Читать книгу: «Венки на столбах»
Пролог: Венки на столбах
Город не просыпается. Он приходит в себя - медленно, болезненно, с похмелья вечной стройки и несбывшихся обещаний. Сперва это ржавый скрежет первых трамваев, плюющихся искрами из раскалённых проводов. Потом - тяжёлое дыхание ТЭЦ, выпускающее в свинцовое небо клубы белесого пара, который смешивается с туманом и запахом гари. Потом открываются двери подъездов, и на улицы выплёскивается серая, усталая масса - те, кому надо, и те, кому просто некуда больше идти.
Есть в этом городе районы, которые называются спальными. Это ложь. Они не спят. Они пребывают в коме. Длинные, одинаковые коробки домов, посаженные в грязь когда-то в эпоху большого бетонного сна. Между ними - пустыри, заросшие борщевиком и бурьяном, где ветер гоняет пустые пачки из-под сигарет и полиэтиленовые пакеты, цепляющиеся за колючую проволоку забытых заборов. Здесь нет сердца. Здесь есть только желудок, переваривающий безнадёгу, и лёгкие, вдыхающие смог отдалённого, но вечного пожара.
По дорогам между этими коробками, как по артериям мёртвого великана, движется транспорт. Фуры, везущие чей-то сон в виде китайского ширпотреба. Раздолбанные автобусы, в которых пахнет потом, хлоркой и неизбывной тоской. И машины. Старые, битые, с затонированными стёклами. В их зеркалах заднего вида, выпуклых и слегка искажающих реальность, плывёт отражение этого мира.
Иногда в таком зеркале можно увидеть его.
Не сразу. Сначала ты видишь просто парня. Худого, поджатого, в чёрной одежде, не по сезону лёгкой. Он стоит на обочине, курит, смотрит куда-то внутрь себя или сквозь тебя. Потом замечаешь татуировки. Даже с расстояния они кричат - синие, злые, грубые. Колючая проволока на руках. Что-то тёмное на шее. Взгляд, который не цепляется за тебя, а будто сканирует, оценивает угрозу, классифицирует как фон или помеху.
Это Рудольф. Руд для своих. Для тех, у кого нет других «своих». Ему девятнадцать по паспорту. По глазам - все сто. Он - свидетель. Свидетель преступности этого мира, любви, которая давно остыла и разлагается где-то на свалке за городом. Он сосчитал венки на столбах вдоль всех дорог, ведущих из города. Он знает цену обещаниям и стоимость молчания.
Он вышел из колонии три года назад. Летними кроссовками по декабрьскому льду. С волчьим билетом, вбитым не в бумагу, а под кожу - иглой и тюремной сажей. Он разорял кукушкины гнёзда, потому что своих у него никогда не было. И купил тот самый билет - в один конец. Билет в свою правду.
Он не герой. Герои бывают в сказках. Он - кардинал. Кардинал серой морали, что царит в этих спальных районах без сердца. Его церковь - подъезды и пустыри. Его проповедь - правило «око за око». Его причастие - помощь, за которую всегда нужно платить. Такую же помощь. Любую. Главное - не быть должным.
Его боятся. Старые авторитеты в дорогих куртках, молодые стервятники на раздолбанных иномарках, менты в уставших «жигулях». Они боятся не потому, что он сильней. А потому, что он - непонятен. У него нет банды, но он контролирует территорию. У него нет видимой «крыши», но его не трогают. Говорят, за ним стоит кто-то большой. Говорят, он сам и есть эта «крыша» - низкая, давящая, из листового железа и колючей проволоки.
Он не ищет войны. Но война приходит к нему сама. Потому что в этом городе, в его подвалах и на чердаках, зреют другие истины. Более тёмные, более безумные. Там молятся не на деньги и силу, а на боль и очищение через распад. Там есть свой пророк. И их пути неизбежно пересекутся. Как пересекаются в аварии две машины на скользкой дороге - с грохотом, с искрами, с предсказуемым кровавым финалом.
Глава 1: Волчий билет
Холод не пришёл - он был всегда. Он жил в самой структуре этого мира, в сердцевине бетонных плит, в ржавых артериях трубопроводов, в дыхании декабрьского неба, низкого и грязного, как потолок в подъезде. Но для Рудольфа Страусова холод начался конкретно - с ног. Поднимался по тонким, жилистым щиколоткам, впивался в икры, сковывая мышцы стальной уздой, медленным, неумолимым ядом растекался по костям таза и позвоночника. Кроссовки, летние, с вытершимся до состояния паутины сетчатым верхом и расползающимися по швам рыжими полосками, были мокрыми насквозь. Они хлюпали при каждом шаге, впитывая не снег, снег здесь был роскошью, а серо-бурую кашицу из талого наста, соли, песка и всей городской грязи, выплюнутой зимой на обочину жизни. Звук был отвратительный, безнадёжный, звук полного, тотального безразличия вселенной к тому, кто в этих кроссовках шёл.
