врач выдавила из тюбика, оказался ледяным, и я вздрогнула, когда датчик коснулся живота. На экране замелькали тёмные и светлые пятна, а потом — маленькая, пульсирующая точка. Сердце. Крошечное сердце, которое билось с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

— Юлия Григоровская, — голос врача прозвучал сухо, словно она зачитывала утреннюю сводку новостей. — Срок четырнадцать недель и три дня.

Я смотрела на монитор и не могла заставить себя вдохнуть. Четырнадцать недель? Три с лишним месяца? Как такое вообще возможно? Я же почти не замечала изменений, списывая всё на стресс. У меня не было времени даже на банальную простуду, не то что на подсчёт дней цикла.

— Вы уверены? — прошептала я, чувствуя, как немеют губы. — Может быть, ошибка? Я не могла так сильно пропустить…

— Здесь, — она ткнула пальцем в распечатку, которую принёс медбрат, — чётко видно. Плод развит соответственно сроку. Поздновато вы спохватились, Юлия.

— Но ведь можно что-то сделать? — мой голос дрогнул, как натянутая струна. Я сглотнула комок в горле и добавила, глядя ей прямо в глаза: — Вы понимаете, у меня ситуация… сложная. Я не могу сейчас рожать. У меня работа, кредиты, жених…

Врач сняла очки и посмотрела на меня поверх них. В её взгляде не было ни осуждения, ни сочувствия — только профессиональная усталость.

— Сроки вышли, Юлия. Готовьтесь рожать. Четырнадцать недель — это второй триместр. По закону и по медицинским показаниям прерывание на таком сроке уже невозможно. Вам нужно вставать на учёт и следить за здоровьем.

Слова сыпались на меня, словно какая-то лавина, которая хотела меня под собой похоронить. Я смотрела на неё, пытаясь осознать, что только что услышала. Рожать? Мне? Сейчас? Я вспомнила нашу с Антоном съёмную квартиру, его вечные обещания, что бизнес вот-вот выстрелит, его пьяные крики по ночам. Представила, как он отреагирует на новость о ребёнке, и внутри всё сжалось, словно кто-то попытался забраться под кожу ледяными пальцами.

Врач что-то говорила о витаминах и анализах, но я почти не слышала. Перед глазами стояла эта крошечная пульсирующая точка — сердце моего ребёнка, о котором я даже не подозревала все эти месяцы. Я механически взяла распечатку, справку, направление к терапевту. Пальцы дрожали так сильно, что бумага едва не выпала из рук.

Я не запомнила, как вышла из кабинета. Только холодный кафель под ногами, гул в ушах и сжатые до побеления кулаки. В коридоре было тихо, словно сама жизнь замерла, давая мне время осознать произошедшее. Я опустилась на жёсткий стул у окна и уставилась в одну точку на стене. Стена была выкрашена в тусклый больничный зелёный цвет, и этот цвет вдруг показался мне цветом отчаяния.

Внутри всё кипело. Я вспоминала последние недели: как пахала по двенадцать часов, как брала сверхурочные, как по ночам мы с Антоном кричали друг на друга из-за денег. Он требовал, чтобы я больше работала, чтобы поддерживать его, пока он «решает вопросы с инвесторами». А я, как дура, верила. Верила, что скоро всё наладится, что кредит закроется, что он перестанет срывать на мне злость. И в этой гонке я просто перестала слышать собственное тело.

Телефон завибрировал в кармане, и я вздрогнула, будто от удара. На экране высветилось: «Антон». Я набрала в грудь побольше воздуха и приняла вызов.

— Ты где? — голос жениха звучал раздражённо, без капли тепла. — Мне нужны деньги. Кредиторы звонят, а ты шляешься неизвестно где.

— Я у врача, — слова давались с трудом, в горле стоял ком. — Антон, нам нужно серьёзно поговорить. Сегодня вечером.

— О чём говорить? У тебя выходной, а у меня проблемы! Скажи лучше, сколько там на твоей карте осталось? — он не дал мне договорить, перебил с той грубой интонацией, которая стала привычной за последние полгода.

