Читать книгу: «Властитель груш»

Мятежный самогонщик

Солнце медленно поднималось из-за восточной стены и словно отгоняло от города огромную тучу. Свет уже проник в окна верхних этажей, разлился по камню стен и мостовых, вымытых ночным дождём, и понемногу просачивался даже в самые тесные и кривые улочки. Правда, холод отступал не так резво, как тьма.

У реки было особенно мерзко. Сорок мужчин кутались в плащи и передавали по цепочке одно-два ласковых в адрес коротышки, что затеял налёт в такую рань. Чего доброго, придётся ещё получить булыжником по голове и сдохнуть. А кому охота отдавать концы помятым, трезвым и замёрзшим?

Огромный детина нежно постучал в складские ворота. Гёц Шульц меж тем внимательно рассматривал небольшие окошки на высоте около двух ростов. Когда внутри так долго отмалчиваются, того и ждёшь, как где-то вдруг высунется высунется рожа с аркебузой¹ и угостит тебя по-солдатски.

О том же думали многие за его спиной – только вот этот-то завтрак будет не для них.

– Ну, хватит, Берт.

Здоровяк послушно опустил молот и на всякий случай отошёл от дверей. Гёц же выступил вперёд с тяжким вздохом. Придётся-таки открывать глотку пошире:

– Курт, балбесина ты упрямая! Подойди к окну и глянь на проклятый мирный флаг! Барон послал меня говорить!

Запертая винокурня безмолвствовала недолго, только чтобы пощекотать у «переговорщиков» под ложечкой:

– Dagolo kann mich am schweißig Arsch lecken!

– Это что-то на верхнеаржском?

– Это что-то про задницу, – любезно пояснила рослая женщина в мужском костюме. – Я думала, ты все месканские говоры разбираешь?

Берет она сдвинула набекрень против солнца, так что слева ветерок гулял по коротко остриженной голове; рука почти грациозно придерживает меч на боку, пуговицы начищены – прямо рыцарь на утренней прогулке. Хоть кого-то это всё забавляет.

– Единым клянусь, если через пять минут ворота не откроешь, я подожгу твою вонючую хибару со всех сторон!

Гёц подал знак, и половина отряда поддержала ультиматум гулом одобрения и стуком дубинок о забор, бочки, остов телеги – кто до чего дотянулся. Остальные продожали сумрачно пялиться, следуя примеру своего молодого вождя.

Слегка опухшее лицо Карла Даголо, тяжёлая его походка издали подсказывали, где он видал такие утренние затеи и таких затейников. В ожидании ответа он покачивался с ноги на ногу, в такт покачивались и три алых пера диковинной птицы на огромной шляпе – каждое по цене молочного поросёнка. От вчерашней гулянки и теперешних волнений пальцы теребили украшенную перевязь меча, второго из двух на весь отряд.

Наконец щёголь замер и вложил всё негодование в смачный плевок точно между шикарных носатых башмаков:

– Мы в такую рань ещё и ждать будем, пока эта крыса нас пустит?

От хозяйского сынка проблем стоило ждать чуть ли не больше, чем от мятежного самогонщика. Тот хоть перед серьёзным делом не пьёт.

– Слышишь, Курт?! – невозмутимо гаркнул Шульц, игнорируя подначку. – У Карла рука уже к факелу тянется! Скоро мы с Эрной его не удержим!

Эрна меж тем косилась на грязно-белое полтнище с кое-как намалёванным священным крестом. «Проклятый мирный флаг» свисал с Т-образной палки, как на убогом крестьянском шествии в убогой деревеньке с дальней окраины. Только вот держал флажок не сельский дурачок, а громила с низким лбом и заштопанной рожей.

– Поверить не могу, – пробормотала она, – символ любви божьей в лапах Угольщика?

Гёц махнул рукой.

– Да хоть бес лысый, ему же не речь толкать. Для старых вояк главное – увидать тряпку.

Женщина фыркнула, но не успела ответить – из-за ворот вместо новых ругательств послышался лязг засова. Без единого выстрела винокурня Курта Мюнцера пала.

Гёц вошёл внутрь первым. Эрна с мечом на поясе и Берт с молотком в руках отставали лишь на полшага – так, чтобы триумфатор легко мог отступить и спрятаться за чьим-то широким плечом.

В сущности, не важно, что именно открыло ворота – священное знамя или угроза подпалить большой сарай с кучей грушевого бренди. Глаз Шульца притягивали к себе чаны и перегонные кубы, новенькие, свежие, блестящие – копоть не успела пока скрыть работу мастеров. Внушительные агрегаты аж из самой гильдии алхимиков Меланцы, если верить стукачу.

Карл присвистнул, выражая общее впечатление вслух.

– Отменные штуки у тебя тут, Курт! – воскликнул он и пристукнул согнутым пальцем по одному из чанов. – Сколько бренди ты теперь тут наваришь? Вдвое больше? Втрое? И тебе всё мало, даже теперь делиться не хочешь?

Ландскнехты-самогонщики² расступились, и их командир вышел на свет с алебардой в руках. Ростом он превышал даже Берта – крепкий старый дуб. Грубую, мясистую рожу Мюнцера словно вылепил из красноватой глины неумелый скульптор с такими же ручищами, только под пику или кружку заточенными. А потом ещё сдуру сунул в печь – и выдающийся нос побагровел, а левая щека треснула, как бы после неловкого удара мечом.

Щербатый рот великана, впрочем, кривился в недоброй ухмылке. Не совсем то выражение, какое ждёшь от капитулирующего.

– Малыш Карл сегодня на подхвате? Папашка предпочёл старшего дядю?

Карл оскалился. Эрна покачала головой и прежде, чем франт успел взбрыкнуть, хмуро заметила:

– Зря ты задираешься, Курт – мы ведь уже внутри. Берт может ненароком навернуть плечом одну из твоих новых игрушек.

Досадно бы вышло. Даголо-старший скомандовал яснее ясного: либо заставить самогонщика снова платить, либо пустить его по ветру. Но Карл точно подметил, что такая винокурня напоит всех страждущих, да ещё останется про запас. Устроить тут погром – всё равно, что прирезать на суп курицу, несущую золотые яйца.

– Ладно, Курт, возбухнул и хватит, – медленно произнёс Гёц и примирительно распростёр руки в стороны, как для всепрощающего отеческого объятия. – Ты и сам всё видишь. Мы не договариваться пришли, а донести расклад: либо ты делишься со стариком, либо мы тут всё разнесём, и никто ничего не получит. Ну, Курт, часть чего-то всяко лучше, чем полное ничего и взбучка, правда?

Самогонщик обвёл посланников тяжким взглядом.

– А вы на сегодня простенькую работёнку задумали, да? Придём сюда толпой, покажем кулак старику Курту и скажем «плати»! А если не заплатит, то подпалим винокурню и дело с концом, да?

Он стукнул древком алебарды о пол, должно быть, воображая себя герольдом.

– А теперь слушайте вы. Тронете меня – и к вечеру Тиллер от половины Грушевого Сада камня на камне не оставит. Совсем другой расклад, Гёц, да?

Эрна взглянула на Шульца, нахмурив брови: неужели правду говорит? Гёц немного повёл плечами, так, чтобы заметила только она. Курт Мюнцер большим хитрецом себя считает, но не настолько, чтобы сочинять на ходу. Чтобы так сочинять, нужно уметь запихнуть всё имущество в нищенскую суму. Иначе не успеешь убежать достаточно далеко, прежде чем враньё раскроют.

Пока они перемигивались, Карл громко и зло рассмеялся:

– Кого ты наколоть пытаешься? Тиллер со своей шайкой сидит в трущобах по милости города. Высунется оттуда без спроса – и повиснет рядом с тобой! Думаешь, он станет со всем Кальваром бодаться за твоё вонючее пойло?

– Тронь моё вонючее пойло – тогда и увидишь, – угрюмо отрезал Курт.

Великан в упор смотрел на франта, а тот с нахальной улыбкой положил руку на меч.

Дело приобретало скверный оборот. Правда, теперь появился ещё один аргумент за то, чтобы ничего не сжигать, да только на другом конце аргумента встали поощрённый упрямец и угроза войны. Рудольфу Тиллеру, ещё одному капитану ландскнехтов, позволили расположиться в кальварском Дворе Чудес главным образом потому, что ему удалось неплохо навести там порядок. Так же легко он мог вылететь оттуда, если весь остальной город против него ополчится – только вот поди собери весь.

– Ладно, похоже, у нас остался один способ всё уладить!

Говорить, думать и переставлять ноги приходилось одновременно, потому как поножовщиной в воздухе пахло уже гораздо сильнее, чем выпивкой. Бойцы Карла сгрудились за расфуфыренным командиром и свирепо сопели. Мрачные люди Мюнцера с клинками и палками образовали некое подобие строя меж двух чанов.

И так всякий раз, когда ведёшь одно стадо баранов на другое.

Гёц остановился прямо перед великаном, ткнул его пальцем в грудь и спокойно произнёс, глядя снизу вверх:

– Мы с тобой сойдёмся за винокурню и остальную твою халтуру. На кулаках. Сейчас.

Курт хохотнул, самогонщики поддержали хором смешков. В меньшинстве показывать видимость сплочённости как никогда полезно.

– Какого…

Карл прозвучал не очень-то весело. Шульц отмахнулся, призывая к тишине, но того, кажется, жест взбесил ещё сильнее:

– Гёц, ты с утра башкой ударился?! Будешь с этим псом драться, чтобы к верности принудить? Папаша тебе туза…

– Карл, завались! – рявкнул Гёц. – Кому папаша дело поручил? А?

Поднявшись до грозных воплей, он уже не мог себе позволить стать тише; металлические нотки ещё сильнее задребезжали в глотке, когда он снова обратился к Курту:

– Ну? А ты язык в задницу сунул?

Хитрый огонёк в левом глазу Мюнцера боролся с пламенем гордыни, полыхающим в правом зрачке. Под взглядами полусотни человек второе неудержимо брало верх. Нужно только чуть поднажать – и Шульц нажал, обернувшись к зрителям и воскликнув:

– Только поглядите – Курт Мюнцер зовёт на помощь трущобных вояк, не хочет сам за свою хибару постоять!

– Довольно! – проревел самогонщик.

Через секунду о пол громыхнула брошенная алебарда, и он начал прямо тут же стаскивать старый колет³, громко сопя и бранясь сквозь зубы:

– Горлодёр мелкий, да я тебя одной рукой размажу…

С каменным лицом Гёц отступил от пыхтящего великана. Руки машинально расстёгивали пояс с пистолетом и кинжалом, крючки на одежде – взгляд пытался охватить поле предстоящей битвы перед воротами.

– Если обделаешься, Даголо тебе оторвёт всё, что Курт не сумеет, – предусмотрительно заметила Эрна, принимая оружие из рук бойца.

– Угу.

Доля истины тут есть, но они ведь оба знали: Гёц Шульц не станет за проигрышную партию садиться.

И тем не менее…

– Если обделаюсь, пусть Берт позаботится, чтобы для Даголо что-нибудь осталось, – сухо ответил он и перебросил через её согнутый локоть дублет⁴, а за ним и рубаху.

Лицо женщины прорезала кривая ухмылка.

– Да, давай, петушись на здоровье. А я буду присматривать, чтобы тебе хвост не открутили.

– То есть… э-э… как обычно?

Люди собирались в большой круг. Неплохой способ выпустить пар без разбивания морд – и перегонных кубов тоже. Носатый Колум вовсю суетился и жал руки паре громил Даголо, принимая ставки. Трефы времени зря не теряют, даже если их главарю сейчас переломают кости.

Впрочем, за ставками Гёц не следил – сегодня ставили на него, так что ему достаётся забота другая.

Раздетый по пояс, Курт утратил остатки изящности: годы мало кому на пользу идут, особенно годы полной и насыщенной жизни ландскнехта. Но по сравнению с ветеранами с паперти он казался вполне способным соединить твой пуп с хребтом и проделать твоей головой несколько дырок в стенах, чтоб дышалось полегче. Под жирком на пузе и боках угадывалась настоящая броня из мышц, а россыпь уродливых шрамов яснее любых баек говорила о живучести здоровяка. Таких надвигающаяся старость сгибает с большим трудом, и только спустя не один год, потеряв наконец терпение, сметает с ног одним махом.

Самогонщик наклонил голову налево, потом направо, разминая бычью шею, помахал руками, обвёл гудящих зрителей хозяйским взглядом.

– Если ляжешь – Даголо ни пфеннига⁵ не получит! – крикнул он, оборачиваясь наконец лицом к противнику.

«Лучше бы тебе лечь, – раздражённо отметил Гёц, – не то Даголо сперва мне отвернёт башку, а потом придёт сюда сам и тебя в твоём же бренди утопит».

– Ты скалься, Курт, пока есть чем, – коротко проворчал он вслух и вышел вперёд на полусогнутых, поднимая сжатые кулаки на уровень лица. К чьему бы то ни было разуму взывать поздновато.

Осторожно семеня по небольшому пятачку, они обменялись парой коротких пробных тычков, чтобы прощупать друг друга и заодно разогреть толпу. Курт смотрел сверху вниз, краешек его рта то и дело норовил уползти к весело блестящему глазу. Гёц отвечал сосредоточенным взглядом снизу, держа челюсти и губы плотно сомкнутыми.

Мюнцер наконец ударил серьёзно, целясь в голову. Шульц резко присел и низко зарядил в ответ левой, целясь в живот – кулак соскользнул по вовремя выставленному локтю, но он тут же добавил правой чуть сбоку.

«Угх», – сдержанно оценил великан удар по рёбрам. «У-у-ух!» – громко вздохнула толпа, прикидывая, верно ли поставлены денежки.

Курт ударил снова, на этот раз метя чуть ниже; Гёц отразил выпад и тут же отшатнулся назад, уходя от следующего удара правой – этот бы точно выбил из его головы… что-нибудь скверно закреплённое. Левой он коротко ударил в ответ, отступил перед следующим ударом и снова ткнул, не особо рассчитывая, что удар достигнет цели – нужно пока лишь раззадорить великана.

Старый ландскнехт самую малость припадал на правую ногу. Чем больше приходилось наступать, тем сильнее ему это надоедало, тем больше хотелось задавить малявку и прекратить утомительную пляску.

Понемногу отходя назад и забирая влево, чтобы не врезаться в людской круг, Гёц своего добивался – Курт насел ещё сильнее, вознамерился отмолотить его как следует. Огромная правая ручища – наверное, последнее, что видели многие, прежде чем нырнуть во тьму; но на этот раз сокрушающий кулак летел в цель слишком долго.

Делец шагнул вправо, с лёгкостью отводя голову из-под лавины, и саданул хуком в правую скулу. Всё равно, что в стену треснуть; и всё же великан пошатнулся. Рыкнув, он неуклюже ударил сбоку, но Гёц присел и достал его тычком в грудь.

Свист, хохот и улюлюканье хлынули со всех сторон – наконец пошла настоящая драка!

Вместе с шумом на Шульца навалился и противник: пропустив несколько сочных плюх, он резко сократил дистанцию и тяжело обрушился сверху. Гёц качнулся в сторону от первого удара, отбил второй, коротко ткнул в ответ, но тут же пропустил третий – в плечо, в паре дюймов⁶ от головы.

Пусть в выпад не была вложена вся внушительная масса этой туши, его хватило, чтобы пошатнуть невысокого капитана Треф и вырвать немного времени. Гёц отпрянул назад, но от того здоровенный кулак лишь немногим слабее напоролся на его висок.

«Ох, ё…» – оценка не успела промелькнуть в его голове целиком прежде, чем он рухнул вправо под чей-то истошный вопль: «Курт!!»

В глазах потемнело, звуки окончательно смешались в один звенящий поток. Шульц оттолкнул себя от грязного пола правой рукой и левым коленом, парой нетвёрдых шагов отошёл назад, отходя прочь от медленно надвигающегося Мюнцера. Тот больше не ухмылялся, на одну ногу ступал заметно тяжелее – начал-таки выдыхаться. Хороший момент, чтобы напасть, налететь с градом ударов, но пришлось использовать вырванные секунды, чтобы перевести дух и отогнать сотни мелких блуждающих огоньков, слетевшихся на звук хорошего щелчка по башке.

Гёц качнулся прочь от нового взмаха молота и снова зашёл справа, чтобы несколько раз садануть в толком не прикрытый корпус великана – резко, зло. У другого, без толстой шкуры и добротного жирка под ней, уже кости бы затрещали!

Курт трескаться не собирался. Не без труда Шульц отвёл неуклюжий тычок в грудь, а после шагнул вперёд и достал правой до челюсти. Здоровяк выдержал – и в ответ просто сгрёб его за шею.

Почуяв смертельную хватку, он впервые за полгода ощутил лёгкое дуновение паники и принялся остервенело молотить в открытый живот.

Медведь зарычал, но ослабил объятия и оттолкнул его – заехав напоследок волосатым кулаком в лицо.

