Читать книгу: «Невзаимность»

НЕВЗАИМНОСТЬ

роман

Елена Иванова

Нижний Новгород — Москва

Пролог

Ольге было семнадцать, когда две полоски на тесте оказались двумя полосками не в медицинском смысле, а в смысле судьбы.

Она сидела на краю ванны в бабушкиной квартире на Пролетарской, в Нижнем Новгороде, и смотрела на эти полоски так, как смотрят на чужую ошибку — будто это случилось с кем-то другим. За окном шумел трамвай, пахло мокрым снегом и жареной картошкой из соседней квартиры.

— Оль, ты там уснула? — крикнула бабушка из кухни.

— Сейчас, — сказала Ольга и тихо, чтобы не слышали, добавила: — Нет.

Дима, отец будущего ребёнка, выслушал новость молча. Через месяц он сказал, что «не готов к такой ответственности». Через два — уехал в Москву «на заработки». Через три перестал отвечать на сообщения. Ольга не искала его. Ей было девятнадцать, когда она впервые произнесла вслух: «У Светы просто нет папы. Так бывает».

Так и осталось. Так бывает.

Глава первая. Ольга

Когда Ольга сказала матери, та стояла у плиты и помешивала суп. Ложка замерла на пол-оборота, звякнула о край кастрюли и опустилась.

— Семнадцать тебе, — сказала мама Люда не вопросом и не упрёком. Просто фактом. Как называют улицу, на которой живёшь.

Отец Пётр долго не говорил ничего. Потом встал, оделся и ушёл гулять с собакой, хотя собаки у них не было. Вернулся через два часа, положил на стол свои болтовые ключи, которых у него было три ящика, и сказал: «Значит, так. Кто у нас будет — мальчик или девочка?»

Так и началось. Никто не кричал, никто не бил посуду — в их доме не было на это принято. Просто бабушка Люда стала считать деньги, дедушка Пётр взял смены на заводе, а Ольга ходила в школу до восьмого месяца, спрятавшись под бесформенным пиджаком, который им выдала завуч.

Дима пришёл в роддом один раз. Постоял под окнами, не заходя, — Ольга видела его с четвёртого этажа: курит, смотрит на свои ботинки. Потом позвонил и сказал, что они «просто разные люди». Ольга не стала спорить. Ей было семнадцать, у неё болело всё, о чём нельзя говорить, и был человек размером с ладонь, который сосал её палец, — и у этого человека не было папы, и Ольга решила, что справится.

Ночью, в первый вечер после родов, палата дремала в синем свете. Ольга вынесла из коридора дочурку — свёрток весом три тысячи двести граммов — и сидела с ней у окна. Внизу горел фонарь, мимо шёл человек с собакой, и Ольга вдруг подумала: вот сейчас, в эту самую минуту, решается всё. Не тогда, когда Дима уедет. Не тогда, когда она скажет маме. А сейчас — когда она либо задрожит, либо нет.

Она не задрожала. Она прошептала:

— Света. Ну здравствуй.

Имя она выбрала ещё в шестнадцать — не потому, что в честь кого-то, а просто потому, что это слово было светлое. Дедушка потом скажет: «Свет-ка. Правильное имя. В нашей квартире его как раз не хватало».

Ольга вернулась в тот же дом, где выросла, к тем же родителям, к тому же скрипучему паркету. Ей было семнадцать с половиной. Всё самое сложное было ещё впереди — но эта ночь у окна она потом, через годы, вспоминала как самый храбрый свой поступок.

Не потому, что было трудно держать дочь. Потому что было трудно — не плакать. А она не плакала. Почти.

Глава вторая. Света

Света выросла на троих: на маму, бабушку Люду и дедушку Петю. Квартира была старая, с высокими потолками и скрипучим паркетом, но в ней было тепло — во всех смыслах, какие бывают.