Я смотрела на справку, на срок, который был выведен чёрным по белому, и понимала: вечером наш разговор будет последним. Я должна рассказать ему о беременности. Должна увидеть его реакцию. И где-то глубоко внутри я уже знала, какой она будет.

— Я перезвоню, — бросила я и сбросила вызов.

Меня трясло. Не от холода — от осознания, что обратной дороги нет. Сроки вышли. Я буду рожать, несмотря ни на что.

Я сжала телефон в руке, чувствуя, как холодный пластик впивается в ладонь. В кармане снова завибрировало. На этот раз — сообщение. Короткое, злое, как укус: «Где ты? Немедленно домой!».

Я представила его лицо, перекошенное от злости, представила нашу тёмную прихожую, запах перегара и немытой посуды. И впервые за долгое время я не почувствовала привычного страха. Только пустоту. И решимость.

Солнце уже поднялось выше, заливая коридор холодным осенним светом. Я сложила справку вчетверо, спрятала её в карман и встала. Жизнь, которая ещё утром казалась хрупкой и понятной, теперь разлетелась на осколки. Но где-то там, под сердцем, уже билась новая жизнь — и ради неё я должна была выдержать всё, что ждало меня впереди.

Глава 2.

До офиса я добралась только к десяти. Метро в час пик — то ещё испытание для беременной женщины, пусть даже она сама об этом узнала всего пару часов назад. Меня толкали, зажимали, дышали в затылок чесноком и перегаром, а я стояла, вцепившись в поручень, и уговаривала желудок не устраивать бунт прямо здесь, в душном вагоне, на глазах у сотни хмурых пассажиров. Желудок не слушался. Он требовал кофе. Горячего, сладкого, с молоком — такого, какой я обычно брала в кофейне на первом этаже бизнес-центра.

В холле, как всегда, было многолюдно. Стук каблуков по мраморному полу, гул голосов, пиликанье турникетов. Я встала в короткую очередь, машинально проверила телефон — Антон больше не писал, и от этого было одновременно и легче, и тревожнее. Обычно, если он замолкал, это означало только одно: вечером меня ждал скандал.

— Латте, двойной, с карамельным сиропом, — бросила я бариста, протягивая карту.

Девушка за стойкой кивнула и загремела посудой. Я стояла, привалившись плечом к стене, и пыталась собраться с мыслями перед рабочим днём. Мысли не собирались. Они разбегались, как тараканы, стоило мне вспомнить утренний визит к врачу. Четырнадцать недель. Внутри меня уже почти четыре месяца живёт человек. Крошечный, с бьющимся сердцем, которого я даже не заметила за всей этой гонкой. А теперь этот человек требует кофе, и я послушно его покупаю, потому что привычка сильнее здравого смысла.

Стаканчик с латте лёг в руку приятной тяжестью. Я сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, и направилась к лифтам. Вот тут-то всё и случилось.

Лифты в нашем бизнес-центре — это отдельный вид ада. Их всего четыре на тридцать этажей, и в утренние часы здесь образуется толпа, напоминающая давку на распродаже. Я втиснулась в уже полупустую кабину, прижимая стаканчик к груди, и попыталась забиться в угол. Двери уже почти закрылись, когда в последний момент в лифт шагнул мужчина.

Он вошёл стремительно, не глядя по сторонам, и я заметила его слишком поздно. Толчок. Чей-то локоть в бок. И мой стаканчик, всё ещё полный горячего латте, летит из рук, расплёскивая содержимое прямо на дорогую серую куртку незнакомца.

В лифте повисла тишина. Я замерла, глядя, как коричневая лужица растекается по кашемиру, впитываясь в ткань. Сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Чёрт… — выдохнула я, поднимая глаза. — Простите, ради бога! Я вас залила… Это случайно, меня толкнули…

Я ожидала чего угодно: крика, возмущения, угрозы оплатить химчистку. Но мужчина не кричал. Он посмотрел на свою куртку, потом на меня, и на его губах появилась лёгкая, почти насмешливая улыбка. У него были серые глаза — спокойные, умные, с хитринкой у самого зрачка. И смотрели они на меня с откровенным любопытством.