Руд вышел ровно в девять утра. Ворота исправительной колонии для несовершеннолетних №5, больше известной как «Пятак», закрылись за его спиной не с грохотом, а с глухим, усталым металлическим вздохом. Это не было «до свидания». Это было «иди к чёрту и не возвращайся». Он не обернулся. Оборачиваются твари, которые скулят, или дураки, которые надеются. Он не был ни тем, ни другим. Он был пустым сосудом, который три года методично, день за днём, заполняли расплавленным свинцом ярости, ржавыми иглами и тишиной. Не тишиной покоя, а густой, липкой, как кисель из остатков пищи в тюремной помойке, тишиной ожидания удара в спину.
Ему было шестнадцать по паспорту. По глазам - все сто. Они были цвета мокрого асфальта, без блеска, без вопроса, без надежды. Просто два отверстия в маске из бледной кожи, оттенённой синевой под глазами - не от недосыпа, а от перманентного кислородного голодания, от сжатых челюстей во сне, от внутреннего давления, которое искало выхода и не находило.
Декабрьский ветер нёс с собой не свежесть, а смрад. Запах гари из труб далёкой ТЭЦ, кислое дыхание городской свалки за холмом, тошнотворную сладость испарений от химического комбината и, поверх всего - тоску. Бесконечную, всепроникающую тоску. Она пропитала всё здесь, как радиация, треснувший асфальт дороги, ведущей в никуда, покосившиеся гаражи-ракушки, похожие на надгробия забытого кладбища, редкие, голые деревья, тщетно тянущие к небу чёрные, обожжённые морозом ветви. Небо было самым ужасным. Оно не было высоким. Оно прилипло к земле, как грязный, проткнутый в нескольких местах жёлтыми огнями фонарей потолок гигантского склепа.
Руд шёл вдоль дороги, по обледенелой, разбитой обочине. Фуры, громадные КАМАЗы и потрёпанные МАЗы, проносились мимо, не снижая скорости. Их колёса выплёвывали на него ледяную брызговую волну, смесь воды, снега и дорожной химии. Он даже не вздрагивал. Просто чуть прищуривался. В выпуклых зеркалах заднего вида мелькало его отражение - призрачное, искажённое, ускользающее. Свидетель преступности мира, пронеслось у него в голове чужой, готовой фразой, будто услышанной по радио в машине надзирателя. Свидетель и главный экземпляр. Любви остывающий труп.
Он начал считать венки. Это было бессознательное действие, способ занять мозг, пока тело двигалось на автопилоте. На первом бетонном столбе линий электропередач - искусственные гвоздики в потрёпанном целлофане, выцветшие до болезненно-блекло-розового, цвета старых внутренностей. На втором - чёрно-жёлтая лента с полустёртой надписью «ПАПЕ», уже оборванная ветром и болтающаяся, как клок кожи. На третьем - просто свёрток в чёрном полиэтилене, привязанный проволокой. Было неясно, что внутри - цветы или просто мусор. Пять таких памятных знаков на первый километр. Он запомнил цифру. Это была его новая, честная система координат: не километровые столбы, не названия улиц, а маркеры смерти, расставленные вдоль трассы жизни. Здесь никто ни с кем не прощался. Здесь просто переставали существовать, и кто-то, может быть, привязывал к столбу клок пластмассы, чтобы память, как и всё остальное, быстрее сгнила.