«Сука, зубы!» – только и успело пронестись в наполненной звоном голове, пока Гёц неловко взмахивал руками, теряя равновесие, и брякался на задницу. Самогонщик громко стенал, согнувшись и придерживая брюхо.

Люди вокруг большей частью то ли притихли, то ли просто оказались заглушены ударами сердца – Гёц не вполне разбирал. Да и хрен бы с ним. Сейчас его занимало только одно – встать раньше, чем Курт очухается.

Оказавшись снова на ногах, он нетвёрдо шагнул вперёд, к полусогбенному здоровяку. Руки осторожно прикрывали подбородок и живот от ещё одной хорошей затрещины – после такой подыматься будет куда как тяжелее.

На хороший удар великана, однако, не хватило – только на неловкий взмах свободной рукой. Шульц оттолкнул её и с удовольствием засветил ландскнехту под глаз, а следом наотмашь приложил левой в середину широкой морды, да так, что кровь хлынула из прибитого носа.

Уже не в силах противиться силе удара, обмякшая туша грузно повалилась на пол, и лихое гиканье Треф понесло её по реке поражения к устью тягостных болезненных раздумий. А их Король, склонив голову и опираясь ладонями о колени, не мог решить, порадоваться ли тихонько своему успеху или громко проблеваться.

Остатки изрядно потрясённого разума робко подсказывали, что ни то, ни другое не очень подходит, а потому он с трудом выпрямился, запрокинул голову и возопил:

– Эрна-а-а!

Прошло несколько непростых и очень, очень мутных мгновений, пока он не почувствовал под рукой крепкий локоть и не позволил себе навалиться на него половиной массы. Не то, чтоб она больше не выдержала, конечно. Просто целиком повеситься на бабу сейчас означало попрощаться со всем авторитетом, выбитым из внепланового боя в неравном весе.

– Живой? – негромко спросила женщина – хотя, может, и прокричала ему в ухо со всей дури?

«Пойдёт», – промычал Гёц в ответ и качнул головой, чтобы совсем всё стало ясно.

Сфокусировав взгляд на приунывшей и попритихшей части круга, он поднял руку вверх и громко проговорил, когда гомон прекратился и за спиной:

– Уф-ф… Вы! Когда этот хер моржовый очнётся, передайте ему, что барон ждёт свою долю до заката!

Он моргнул, сгоняя пелену с глаз, и угрожающе прищурился на самогонщиков. Как они смотрят? Со страхом, или едва сдерживают злобу?

– Эй! Я понятно выражаюсь?!

– Да, Гёц, мы усекли!

Смелость взял на себя низенький солдат в зелёном чепце. Его имя болталось где-то на краю памяти и никак не шло на ум, но это и не важно.

Наклонив голову, Гёц сплюнул скопившуюся во рту слизь с мощным привкусом железа. «Вот же срань Бёльсова!» – с отвращением подумал он, наблюдая за мерзкой тягучей ниткой, свесившейся от нижней губы до колен, и нетерпеливо утёр рот запястьем.

– О, мой герой! – едко оценила Эрна и осторожно потянула его в сторону выхода.

Шульц мягко высвободил локоть – кажется, он всё же сумеет пройти ещё десяток-другой шагов самостоятельно. А там, глядишь, не придётся обратный путь проделать у Берта на плечах.

– Всё, война закончена на сегодня! – крикнул он уже своим.

Одобряющий гул был ему ответом. Но стало бы куда веселее, догадайся кто-нибудь тряхнуть кошель с выигрышем.

***

– Да благословит Единый кулак Короля Треф и его железную башку! – воскликнул Носатый Колум со стола, размахивая звенящим мешком с мелочью.

Трефы дружно замолотили кружками, создавая триумфальный шум – щитов и мечей они сроду не имели. Более многочисленные громилы Даголо поддержали нестройным гулом одобрения и смешками.

Гёц лениво помахал куском сырого мяса и приложил его обратно к лицу. Со скамьёй под задом и кружкой пива в руках он почти мог почувствовать себя в порядке. Только бы теперь не дёргаться.

– Молодца, Готфрид, хорошо выпендрился, – заметил Карл и отсалютовал кружкой.

– Я прям до усёру счастлив, как видишь. И вообще, кто это говорит? – Шульц демонстративно провёл рукой перед глазами. – В глазах дым стоит до сих пор. Эрна, это ты?

– Нет, я здесь, – подала Эрна голос сбоку. – Ты б ещё с Мюнцером нашего принца спутал!

От улыбки её лицо становилось почти приятным, но уж точно не женственным. Короткий приплюснутый нос, подбородок широкий и сильный, разве что только без щетины, высокий лоб словно делит надвое уродливый косой рубец – явно не от пьяной драки след. Если смотреть издали, и не скажешь, мол, «экая баба страшная» – обычный душегуб в чулках, потёртом бычьем колете и при мече, даже голос невысокий и резкий. У башмачников и медников, к которым она приходит за долгами, похабные мысли вряд ли случаются.

Франт двумя пальцами заправил длинную светлую прядь за ухо и бросил в женщину сухарь.

– Зря ты ёрничаешь, – добавила она, смеясь. – Мюнцер получил по морде, бухтеть больше не будет. Старик и дальше будет получать долю и бренди. Чего рожу кривишь?

– Да, на какое-то время его присмирили, – проворчал Карл в ответ. – А через месяц снова в бутылку полезет. И мы снова попрёмся всем Грушевым Садом на матч-реванш?

Гёц вдруг обнаружил, что от слова «реванш» его слегка подташнивает. Что-то новенькое – может быть, возраст сказывается?

Эрна сжала пальцы в кулак и жёстко произнесла:

– Реваншей не будет. Ещё одна выходка – и я лично засажу ему в глаз из арбалета.

– Угу, – пробормотал Шульц из-за мясного ломтя. – Никто не скажет, что его не предупреждали. И у остальных меньше будет охоты бегать на поклон к Тиллеру или другому какому бесу.

– Её не было бы вовсе, устрой мы показательную порку, – возразил Карл.

Порой казалось, ему не терпится тоже как-нибудь попортить смазливое личико, чтобы поднабрать солидности. Бледный, с тонкими чертами и низкими скулами, он больше походил на кальварского дворянина, чем папашу-южанина – кроме, конечно, больших синих глаз и страсти вырядиться так, чтобы все обалдели.

Будь Готфрид человеком более сентиментальным и наивным, мог бы, пожалуй, разглядеть на месте младшего Даголо меньшого брата, не так давно вышедшего из поры юношеских кутежей и выходок и теперь рвущегося себя проявить, сходу набить очков новеньким мечом. «Знаю, что ты жаждешь украсить башмаки чужой кровью, – сказал бы он ему, – но, если надеешься занять место папки и стать настоящим бароном, пора бы начать соизмерять варианты».

Ну, или как-нибудь попроще и покороче. Казалось бы, разницы между ними всего лет шесть, но и того довольно, чтобы приходилось цедить слова средним ситом. Понятно, если ещё надеешься, что их не пропустят мимо ушей.

Но Карл Даголо не был его младшим братом, а значит великие мудрости лучше оставить при себе.

– Вот и мяфо! – громко прошамкали у Шульца над ухом.

Скособоченный лысый старичок ловко подсунул румяные отбивные женщине и франту, а после замер с самым большим и сочным куском в руках.

– Гоффит, ишо есть, шем шефать?

Делец оскалился полным рядом зубов.

– Зубная Фея его пока бережёт, – хмыкнула Эрна, осторожно тыкая ножом в дымящееся мясо.

Старичок широко улыбнулся в ответ, демонстрируя несколько кривых жёлтых отростков, которые только чудо в дёснах удерживало. Вилли-Мясник был лучшим кулачным бойцом в пору их с Даголо-старшим молодости, а потом случилось страшное – он постарел, не отыскав занятия получше.

Впрочем, Вилли так лучился жизнелюбием, будто о большем и не мечтал. Но его четыре зуба, трижды переломанный нос, не разгибающаяся рука и прыгающая походка наводили Готфрида на определённые размышления. Например, о том, как он жрёт проклятое мясо, которое обожает до визга? Неужели даёт жевать собаке, как болтают?

Некоторые ответы лучше не знать, пожалуй.

– Спасибо, Вилли, отбил так отбил, как всегда, – сдержанно поблагодарил Гёц. Мясник хехекнул, фамильярно хлопнул его по плечу и поскакал обратно на кухню.

– Эй, Вилли! – крикнул Колум вдогонку. – Десять к одному на поросёнка!

– Тфа шуба штафлю! – бодро отозвался старик, вызывая очередной приступ хохота.

Шульц проводил его мрачным взглядом и отхлебнул из кружки.

– Кажется, пора завязывать с кулачными боями. Пока могу ходить прямо и есть по-людски.

– Ха, это-то, скорее, заслуга Дворбака, – усмехнулся Карл. – Каково, интересно, позволять цвергу шерудить у себя во рту?

– Не терпится узнать – могу дать повод, – бесцветно ответил Гёц и бросил сырое мясо на стол.

Цверг, не цверг, лесная фея или ещё какая диковинная скотина – какая к Бёльсу разница? Это же Кальвар, если хорошо умеешь делать своё дело – никто не спросит, растёт ли борода у твоей мамаши и сколько клиентов у неё бывало за день. А Дворбак при всей незамутнённо цвергской наружности зубы ставил лучше, чем любой умелец нормального роста отсюда и до самого сердца империи.

– Носатый, поди-ка сюда! – крикнул делец, подцепил отбивную ножом и осторожно опробовал зубы на краешке куска.

С неудовольствием он отметил лёгкую боль в дёснах. Явно ещё пару дней будет донимать, и всё же она не помешает ему сжевать проклятый шмат мяса, как подобает победителю и состоятельному кальварскому господину.

– Тут, капитан.

Колум замер в шаге от стола, обвёл капитанов лисьим взглядом и лениво стянул чёрный берет с головы.

– Какой улов?

Носатый потряс мешочком. Мелочёвка, что у кого нашлось по карманам. Вот тем и плохи спонтанные поединки. Если люди идут работать, а не глазеть, серьёзные деньги никто с собой не потащит.

– Одиннадцать пфеннигов с мюнцерят, двадцать пфеннигов и четыре талера⁷ – с ребят Даголо…

– Сколько-сколько? – На протянутой ладони среди потёртых двушек, трёшек и увесистых грошей⁸ лежали настоящие белые монеты. Архиепископ Аргебуржский с талера показал Готфриду благочестивый жест и отвернулся боком, обратно в чеканную позу.

– Карл, ты против меня ставил, что ли?

Франт пожал плечами. Колум помахал беретом и вежливо произнёс:

– Спасибо, герр Даголо, сегодня я буду спать не один.

Да уж действительно, только шлюху и можно на эти слёзки купить. Делец отодвинул мясо, одним махом проглотил то, что оставалось в кружке, и поднялся из-за стола.

– Недожарено, – хватит вкуса крови на сегодня. – Пускай Мясник сам это жрёт.

– Не станешь отца дожидаться? – буркнул Карл с набитым ртом.

– Дойдёшь сам до Вихря, или Берта позвать? – добавила Эрна, окидывая его внимательным взглядом.

Будь мессер Шульц человеком более сентиментальным и наивным, попытался бы разглядеть в этом вопросе заботу – но для этого слишком уж хорошо он её знал.

– Ждать не буду, папенька. По дороге не свалюсь, маменька. Другие вопросы? Нет? – Он нахлобучил на голову чёрный берет – такой же, как у Колума, только украшенный кованой железной трефой. – Тогда мне пора сделать ещё денег.

***

По счастью, своим кусочком Грушевого Сада Готфрид мог управлять, сидя в кресле и держа одной рукой что-то холодное у головы. Какое-то время. Во всяком случае, пока каждый, кого с этого кресла нельзя окинуть пристальным властным взглядом, не начнёт чувствовать себя слишком независимым и ничем ему не обязанным. Трефы – банда небольшая и сплочённая, в какой-то мере даже «приятельская». Пока она оставалась такой, у их капитана в запасе всегда имелось достаточно времени, чтобы оклематься после боя.

В Кальваре много людей, и каждый усердно пашет, как завещал Господь всякому нормальному человеку. Пускай от сохи его и отделила уж пара-тройка предков. А после праведных трудов всякий нормальный бюргер⁹ желает дать себе волю, отдохнуть всласть и немножко впасть во грех, чтоб было о чём рассказать на исповеди в седьмой день. Пропустить бренди или хоть кружку пива, поблудить, метнуть карты или кости, поставить на лошадь и поорать на ипподроме, молотя кулаком по ограждению; для тех же, кому хотелось крови, в Кальваре дрались псы, петухи и люди. И за всем этим тоже нужно кому-то приглядывать.

Двадцать лет назад лихой кондотьер¹⁰ Пьетро Даголо любезно предложил свою кандидатуру и перевешал конкурентов на грушах, которые в Грушевом Саду тогда ещё не повырубили окончательно. Так валонский авантюрист стал видным герром в вольном городе далеко к северу от родных краёв. Кальвар рос на привилегиях, как на дрожжах, и маленькое владение Даголо росло вместе с ним. Теперь ему потребовались собственные «вассалы», чтобы управлять делами, пока сам «барон» сидит в помпезном особняке и утирает сливки с седых усов.

Трефам, скромным и сметливым ребятам в тёмных костюмах и лихо заломленных беретах, достались несколько кабаков и лавок, а ещё закладная контора, в которой Король Треф и расположил «ставку». Самый простой расчёт – где больше всего денег и проще всего оборону держать, там и надо спать. С кинжалом под подушкой и парочкой громил в соседней комнате.

Тем не менее, вечером того же дня Шульц проводил время не там, в блаженной полутёмной тишине наедине со златом, а в трактире «Вихрь Бовриса» на противоположной стороне улицы. Именно сюда местные обычно и залетают радостным вихрем, узнав, что их лошадь пришла первой… или неторопливо заходят с хмурыми рожами при любом ином исходе.

Во внушительном зале «Вихря» и пили, и спорили, и резались в карты за тонким бортиком, отделяющим для порядка игорный угол. Много людей, много шума – совсем не то, что нужно голове после пары отменных затрещин, но «королевская приёмная» – маленькая пристройка к залу, выдающаяся на улицу – как раз на этот случай была обшита со всех сторон толстенными досками. И ещё чтобы никто не услышал лишнего снаружи.

И на случай, если кто-то ухитрится протащить в кабак аркебузу и наугад пальнуть сквозь дверь. Как хороший организатор игр, Готфрид старался предусмотреть все варианты.

Распахнулась маленькая дверца, прорезанная между пристройкой и баром – чтобы не гонять мальчишку за добавкой каждый раз, а просто протягивать руку и орать на трактирщика лично. Данек как раз просунул в окошко широкую плоскую рожу и озабоченно сообщил:

– Самогонщики здесь!

– Курт пусть заходит, остальным пива налей. Только пива. И кружку сюда, – бросил Гёц, откладывая конторскую книгу. Записи о деньгах – каким же ещё увлекательным чтивом занять себя в ожидании? Почему-то от душеспасительных книжек прибытки не растут.

Через минуту Мюнцер протиснулся внутрь, громко сопя, сжимая в кулаке поблекший солдатский берет. Тёмные волосы с густой проседью торчали во все стороны, словно у дверей кабака он долго мялся и чесал макушку и лишь затем решился зайти.

Оценивающим взглядом одного левого глаза он окинул Короля Треф и крякнул:

– Клянусь Святым Дидериком, отлично выглядишь!

От любого другого такие слова прозвучали бы откровенной издёвкой. Но на мясистом лице самогонщика уже расцвели три впечатляющих синяка, правый глаз заплыл вовсе, а расквашенный нос покраснел вдвое круче, чем обычно. Под вечер вместо чёрных волосков из ноздрей торчали во все стороны кусочки губки.

Не дожидаясь приглашения, великан плюхнулся напротив и указал пальцем на губку.

– Неплохо ты меня разукрасил, признаю. А это что же, мне? – Подняв кружку со стола, он заглянул внутрь, пожал плечами и сделал солидный глоток. – Ну, нос-то воротить не буду, но это… Гм… Это ты что же, умаслить меня думал? Этим?

– Просто вежливость. Мои ребята сняли с твоих пару грошей, когда ты лёг.

Кроме того, смазанный пивом разговор и потечёт легче… И больше шансов, что упрямец наконец будет слушать не только себя.

– Я надеюсь, ты намерен нашего уговора держаться?

– А ты меня сюда клятвы давать позвал, что ли? – Уцелевший глаз Курта опасно сощурился, но Готфрид покачал головой. – Конечно. Уговор есть уговор. Заплачу я уроду жадному. Но, Гёц, Единым клянусь – он нас несправедливо обдирает!

Палец самогонщика поднялся к потолку и принялся выписывать в воздухе угрожающие кренделя.

– Люди недовольны, Гёц. Старик совсем краёв не видит. Я с каждого талера почти половину отдаю! Давно пора поискать барона получше. С Тиллером всё было уже на мази…

– Курт, Курт, – Шульц поднял руку. – Я тебя утром не просто так лупил. Теперь я буду говорить, ага?