— Так со мной ещё никто не знакомился, — произнёс он негромко, но в его голосе слышался смех.

Я вспыхнула.

— А я и не знакомлюсь! — выпалила я, чувствуя, как краска заливает щёки. — Это случайно вышло. Меня толкнули, я же говорю. Сколько стоит химчистка? Я переведу.

Он окинул меня оценивающим взглядом — быстрым, но цепким, словно сканируя каждую деталь. Моё серое офисное платье, купленное на распродаже. Потрёпанную сумку, которую я носила уже третий год. Дешёвый стаканчик из кофейни в дрожащих пальцах. Я почувствовала себя бездомной кошкой, которая случайно забежала на выставку породистых питомцев.

— Не стоит, — отмахнулся он. — Куртка всё равно старая. Но если захотите познакомиться по-настоящему, я не против. Второй раз, без кофе.

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь резкое, но двери лифта разъехались на моём этаже. Пришлось сбежать, не придумав достойного ответа. Уже в коридоре я обернулась, и наши взгляды встретились на секунду. Он всё ещё улыбался. А потом двери закрылись, отрезая меня от этого странного взгляда.

— Идиотка, — пробормотала я себе под нос, направляясь к офису. — Просто идиотка.

В опен-спейсе стоял гул. Я вошла в наш огромный зал, разделённый на стеклянные боксы, и сразу почувствовала: что-то происходит. Коллеги сбивались в кучки, шёпотом переговаривались, нервно поправляли бейджи. Запах кофе и бумаги смешивался с флюидами тревоги.

— Ты слышала? — ко мне подлетела Альбина, девушка из соседнего отдела. Её глаза горели возбуждением. — Сегодня учредитель приезжает. Сам Марков! Говорят, будет проверка. Всех на уши поставили.

Я пожала плечами. Марков? Фамилия показалась смутно знакомой — кажется, мелькала в деловых новостях. Но мне было всё равно. У меня свой пожар. Я прошла к своему столу и села, пытаясь отдышаться. Внутренности всё ещё скручивало после встречи в лифте. Что он подумал? Что я специально? Хотя какая мне разница? Я его больше никогда не увижу.

Но почему-то его взгляд не шёл у меня из головы. Серые глаза, насмешливые и внимательные одновременно. И этот голос — спокойный, с лёгкой хрипотцой. Он не походил на обычного офисного клерка. Слишком уверенный, слишком расслабленный для человека в деловом костюме.

— Григоровская! — окрик секретарши вырвал меня из размышлений. — Ольга тебя искала. Пять минут назад. Говорит, чтобы зашла немедленно.

Я вздохнула. Ольга. Моя начальница. Женщина, которая не скрывала своего желания выжить меня из компании с первого дня моей работы. У неё был особый нюх на тех, кто ей не нравился. И я попадала в этот список по всем пунктам: тихая, исполнительная, не участвую в интригах. Ещё и работаю лучше некоторых — это её бесило особенно.

— Что ей нужно? — спросила я, не вставая.

— Не знаю. Выглядела злой. Так что лучше поторопись.

Я кивнула и поправила бейдж. Сердце колотилось где-то в горле. Сначала врач, потом этот лифт, теперь Ольга. День явно не задался с самого утра.

Я встала из-за стола и медленно направилась к кабинету начальницы. По пути меня догнал шёпот коллег, которые обсуждали приезд таинственного учредителя.

— Говорят, он уже в здании, — шепнула одна девушка другой. — Моя знакомая с ресепшена видела, как он поднимался. Высокий, сероглазый, в светлой куртке…

Я замерла на полпути. Высокий. Сероглазый. В светлой куртке. По спине пробежал неприятный холодок. Я медленно обернулась и посмотрела в сторону лифтов. Там, в конце коридора, возле дверей в директорскую приёмную, стояла небольшая группа руководителей. Они что-то обсуждали, почтительно склонив головы.