В «Пятак» он попал в тринадцать. Не по глупости и не по мальчишеской удали - по суровой, железной необходимости. Защищал мать. Последний раз. Отчим, грузное, пропахшее потом, перегаром и злобой чудовище по имени Виктор, снова её «воспитывал». Не просто бил - ломал. Выбитая дверь в ванную, где она пыталась спрятаться, приглушённые, утробные звуки ударов, её сдавленный стон, не крик, даже не плач, а именно стон, как у затравленного зверя. Руд стоял в коридоре, сжимая в руке обрезок водопроводной трубы, холодный и тяжёлый. Он не думал. Мысли кончились где-то час назад. Было только пространство, звук и абсолютная, кристальная ясность. Он вошёл в ванную. Виктор, красный, запыхавшийся, обернулся. «А, щенок! Иди сюда, я и тебя…»
Руд ударил. Один раз. Коротко, снизу вверх, вложив в удар всю силу худого, но отчаянного тела. Труба со звоном встретилась с челюстью. Но это был не звук удара. Это был хруст. Влажный, глубокий, отчаянно громкий в тишине после стонов хруст. Он отдался в костяшках Руда, пробежал по его руке, вонзился куда-то в основание черепа. Виктор осел на пол, не издав ни звука. Его глаза были открыты, но в них не было ничего - ни боли, ни злобы, ни удивления. Просто два стеклянных шарика, затуманенных мгновенно.
Отчим выжил. Оказался крепким, как битумный чурбан. Но выжил овощем: не говорил, не ходил, только мычал и пускал слюни. Рудольф Страусов, тринадцати лет от роду, был признан «социально опасным элементом». Судья, женщина с усталым лицом и дорогим, но безвкусным шарфом, смотрела на него поверх очков, как на насекомое, которого вот-вот раздавит сапогом. «Исправительная колония. Надеемся, что там из тебя наконец-то сделают человека».
Из него сделали что-то иное. Первую ночь «прописали» в карцере. Камера два на два метра, голый бетонный пол, в углу дыра вместо параши. Холод, пробирающий до костей. Он не плакал. Сидел, прижавшись спиной к стене, и смотрел в темноту. В темноте было безопаснее. Потом была первая общая зона - столовая. Первые оценивающие взгляды. Первая «проверка». К нему подошли трое. Старшие, пятнадцатилетние, уже с наколками, с глазами, привыкшими к боли - чужой и своей. Не стали разговаривать много. Просто один, самый крупный, толкнул его плечом. «Новенький? Кто такой?»
Руд не ответил. Он посмотрел на того, кто толкнул, потом на двух других. Его мозг, острый и выжженный домашним адом, мгновенно произвёл расчёт. Выжить. Любой ценой. Не показать слабину. Он резко шагнул вперёд и ударил головой того, кто толкнул, в нос. Это было неожиданно, дико, болезненно для обоих. Хруст, кровь, вопль. Два других на секунду опешили. Этой секунды хватило. Руд схватил со стола пластиковую вилку, сломал её о край стола, получив острый, неровный шип, и воткнул в бедро ближайшего. Неглубоко, но достаточно, чтобы тот заорал. Третий отпрянул. На него Руд просто посмотрел. Молча. Тем самым взглядом с пустотой внутри. И этого хватило.
Его не убили. Уважения не заработал - заработал статус «отморозка», с которым лучше не связываться без серьёзного повода. Позже подошёл Костолом. Зэк лет восемнадцати, уже взрослый, с телом грузчика и лицом интеллигентного алкоголика. На его костяшках была набита аббревиатура «С.Л.О.Н.» - «Смерть Легавым От Ненависти».
- Молодой... - сказал Костолом хриплым голосом. - Головой бить - последнее дело. Контузишься. Вилкой - уже лучше. Принцип понял? Око за око. Только превентивно. Не жди, когда выбьют твоё. Выбей первым. И выбей так, чтобы второе око выколоть уже не смогли.
Костолом стал его… не учителем. Наставником? Нет. Инструктором по выживанию в аду. Он научил Руда главному правилу: «Помощь за помощь. Око за око. Зуб за зуб. Любой долг должен быть возвращён. Любая услуга - оплачена. Любая обида - отомщена. Только так ты останешься не тряпкой, не скотиной, а человеком. Человеком нашей породы».
Именно Костолом сделал ему первую татуировку. Не в салоне, которого здесь отродясь не видели. В подсобке, за кухней. Инструмент - заточенная и обожжённая на огне игла от шприца, примотанная изолентой к шариковой ручке. Краска - сажа от жжёной резиновой подошвы тапочка, разведённая водой до состояния чёрной грязи. Антисептик - водка, украденная у санитара.
- Ложись. Не дыши - сказал Костолом.
Руд лёг на грубый деревянный стол. Закусил ремешок от рюкзака. Игла вошла в кожу внутренней стороны левого предплечья. Боль была не адская, не испепеляющая. Она была острой, чистой, честной. Каждый укол - это был акт, слово, клятва. Костолом, сосредоточенно сопя, водил иглой, вбивая под кожу простой, но жёсткий узор: колючая проволока, тянущаяся от запястья к локтю, с шипами, впивающимися в плоть.