– Ну, валяй, ссы мне в уши, гауптманн, – проворчал Мюнцер нехотя, возвращаясь к пиву.

Гёц вздохнул, прикидывая, как бы проговорить всё необходимое, пока кружка не опустела.

– Ты и Тиллер в Кальваре люди новые и явно не сечёте, как тут всё работает. У нас тут не дворянская вольница. Хочу тому присягаю, хочу другому – эту хрень для рыцарей оставь. Здесь всё давно схвачено наверху. Даголо варит бренди, поит мужиков, торгует шлюхами, организует игры и ставки – в другие дела не суётся, но и другие к нему в Сад не лезут. Пока была война, Тиллер был Кальвару полезен, потому Лига его и приняла. Но за шашни с тобой он в любой момент может вылететь жопой вперёд. Скоро ему об этом напомнят, и он уговором с тобой подотрётся. А потом придёт Карл с Эрной и Бертом. И запихнут они тебя в одну из твоих новеньких бочек вниз головой. Улавливаешь мысль?

– Стелешь-то ты гладко, – буркнул Курт, шумно отодвигая от себя кружку.

Готфрид, не отрывая взгляда от расплывшейся рожи, протянул руку к дверце, распахнул её и пару раз с силой хлопнул ладонью по столешнице. Через миг ему просунули вторую порцию, которую он тут же водрузил на стол перед ухмыльнувшимся самогонщиком.

– Удобно как устроился, – подняв кружку, он добавил: – Это я про Старика. Ты-то у него в любимчиках ходишь, да, Гёц?

– Одной рукой он даёт мне скачки, а другой повышает сборы со всех игр, – сухо отрезал Шульц, затем раскрыл учётную книгу на середине и подвинул её на середину стола. – Вот, полюбуйся, если не веришь.

Мюнцер смотреть не стал. Только отпил и вздохнул.

– Ах, ну надо же – не меня одного имеют! Ну, и кто же нам, сирым и убогим, поможет? Пойдём к этой твоей Лиге на поклон? Или, может, с утра попрёмся в собор вместе со старухами, у Единого защиты просить?

– А никто нам не поможет. Проблема наша – нам и разгребать. Пока Старик у руля, всё будет так, как он решил.

Великан молчал, задумчиво болтая пиво в кружке. Думал. Осторожничал. Наконец, прищурив глаз, медленно произнёс:

– Малыш Карл устал ждать?

– Карл? – Готфрид демонстративно фыркнул. – После утреннего ты думаешь, что он справедливость восстановит?

– Я думаю, – с хитрым заговорщическим видом Курт придвинулся к столу и многозначительно понизил тон, – когда папка врежет дуба, молокососу нас слушать, если он не хочет со Стефаном и другими быками носиться по всему Саду и каждую дыру пальцем затыкать.

– Ну, что же, Курт, план прекрасный, – похвалил Готфрид, качая головой, – Был бы, будь Карл алчным соплежуем. Придётся нам обойтись без него.

– Нам, значит?

– Это ведь не я глотку надрываю и болтаю всем, как несправедливо меня обдирают. Я предлагаю разобраться самим. У меня в банде всего шестнадцать человек, так что сам я бы не управился. Но раз уж и тебя припекло…

Отставив пиво в сторонку, Курт задумался, глядя поверх головы хозяина и барабаня пальцами по столу. Обдумывает, собака, не будет ли выгоднее откланяться и побежать к Даголо на поклон с доносом.

Если утренние затрещины не оказались чересчур сильными – а Гёц всё же умел соизмерять удары, – должен бы смекнуть, что он чуть ли не последний, кому Старик поверит.

– Бесплатно мы за тебя шею подставлять не будем, – медленно прогудел он наконец.

– Я плачу аккуратнее, чем любой герцог.

– Моя цена – моя винокурня. Вся. Больше никаких поборов, и я сам выбираю, кому сколько продаю, ага?

– Справедливо, – кивнув, делец поднялся из-за стола, сплюнул в ладонь и протянул её самогонщику. – Я тебе шепну, когда пора будет действовать.

Неторопливо, чтобы не тревожить ноющие рёбра, Курт встал на ноги, нависнув над столом и Готфридом, и пожал руку, свалившую его с ног двенадцать часов назад. Глядя в серьёзное лицо заговорщика, он добавил с кривой усмешкой:

– Не сверли меня так глазами, гауптманн. Знаю я, проболтаюсь – спалишь меня нахер вместе с винокурней. Я и не думал трепаться. Да и кто поверит старому вздорному горлопану? Служба за колотушки, скажи тоже!

На пороге

Когда в дверях трактира появился великан с расквашенным лицом, Ренато Штифт был уверен: сейчас начнётся свалка. Впрочем, дельцы из северных городов не переставали его удивлять. Сегодня утром он видел, как непочтительному должнику сломали три ребра, в обед услышал о поединке на главной винокурне Сада – а под вечер те же драчуны собираются за пивом в укромном уголке за толстой дверью.

Спутники здоровяка, рослые мужики в пёстрых ландскнехтских куртках с широкими рукавами и разрезами, тихо потягивали пиво за баром, пока командир не прогрохотал у них за спинами сальную остроту. Широкомордый трактирщик фальшиво хохотнул вместе с ними. Ландскнехты посмотрели с подозрением, опустошили кружки и ушли. Три лавочника за ближайшим столом вздохнули с облегчением и потребовали добавки. Вряд ли здесь кто-то не заметил эту яркую братию, но все чересчур заняты, чтобы смотреть.

Лишь один щуплый человек с ежиной мордочкой не спускал глаз. Притаившись на краю шумной компании ткачей, он никак не меньше получаса дул одну и ту же кружку пива. Потому как подозрительно зыркал в сторону таинственной двери чаще, чем прихлёбывал.

Ренато мог его понять. Грушевый бренди – вот настоящая гордость Кальвара, а местное пиво – просто горькая пенная моча. Но оба соглядатая нуждались в ясной голове, так что бренди хлестало только их прикрытие.

Штифт, скажем, прикрывался троицей оборванных ветеранов. Изредка он вставлял пару слов в стариковскую перебранку, жевал краюшку серого хлеба, прикладывался изредка к кружке. Наблюдал. За пёстрыми ландскнехтами-самогонщиками, за серыми Трефами, за «коллегой» в таком же, как у него, блёклом стареньком дублете и высоких башмаках, забрызганных дорожной грязью. Долговязый ткач справа от «ежа» вдруг громко захохотал и приятельски хлопнул его по спине.

– Хорош, – тихо оценил Штифт.

– Я-то? Уж это-то да!

Ближайший сосед шпиона, кривой и хромой старикан, на слух не жаловался точно. Во всяком случае, когда говорил человек, четыре дня кряду ставивший выпивку.

– Да, Уве, и ты здорово с фитилём придумал.

Дверь открылась снова. «Ёж» сгорбился; Ренато же поднял кружку и хорошенько отхлебнул, заодно рассматривая второго избитого человека. Низенький, но крепкий – едва ли этот типус когда-нибудь ложился спать натощак. Лицо круглое, гладкое, с самым лёгким румянцем, нос короткий, глазки маленькие, губы плотно сжаты – такое можно увидеть за каждым вторым прилавком в городе, кроме фингала не за что и зацепиться.

Из-под чёрного дублета с крайне скромными разрезами выглядывал ворот крепко застиранной рубашки, а вместо чулок ноги закрывали широченные мужицкие портки. Если солидный господин так наряжается – значит, хочет намекнуть, что готов хоть сейчас подвернуть штанины и пройти куда-то по колено в чём-то.

Шпион легонько тряхнул отвлекшегося Уве за плечо. Дед медленно повернул голову, уставился осоловело, но с самой искренней благодарностью.

– Смотри, это он? Готфрид Шульц?

– Ага, это и есть Король Треф, точно-точно, – авторитетно подтвердил ветеран и отхлебнул бренди, не поморщившись. – Тута всё его. Выпивка, карты, закладная там, напротив…

Значит, этот самый серенький коротышка с лицом счетовода утром свалил того великана, который ни под одной притолокой не помещается? Пожалуй, в переулке к нему лучше не подкрадываться.

– Да, Уве, ты говорил. А глянь-ка теперь вон на того, мелкого с ежиной харей, он сейчас стакан взял и на Шульца пырится. Видел его раньше?

– Видал. Я как-то сунулся к нему, грю, милок, угости ветерана битвы под Штагерсвальдом, а он мне: «Пшёл», – сообщил Уве незлобиво, как человек, который, в общем-то, привык слышать это слово. – Ну, я и пшёл… Этот хер небось тоже повязанный, а мне на кой ещё одна дыра в пузе?

Простые выпивохи нет-нет, да и поглядывали на мессера Шульца, но больше украдкой. Пара лавочников, напротив, подошла к бару и завела с «Королём» разговор. Тот отвечал скупо. Один торгаш отпустил шутку, второй громко захохотал, Шульц чуть улыбнулся и направился к выходу.

Напоследок он окинул зал хозяйским взором, и Штифт взглянул в лицо кальварской преступности – спокойное, властное, вполне уверенное в своём положении и в завтрашнем дне. Впрочем, верно ли его «преступником» честить? Когда далеко на юге Штифт с приятелями забрался ночью в цвергский банк и вскрыл там сейф с деньгами, это было преступлением и по духу, и по букве закона. Попадись он в тот раз – его вздёрнули бы на площади, а всякий добрый бюргер показывал на пляшущее в петле тело и говорил сыну: «Не будешь слушать меня, щенок, кончишь как этот!»

Но в Кальваре грань расплывалась даже сильнее, чем на родине Ренато. Вместо того, чтобы охотиться на всех вымогателей, контрабандистов и самогонщиков, усмирять оставшихся не при деле ландскнехтов и воевать с буйными мастеровыми, кальварские патриции просто договорились с ними, допустили до общего пирога и установили скромный сбор на нужды города и представительские расходы. Не будет же какой-нибудь герцог Арлонский с родословной до колен садиться за стол с ремесленниками и головорезами.

В коронных землях имперские агенты ловят всех, кто гонит самогон без высочайшего дозволения, и топят в их же продукте. В этом чудесном уголке тем же самым занимается Пьетро Даголо, а после жмёт руку бургомистру, капитану стражи и епископу. Остаётся ли преступление преступлением, если за него никого не вешают?

Что ж, коль скоро имперская казна не получает за это свою долю, для них преступная гнусность несомненна.

Добропорядочный негодяй удалился; вслед за ним метнулся и ежиный человечек. Бывает он тут, значит. Значит, можно проследить за ним позже. Оно, конечно, в шпионском деле откладывать на потом – опасная затея, но сейчас важнее дождаться другого человека.

Тот появился вскоре. Юный пилигрим в серой латаной рясе, скрывающей костлявое тело, степенно вошёл в трактир, потребовал себе воды и осмотрел ближнюю часть зала в поисках свободного места. Штифт подвинулся, освобождая край лавки для его тощей задницы. Прихлёбывая водичку, юноша плюхнулся рядом с мужчиной, покосился на окосевших ветеранов и проговорил:

– Штифт, я со всеми…

– После, – коротко перебил Ренато.

Пусть щедрость остаётся единственным его пороком, о котором старые пьяницы могут растрепать. Невозмутимо он допил дерьмовое пиво, поднялся на ноги и легонько – чтобы не свалить на пол – хлопнул ветерана по плечу.

– Ладно, Уве, бывай. Пора мне.

– Дай Ед’ный тебе здоррровья! – пожелал пьянчужка напротив, а Уве быстро поддакнул, не переставая хрустеть сухарём.

– Кончали б сегодня надираться, – заботливо добавил шпион напоследок, сгребая с лавки мятый берет и когда-то зелёный плащ, и пошёл вслед за юношей к выходу. Спокойно, не торопясь, машинально оценивая, кто из сереньких ребят повернёт голову в его сторону.

У них тоже имелись заботы поважнее, впрочем. Похоже, в другом углу кабака карта пошла кому-то слишком хорошо, так что из шумной духоты Ренато перешёл в приглушённый сумрак улицы никем не замеченным.

Грушевый Сад, вотчина Пьетро Даголо и центр развлечений вольного города Кальвара – не самая благовидная его часть, но вполне приличная, если знаешь, с чем сравнивать. Трущобы к юго-востоку – вот настоящая выгребная яма с грязными кривыми улочками, в которых дома по нескольку этажей плотно жмутся друг к другу, а на каждом этаже так же плотно жмутся бедняки в холодные ночи. По словам Уве, с появлением «синей» банды Рудольфа Тиллера жизнь там стала поприятнее. Сие означало: если нелёгкая занесёт тебя в ту сторону при свете дня, вероятно, тебя уже не зарежут из-за башмаков.

В Саду же всё было вполне чинно и благородно. Хотя неподалёку от трактира Ренато и его спутник заприметили и группку подозрительных типов, и мочащегося на угол дома работягу, все они тихо и скромно проворачивали свои делишки в переулках. На главной улице, у всех на виду – никаких возмутительных непотребств. Кроме стайки-другой шлюх, но эти входили в комплект местных развлечений.

– Паренёк, будь они хоть вдвое пьянее, болтать при них не надо, – произнёс Штифт, когда они отошли на почтительное расстояние от разочарованно фыркнувшей девки с задранной юбкой. – Эта пьянь не разбирает половину того, что ты говоришь, но отлично всё запоминает и перебалтывает. Поэтому они наши лучшие друзья, пока мы помалкиваем, наливаем и слушаем. Усёк?

– Ты так и будешь называть меня «Пареньком»? – хмуро спросил юноша вместо ответа.

– Кликухи погромче не заслужил ещё. А имя у тебя больно хорошее для этого места.

Дагмар Штарс, ничего себе. Штифт в его возрасте не мог позволить себе такую роскошь, как фамилию и место в богословской школе. Но Пареньку высшие материи, видать, чересчур скучными показались, вот он и начал стучать на вольнодумающих школяров и профессоров, а потом и вовсе бросил учёбу и увязался за агентом.

Как результат – нынче он со слегка обвисшей на костях одеждой, бледной рожей со впалыми щеками и горящими глазами больше походил на студента-артиста, а не теолога, и всё же казался вполне довольным. Иногда.

– В этом омерзительном городе порок на каждом шагу, – о, сейчас-то он доволен не был. Но то было недовольство, направленное наружу. – Что ещё можно сказать о нём, если даже в левистерианской бане падших девок предлагают?

Святой Левистер сказал: Чистота есть благо и Орудие Веры; посему основанный им монашеский орден посвятил себя очищению паствы от грязи телесной, духовной и вероучительной, для чего повсюду открывал благочестивые общественные бани. Ну, пожалуй, в основном благочестивые. Ренато усмехнулся.

– Как удобно. Измарался, отмылся – и тут же на исповедь! – Бросив взгляд на непроницаемое лицо спутника, он продолжил уже серьёзно: – Ладно, мы здесь не за тем, чтоб монахов пороть. В нашем деле любой порок – это ключ, рычаг для давления, помнишь?

– Конечно.

Юноша отрывисто кивнул, не поворачивая головы – смотрел прямо вперёд, сквозь полумрак, в сторону цели их вечернего путешествия. Надо бы велеть ему оглядываться почаще.

– Только на кого давить будем?

– Посмотрим. Ты хотел мне что-то сказать в кабаке?

– Да…

Штифт мельком глянул назад, тронул широкий рукав пилигримской рясы и свернул в переулок. Вот теперь, спохватившись наконец, Паренёк тоже осторожно зыркнул по сторонам, покуда плавно и непринуждённо поворачивал, не отставая ни на полшага. Ловко движется, внешне ничем себя не выдаёт. Только бы ещё поменьше во всяких фанатичных мыслях витал.

– Я встретился с твоими ребятами и передал им адрес. Где-то через час начнут подтягиваться по одному.

Пришёл черёд мужчины молча откиваться, думая о своём – на этот раз о толстяке, возлежавшем у следующего поворота. Свернувшись калачиком, пьянчуга обнимал какой-то свёрток. На первый взгляд, картинка вполне безобидная.

Но всё же мысленно Ренато ощупал широкий кинжал за поясом, шило в рукаве, ножик над лодыжкой, в тысячный раз прикинул, как быстро он может достать каждый из них. Пьяница не шевельнулся, когда они прошли мимо, и проверять не пришлось. На этот раз.

***

«Гнёздышко» для Штифта приготовили за десять дней до того, как его нога пересекла городскую черту. Двухэтажный домик стоял на северо-восточной окраине Грушевого Сада, прямо у канала. Триста шагов вверх по улице – и ты на пороге района ткачей, столько же вниз – упрёшься в меньший из двух мостиков. К воде дом обращался глухой стеной, так что в этот раз о прыжках в воду можно забыть.

Смеркалось. В направлении от моста показался белобрысый здоровяк Ганс в латаной куртке. Тем же путём вскоре проследовал ссутуленный Тихий Эгберт. Задержавшись на лестнице, он опасливо покосился на запертую дверь первого этажа. Хозяин-лавочник получил изрядную сумму за то, чтобы держать язык за зубами и временами исчезать по важным делам.