А в центре этой группы, небрежно засунув руки в карманы брюк, стоял он. Тот самый мужчина из лифта. Тот самый, на чью кашемировую куртку я пролила свой латте.

Он поднял голову, словно почувствовав мой взгляд. Наши глаза встретились. И он снова улыбнулся. А я поняла, что мой плохой день только начинается.

Глава 3.

В приёмную начальницы я вошла с тем самым чувством, какое бывает, когда стоишь на краю пропасти и понимаешь, что шаг вперёд — неизбежен. Ольга сидела за столом, перекладывая бумаги, и даже не подняла головы при моём появлении. Это был её фирменный приём — заставить ждать, пока она соизволит обратить внимание. Я закрыла за собой дверь и остановилась, не дожидаясь приглашения сесть.

— Вызывали?

Ольга подняла на меня холодные, как декабрьский лёд, глаза. Она была из тех женщин, которые считают, что власть измеряется количеством испорченных жизней подчинённых. Высокая, худая, с вечно поджатыми губами, она напоминала классную даму из дореволюционной гимназии — только вместо розог у неё были служебные записки и приказы об увольнении.

— Вызывала, — она отложила папку и сцепила пальцы в замок. — Юлия, вы же понимаете, что в последнее время ваша эффективность оставляет желать лучшего?

Я моргнула. Моя эффективность? В прошлом квартале я закрыла план на сто двадцать процентов. В этом — шла с опережением графика. Даже после всех ночных скандалов, когда я не спала до трёх утра, а потом ехала в офис с чугунной головой, я умудрялась работать лучше половины отдела.

— Не понимаю, — сказала я спокойно, хотя внутри уже начинал закипать гнев. — Мои показатели выше среднего по отделу. Я сдаю отчёты вовремя, клиенты довольны. Где именно я неэффективна?

Ольга усмехнулась — тонко, ядовито, словно пробуя на вкус мою дерзость.

— Дело не в показателях, Юлия. Дело в политике компании. Вы же знаете, мы не держим тех, кто планирует выпасть из обоймы. Слухи по офису разносятся быстро. И я знаю о вашем положении.

Внутри всё оборвалось. Она знает. О беременности. Но как? Я ведь сама только сегодня утром узнала. Неужели врачебная тайна в этом городе — пустой звук?

— О каком положении речь? — я решила не сдаваться без боя. — О моём семейном? Так это никого не касается.

— Не притворяйтесь, — она подалась вперёд, и её голос стал тише, почти интимным. — У нас нет декретных мест. Есть живые люди, которые будут работать. А вы, Юлия, как только подтвердится ваше интересное положение, станете балластом. И я не намерена ждать, пока вы уйдёте сами. Поэтому — вот заявление. По собственному желанию. Подпишите сейчас, и мы расстанемся мирно.

Она подвинула ко мне через стол лист бумаги. Готовый бланк. Она подготовилась заранее. Знала, что я приду, знала, что я узнала о беременности. Меня охватила холодная ярость. Откуда? Откуда она могла узнать? Неужели кто-то из клиники позвонил? Или Антон, этот пьяный дурак, уже успел кому-то растрепать?

Я взяла листок в руки, пробежала глазами по строчкам. «По собственному желанию». Без выходного пособия. Без сохранения стажа. Без шанса на нормальное будущее.

— Я не буду это подписывать, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, даже спокойно. — У меня нет причин уходить.

— А у меня есть причина вас уволить, — Ольга откинулась на спинку кресла. — Неподчинение. Опоздания. Срыв отчётности. Хотите, чтобы я оформила по статье? Тогда ни один приличный работодатель вас не возьмёт. А с ребёнком на руках вам будет очень трудно, поверьте.

Она била по самому больному. Я стояла и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Ребёнок. Работа. Кредит Антона. Вся моя жизнь, которую я строила последние годы, рассыпалась, как карточный домик, под дуновением её ледяного голоса.