- Колючая проволока розы, - бормотал Костолом, художник и философ от сохи. - Запомни, пацан. Зло - это сказки для бедных. Для тех, кто верит, что есть добро, а есть зло. А мы - реалисты. Наша роза - из колючки. Наша мораль - из дерьма и крови. Мы - кардиналы серой морали. Ты теперь наш. Будь с нами - никто не тронет. Ну, почти никто.
Процесс занял несколько часов. Когда закончили, рука горела огнём, была распухшей и покрытой запёкшейся кровью и сажей. Руд смотрел на свой новый знак. Боль была приятной. Она была доказательством. Доказательством того, что он что-то значит. Что у него теперь есть кодекс. Пусть уродливый, кривой, но свой.
За три года он покрылся татуировками, как летописью. Каждая - страница, глава, приговор. Волк на груди, оскалившийся на невидимого врага - «волчий билет», клеймо изгоя, которое он превратил в знамя, в герб. Глаз на спине между лопаток, всевидящий и беспощадный - «око за око». Стилизованное, схематичное сердце, пронзённое шипами той же колючей проволоки, на левой лопатке - «спальные районы без сердец». На костяшках пальцев правой руки - буквы: П-О-М-О-Щ. На левой: П-О-М-О-Щ. Помощь за помощь. Его главный и единственный закон. На шее, чуть ниже левого уха - маленькая, кривая роза, выходящая из дула пистолета. Он стал не просто выживать - он стал строить внутри свою микроимперию. Империю страха, уважения и чётких, простых правил. К шестнадцати его боялись не только воспитанники. Его побаивались и надзиратели. Не потому, что он был самым сильным - были и сильнее. Не потому, что самый жестокий - были и жесточе. А потому что в нём была ледяная, нечеловеческая определённость. Он не угрожал. Он констатировал. «Ты меня ударил. Я отрублю тебе палец». И отрубал. «Ты украл мой хлеб. Я сломаю тебе руку». И ломал. Без злобы, без азарта, как машина, выполняющая программу. Он стал судьёй, прокурором и палачом в одном лице для своего маленького, гнилого мирка.
И вот он вышел. С сумкой-торбой, выданной при освобождении, в которой лежали его старые, детские вещи, справка об освобождении и полторы тысячи рублей - «подъёмные». Он не чувствовал радости. Не чувствовал облегчения. Чувствовал только холод в ногах и странную пустоту в месте, где у обычных людей должно быть что-то вроде души. Он уходил из ада, но не в рай. Он уходил в другой ад, большего масштаба.
Ветер усилился, завывая в ржавых фермах пешеходного моста через невидимую в темноте речушку. Он остановился, прислонился к облезлому поручню. Достал из кармана джинсов мятую пачку «Примы», последнюю, купленную у водителя грузовика на остановке за пятьсот метров от ворот - тот смотрел на него с любопытством и брезгливостью, как на прокажённого. Прикурил от дешевой пластиковой зажигалки. Дым, едкий, терпкий и безнадёжно дешёвый, смешался с паром от его дыхания, создавая призрачное облако вокруг лица. Он смотрел на дорогу. На редкие, уезжающие в темноту фары фур. Для мира за воротами колонии он был мёртв три года. А теперь возвращался трупом, который научили ходить и причинять боль.
Любви остывающий труп – пронеслось в голове Руда чужим голосом. Любви к чему? К этой земле? К людям, которые на ней жили? К матери, которая после суда так и не приехала, прислав только передачку с носками и письмом из пары строк: «Сынок, держись. Мама верит, ты сильный. Я всё знаю. Прости меня. Как выйдешь - найди»? Любви к самому себе? Она умерла, вероятно, в ту самую секунду, когда хрустнула челюсть отчима. И теперь её медленно разлагающееся тело было просто частью пейзажа, как эти венки на столбах.
Он потянул куртку - тонкую, джинсовую, без подкладки, абсолютно негодную для такой погоды. Деньги, ушли на пачку сигарет, булку хлеба и билет до города. До «дома». До той самой хрущёвской «коробки» на пятом этаже, где он был рождён и где теперь, наверное, уже жили другие люди. Мать, наверное, продала квартиру, чтобы лечить овоща. Или просто сбежала. Ему было всё равно.
Ноги продолжали ныть. Но это была знакомая, почти родная боль. Боль - это было доказательство. Доказательство того, что ты ещё жив. Что твои нервы работают. Что ты можешь чувствовать. Он сделал последнюю затяжку, швырнул окурок в сугроб у обочины. Тот, шипя угас, оставив маленькое чёрное пятно на белизне.