Шпионы успели выпить по полкружки грога в ожидании низенького крепыша Йохана Язвы, что по верёвке вскарабкался в окно, выходящее на засранный задний двор. Предосторожность, пожалуй, излишняя, но спорить с Йоханом – хуже язвы.

Паренёк подал Йохану его кружку. Штифт внимательно посмотрел на мужчин, заполонивших комнатушку. Эгберт сидел на окне, покачивал ногой, изредка поглядывал в щёлку между ставнями. Ганс сидел за маленьким столиком в центре, отчего стол казался ещё более утлым, а помещение – ещё более тесным. Йохан опасливо потыкал пальцем в древний потёртый сундук и развалился на нём, вольготно подперев спиной стену и закинув ногу на ногу.

Серьёзные, сдержанные ребята, каждый по десятку лет на службе разменял – кроме юнца Дагмара. Впрочем, и в его ловкости Ренато мог не сомневаться, иначе бы и не взял с собой. В имперской разведке совать новичков жопой в костёр принято точно так же, как и везде, но только если это не грозит всю операцию подпалить.

– Докладывайте, ребятки, – произнёс старший агент и указал кружкой на блондина: – Ганс, пришёл первым – так и начинай.

– Меня в первый же день взяли докером… Вверх по реке, из Хафелена, везут сахар, пряности, табачок… всякое добро из колоний. Вниз по течению и по каналу спускают баржи с шерстью, зерном, ячменем, хмелем, грушами. Из Кальвара в три стороны вывозят ткани и бренди. Много. Другого барахла – меньше. Работы завались, в доках берут всех. Гербовая стража присматривает за рынками и домами купцов. В конвой купцы обычно нанимают ребят Тиллера.

Здоровяк говорил так же неторопливо, как двигался, точно опасался, что слишком разгонится и уже не сумеет остановиться. Вместе с тем такая манера очень помогала его маске тугоумного облома.

– Дай угадаю: если их не нанимают, они сами же лодку грабят? – мрачно осведомился Паренёк.

Ганс пожал плечами.

– Иногда они. Иногда не они. Чем дальше от города, тем опаснее.

Он нахмурился и поджал губы, аккуратно сметая ладонью хлебные крошки в одну кучку в центре столика. Ренато молчал, терпеливо ждал, пока «докер» выскажет, что у него на уме:

– Сегодня утром к капитану одной лодки приходили двое в зелёных кушаках. Громилы ткачей. Капитан много задолжал банку Дьяубергов. Ткачи сломали ему левую руку и правую ногу. Ребята в доках говорят, мастеровые давно для цвергов деньги выбивают. – Ганс оторвал взгляд от крошек, приподнял могучие плечи до загривка и подытожил: – Всё.

Штифт коротко кивнул и повернул голову к окну.

– Эгберт, мастеровые – твоя работа.

– Ну, в цех-то попасть не так просто, – голос Эгберта был низким от природы и приглушённым от привычки; лучше для увещеваний за кружкой и соблазнения и не придумаешь. – Но мне дали работу в красильнях, на той стороне Рёйстера. Вайду, кошениль¹¹ и остальное дерьмо с причалов перетаскивать и размешивать.

– То-то тут вонь, как в сральнике, – пробормотал Йохан.

Ганс сдержанно улыбнулся, Штифт жестом велел шпиону захлопнуться и кивнул Тихому, чтобы тот продолжал.

– Всеми мастеровыми заправляет гроссцехмейстер Дирк Ткач. Я его не видел, но мужик суровый, говорят. К ткачам и красильщикам стража вообще не заглядывает – они и так по струнке ходят. А бузотёров сами же решают на месте. К тем, кто шибко любопытный, это тоже относится, между прочим.

– Мой пьянчужка рассказывал про Колёсного Дирка, – мысленно Ренато вернулся к дурно пахнущему источнику сведений по имени Уве и потянул за нужные имена. – Вроде как по молодости людей прибивал к колёсам и спускал по откосу в реку. Это он?

– Угу. Только сам Дирк уже никого не прибивает. За него это зять делает, Вернер Фёрц. Он же – командир цехового ополчения. Зелёные кушаки самые крутые фёрцовы ребята носят – вот их и шлют, когда порядок навести надо. В Красильном Углу есть один притон. Его содержит какой-то Лелуй или Лелой – валон на подхвате у Даголо. В ткацком квартале – ни винокурен, ни кабаков, скука смертная. Ну, зато уж там-то ничем не воняет.

Итак, в весёлый сад Даголо как в сточную яму, вырытую в центре города, со всех сторон стекались жаждущие выпивки, игр и продажной любви. Штифт восстановил в памяти старенький план Кальвара, мысленно изображая на ней примитивные картинки: трущобные крысы с юго-востока, ткачи с северо-востока, купцы, лавочники, капитаны и другие солидные бюргеры – с северо-запада.

Юго-западный край Сада граничил с полноводным Рёйстером – там склады с бренди и сырьём для оного, а за рекой, где вдоль берега располагались красильные мастерские, для тамошнего люда держали отдельный кабачок. Видимо, чтобы красильщики не бегали ночью из Сада домой через мост и не тонули спьяну… Или чтоб просто не шлялись.

Оставалось ещё одно место – холм на севере Кальвара, именованный «Застеньем». Прежде за этой стеной от остального города пряталась городская знать. Казалось бы, заслать агента туда должно было быть сложнее всего – только вот стену давно уж разобрали, когда закладывали помпезный собор.

– Язва, твой черёд.

Третий агент допил грог и потянулся на сундуке, как кот, прежде чем начать доклад:

– Ну-у, так уж вышло, что у герра Лодберта фон Манцигена недавно пропал с концами один лакей, – вполне довольный собой, Йохан подмигнул Пареньку. – Я показал охренительные рекомендации, которые вы мне нарисовали, и меня приняли с распростёртыми объятиями. Хозяин давал обед в честь епископа и Речной Вдовы и ни в коем разе не желал ударить в грязь лицом.

– Хорошо…

Ренато поднял руку, жестом призывая Язву к краткости. Дай волю этому ловкому прощелыге – он до утра может соловьём заливаться, рассказывая, с каким изяществом поднёс варёное яйцо епископу Кальварскому, а также сколько служанок фрау фон Манциген охмурил за три недели.

– Что за вдова?

– Так в лакейской кличут Гертруду цу Машвиц, тётку епископа, – «лакей» ухмыльнулся, подставляя кружку под кувшин в руках Паренька; Штифт показал тому ладонь, чуть наклонённую к горизонту: налей немного. – Древняя карга с голоском самой громкой половицы. Много земли по обоим берегам Рёйстера, за городом, много садов. Она стала кальварским казначеем, когда старика цу Машвица сочной титькой насмерть придавило. Должен был их старший, у местных патрициев так вроде принято, но он деньги считать не умеет – так тратит, без счёта.

Комнаты прислуги в богатом доме – источник слухов настолько роскошный, что даже ветеранам-попрошайкам с ним трудно потягаться. Правда, лакеи и служанки чаще обсуждают всякую грязь, чем политические сводки, но хороший агент никакой кормёжкой не брезгует.

– Так в магистрате все должности переходят по наследству? – Паренёк перевёл взгляд с Язвы на Штифта.

– Видать, так, – рассеянно протянул Язва, рассматривая что-то на дне кружки. – Манциген командует стражей, Машвиц считает денежки, семья Терлингенов выставляет бургомистра – у этих больше всего земли вокруг города. А на епископской кафедре патриции друг за дружкой кружком ходят. Но сдаётся мне, Штифт, что в той шикарной домине на правой вершине холма магистрат чаще для вида собирается, чем для дела.

– Ты подслушал что-то на обеде?

– Ну-с, о делах они на обеде не говорили, а после с собой в кабинет меня не звали… Но они упоминали об игре, на которую Лига, – он осёкся и поднял со значением палец, –собирается, значит, в воскресный день, после вечерни. Вдова сказала, ей не терпится увидеть, какое платье напялит королева со Двора Чудес. Капитан сказал, что карлики ему намекнули, что хотят от Лиги солидарности, а епископ ему, что о цверговских хотелках они переговорят позже. И что у него тоже есть предложеньице. Меня они не очень-то стеснялись, когда это всё тёрли. Просто дворянская болтовня за барашком.

Ренато поднялся из-за стола, медленно прошёлся до одной стены, заложив руки за спину, затем повернулся и пошёл обратно. Хотелось размять затёкшую ногу, но ещё сильнее он чувствовал то лёгкое покалывание в ступнях, что рождалось от жажды действия, звало поскорее пуститься в погоню, разнюхать и выследить.

– Постарайся узнать, где будет игра. Нас никто не позовёт, конечно, но хоть устроимся где-нибудь на чердаке, поглазеем.

Он остановился в шаге от столика и снова обвёл взглядом мужчин.

– Хорошо, ребята. Вижу, казённые пфенниги не зря прожираете.

– С голода не пухнем, – гулко отозвался Тихий, потирая длинную шею с торчащим кадыком.

– Что до меня, – старший агент продолжил бродить, – я немного покрутился по Саду и трущобам. Здесь всем распоряжаются банды Пьетро Даголо и Рудольфа Тиллера – оба раньше наёмничали. Но Даголо тут давно, «бароном» себя величает, а вот Тиллер – всего года полтора. Он сперва помог отбить медные копи у герцога Арлонского, а после задавил бунт кальварской бедноты. Под Даголо несколько капитанов. Курт Мюнцер, тоже старый ландскнехт, держит самую большую винокурню. Готфрид Шульц организует игры. Агнетта Беккер заведует борделями. Баронов сын, Карл, помогает присматривать за всей этой шоблой. И ещё тот Лелуй из-за реки. Думаю, кого-то из них удастся завербовать…

Контакты из Хафелена вполне ясно указали, кого именно, но такими соображениями делиться нужды нет. Во-первых, остальным в их работе от них ни жарко, ни холодно, зато будет соблазн выболтать, если кто-то попадётся. Во-вторых, сперва самому нужно проследить и убедиться. А пока…

– Продолжайте наблюдать. Язва – от тебя жду подробностей об игре. Заодно разнюхай, кто из патрициев на кого зуб точит. Ганс, мне нужны имена купеческих старшин и цвергских банкиров. Эгберт, придётся подмазаться к зелёным кушакам. С этого момента ты в глубокой нужде и ищешь работу посерьёзнее, чем дерьмо для красителей таскать. Если повезёт, они тебя испытают. Если не повезёт…

Остановившись, Штифт глубоко вздохнул.

– Просто поостерегись. Это всех касается. В этом городе все со всеми договорились и все за всеми следят. Нам это только на руку, если слишком быстро не совать нос во все щели. Не заставляйте меня рыдать и ловить в канале ваши раздувшиеся трупешники, ладно?

Ему ответили короткими смешками. Ну, разумеется, никто никого вылавливать не будет. Раздувшиеся трупешники из канала вынесет в Рёйстер, а там они поплывут до самого Хафелена и сгинут в море. Если по дороге не запутаются в прибрежных камышах на радость крестьянам Речной Вдовы.

– Здесь больше не собираемся. И вообще никаких сборов без нужды. Тихий, передаёшь всё через Паренька, остальными я займусь сам.

«Угу», – буркнул Ганс, допивая остатки грога. Йохан с необычайно плотно сомкнутыми губами просто кивнул. Эгберт пристально наблюдал за чем-то между ставней.

– Ну, всё – собрание кончено, пора разбегаться. Вы ж не ждёте, что я вместо мамаши напутствие вам прочитаю?

Йохан отпустил напоследок скабрезную шутку, которую услышал от конюха герра Лодберта, и первым спустился в окно, как и пришёл. Эгберт и Ганс не спешили – нельзя всем разом выпархивать, как вспугнутым уткам.

– Что я буду делать? – спросил Паренёк, когда Штифт смотал верёвку и закрыл окно за Язвой.

– Продолжишь строить из себя пилигрима – у тебя неплохо выходит. Эгберт, есть за рекой какая-нибудь святыня, пускай даже самая засратая?

– У красильщиков целая часовня есть, – Эгберт поморщился, с суровым видом скрещивая руки на груди. – А мне ещё долго придётся эти ваши дерьмовые подначки терпеть, да?

– Пока зелёный кушак не повяжешь.

«Мастеровой» отмахнулся и пошёл к лестнице вниз, а глаза старшего агента снова нацелились на юношу.

– Целая часовня – это прекрасно, там и встретитесь через… четыре дня. До тех пор как раз успеешь по другим святым местам пройтись. Поболтай с голью, которая милостыню выпрашивает. Постарайся сойтись с кем-нибудь из клира и узнать, что епископ вертит с бандами и банком.

– Я думал о левистерианских банях… – Старший шпион кивнул, предлагая «пилигриму» продолжать. – Братия в Кальваре развращена и нестойка к соблазнам. Если они в доме чистоты торгуют плотью, наверняка будут те, кто и информацию продаст.

– Паренёк-то далеко пойдёт, – проворчал Ганс, неловко отодвигаясь от столика.

Он перекинул через локоть куртейку, помахал рукой и тяжело загромыхал по лестнице. Штифт машинально кивнул одновременно и на прощание, и в знак согласия.

– Да, хорошо придумал. Займись завтра же. А сейчас запри дверь.

Оставшись на время в одиночестве, мужчина подошёл к наблюдательному посту Эгберта и тоже заглянул в узкую щель. «Докер» удалялся вниз по улице неторопливой, чуть покачивающейся походкой.

– «Лисы», так нашу братию назвали, – задумчиво проговорил Штифт, услышав осторожные шаги Паренька позади. – Хорошо, что эта кликуха везде разошлась. На такого медведя теперь мало кто подумает.

– По-твоему, у местных настолько скудное воображение?

Юноша с сомнением заглядывал в кувшин, явно подумывая, не плеснуть ли остатки грога вслед Язве. Ах ты Господи, какая щепетильность!

– Непьющий пилигрим в этих краях странно выглядит, – заметил мужчина и протянул кружку.

– Людям нравится, когда я прошу колодезной воды и говорю по-книжному. Не бойся, я помню, что уже не в школе. И из канавы меня не напоят.

«Это точно, не в школе», – признал Ренато и по привычке заглянул в оттопырившийся широкий рукав рясы.

– Подтяни шнурок в рукаве, – велел он вслух, указывая кружкой на стилет¹². – Это им не так понравится.

Паренёк хмыкнул и отступил с пустым кувшином, но смолчал. Да, уж наверное, о такой мелочи он и сам мог бы позаботиться, но от замечания старшего ни один агент ещё не помер. Зато от пренебрежения оными – сплошь и рядом. Пусть уж лучше сопит сколько влезет. Перед сном лучше считать обиженных, чем мертвецов.

Платёжный день

Когда-то давно, когда в Грушевом Саду ещё росли груши, а Карл и на свет-то не появился, Палаццо Даголо в центре этого района носил совсем другое имя – не валонское, более северное и благородное. Но этот благородный герр и его потомки не смогли принять новый Кальвар, а потому и поминать их не стоило.

Принадлежавший им особняк Пьетро Даголо превратил в резиденцию и твердыню, благо любой патриций¹³ считал своим долгом даже в пределах города строить дом по канонам крепости и обносить его солидной каменной стеной, что задержит взбеленившуюся чернь ещё эдак на полчасика, пока хозяин не перетащит в большой дом резные лавочки и мраморные вазы из садика.

Дела шли хорошо, так что со временем дом перестроили, добавив ему южного стиля. Матушка обожала все эти терраски и галереи с колоннами, каменные цветочки и рюшечки, полукруглые окна с облицовкой из грубо тёсаных камней и хитро выложенные карнизы. Жаль, не успела посмотреть – но отец посчитал делом чести довести всю работу до конца.

Даже сад между домом и стеной облагородили, хотя поначалу барон и сопротивлялся: теперь в палаццо можно было не только прятать сокровища и выдерживать осаду, но и закатывать пирушки для важных граждан. В последние несколько лет исключительно этой цели крепость и служила.

Ничего удивительного, что в припекающий полдень громилы в сторожевом домике у ворот по обыкновению приятно проводили время с колодой карт и одной из пташек фрау Беккер. Дачс, угловатый боец, отяжелевший от караульной службы, помахал рукой Карлу и Эрне – он сидел лицом к воротам:

– Эй, Карл! Мы играем в «Шесть сердец», и Сик скоро уж будет ставить портки. Сядешь вместо него?

– Позже! – Даголо махнул рукой, не сбавляя шага. – Папаша у себя?

– Где ж ещё, – проворчал старшина, притягивая к себе женщину. – У него там тоже… пара горячих цып. Может, и с тобой поделится.

Эрна многозначительно фыркнула; Карл молча ринулся к дому, яростно отбивая каблуками ритм по цветной плитке. В нутре гудело пламя праведной ярости, призывавшее к действию. Оно заставляло двигаться так, будто у тебя четыре ноги вместо двух, и заодно злиться на неторопливую спутницу.