— У вас есть час, — бросила она, поднимаясь. — Соберите вещи. Освободите стол. И я советую подписать добровольно. Иначе будет хуже.

Она вышла из кабинета, не оборачиваясь. За ней, словно шавка на поводке, выскользнула её помощница — та самая, что всегда крутилась рядом и записывала каждое слово начальницы. Кабинет опустел. Я осталась одна, сжимая в руках бланк заявления.

Час. У меня есть час, чтобы собрать всё, что накопилось за три года работы в этой компании. Я медленно вышла в опен-спейс. Коллеги делали вид, что заняты, но я чувствовала спиной их взгляды — любопытные, испуганные, сочувствующие. Никто не подошёл. Никто не сказал ни слова. Здесь каждый боялся за своё место, и я не могла их винить.

Мой рабочий стол был завален бумагами, стикерами, папками с отчётами. Я начала медленно складывать вещи в картонную коробку, которую нашла под столом. Кружка со смешным котёнком — подарок на Новый год от коллег, когда мы ещё не были напуганы тотальной слежкой. Фотография в рамке: мы с мамой на море, ещё до её болезни. Папка с личными записями. Сувенирный блокнот, который я купила на распродаже в надежде, что когда-нибудь начну вести дневник. Дневник я так и не начала.

Руки двигались механически, а в голове стучала одна мысль: как теперь жить? Ипотека Антона, которую мы не тянем. Съёмная квартира, за которую нужно платить через две недели. Моя зарплата была единственным стабильным доходом в нашей семье, если это вообще можно назвать семьёй. Антон сидел без работы, прикрываясь «развитием бизнеса», и давно перестал даже пытаться что-то заработать.

Я посмотрела на часы. Прошло пятнадцать минут. Сорок пять осталось. И тут во мне что-то щёлкнуло.

Почему я должна уходить? Почему я должна подчиняться этой стерве, которая даже не удосужилась объяснить, откуда у неё информация? Ведь есть ещё директор. Есть руководство. Есть тот самый учредитель, о котором все шепчутся с утра. Если меня всё равно увольняют, что я теряю? Пять минут позора — и, может быть, я успею докричаться до того, кто способен слушать.

Я не помню, как встала. Не помню, как взяла коробку в руки. Помню только, что шла через опен-спейс, и коллеги расступались передо мной, как перед приведением. Помню, как Ольгина помощница что-то пискнула мне вслед, но я даже не обернулась.

Коридор. Лифт. Этаж директора. Дверь в приёмную, за которой сидела секретарша — та самая, что с утра обсуждала приезд учредителя. Она подняла голову, открыла рот, чтобы что-то сказать, но я уже прошла мимо, отталкивая её стул плечом.

Дверь в кабинет директора распахнулась от одного толчка. Внутри стояли двое. Генеральный — высокий, седеющий, с испуганно вытянувшимся лицом. И тот самый мужчина из лифта — в испорченной кашемировой куртке, которую он так и не снял.

Они оба повернулись ко мне.

Я поставила коробку на пол и выпрямилась, глядя директору прямо в глаза.

— Вы уверены, что хотите выгонять тех, кто приносит вам прибыль? — громко, чётко, не давая себе времени на страх. — Потому что я только что узнала, что ваша компания избавляется от беременных сотрудниц. Несмотря на их показатели. Несмотря на закон. И я хочу услышать ответ от вас лично.

Директор побагровел. Его рука дёрнулась к кнопке селектора.

— Охрану! — рявкнул он. — Немедленно!

Но незнакомец в светлой куртке поднял руку. Одно короткое движение — и директор замер. А сероглазый мужчина медленно повернулся ко мне, и в его взгляде я прочитала то же самое любопытство, что и в лифте. Только теперь к нему прибавилось что-то ещё. Похожее на одобрение.

— Оставьте нас, — произнёс он, глядя на директора. — Я хочу поговорить с этой девушкой. Один.