Впереди, за поворотом, уже виднелись первые огни. Не огни города - огни спального района. Жёлтые квадраты окон в панельных пятиэтажках, тусклые фонари над подъездами. Они не манили. Они предупреждали. Тёмные, слепые, с одной стороны, коробки. Его будущий дом. Его будущее царство. Его поле битвы.
Мы не вернёмся - это конец, - прошептал он губами, уже потрескавшимися от мороза. Но для него это был не конец. Это было начало отсчёта. Начало его личной, тихой войны со всем миром. Войны, которую он будет вести один. По своим правилам. Он сделал шаг навстречу темнеющим коробкам, и летние кроссовки снова хлюпнули в грязи, оставляя за собой чёткие, одинокие, неумолимые следы.
До автобусной остановки, где ходил редкий рейс до города, было ещё километра три. Он шёл, и мир вокруг постепенно оживал в своей убогой, ночной жизни. Мимо, пыхтя, протарахтел трактор с прицепом, гружённым какими-то тюками. Из открытого окна кабины доносилась блатная песня о «верных ворах» и «чёрных бубнах». Руд даже не повернул голову. Прошла пара пьяных мужиков, громко спорящих о футболе. Они, увидев его фигуру в темноте, мгновенно замолчали и ускорили шаг. Животное чутьё. Он чувствовал их страх, как физический запах. Это было приятно. Это была валюта, которую он понимал.
Наконец, вдали забрезжил жёлтый квадрат остановки. Под навесом стояла одинокая фигура. Женщина, лет сорока, в потрёпанном пуховике и платке. Она куталась, переминалась с ноги на ногу. Руд подошёл, встал в метре от неё, спиной к ветру. Женщина украдкой, исподлобья, взглянула на него - на худое, бледное лицо, на тёмные глаза, на коротко стриженную голову, на торчащие из-под рукава куртки колючки татуировки. Она отодвинулась ещё на шаг, всем телом демонстрируя дистанцию. Он проигнорировал её. Смотрел на темноту дороги, откуда должен был прийти автобус.
Через десять минут вдалеке показались фары. Старый, проржавевший ПАЗик, похожий на консервную бану на колёсах, подкатил к остановке, скрипя тормозами. Дверь со скрежетом открылась. Руд вошёл первым. В салоне было тепло, душно и пахло махоркой, бензином и немытым телом. Водитель, мужик с бородой лопатой, спавший на ходу, кивнул на вопрос «До автовокзала?». Руд опустил тысячу рублей в стеклянный ящик для денег, взял сдачу - горсть потрёпанных бумажек - и прошёл вглубь. Выбрал место у окна, в самом конце. Сел, поставил сумку на соседнее сиденье.
Автобус тронулся, заскрипев всеми своими суставами. Руд прижал лоб к холодному, грязному стеклу. За окном поплыли назад те же столбы с венками, те же гаражи, те же голые поля. Но теперь между ними начали мелькать признаки другой жизни. Заброшенный завод с выбитыми окнами, похожий на череп гиганта. Свалка мусора, над которой кружили, несмотря на холод, вороны. Отдельные, кривые домишки частного сектора, из труб которых валил густой, чёрный дым. Разоряли кукушкины гнёзда, - подумалось ему. Они все здесь разоряли чужие гнёзда. Или свои. Неважно.
Он закрыл глаза. Но не для того, чтобы спать. Сон был опасен.
Автобус, подпрыгивая на колдобинах, вползал в городские окраины. Появились первые многоэтажки. Не яркие, новые, а те самые, серые, панельные, с облезлой штукатуркой и балконами, заваленными хламом. Спальные районы без сердец. Его стихия. Его охота. Его тюрьма на воле.
Он открыл глаза. В стекле отражалось его лицо, наложенное на промелькнувший за окном мрачный двор. Ангелы на высоте, где пение птиц, - вспомнились странные строчки из песни, которую однажды пел в тюрьме Костолом. - Я на земле курю среди убийц. Он был на земле. Твёрдо. И он был готов. Не к жизни. К войне.
Автобус, фыркнув, остановился на полузаброшенном автовокзале. Руд вышел. Его встречал не родственник, не друг. Его встречал запах бензина, грязного снега и отчаяния. Он натянул капюшон тонкой куртки на голову, засунул руки в карманы и пошёл. Не зная точного адреса. Зная только направление - вглубь этого каменного леса, где ему предстояло найти своё логово и начать писать свою историю. Историю последнего героя, которого никто не ждал и в котором никто не нуждался. Но который придёт и всех научит его простым, железным правилам.