Хорошо ещё, что она не присела у розового куста. С ехидной волчицы сталось бы, не поясни он в самых крутых выражениях, насколько серьёзен повод.

Распахнув створки дверей в обеденном зале, Карл к великому облегчению застал отца за обедом, одного во главе длинного стола. Лишь рыжий верзила Штофельд, хранитель баронского тела, наблюдал за трапезой, подперев ладонью челюсть. Было бы досадно ждать под дверью спальни, пока он закончит развлекаться с «цыпами».

– Отец!

– Карло-о-о!

«Барон» Грушевого Сада взмахнул здоровенной обглоданной костью, утёр тыльной стороной ладони жир с пышных усов. Большущие синие глаза сощурились, фокусируясь на появившейся следом женщине.

– И Эрна-а! Да вы вовремя! Штоф рожу морщит от моего угощения. Хотите курочки?

Он бросил кость на тарелку, схватился длинными жилистыми руками за тушку огромной птицы, зажаренной целиком. Такого крепкого старика, как он, надо было ещё поискать, и всё же ему пришлось изрядно напрячься и выпучить глазищи, чтобы оторвать впечатляющее крыло – по крайней мере втрое больше, чем у самой откормленной курицы с любой фермы близ города.

– Речная Вдова передаёт привет из колоний, – пояснил он происхождение чудища и шумно отхлебнул из большого кубка. – Готов спорить, такого вы не то, что не жрали, даже не нюхали!

– Я не голоден, – сухо отрезал Карл.

Его взгляд зацепился за кувшин с вином – только сейчас он вспомнил, что не пил с самого утра, а меж тем внутреннее пламя неплохо сушило глотку. Он пересёк зал, бросил свою шляпу рядом на стол с отцовской и плюхнулся по правую руку от него.

– А я б откусила от этого дракона! – заметила Эрна, внимательно рассматривая шляпный парад.

Стянув со стриженной головы берет со скромным белым пёрышком, она аккуратно примостила его рядом с вычурными южными уборами и с довольной гримасой примостилась слева от барона.

Лукаво улыбаясь, он протянул ей ломоть тёмного мяса со слоем жирка и зажаренной до хруста шкуркой в пупырышках, а затем повернул голову к сыну.

– Ты навестил наше место в Красильном Углу?

– Угу, – промычал Карл, глотая вино; он поставил полупустой кубок на стол и добавил через мгновение: – Там по-прежнему кошмарно. И никто ничего не спёр, просто один из людей Лелеотто идиот, красильщики его обсчитали. Хочешь знать, что мы с ним сделали?

– М-м… – многозначительно протянул барон, пережёвывая мясо. – Да нет, мне плевать. Просто скажи, всё ли схвачено?

– У Лелеотто – всё схвачено.

– А не у Лелеотто?

В отцовских глазищах читалось трезвое и осмысленное внимание. Самый подходящий момент, чтобы сказать. Карл покосился на телохранителя; тот ответил по-детски невинным взглядом. Ну, нет, уж этот точно не растреплет.

– Меня беспокоит Гёц Шульц.

– Ох. Да ну? Что он такого сделал? Вломил вчера Курту и хвост распустил? Так он же наш долбаный чемпион! Надо уважить его триумф. Или ты… – Отец демонстративно повернул голову к Эрне, медленно осмотрел её от шрама на лбу до груди, едва угадывавшейся за бычьим колетом, затем снова уставился на Карла. – О, нет, только не говори, что вы из-за неё сцепились!

Женщина зашлась смехом и поперхнулась; Даголо-младший только нахмурился.

– Я знаю, что Трефы тебя деньгами засыпают, но я уверен: их вожак верен только себе, а не нам… И уж точно не Кальвару.

– Боже, Карл! – Эрна фыркнула, протягивая руку за кувшином. – Говоришь так, будто мы при дворе кайзера в Верелиуме. Гёц – организатор игр, торгаш и контрабандист в пятом колене, ты от него хочешь… чего-чего? Верности до гроба?

– Вчера вечером он встречался с Мюнцером в «Боврисе». Тот пришёл прямо туда с разбитой харей и парой своих.

– Интересно, – произнёс барон уже с самым серьёзным видом. – О чём болтали?

– Несомненно, – ввернула женщина, – сговариваются, как оттяпать по шмату от твоего сладкого грушевого пирога. И схарчить в одно рыло.

Отец захохотал, запрокинув голову; даже рыжий мордоворот ухмыльнулся, но тут же очистил лицо, едва кинув взгляд на Карла.

Приятно сознавать, что умеешь состроить достаточно свирепую гримасу. Приятно было бы, если б эта вздорная швабра не вытерла о него палец только что. Выждав, пока старик успокоится и смахнёт весёлую слезу с щеки, младший Даголо сухо проговорил:

– На кой ляд им ещё встречаться? После того, как один другого уложил?

– Ну-у… Или же Гёц этого барана позвал, чтоб внушение сделать? – Барон глубоко вздохнул и хмыкнул, откидываясь на спинку кресла. – Тебя это беспокоило?

– Трефы за последний месяц наняли восемь новых солдат.

– Разумеется – я ведь поставил их на ипподром, им нужно поддерживать порядок.

– Альфи Ренер две недели назад сдристнул в Хафелен, к родне Шульца.

– Небось, будет клянчить скидку на сахар, пряности и масло для их младшего сынишки. Или гостинцы для шульцевой матушки повёз…

– Альфи возвращается сегодня вечером.

– И что?

– Надо его встретить и спросить.

– Срань Бёльсова, Карл! – заорал барон и шарахнул ладонью по столу.

Изукрашенный кубок подскочил на месте и выплеснул немного вина, но затем ловко опустился обратно на ножку. Отец знал цену деньгам и потому умел в припадке ярости молотить по столу так, чтобы ничего не упало и не побилось.

– Так и норовишь мне плешь проесть, прям как мать твоя, проводи Единый её душу! Хочешь, чтоб я вот так, на ровном месте сцапал Валета моего лучшего капитана и допросил его?!

– Нет, я сам всё сделаю…

– Нет, не сделаешь, мать твою!

Чувствуя, как кровь отходит от лица, Карл умолк и под столом сжал пальцы в кулак с такой силой, что ногти впились в кожу. Отец вспыхивал быстро и громко, как порох, и с этим ничего уж не поделаешь – остаётся только переждать. И в следующий раз сказать что-то более убедительное.

– Ну, – буркнул отец, обращаясь уже к Эрне, тихонько обгладывавшей до сих пор крылышко, – а ты что скажешь?

– Я-то? Думаешь, он меня в свои дела посвящает? – Женщина опустила глаза к кубку. – Веди он себя подозрительно, я бы заметила, но он же самый нормальный из твоих людей. Если какие заговоры и плетёт, тебе понадобится бригада цвергов, чтоб из его твёрдой башки что-то выколупать.

Даголо-старший вытер пальцы о пёстрый дублет, задумчиво почесал рябой нос, подкрутил усы. Вспышка угасла. Лицо его понемногу принимало нормальный смуглый цвет, глаза спокойно рассматривали птицу, так что сын решился снова заговорить – негромко, но твёрдо:

– Я не просто так воду баламучу, я прикидываю – и ты тоже прикинь. Такая жадная и расчётливая скотина – Королём себя величает, ничего себе! Его семья весь Хафелен под себя подмяла, и с имперским префектом у них давно всё схвачено. Не вечность же под тобой шестерить его сюда заслали? А кайзер спит и видит, как бы Кальвар обратно к рукам прибрать и пошерудить у нас в закромах, ты сам говорил. Если имперские крысы в наш город полезут, в чей подвал они первым делом заберутся, а?

Отец отодвинул тарелку и стиснул пальцы на кубке; скривившись, он выдавил не столь уверенно:

– Дерьмо.

Он, разменявший пятый десяток в прошлом году, сохранил до сих пор крепкие руки, широко расправленные плечи и ясный ум, скорый и на расправу, и на подсчёт выгод. И всё же последние несколько лет он не крошил черепа и ни за кем не гонялся. Зато проводил изрядно времени за ломящимся столом в шумной и пьяной компании – своей небольшой армии и сочных месканских девок, чьи вываливающиеся из нескромного выреза прелести бросали глубокую тень на вольный город Кальвар со всеми его привилегиями. И уж Карл-то был обеими руками за то, чтобы чего-нибудь накатить и кого-нибудь пощупать. Да только как можно весело предаваться пороку, когда вот-вот в зал твёрдой железной походкой войдёт сам кайзер и прикажет: «А теперь выворачивайте-ка карманы на мою новую кампанию!»?

– Это хорошо, если ты можешь загодя крысу учуять и готов разделать её для примера, – медленно проговорил отец. – Но что, если нет? Гёц хорош. Без него доход с лошадей, драк и игр убудет – да и Бёльс бы с ним, но ты не думал, какие выводы остальные сделают? И что скажут торгаши, у которых дела с Хафеленом? Если уж Гёц на нас втихаря пику точит, этим только повод дай нам под дверь кучу навалить.

Злость тихонько бурлила где-то глубоко внутри. Снаружи Карл пытался излучать мрачное спокойствие и ждал, что же родитель скажет ещё. Вот только тот продолжать не спешил.

– Так что насчёт Альфи? Я ж не буду ему ногти рвать, только…

– Нахрен Альфи, – отрезал барон, сердито взглянув на него. – Думать забудь его трогать. В воскресенье он ведёт игру Лиги. А если не будет, эти козлы мне плешь проедят. Займись лучше нашим Шульцем. Паси его дальше. Убедись, что он действительно под меня копает, или с имперскими сговаривается, или… или любое другое говно замыслил. Если виноват – устроим ему трибунал долбаный, чтоб все усекли, но до тех пор – ни-ни, это ясно?

– Угу.

Карл покорно склонил голову, подавляя желание устроить трибунал прямо сейчас. Даголо-старший уже смотрел на Эрну:

– Поможешь ему, чем сможешь… Приволочь королевскую задницу, например, если потребуется. – Он наклонился вперёд. – Это ведь не будет проблемой?

– Конечно же нет, – она попыталась придать сержантскому голоску выражение мягкой дочерней угодливости. Получалось так себе – сержант очень уж выпирал: – Захочешь эту задницу – приволоку её тебе, как любую другую.

Одним махом Карл допил вино, подлил ещё, встал из-за стола и снова опорожнил кубок.

– Мне пора. По делам.

Он сгрёб шляпу, едва не зацепив отцовскую вместо своей, и направился к выходу той же походкой, какой нёсся по плитке не так давно.

– Ступай.

– Штоф, плесни-ка мне кларета, – донёсся до его ушей голос Эрны. – Я это так не прожую… Зубы уж не те. Скалюсь больно много.

– ‘от верно! Давай, хлебни и расскажи что-нибудь старику. Я тут со скуки помираю!

Карл не слушал. Нахлобучив шляпу на голову, он на ходу несколько раз сжал и разжал пальцы правой руки, левой придерживая неистово бьющийся о ногу меч. Зуд стал просто нестерпимым. Унять его можно было только срочно начистив чью-нибудь поганую рожу, и Бёльс его раздери, если он не найдёт такую в ближайший час.

Точно так же, стиснув пальцы на гарде меча, метая молнии глазами и размахивая правой рукой на каждом шагу, он снова ворвался к сторожам-игрокам. За столом сидело не четверо, а только трое, если, конечно, не считать девку на колене Дачса. Сандро Болт, давний приятель отца, что-то проворчал по праву старшинства, остальные же притихли.

– Где Стефан? – рявкнул Даголо-младший, обводя комнатушку взглядом.

Проклятье, ну, разумеется, его тут нет – на кой ляд Стефану торчать тут на страже целый день?

– Сидит у Мамаши со своими, наверное, – взволнованно ответил Дачс, приподнимаясь со стула. – А чё случилось-то?

– Один должок надо вернуть… М-мать, Сик, а где портки?

Светловолосый громила ответил ему мрачным взглядом из угла. От избытка чувств после слитой партии он побледнел, отчего ещё заметнее стали оспины на толстом угристом носу и жирный рубец на левой щеке. Молча Сик кивнул на старшину и почесал волосатое колено.

Дачс невинно улыбнулся, насколько это может сделать здоровый бандит с щербатым ртом и колючим подбородком, сиречь с нахальным отрицанием совершенно очевидной вины, и пожал плечами.

– Бога ради, верни ему! А ты живо одевай свою задницу и за мной! – Палец Карла резко проткнул воздух в направлении на Дачса. – Когда я закончу, ему будет чем заплатить.

***

Карл быстро шагал вниз по Полёту Кружевницы. За мостом через канал дорога клонилась к южным воротам, и ноги сами несли вперёд, вдоль широкой дуги по краю кальварских трущоб.

За ним развевались полы синего камзола¹⁴ из лучшего кальварского сукна, расшитого лучшей серебряной нитью. Нитку, правда, привезли издалека, зато каждый стежок сделала игла местной вышивальшицы. Как настоящий патриот, он не мыслил себя в одежде, которая не была бы выткана, выкрашена, скроена и расшита руками мастеров Кальвара. Тем более, что в этих ремёслах они всё равно не знали себе равных отсюда и до самого Верелиума.

За хозяином поспешал Стефан – немудрёный, но верный головотяп, размером поменьше Мюнцера, зато и не с таким самомнением. С каждым шагом он всё тревожнее водил свёрнутым набок носом из стороны в сторону, оглядывался, поправлял цветастый берет, но пока помалкивал. За ним топала группа садовых ребят с дубинками и цепами.

Лишь когда мост остался за спиной, одним могучим рывком Стефан нагнал его, демонстративно огляделся и наконец произнёс обеспокоенно:

– Карл, так мы правда, что ль, туда идём? На юг?

Он ткнул пальцем вперёд, туда, где нависали над улицей высоченные кособокие домишки, что Рудольф Тиллер сдавал беднякам.

– Точно! – бодро воскликнул Даголо. – Туда-то мы и идём!

– А он точно там будет? Хреново будет по всем трущобам шататься и его искать. А то, ну… Плохое место, чтоб потеряться…

– Не. Вшивый говорит, Тиллер сегодня трясёт босяков из Ржавого Угла. А если не трясёт…

Карл вздохнул, пытаясь заранее примириться с нежеланной мыслью.

– Ну, тогда отвалим.

– Это Старик так повелел, что ли?

Карл резко остановился. Несколько громил позади дружно наступили друг другу на пятки.

– Куда ж ты прёшь, мудила косолапый! – сердито высказался Угольщик.

Заступ попятился от кривой чёрной лапы, махнувшей перед его носом, и злобно оскалился.

Шагнув прямо к Стефану, Даголо ткнул пальцем ему в грудь и сурово спросил, глядя прямо в глаза:

– Слушай, кто тут старший по раздаче пней? А?

– Ты и есть старший, – просто ответил Стефан на простой вопрос, даже не моргнув.

– А я что сказал?

– Что мы сбегаем в трущобы и распишем харю Тиллеру, чтоб к нам не совался больше. А потом оприходуем двух кабанчиков и анкерок.

– И что это значит?

– Ну, наверное, что мы Тиллеру и его ребятам пней выдадим?

– Патриций не сказал бы лучше! – похвалил Карл, хлопнув громилу по плечу, и снова обратил лицо к трущобным домикам. – Эй, живей переставляйте ноги! Наши кабанчики уже начали поджариваться!

В чём простодушный мордоворот не ошибся, так это в том, что долго шататься в этой части города, выискивая за каждой мусорной кучей смотрителя – то есть части города, не кучи, – идея не очень умная. Семнадцать человек – в самый раз для быстрого шумного налёта, но уж точно не для полноценной кампании в трущобах. Здесь десятки укромных мест и примерно столько же бывших ландскнехтов из банды Тиллера. Эти ребята драться умеют и любят, оружие у них тоже припасено, так что такое вторжение – для них, скорее, радостный повод хорошенько размяться.

И потом, на кривых, узеньких, грязных улочках и без ландскнехтов хватает шансов попрощаться с кошельком или кишками. Не говоря уж о перспективе засрать шикарный наряд.

Шансы эти меж тем сильно выросли, когда налётчики свернули с «главной» улицы в один из косых переулков, через которые в конечном счёте они должны достичь Ржавого Угла.

А также через невысыхающие лужи, горки из нечистот и хлама, который даже местные из дома прочь выкинули; мимо стайки-другой костлявых шкетов с голодными и хитрыми глазами, группы подозрительных оборванцев за углом и скрюченного существа в лохмотьях. Привалившееся к стене, оно то ли спало, то ли уже издохло – Карл точно не собирался проверять. Он был готов получить по морде от Тиллера, но только не подцепить оспу, проказу, сифилис и кровавое проклятие одним махом.

Около половины жителей бедняцкого квартала зарабатывали на хлеб и кров простым и тяжким трудом вроде погрузки и разгрузки купеческих лодок в речной гавани или стирки белья. Остальные попрошайничали, переправляли опасные товары – такие, за которые даже ткачи и контрабандисты отца не брались, – ну и тащили всё, что плохо лежит. Заработанное тем или иным образом пропивалось и проигрывалось в Грушевом Саду, а также выплачивалось Тиллеру в качестве доли, или платы за покровительство, или чаще просто платы за жильё.