Дедушка нёс её на плечах до самого первого класса, и с высоты своего роста Света знала город лучше, чем многие взрослые: купол Благовещенского монастыря, клумбу у цирка, дом с часами на Большой Покровской. «Запоминай, — говорил дедушка. — Город — это учебник, который всегда с собой».

Бабушка учила её печь пироги с капустой и никогда не ругалась за разбитые чашки. «Посуда-то чья? Посуда общая. А ты у нас одна».

Мама работала медсестрой в детской поликлинике, приходила усталая, но сначала улыбалась — только потом снимала обувь.

— Как дела у моего главного человека? — спрашивала она.

— Нормально, — отвечала Света, и это «нормально» было правдой почти всё детство.

У дедушки на подоконнике в кухне жили болты, гайки и три отвёртки — он называл это «музеем». Света в шесть лет могла подойти и спросить: «Дед, а зачем вот этот болт?» — и дедушка рассказывал двадцать минут про трактор, который чинил в восемьдесят втором, и про человека Кольку, который держал гайку языком, потому что руки были заняты. Света не понимала половины, но слушала — потому что дедушкин голос был как мотор, который никогда не глохнет.

Почти всё детство было простым. Простым — потому что было ещё одно слово, которое Света не умела произносить: «папа». В школе на праздник Восьмого марта дети рисовали открытки, и Света нарисовала дедушку Петю. Учительница шёпотом спросила: «А где папа?» Света пожала плечами. Ей было семь, и она уже понимала, что некоторые вопросы лучше пожимать плечами.

Дома она однажды спросила прямо — бабушке, пока они лепили пельмени:

— Баб. А мой папа какой был?

Бабушка Люда не закружилась и не начала врать про полярника или космонавта. Она вытерла руки о фартук, посмотрела на Свету и сказала:

— Молодой. Глупый. Не твой — это главное.

— А почему не мой?

— Потому что он не удержал то, что тебе принадлежит. А ты, может, удержишь то, что тебе принадлежит. Ты у нас цепкая.

Света кивнула, будто поняла, и продолжила лепить пельмень кривобокий, как всегда. А слово «цепкая» унесла с собой — как монетку в кармане, которую нельзя потратить, но приятно держать.

В том же году она завела первый блокнот. Не дневник даже — а «Журнал двора». Она записывала туда всё: кто с кем поссорился на горке, сколько воробьёв сидит на проводе (шесть), что тётя Валя из сорок первой покрасила волосы в рыжий. Она не знала ещё слова «наблюдательность». Она просто любила смотреть — и записывать, чтобы мир не пропадал, если вдруг forget.

Слово «забыть» она узнала позже. А пока мир был целым, тёплым и пах пирогами.

Глава третья. Настя

Настя Колесникова появилась в её жизни в шесть лет — девочка с двумя бантиками и вечной ссадиной на коленке переехала в их двор и первым делом спросила:

— А у тебя кто-нибудь есть на качелях? Или они свободные?

— Свободные, — сказала Света.

— Тогда я забираю это место и тебя, — сказала Настя.

И это была не игра, а контракт, который они соблюдали пятнадцать лет.

Настя была шумная. Настя придумывала приключения из ничего: раскопать «клад» под ржавой трубой (нашли консервную банку — Настя объявила её реликвией), устроить цирк в сарае (единственным зрителем стал соседский пёс Туман), переписаться с детьми из города-побратима, которого они выдумали сами, — и писали, между прочим, два года, сами себе отвечая.

Света была тихая. Она записывала. Так и появился «Журнал двора» — тетрадь в клетку, где от руки значились «сенсации»: «Кот Барсик родил четырёх котят, читать на стр. 2», «Баба Валя из сорок первой продала машину и купила пять пальто».

Самым главным местом их двора была котельная. Точнее — её кирпичная пристройка с трубой, тёплой стеной и strict правила: внутрь пускали только двоих. Это были они. Там Настя впервые сказала слово, которое не разрешили бы взрослые, и Света записала его в блокнот с тремя звёздочками. Там они загадывали желания на проходящие поезда (поезд = желание, если успеешь сказать раньше, чем он скроется). Там Настя сказала:

— Мы всегда будем дружить. Даже когда нам будет по сто.