Первый шаг по городскому асфальту был твёрдым. Кроссовки уже почти не хлюпали - холод сковал влагу внутри них. Рудольф Страусов, шестнадцати лет, бывший зэк исчез в сумерках между серыми домами, став частью пейзажа, частью проблемы, частью той самой серой морали, кардиналом которой ему суждено было стать.
А впереди, в одном из подъездов, его уже ждала первая проверка. Небольшая, бытовая. Пьяная компания из трёх человек лет двадцати пяти грелась на лестничной площадке между вторым и третьим этажом, распивая дешёвый портвейн. Они перегораживали путь к квартире на пятом этаже, которая, как Руд знал из старых, детских воспоминаний, была заброшена после смерти бабки-соседки. Его будущее логово.
- Э, пацан! - крикнул один, самый крупный, с бритым черепом и синяком под глазом. - Куда прешь? Не видишь, места занято?
Руд остановился. Поднял голову. Его взгляд медленно скользнул по всем троим. Вычислил: один главный, два подголоска. Все нетрезвые, агрессивные от бессилия и холода.
- На пятый этаж, - тихо, но чётко сказал Руд.
- На пятый? - Бритый засмеялся. - Там одни покойники. Иди отсюда, пока цел.
Руд не двинулся с места. Он снял капюшон. Свет тусклой лампочки на площадке упал на его лицо, на короткие волосы, на глаза. На татуировку с колючей проволокой, выглядывающую из-под рукава.
- Я сказал, на пятый, - повторил он. В голосе не было угрозы. Была констатация.
Бритый что-то почувствовал. Его уверенность пошатнулась. Но выпивка и присутствие дружков не давали спасовать.
- И чё? - он встал, загораживая лестницу. - Не пройдёшь. Платить надо за проход. Сигареты есть? Деньги?
Это было предложение. Предложение вступить в их гнилую, мелкую систему вымогательства и унижения. Руд рассмотрел его. И отверг.
- Нет, - сказал он просто. - И не будет. Отойди.
- Ах ты, щенок! - Бритый сделал шаг вперёд, занося руку для удара или толчка.
Руд не стал ждать. Он действовал по принципу Костолома - превентивно. Его движение было быстрым, резким и неожиданным. Он не ударил кулаком. Он рванулся вперёд, проскользнул мимо занесённой руки и со всей силы ударил головой в солнечное сплетение Бритого. Тот ахнул, выдохнул весь воздух и сложился пополам. В тот же миг Руд, не останавливаясь, схватил его за затылок и с размаху ударил его лицом о чугунный стояк отопления. Звонкий, костяной стук прокатился по лестничной клетке.
Бритый рухнул без сознания, кровь из разбитого носа растекалась по грязному кафелю. Два других замерли, остолбенев. Они смотрели то на своего предводителя, то на этого худого, призрачного пацана, который стоял теперь над телом, спокойно вытирая лоб тыльной стороной ладони.
- Вы, - Руд повернул к ним своё ледяное лицо. - Убирайте его. И больше здесь не грейтесь. Понятно?
Они молча кивнули, глаза полные животного страха. Схватив под руки бесчувственного товарища, они потащили его вниз по лестнице, спотыкаясь и бормоча что-то невнятное.
Руд подождал, пока звуки их бегства не стихли. Затем поднялся на пятый этаж. Дверь в квартиру №52, ту самую, бабкину, была заколочена фанерой, но замок висел старый, слабый. Он упёрся плечом, напрягся - и древесина косяка с хрустом поддалась. Дверь открылась.
Внутри пахло пылью, сыростью и смертью. Пустая прихожая, пустая комната с обоями, отходящими пластами. Но это было помещение. Крыша над головой. Его первая крепость.
Он бросил сумку на пол, подошёл к окну. Во дворе, под фонарём, две фигурки тащили третью к мусорным контейнерам. Он наблюдал за ними без эмоций. Первый долг был оплачен. Первое правило приведено в действие. Он защитил свой путь. Он заслужил это место.
Он повернулся от окна, сел на пол, прислонившись спиной к стене. Снова достал пачку «Примы». Закурил. Вспыхнувшая в темноте спичка на миг осветило его лицо - молодое, старое, беспощадное. Он был дома. Война началась.