Где-то жить нужно и докерам, и ворам. Деревянные и глиняные домишки по три, четыре, а где-то и в пять этажей, настроенные как попало, лишь бы место сэкономить; маленькие комнатушки, маленькие окошки, через которые свет едва падает, но зачем тебе свет, если ты всё равно день-деньской на улице промышляешь?

В любом случае, рента – единственная возможность получить отсюда хоть какую-то прибыль, и ландскнехтам это пока удавалось. Ни отец, ни Дирк Ткач, не говоря уж о чистоплюйном капитане Лодберте из Застенья, в своё время такими успехами похвастать не могли. За это Тиллеру, конечно, стоило воздать должное. Прямо перед тем, как воздать по зубам за переход границы.

Вот и Ржавый Угол, незамысловато названный в честь цвета глиняных кирпичей, из которых сложен десяток домиков в тупичке. Через этот Угол проходила граница трущоб с Грушевым Садом и ткацким кварталом. Впрочем, по трущобным меркам название считалось даже очень замысловатым: другие райончики носили имена вроде «Дыра» или «Сральник».

Громила в солдатском колете и с застиранным синим платком на голове безмятежно ковырял пальцем в носу, подпирая угол.

– Когда к тебе приходил Герберт на той неделе, что ты ему сказал? – раздался из-за поворота грозный, звонкий голос, привыкший перекрикивать что угодно и кого угодно. Отвечавший мямлил и ответ так далеко было не разобрать. – Сука, громче!

Караульный вздрогнул, оборачиваясь на чавкающий звук шагов. Приметив Карла с компанией, он торопливо вытер палец и шмыгнул во дворик.

Командирский голос не утихал.

– Вот именно, мать твою! Ты сказал, что заплатишь через неделю! И что? Где деньги? Их ведь нет, правда?

– Гауптманн, там кака-то фейка и упыри с дубьём! – оповестил главаря угловой солдат.

– Заткни бабу свою и шуруйте выносить вещи, пока я ваше говно не спалил! Чё там у тебя? Какая фея?

Карл завернул за угол с дубовой палкой в руке и с самой нахальной из своих улыбок на лице. Меч стучал по ноге, взывая к крови, но сегодня не следовало разить так глубоко. Это урок, а не окончательное решение.

– За «фею» я и с тебя спрошу, – добродушно пообещал Даголо, ткнув пальцем в часового, и быстро огляделся вокруг.

Пара дюжин местных – в основном бабы с детьми, от них проблем не будет. Рудольф Тиллер стоял посреди двора с учётной книжкой в руках. Вокруг него рассыпался десяток людей, все с такими же синими повязками на стриженых головах. Если только по домам вокруг не спряталось ещё два раза по стольку, перевес очевиден.

– Карл. Ну, здорово, – спокойно произнёс Тиллер, захлопнул книгу и предусмотрительно запихнул её в сумку. – Чего припёрся в нашу дыру? Эти крысы мне и без тебя заплатят, спасибо.

– О-о, нет-нет-нет, дорогой капитан, чхать я хотел на твоих крыс, – медленно ответил Карл, выступая вперёд.

Его люди привычно рассыпались полукругом позади. Крепкие лбы на шаг вперёд, те, что пожиже – за ними, Стефан и Сик – по обе стороны от него. Вот-вот начнётся.

– Не возьму я только в толк, какого хрена тебе не чхать на наши дела?

Ландскнехт невозмутимо пожал плечами. Выглядел он постарше Шульца или Эрны, да притом ни ростом, ни комплекцией на фоне своих людей не выделялся, но ни тени испуга на его потасканном лице не было. Вероятно, он очень даже хорошо понимал, что сейчас будет драка, а расклад не в его пользу, но вида не подавал. Потому он и вожак.

– Ты, ежели хотел чего, так и говори без этих ваших… э-э, торических вопросов.

– Курт Мюнцер отказался платить долю моему отцу. Ты обещал ему покровительство. Припоминаешь?

– Ну-у… – протянул Тиллер, почёсывая затылок. – Да, этот солдатик приходил ко мне плакаться. У Магны от его жалоб голова разболелась. Я сказал, что подумаю…

– Нехрен тут думать! – отрезал Карл, выступая вперёд ещё на несколько шагов.

Стефан и Сик двинулись следом, центр полумесяца тоже продвинулся. С полускрытым вздохом ландскнехт шагнул навстречу, поднося ладонь к дубинке на поясе.

– Ты знал, мать твою, что Курт – наш человек, и знал, что из Грушевого Сада он в твои трущобы сраные не попрётся. Значит, хотел кусочек Сада себе оттяпать? Немножко бренди по специальной цене, да?

– Да Курт и сам уже сдулся. Чего ты прицепился ко мне?

– Того, что зря ты к нам полез, – Даголо злобно оскалился, стискивая пальцами потёртый конец деревяшки. – И я сейчас покажу почему.

«О, я так не хочу драться!» – вопили поджатые губы и кислая мина Тиллера; вот-вот он попытается съехать на примирительный тон, выторговать себе пощады…

Ландскнехт резко прыгнул вперёд, срывая дубинку с пояса, и замахнулся на Карла.

– Сука! – он отступил на шаг; Стефан с рёвом налетел на часового, который держался рядом с синим капитаном, а Сик ударил Тиллера слева. Ловко развернувшись, тот парировал удар дубинкой, а левой рукой с размаху засадил в висок громилы.

Крякнув, Сик осел на землю, но Карл уже оказался рядом и залепил палкой по локтю. Ландскнехт вскрикнул, выпустил оружие, и тут же шагнул навстречу. Карлов воротник затрещал, ухваченный цепкими пальцами.

Добротная ткань с честью выдержала рывок, и мужчины оказались топчущимися нос к носу, рыча, стараясь пихнуть друг друга достаточно сильно, чтобы опрокинуть. Карл двинул противника коленом и попытался толкнуть, но тот вдруг резко качнул головой вперёд – и нос пронзила острая боль.

Даголо взвыл и отпрянул, чуть согнувшись и зажимая лицо ладонью, в которую тут же хлынула кровь. В руке Тиллера блеснул нож. Он твёрдо шагнул вперёд, но через миг тень Угольщика пала на него сзади.

Карл расправил плечи и наотмашь зарядил по лицу ландскнехта, а затем с силой пнул ногой в колено. Две палки ещё несколько раз опустились на плечи и голову хозяина трущоб, прежде чем тот рухнул ничком.

– Ух! – налётчик быстро осмотрел поле боя: не пора ли хватать ноги в руки и линять к папочке?

Около половины «синих» держались пока на ногах, но «садовые» уверенно теснили их, собравшись по двое на одного, в то время как остальные пинали для острастки лежавших. Карл всегда держался заодно с этими достойными людьми, а потому, последовав их примеру, хорошенько ткнул Тиллера носком башмака.

Ландскнехт вслепую махнул ножом, промазав, но заставив его отшатнуться. Даголо выпустил дубинку и неловко обнажил меч.

– Ну-ка, Рудольф, брось эту штуку! – прогнусавил он из-за придерживающей нос ладони. Блестящее острие смотрело прямо на грудь противника.

– Погоди, – прохрипел он и кое-как отбросил клинок прочь.

Его прищуренные глаза нацелились на лицо Карла, а рука поднялась к мечу с двумя пальцами, отогнутыми в предостерегающем жесте.

– Убьёшь меня – Лига шею тебе намылит!

– Не буду я тебя убивать, гнида ты эдакая, – налётчик фыркнул; вместо презрительного смешка послышался какой-то мерзкий всхлюп. – Только напинаю слегка по шарам, чтоб урок получше задержался!

Тиллер вовремя успел подобраться, так что башмак встретился с его телом совсем не так смачно, как задумывалось. Но всё-таки достаточно чувствительно, чтоб из его глотки вырвался радующий душу вой. Благослови Господь того, кто придумал остроносую обувку!

– Не лезь к нам в Грушевый Сад, Тиллер! – Карл отвесил ещё несколько увесистых пинков по рёбрам, от которых прикрыться было труднее. – Не лезь в Сад, крыса трущобная!

– Карл! – Лапа Стефана опустилась на плечо и хорошенько тряхнула. – Мы всех воспитали. Пора линять.

Даголо с отвращением взглянул на вымазанные в крови пальцы и приподнял голову. Вряд ли удастся на обратном пути не закапать себе грудь.

– Угу, – буркнул он, отступая на пару шагов от стонущего Тиллера.

Лишь затем чистенький меч вернулся в ножны. Незачем давать трущобному вояке соблазн вспомнить о другом спрятанном кинжале и пустить его в ход.

– Помоги Сику…

Бедолага почти сумел выйти из положения «сидя на заднице» – не хватало ещё потерять его в… в своевременном решительном отступлении.

– Валим, ребята!

Карл недовольно крякнул, присев рядом с брошенной дубинкой, и поплёлся к выходу из ржавого тупичка. Высматривать дорогу приходилось поверх пальцев, что зажимали нос.

Давненько его уже не били по лицу – достаточно давно, чтобы он забыл, как это паршиво! Всё же будь Король Треф хоть трижды ссученным негодяем, в одном он точно прав: на одном мордобитии ехать больно и по итогу совсем уныло.

Подарок матушки

Поздним вечером после закрытия в конторе Треф воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным щёлканьем костяшек на счётах, приглушённым бормотанием и редкими пьяными выкриками с улицы.

Колум быстро пересчитывал выручку. Под светом трёх ламп все черты на его маленьком лице сузились и заострились, зато огромный шнобель будто вытянулся ещё сильнее прежнего. «Сто три… сто пять… сто пятнадцать…», – тонкие губы едва заметно шевелились в тени. Чем дальше, тем меньше он бормотал промежуточные числа и тем живее восклицал: «Ещё на полмарки¹⁵!» – и только затем смахивал капельки пота с покатого лба.

Под конец лета Кальвар успевал основательно нагреваться за день, а больших окон в этом доме не полагалось. Поджарый Колум целиком погрузился в счёт, но и плотно сбитого Якоба Трёшку духота не слишком отвлекала. Монеты он перебирал медленнее, зато работал молча и не останавливался, даже когда промокал ветошью мясистые щёки и приплюснутый нос. Туговатый, но верный и старательный – почти готов тоже возглавить бригаду. Как ни прискорбно, лично оказаться во всех нужных местах хотя бы по очереди за час сам Готфрид уже не мог.

На столе, разумеется, преобладала мелочь. Половинчатые, полные и двойные талеры с профилем архиепископа – сладкий кусок размером аж с одну четвёртую общего пирога. О золоте можно только помечтать. Зато тонкие пфенниги, двушки, трёшки, пятаки и толстые гроши шли валом, так что даже полуграмотный Якоб в устном счёте достиг небывалых высот. Но всё же это деньги. После игр с крестьянами на гуся, мешок зерна или штуку полотна будешь на любой медяк молиться.

Отто Штюмм, первый среди кальварских счетоводов и обжор, записывал результаты подсчёта и суммировал их с внесёнными в книгу записями. Самый тучный из четверых, он стоически сопел, каждую минуту утирался большим цветастым платком и многозначительно кряхтел «Гхм-кхм!» в ответ на особо заметные суммы. От покашливания все три его подбородка колыхались, а линзы в раздвижной оправе так и норовили сползти с блестящего красного носа.

Когда он поправлял стекляшки, его кабаньи глазки казались такими же огромными, как блюдца Даголо. Из-за всего этого Карл и Эрна потешались вовсю, да и сам Старик порой начинал острить, когда они вместе со Штюммом напивались. Готфриду было плевать. Пусть хоть в носу ковыряется за работой – лишь бы гроссбух соплями не вымазал.

Сосчитав последние столбики, Колум сообщил ещё несколько чисел и осведомился, наблюдая, как счетовод делает заметки:

– Не слишком быстро?

– Не, – коротко ответил тот, не поднимая головы. Его короткие толстые пальцы порхали над счётами, как ласточки над утёсом.

– Мать моя, ты что же, всё это запомнил?

– Дурак шоль, гхм-кхм?

Толстяк продемонстрировал восковую дощечку, на которой всё это время что-то помечал стилусом и иногда ловко зачищал написанное. Всю её испещряли цифры; в этой чехарде столбиков и строчек делец едва нашёл только что названные пфенниги.

– Мне не надо все суммы помнить. Только где я их записал.

Оторвав нежный взгляд от серебра, Гёц жестом велел Трёшке собирать деньги и сухо добавил:

– Ладно, у нас есть дополнительные траты, так? Носатый, ты зашёл к Томасу?

– Угу. Его вовсю лихорадит после болота. Доктор Крант говорит, через неделю будет на ногах, но за руль ему лучше не становиться ещё хоть неделю после.

– Передай ему вот. Штюмм, запиши в расходы ещё тридцать шесть.

Шульц передвинул к Колуму три увесистых гроша. В ближайшее время никаких потайных перевозок под носом у герцога не ожидалось, но вечная беда таких делишек – в их внезапности. Придётся раскошелиться, чтобы сдёрнуть высококлассного контрабандиста с койки. Траты, траты, траты…

«Тук-тук. Тук-к-к. Тук-тук», – прозвучала входная дверь. Удары костяшками пальцев, не кулаком, условленная последовательность и длительность – свои пришли. Штюмм спокойно протянул руку к трости с железным набалдашником и поставил её рядом. Готфрид поднялся из-за стола.

– Где сундучок Даголо?

– Тут!

Якоб вытащил из-под стола увесистое вместилище для регулярного баронского сбора. Вид битком набитого ларца разжигал скорбные мысли, так что делец молча протянул подручному последний мешочек и поспешил отвернуться к двери.

– Это Альфи, должно быть, – пояснил Колум, взглядом проследив за тяжёлой палкой счетовода.

Либо так, либо кто-то схватил одного из Треф и основательно поколотил, выспрашивая, как попасть в контору. Рискованная ставка, но такие в игре тоже имеются. Чтобы убедиться, Гёц заглянул в изогнутую трубку с системой стёкол и зеркалец внутри. Цвергская поделка показала ему тонкую фигурку и жизнерадостное лицо Валета.

– Гёц! Колум! Трёшка! Мэтр Штюмм! – воскликнул Альфред Ренер, едва просочившись внутрь. – Как я рад наконец вернуться домой!

– Как Хафелен, гхм-кхм? Ещё не смыло? – вежливо поинтересовался Штюмм, укладывая в пузатую холщовую суму письменные принадлежности.

Валет махнул рукой.

– Скука смертная! Винокурнями и красильнями не воняет, облапошить не пытаются, в карты не играют, девки дурёхи, пиво кислое. Сидишь целый день в гавани и пялишься на кораблики, как идиот. Через день ясно, почему Гёц оттуда дёру дал.

– Это с тобой не играют, – заметил Шульц, складывая руки на груди. – Поблагодарил бы Господа за то, что в тот раз догадался моего папашу на помощь позвать, пока тебе пальцы не поломали.

– Да это уж вечность назад было! А скучал я на той неделе.

Отто степенно кивнул каждому из четверых мужчин, забрал сумку, подцепил трость и побрёл к выходу, покачивая брюхом на каждом шагу. Гёц сделал знак подчинённым.

– Носатый, проводи. Якоб, ты зайди к Боврису и отправь сюда Вольфа, как придёт.

– Гёц, да меня в Саду даже собака не обмочит!

Фыркнув, счетовод приподнял тросточку и стукнул по дощатому полу. Послышался глухой и тяжёлый металлический звук – другой конец палки тоже был окован железом.

– А если даже попробует…

Король Треф пожал плечами и повторил жест. За толстяка он действительно не настолько беспокоился – просто озвучил самый подходящий повод услать лишние уши. Понимание отразилось сперва на лице Колума, затем Трёшки и наконец Штюмма – по мере утолщения.

– Лахтсегели передают привет своему младшенькому, – насмешливо произнёс Альфред, когда оба засова на двери лязгнули снова и они остались наедине.

– Очень мило, – сдержанно ответил Шульц, возвращаясь за стол. – Надеюсь, это не всё, что они мне передают?

Помощник взъерошил чёрную гриву, глубоко вздохнул и расплылся в очаровательной улыбке. Стало быть, привет составляет гораздо большую часть гостинцев из отчего дома, чем хотелось бы.

Валет снял с полки полупустую бутылку, откупорил, понюхал, плеснул в один из кубков. Готфрид задул фитиль в одной лампе, погасил вторую и вернулся к оставшимся монеткам. Надо занять пальцы.