— Это физически невозможно, — сказала Света, у которой были лучшие в классе оценки по математике.

— Значит, будем дружить, пока физически возможно, — отрезала Настя. — И ещё чуть-чуть сверху.

Они ссорились один раз — в четвёртом классе, из-за Кати Сомовой, которая позвала их обеих на день рождения в один день, но Настю — раньше. Света три дня не разговаривала, что для неё было равносильно крику. На четвёртый день Настя пришла и молча положила ей на парту консервную банку из «клада».

— Это реликвия, — сказала она. — Она теперь твоя. Мирись.

И Света поняла, что не мира-то ей хотелось, а вот этого — когда тебе молча отдают самое главное. Она взяла банку. Они помирились.

Так они росли: Настя — вперёд, Света — чуть сбоку и чуть позади, с блокнотом. И если бы кто-нибудь в те годы спросил Свету, что такое счастье, она бы, наверное, ответила: котельная, зима, Настя орёт во всю силу, потому что поезд опоздал, а желание осталось незагаданным.

Но в шестилетнем возрасте никто не знает, что контракты дружбы не выдерживают проверки чувствами. Это узнают позже. Намного позже, чем хотелось бы.

Глава четвёртая. Школа и зимы

Седьмой класс запомнился им на всю жизнь — прежде всего прогулом, который они совершили по всем правилам искусства: вместо первого урока — каток на Печёрах, вместо второго — пельмени у Насти (родители Насти работали до вечера), вместо третьего — сериал.

— Это называется «больны свинкой», — объявил Настя.

— Свинку переносят один раз, — сказала Света. — Нас спалят.

— Значит, у нас рецидив. Бывает. Мы — сложные организмы.

Так появился жанр, который Настя называла «мыльцо, но давай посмотрим ещё серию». Они смотрели его все зимние вечера, лёжа на Настино́й кровати ногами к стене, и обсуждали героев, как будто те были их общими знакомыми. Света вела конспекты сериала — с точностью до реплик. Настя говорила, что с такими конспектами можно самой писать сценарии.

Зима в Нижнем была длинная, и это было счастье. Они кат cones на льду у Чкаловской лестницы (вниз — смело, вверх — с ахами), жарили хлеб на замёрзшей батарее в школьной раздевалке и вели счёт снегопадам: «Девятый снегопад года. Котельная вот-вот утонет».

В десятом классе разговоры стали другими. Не о том, кто с кем дружит, а о том, кто кем станет. Настя хотела в журналистику — «чтобы говорить с людьми и чтобы мне платили за любопытство». Света мечтала о филологии: слова она любила так, как другие любят кино — за то, что в них можно жить.

— Уедем в Москву, — говорила Настя, глядя в потолок. — Или в Питер. Снимем жильё на двоих. Ты будешь писать, я — продавать твои тексты редакторам, потому что я умею убеждать.

— Ты сейчас меня продала два раза за вечер, — сказала Света.

— Вот! Видишь? Талант.

И Света смеялась — и не говорила того, о чём не могла говорить даже сама себе: что Москва её пугала, что Питер её пугал, что любая перемена пугала, потому что всё самое дорогое у неё было здесь, в этой квартире с высокими потолками, и в этом дворе, и — хоть это слово она ещё не произносила — в этом человеке рядом.

Зима одиннадцатого класса была последней их общей школьной зимой. Они об этом не знали. Зимы вообще не предупреждают, когда они последние.

В феврале настучала в окно Настя — условный сигнал: три коротких, два длинных. «Журнал двора» открыл новую страницу: «Сенсация: к нам весной приедет город-побратим, которого не существует. Решено: признать его существующим». Они были семнадцать. Мир был ещё целым. И они ещё не знали, что целое — это временное состояние любого мира.