– У твоего отца случилась больша-ая размолвка с одним имперским капером¹⁶. Он обещал прислать тебе пару людей на следующей лодке, типа как биндюжников. Но остальные нужны в городе, и на торговых постах, и…

Капитан резанул ладонью воздух: всё ясно, больше людей не будет, можно не продолжать. Для богатого вольного Кальвара маленький Хафелен, унылый и просоленный насквозь, издавна служил морской базой. Клан Лахтсегелей держал в руках что-то около трёх его пятых, от солеварен и причалов до кораблей. Младший его представитель привык обходиться всем своим, включая и фамилию, но в серьёзном деле – какой дурак откажется от такой подпорки?

– Ну-ну-ну, не надо кукситься. Я ж не с пустыми руками приехал. Ну, то есть…

Ренер поставил кубок на стол, посмотрел на ладони, расстегнул крючки дублета и принялся кинжалом распарывать подкладку. Шульц терпеливо наблюдал. Последняя лампа заботливо светила за пазуху шулера. Наверное, сие действие он представлял себе, как ловкий и эффектный жест, но пришлось тихо выругаться и вспотеть, пока в разрезе не блеснуло золото.

– Во, держи.

Он вытащил и бережно опустил на стол длинную цепь с рубином. Свет последней лампы скользнул по тонким звеньям и сочно вспыхнул в камне размером с голубиное яйцо.

– Подарок от матушки, так сказать. Ей-ей, будь у меня такая матушка, я б не бегал полжизни босиком по кальварским говнам. Есть ещё…

Примерно столько же возни стоил другой борт, где крылся маленький чёрный мешочек: из него Готфрид высыпал на стол пригоршню самоцветов помельче. Камушки заиграли весёлыми огоньками вокруг большого красного глаза.

– И ещё…

На стол отправились пять колечек из золота и серебра, которые шулер вытащил из башмаков, пока капитан заворожённо изучал драгоценности.

– И на лодке тебе доставят небольшой мешочек гульденов¹⁷. Уже что-то, правда, Гёц?

Откинувшись на спинку стула, Шульц молча кивнул, барабаня пальцами по столу –прикидывал, сколько можно быстро получить в Кальваре за всё это добро, если потребуется быстро изыскать огромную сумму на руки. Не родился ещё воин, чей меч сам по себе стоил бы такой прелести, а вынимать рубин из оправы или рвать цепь на кусочки…

От одной мысли шерсть дыбом встаёт.

– Я встречался с Мюнцером.

– О-о, да, он к тебе изрядно приложился…

– После того раза мы встречались снова и договорились. Но Даголо сметёт нас обоих, даже не почешется. И тогда все эти побрякушки сгодятся только на то, чтобы выторговать у него пристойные сигмальдианские похороны вместо канала.

– По-моему, тут достаточно, чтобы нанять и вооружить целую толпу злых оборванцев из трущоб. За такие деньги они для тебя хоть Святого Дидерика из собора на помойку вынесут.

– Вояки из трущобных – что свет из пригоршни пороха, – покачал Гёц головой. – Весело и громко, да не очень долго. К этой братии придётся пойти, только если других вариантов не останется.

– Придётся? – усмехнулся Альфред, переводя взгляд с кубка на главаря. – Я думал, крайний вариант – это пойти на попятную, а не пойти к голытьбе.

– Теперь это хреновый вариант.

Капитан сложил остатки денег в сундучок, захлопнул крышку, повернул ключ в замке. Доля Даголо – почти половина того, что Трефы заработали за месяц. Ощутимо больше, чем сдаёт в котёл любая другая команда. Если бы Гёц хотел всю жизнь на подхвате бегать, то остался бы с братьями в Хафелене, а пожелай регулярно отгружать половину выручки какому-то хрену с усами – купил бы имперскую лицензию на торговлю сахаром.

– Есть ещё одна проблема, которую мы не обсуждали. Это связано с Лигой.

– Н-да-а, и впрямь…

Сундук отправился под стол, с глаз долой – из сердца вон. Шулер меж тем допил бренди, плеснул добавки, закинул ноги на край стола, задумчиво морща лоб. На его лицо вдруг набежала обеспокоенная тень, и он осторожно спросил:

– Надеюсь, ты не хочешь попросить меня очаровать их на воскресной игре? Так, чтоб они разом придумали отправить Даголо в расход и тебя заместо него посадить?

– Нет.

– Эт' хорошо. А то, знаешь ли, я виртуозный игрок, банкомёт и словоблуд, а не чаровница.

– И всё же нам нужна чья-то поддержка, прежде чем начнём. Поддержка снаружи Сада. Здесь я могу охмурить ещё кого-нибудь, нанять компанию или… или хотя бы босяков, Бёльс с ними. Но это всё без толку, если гвардия, ткачи и Тиллер на нас попрут с трёх сторон, как только пыль уляжется.

– И как к кому-то из них с такими предложениями подкатывать?

Альфи убрал ноги со стола, поднялся, тремя пальцами подхватил со стола чёрный берет и изобразил церемонный поклон, как его представляет себе бывший кальварский уличный мальчишка.

– Здрасте, герр бургомистр, не соблаговолит ли Ваша светлость визировать небольшой переворотец в обмен на скидку на бренди и шлюх?

– Никто не обещал, что будет легко.

Гёц прикрыл глаза и потёр подбородок. Нет, он не начал жалеть. Трефам остаётся либо убрать с ноги проклятую гирю по имени «Даголо», либо сворачивать лавочку. Сейчас он раздумывал, не поспешил ли делать намёки Мюнцеру. Он воспользовался лучшим шансом вовлечь великана в заговор, какой только мог представиться…

Но чем дольше исполнение откладывается, тем больше шансов нарушить тайну. Ландскнехты умеют считать деньги не хуже игроков и лавочников, а вот выдержкой Господь их обделил.

– Твоя матушка передаёт ещё один подарок.

Когда он открыл глаза, Ренер глядел сверху вниз, уперев руки в бока. Чёрные глазки хитро блестели, уголок тонкого рта чуть подрагивал – его прям распирало от предвкушения:

– Это на словах… Префект свёл её с агентом имперской разведки, Штифтом – такая у него кликуха. Он должен прибыть в город на днях и, ну, начать… э-э… шпионить, видимо. Что обычно делают шпионы, когда их куда-то засылают? Короче: ты хотел союзников за пределами Сада – фрау Лахтсегель говорит, что имперские лисы могут помочь.

Имперская разведка? Прекрасно – только их в городе и не хватало. Даже немного странно, что только сейчас они зашевелились. Хотя всё-таки нужно быть скромнее: Кальвар, при всём великолепии и богатстве, далеко не единственный в империи вольный городишко, мнящий себя первым после Верелиума.

И, может статься, далеко не последний, кто подчинится и добровольно сложит с себя часть вольностей в конце концов.

Сам Даголо любил говаривать, что кайзеру только дай тебе гульфик развязать – и моргнуть не успеешь, как причиндалы целиком отхватит. В это охотно верилось, как и в то, что слово имперского лиса ничуть не святее слова Курта Мюнцера. Однако пока что у этого Штифта нет резона сдавать Треф в утиль – пока он не завёл друзей получше. Быть может, стоит подсуетиться и опередить всех?

– Что ж, в этом впрямь есть… гм, какой-то смысл, – нехотя выдавил Готфрид, не до конца веря в то, что говорит. – Можно хоть послушать, что этот Штифт петь будет. Как мне его найти?

Альфред плюхнулся обратно на стул и поднёс кубок к губам.

– Да никак. Он сказал, сам тебя найдёт, когда будет готов. Хотя понять можно. Откуда ему знать, что ты не свистнешь ребят, чтобы сцапать его и пятки поджарить смеха ради?

– Дерьмо. Похоже на игру, которую без меня начали разыгрывать.

– Что поделать – мы ведь её ещё не купили. Придётся крутиться. Что ты там сказал тому купчине, который в самый первый год пытался возбухать? Ставь или упёрдывай?

Дверь конторы вновь задрожала от условного постукивания – кто-то очень торопился, едва не бил кулаком.

Альфи пошёл открывать, а делец быстро собрал хафеленские драгоценности и шмыгнул с ними внутрь большой железной клетки в левом крыле конторы. Крепость в крепости, последний – если не считать замков на сундуках – рубеж, отделяющий деньги Треф от непрошенных гостей. Хитрый цвергский замок на двери перекусит ключ, если повернуть не в ту сторону, а толстые прутья пилить придётся долго. Половина Сада на шум сбежаться успеет.

– Эй, капитан!

Вольф по привычке наклонил голову в дверях и замер у стола, нервно перебирая берет толстыми пальцами. За его широкими плечами маячил Трёшка – лицо у него вытянулось и как-то поблекло. От свежего воздуха или от чудных вестей?

Шульц шагнул из клетки наружу и приготовился слушать про новые ужасы для колонки затрат. Подарки матушки остались лежать за решёткой, в небольшой полости внутри стенки шкафа, вырезанной как раз под такие гостинцы.

– Проблема. Карл забежал в трущобы и поколотил Тиллера за шашни с Мюнцером.

– Ох-хо-хо! – воскликнул Ренер, громко захлопнув дверь. За спинами вошедших он подмигнул Шульцу левым глазом. – Да у вас тут столько интересного происходит! Неужто скоро все переругаются?

– Где он сейчас?

Гёц смотрел на Вольфа, не единым жестом не выдавая, что услышал, кажется, лучшую новость за день. Хоть при своих нет нужды стесняться, Король Треф просто не привык дёргаться хоть от счастья, хоть от ярости. Если не умеешь лицедействовать, как Валет, держи лучше рожу кирпичом.

– В «Валонской короне» накидывается. Вместе со Стефаном, и Сиком, и остальными. Втык хочешь сделать?

– О-о, нет-нет-нет, этим пускай его отец занимается. А мне вот интересно, не начнётся ли у нас война утром.

Готфрид поднял со стола пистолет, проверил заряд и заткнул за пояс.

– Помогите-ка мне деньги убрать. Альфи! Найди Гензеля. Пускай паренёк дует в трущобы и греет уши. Если там дерьмо бродить начнёт – я хочу об этом знать до того, как у меня начнут выносить дверь.

Тиллер слыл человеком не таким взрывоопасным, как Карл, да и в Кальваре подобные казусы принято разрешать словами на сходке Большой Лиги, а не битьём стёкол. Но Тиллер командует бандой ландскнехтов, которые держат под каблуком выгребную яму, порой кипящую от бедности и злобы. Чтобы оставаться у руля, ему нужно поддерживать репутацию, хочет он того или нет, а набитая морда – это такой удар по имени сурового головореза, с каким мало что сравнится.

Вчера в винокурне Карл справедливо заметил, что Тиллер не пойдёт войной из-за Мюнцера. Что же, теперь он сам преподнёс ему такой повод, какой игнорировать нельзя.

Азартные игроки

Такой богатый город, как Кальвар, мог позволить себе невероятную роскошь – столбы с уличными фонарями через каждые полсот шагов. Разумеется, не во всём городе. Путеводные огни горели только на Серебряном Пути от северо-западных ворот до соборной площади, вдоль Полёта Кружевницы – от северо-восточных ворот до южных мимо собора, да ещё на самых важных улицах Застенья и Золотого Пятака, купеческого квартала. По ним же перемещались патрули ночной стражи.

На одной из таких улиц трое шпионов и торчали в сей поздний час. Точнее говоря, даже не на улице, а на пустеющем чердаке напротив весёлого дома под названием «Драгоценность». Элитный приют азарта и блуда находился на самом краю Грушевого Сада, у подножия холма, по которому поднимались ярусами жилища знати. Они-то и составляли клиентуру особенного «салона»: для каждого сословия у Даголо имелся собственный развлекушник с собственным внешним лоском, внутренним наполнением и сообразными расценками.

– Не пойму, почему они так поздно собираются? – Паренёк обернулся к старшему агенту, чтобы не повышать голоса. – У них же целый магистрат над магистратом, и в городе это вообще ни для кого не секрет.

Штифт молча пожал плечами. Разные предположения на ум шли, но гадать он не любил. Может, возраст заставляет жалеть время на что-то помимо сухих фактов. А факты таковы: хоть члены Лиги и собирались в фешенебельном борделе за час до полуночи, тайным это мероприятие уж точно не назовёшь. Разве что только непубличным, понимая «публику» как массу простых бюргеров и иных проходимцев, что глазеет, гудит, показывает пальцем и, возможно, пытается бросить в кого-нибудь дохлую мышь.

За каждым влиятельным господином следовала пара-тройка мужичков, обыкновенно весьма крупных, и мальчик-факелоносец, а у бургомистра и капитана Гвардии Кальвара – даже по двое.

При Пьетро Даголо, высоком старике в огромной шляпе с перьями и пёстром костюме, вместо телохранителей были его сын Карл в таком же кричащем наряде, тёмно-серый коротышка Гёц Шульц и мутная наймитка Эрна. О ней Штифт разнюхал только, что-де баба она страшная, но весёлая. Веселиться над расквашенными рожами спутников она и впрямь не стеснялась.

Очередные участники прибыли в носилках, вроде бы щедро расписанных, но сейчас худо-бедно угадывался только намалёванный на дверце герб: бородатая харя и золочёный трезубец.

– Кто это? – прошептал Ренато.

Целый этаж под ними сейчас пустовал, никаких лишних глаз и ушей… И всё же уважающий себя старый старший агент никак не мог позволить болтовню в голос во время тайного наблюдения за сходкой, к тому же в неурочный час. Пускай один только Единый наблюдает за ними в этот самый момент – Штифт предпочёл бы, чтобы даже Он ничего не расслышал.

– Речная Вдова, – так же тихо проговорил Йохан и показал пальцем на старую даму в чёрном, что схватилась за руку лакея и бодро выскочила из носилок.

Как выяснилось через мгновение – даже вперёд тучного человека в фиолетовых рясе и четырёхугольной шапочке, что показал нос следом.

– Ого, и епископ с ней, Венцель фон Манциген. Он её племянник, я говорил?

Миниатюрная Вдова побрела к «Драгоценности», опираясь на локоть Епископа; оба вовсю над чем-то хохотали.

– Мать моя! Штифт, глянь, какая там баба!

Три пары глаз с более или менее живым интересом обратились в сторону собора. Палец Язвы указывал на четвёрку ландскнехтов и женщину в роскошном синем платье и плаще, шедшую под руку с солдатским вожаком. Яркий наряд, виднеющиеся из-под накидки светлые волосы и плавная походка – больше не разглядеть, но и этого довольно для вопроса: что такая особа делает в компании трущобных вояк?

– Это Магна Тиллер, жена Рудольфа, – пояснил Паренёк. – То ли в святые метит, то ли в ведьмы. Трущобный народец пока не решил. Ходит иногда к тем, кто заболел, или поранился, или помирает. Говорят, им лучше становится. Если у них есть чем платить за жильё. Иначе приходит Рудольф и выкидывает на улицу.

– Что, и умирающим лучшает? – недоверчиво хмыкнул Йохан; юноша сердито махнул на него рукой.

«Синие» меж тем остановились напротив троих мужчин в зелёных дублетах и длинных матерчатых поясах, завязанных хитрым узлом так, что концы свешивались вдоль правого бедра примерно на локоть. Один из них, широкоплечий, в самом ярком наряде, прихрамывал на левую ногу – он-то и заговорил с Тиллерами.

– Это ткачи, а их главный… для Колёсного Дирка больно молод. Значит, Фёрц? – предположил Штифт и тронул «лакея» за локоть. – Йохан, у тебя слух острее…

– Тоже нихрена не слышу, – пробормотал тот. – Но Магна улыбается.

Явно не просто так. Несколько дней назад между младшим Даголо и Тиллером случилась стычка… Или, скорее, лихой налёт. Громилы из Сада просто ворвались в один из убогих райончиков в трущобах, поколотили ландскнехтов и сбежали обратно к себе. Видимо, сегодня их будут мирить, и по всему выходило, что мир и согласие будет достигнуты, если ещё не восстановились.

Тем не менее, Лига собиралась на игру задолго до стычки. Зачем? Какие вопросы они будут обсуждать? Какие решения вынесут?

Об этом оставалось только гадать, а от гадания проку мало. Лучше хорошенько подумать, не вошёл ли в «Драгоценность» кто-то, чей язык способен разнести новости по городу. Благо языков здесь великое множество.

– Пока не все собрались? – спросил он, обращаясь к юноше.

Тот покачал головой.

– Купеческих старшин и банкиров не хватает. Патриции и цеховики как будто бы все на месте…

***

– Долго ещё цверги будут топать к нам своими коротенькими ножками? – недовольно проворчал Карл, обмахивая шляпой лицо и шею.

Он вспотел, как бес перед алтарём, хотя весь вечер с реки тянул свежий ветерок. «Горячая валонская кровь», – говорила матушка про них с отцом; правда, она же закатывала папаше такие скандалы, от которых Палаццо ходуном ходил.

Сейчас повод у его жара только один. И «повод» пристально смотрел на него в ответ, изредка почёсывая кожу под распухшей скулой и морщась. Вообще-то к его солдатской харе и безвкусному камзолу такие отметины подходили гораздо больше, чем к лицу наследника Грушевого Сада.

Жаль только, что рядом с фингалом униженного смирения не видать.

– Когда это ты видел, чтоб Дьяуберги пешком ходили? – фыркнула Эрна.

– До начала десять минут, – добавил Шульц. – Цверги не опаздывают.

– Ты-то у нас знаток цвергов!

Даголо-младший всем корпусом повернулся на стуле лицом к Королю Треф: ему срочно требовалось отвлечься от Тиллера на какую-нибудь другую паскудную рожу, а достойный кандидат имелся только один:

– Слушай, Гёц, а что Мюнцер сказал тебе после того, как ты его поколотил?

– Восхитился, как лихо малявка с побережья вырубила такого бычару. Правда, я с ним по уговору дрался, а не накинулся в засранном тупичке.

– Только он тебя утираться не заставлял, – холодно отрезал Карл, глядя Готфриду в глаза; тот молча пожал плечами. – Я сделал, что было должно, чтобы наш авторитет защитить.

И ни единого мгновения не жалел. Отец, конечно, просто взбесился, но к следующему вечеру остыл – и не просто так. Да, сосед из трущоб поднасрал им в нарушение соглашений Лиги, так что по правилам Лиге и следовало вынести наказание. Однако это тот случай, когда разобраться с проблемой следовало самим, по-мужски. Карл должен был лично, безо всяких старших дядек показать, что будет с каждым, кто без спросу заберётся в Грушевый Сад.

И дело вовсе не в том, что он сомневался в Кальваре и Лиге – видит Единый, это совсем не так; просто он прекрасно себе представлял, как важно создать для себя нужную репутацию, пока не поздно. Отец стар, хоть пока ещё и крепок, и разные крысы уже подняли вверх сопливые носы, вынюхивая, нельзя ли вскоре будет поживиться. Чем скорее они зарубят себе, что у всех Даголо кишка не тонка, тем меньше будет проблем и для Даголо, и для всего города.

Разумеется, когда он оприходовал дубинкой жадную лапу Тиллера, то прекрасно понимал, что скоро придётся её пожимать. Но рукопожатие на таких условиях стоило небольшого скандала.

– А вот и банкиры, – заметил Шульц, кивая за спину Карла, на дверь, и обратился к Эрне: – Начнём готовить стол для игры, пожалуй.

– Карло, идём! – бросил отец, проходя мимо их стола к широкой пышной лестнице на второй этаж.

Скупо и сердито – вот так звучал он последние несколько дней, по крайней мере в присутствии сына. А тот, как человек совершенно правый, но ещё не получивший железное подтверждение своей правоты, понемножку потел и не мог усидеть на одном месте дольше десяти минут.

Нос, распухший на половину рожи и непрестанно ноющий, никак делу не помогал.

Оба Даголо вступили на лестницу сразу за братьями Дьяубергами, так что восхождение наверх… Несколько затянулось. Отец мычал в усы мотив старой солдатской песенки, сын же просто терпел.

Банкиры, каждый ростом по грудь нормальному человеку, зато широкие и с большими головами, растущими прямо из плеч, семенили по ступеньке за шаг. На ходу они ожесточённо болтали, перебрасываясь какими-то очень банкирскими терминами на цвергском. По звуку беседа больше всего напоминала чародейство.

Будучи в городе не последним человеком, Карл знал, что старший из братьев, Мурмон, традиционно кредитовал знать, а младший Муртаг вёл дела с третьим сословием. Ясное дело, когда банку требовались услуги костоломов, чаще всего они требовались именно Муртагу, но сейчас речь явно шла о другом…

На десятой ступеньке Даголо-младший решил оставить пустую затею извлечь что-то из подслушанного разговора.

К немалому его удивлению цверги и отец прошли через весь длинный коридор на втором этаже и зашли в комнату с красной дверью, не так уж ему незнакомую. За ней скрывались самые дорогие и популярные апартаменты для оргий молодых лоботрясов из кальварской знати, пробиться в чей круг ему когда-то стоило преизрядных трудов.

Правда, внутри комнаты вместо огромнейшей кровати, мягких ковров и резных столиков с вином, устрицами и афродизиями сейчас помещался лишь длинный стол из чёрного дуба, массивный и крепкий, как сам Кальвар, и одиннадцать таких же кресел вокруг него. Стены закрывали драпировки с кружевницей, несущей шерстинки в клюве – эмблемой Кальвара, но под тканью кое-где угадывалась знакомые красные доски.

Карл стиснул зубы так, что раскуроченный нос опять заныл. Пожалуй, не стоит заливаться хохотом от вида первых людей города в месте, что служило главным «Залом Утех» для детишек некоторых из них. Оставалось надеяться, что где-то тут спрятан некий глубокий смысл, доступный только посвящённым.

Бургомистр Хайнц фон Терлинген и мастеровой Вернер Фёрц, зять самого Ткача, возглавили стол каждый со своего края. Рядом с ними по обе руки расположились патриции и предводители бывших наёмных банд. Центральные же места заняли цверги и купеческий старшина Коломан Глауб – дородный торгаш в длинной мантии, прикрывающей солидное брюхо (где, по слухам, он прятал мешок золотых гульденов).

Отец кивнул Карлу на кресло у стены за своей спиной. Там он и расположился, терпеливо дожидаясь, пока члены Лиги уложат властные седалища на дубовые сидушки и начнут призывать его к смирению.

– Итак, – первым всё-таки заговорил Фёрц, – прежде всего надо уладить один… инцидент. Пояснять, думаю, не нужно?

Все, кроме Рудольфа, молча покивали в знак согласия. Кто с полуулыбкой, кто с выражением лица чопорным и немного раздосадованным. Лицо бургомистра оставалось белым и бесстрастным, даже когда он раскрыл рот:

– Герр Тиллер обещал поддержку владельцу винокурни Курту Мюнцеру, который вышел из повиновения герру Даголо, – длинная тирада лилась ручейком, будто её заранее написали и заучили. – Это вмешательство неприемлемо. Вы понимаете, что преступили порядки Лиги?

– Более чем, – голос Магны Тиллер звучал высоко и мелодично, как серебряный колокольчик. Вот уж от кого Карл не отказался бы выслушивать нотации. – Мы осознаём нашу вину перед Лигой и готовы принять взыскание.

– Да, герр бургомистр, всё верно. Бёльс меня попутал. Но я уже исповедовался отцу Венцелю, – вставил её муж трескучее замечание и посмотрел на епископа Кальварского.

Священник тут же улыбнулся и начертал в воздухе священный крест, однако Магна не закончила:

– Я хочу только напомнить почтенной Лиге о том, что мы тоже пострадали от самоуправства…

– Я собирался перейти к этому тотчас, фрау Тиллер, но благодарю, что сказали за меня. Действительно, – продолжал Терлинген, повернувшись к барону, – Даголо следовало обратиться с жалобой к Лиге вместо этого… Вторжения и экзекуции, такого же грубого нарушения наших правил.

Глотку и зад Карла нестерпимо жгло от желания вскочить и гордо воскликнуть, повторяя женщину: «Да, осознаю, и я не меньше этих трущобников готов получить по жопе за то, что натворил!»

Но сейчас не время для того, чтобы корчить воодушевлённого рыцаря. Даже клирик и старуха не казались достаточно сентиментальными, чтобы оценить жест, не говоря уж о скучном капитане Лодберте. Лицо бравого командира Гвардии покраснело, а мутные зелёные глаза с большим интересом изучали скатерть, чем остальных людей.

Посему отец ответил за обоих Даголо, как и полагалось:

– Да уж, герр бургомистр, мы тоже напортачили, чего тянуть коня за… за, за хвост. Моя жена всегда говорила, что у нас, валонов, такенное шило в заду.

– Что же, я не сомневался, что здравый смысл не оставит никого из нас, – бургомистр ласково улыбнулся на обе стороны. – Вы равно виноваты в нарушении мира и вечных соглашений. Я предлагаю примирить наших поставщиков бренди и солдат и обойтись без наложения взаимных штрафов. Прошу голосовать.

С той или иной скоростью, но руки всех не замешанных в конфликте взметнулись вверх. Епископ поднялся, простёр к скандалистам пухлые ладони в широких рукавах и сахарно попросил:

– А теперь, дети мои, обменяйтесь рукопожатием и сигмальтическим благословлением!

Мужчины неторопливо поднялись с кресел, встретились сбоку от стола. Даголо протянул руку первым. Раздувшийся след дубины на лице солдата с лихвой покрывало все неудобства.

– Единый, благослови и напутствуй слугу твоего… – наконец нестройно забормотали они, глядя друг другу в глаза.

Завершив благословление, Карл не удержался и подмигнул солдату правым глазом, чтобы остальные не видели. Тиллер хмыкнул.

– Я хочу поднять один вопрос прежде остальных, – снова заговорил отец, поднимаясь на ноги; Карлу он подал знак не спешить на выход. – Я прошу у Лиги разрешения посадить моего сына рядом со мной. За Грушевый Сад говорить и голосовать всё так же буду я, а ему полезно начать усекать, как у нас тут дела, гм, обделываются.

– Что же, – заметил Фёрц, усмехнувшись, – едва ли кто-то будет возражать.

– Тем не менее, проголосуем, – сухо отозвался бургомистр.

Барон сел. Члены Лиги подняли руки.

– Единогласно. Карл, Лига разрешает тебе присутствовать на наших собраниях в качестве наблюдателя. Дайте ему место.

Отец отодвинул кресло от Мурмона Дьяуберга, чтоб Карл мог поставить своё, двенадцатое. На мгновение старик склонился к нему и шепнул:

– Помалкивай, слушай и мотай на ус.

«На твой ус?» – он удержал язык за зубами и только молча кивнул в ответ.

Мы. Только сейчас он заострил внимание на слове, которое отец обронил пару минут назад. Старый кондотьер хрена с два признается, но он всё-таки признавал: правильно было защемить Тиллера за его выходку, а не ползти за компенсацией к Лиге.

Даголо-младший в момент так надулся от гордости, что комната сжалась до размеров бледного заострённого личика фрау Тиллер. Он едва различил короткую фразу, сорвавшуюся откуда-то издалека с уст бургомистра. Когда Магна хмурилась, становилась только краше. И где только синий чурбан откопал такую драгоценность?

Патриций умолк, и тут правое ухо резанул тонкий голос:

– Банк Дьяубергов просит у Лиги голоса солидарности в защиту наших родичей…

У старшего цверга до пояса свисала густейшая бородища, на неё отбрасывал тень длинный нос, почти как у скользкого помощника Гёца. На лоб, глубоко изрезанный морщинами, карлик сильно надвинул алый колпак, украшенный на конце медным шариком. При всех этих атрибутах его воробьиный голосок так комично озвучивал напыщенную речь, что из раздобревшего Карла едва не прорвался наружу приступ смеха.

Пришлось спешно сжать кулаки так, что ногти вонзились в кожу, и до кучи больно прикусить щёки изнутри. Кажется, никто не заметил его дурацких гримас…

– Надёжный источник в Верелиуме сообщил грискольским Вердгурбекам, что кайзер намерен потребовать у цвергских банков учётные книги и дополнительно содрать с нас по полста пфеннигов с каждой марки, пущенной в рост за последний год. Что он сошлётся, подумайте только, на Ростовую Подать – ей же лет больше, чем волос у меня в бороде!

Мурмон говорил сидя, видимо, просто потому, что стоя оказался бы вдвое ниже, но его напоённые яростью слова звучали так же отчётливо, как речь отца и епископа. «Проклятье, сколько же там пфеннигов в одной марке умещается?» – найти ответ Карл тщетно пытался в нахмуренных лицах второго банкира и купца. С этих крохоборов станется изойти на дерьмо и из-за одной десятой дохода.

– Если требование будет выдвинуто, банки будут протестовать. Вольные Грисколь и Холемгерд нас поддержат, и я прошу у Лиги присоединить к протесту голос всего Кальвара.

– А каково на сей счёт мнение канцлера? – продребезжала Речная Вдова, непринуждённо рассматривая перстни на ссохшейся, покрытой пятнами руке. – Чёрный Герцог, говорят, питает слабость к цвергам…

– Он неровно дышит к нашим деньгам! – сердито отрезал банкир; его брат, лишь немногим менее бородатый и носатый, с важным видом покачал большой головой. – Само собой, мы предложим герцогу отступные, чтоб он не совал нос в наши книги. Но без поддержки городов это просто пшик! Надо дать им понять, что выбор тут простой: либо по-тихому содрать с нас сундук гульденов, что, замечу почтенной Лиге, и так чересчур щедро для этих упырей, либо столкнуться с великой силой!

– Кто-нибудь хочет что-то добавить? – бургомистр обвёл взглядом сохранявших молчание членов Лиги и вздохнул: – Тогда голосуем за поддержку протеста цвергских банков… Возможного протеста.

Цверги, купец и капитан Лодберт проголосовали тут же; отец, Магна Тиллер и Фёрц медленно подняли руки следом. Бургомистр и старуха присоединились последними, будто дожидались, когда и без них всё решится.

– Благодарю, – пропищал Мурмон после глубокого вздоха.

Бургомистр кивнул.

– Магистрат подготовит обращение города к кайзеру. Мы немедленно передадим её префекту, если распоряжение о банках всё-таки будет издано.

Сладкоголосый епископ Венцель взял слово следующим. Встав из-за стола, он по привычке благочестиво сложил руки поверх брюха, прежде чем заговорить:

– Крепость Веленберг, прикрывающая юго-восточную дорогу между Рёйстером и Медным хребтом, давно требует основательного ремонта. В свете волнующих известий о планах кайзера крайне важно привести в надлежащий вид укрепления на всех подступах к Кальвару, и на юге – в первую очередь.

– Веленберг принадлежит к Вебельскому епископству, – медленно произнёс Фёрц, осматривая епископа от брюха до бархатной шапочки. – Вам нужны деньги на перестройку укреплений для себя или для города?

Отец Венцель мягко и сладко улыбнулся.

– Действительно, это моя крепость, но она же – ключ ко всему Кальвару. Я, со своей стороны, сумел уговорить взяться за работу Филиппа Ластрельда…

Наклонившись друг к другу, Фёрц и Тиллер обменялись несколькими словами. Видимо, имя что-то для них значило, но Карл слышал его впервые.

– Он согласился сделать проект за месяц и найти бригаду, но ему нужен задаток. Пятьсот гульденов.

Вот теперь забормотали практически все. Не удержавшись, Карл шепнул, наклонившись к отцу:

– Он будет ремонтировать её или строить заново?

– Я готов ссудить тебе, сколько нужно, под вдвое меньший процент, – великодушно чирикнул Мурмон.

Улыбка епископа стала кисло-сладкой, будто он надкусил яблоко, которое давно просилось в бочку для браги.

– В иных обстоятельствах я бы согласился… Однако сейчас епархия и так порядком задолжала вашему предприятию. Лично я ничего не имею против цвергских банков, разумеется, но имеет архиепископ Аргебуржский, перед коим я держу ответ. Если Его Преосвященство недополучит десятину, он придёт в ярость. Даже может донести до…

Святой отец осёкся и воздел перст к потолку. Румянец как-то вдруг отступил с его щёк к ушам.

– Одним словом, всякие проверки нам здесь ни к чему.

– Значит, ты просишь нас оплатить ремонт крепости, которую мы же будем сторожить и защищать? – Фёрц говорил неторопливо, поглаживал пальцем оправу очков, висящих на шее. Эта манера начинала раздражать.

– Милостью Божией с этим я и сам справлюсь, пока ополчение бежит из города на подмогу, – ответил епископ с лёгким холодком.

Тиллер обронил на колени скрипучий смешок, но тут же получил от жены лёгкий тычок локтем, поскучнел и снова затих, тогда как она заговорила:

– В важности крепости мы не сомневаемся, просто сумма… немного… – она поводила тонкой рукой перед собой, вылавливая из воздуха нужное слово. – Большевата. Может быть, мы хотя бы сами подберём рабочих?

– Синяя госпожа говорит дельно, – проскрипела Гертруда цу Машвиц.

Старуха отодвинула кресло от стола и немного развернула его, клюку она повесила на столешницу и вроде бы разминала пальцами колено. После того, как епископ встал и начал просить деньги, в комнате не было человека даже вполовину настолько непринуждённого.

– Не сомневаюсь в дарованиях мастера Ластрельда, но у этих гениев порой такие запросы, что не грех бы и поумерить. Не правда ли, Лодберт?

Капитан отвёл глаза под взглядом вдовы, быстро зыркнул на епископа и нехотя согласился:

– Да, тётушка, Арсенал и впрямь обошёлся городу чересчур дорого.

– Я переговорю с мастером, – Венцель покорно наклонил голову. – Несомненно, экономия и в моих интересах тоже. Однако я прошу ответа на мою просьбу, чтобы я мог написать мэтру Ластрельду завтра же.

Тиллеры переглянулись. Спустя десять секунд перемигивания Рудольф поднялся из-за стола.

– Раз уж заговорили о крепостях, я ещё раз предлагаю поставить новый заслон в пятнадцати милях¹⁸ выше по течению Рёйстера. Там лучшее место для обороны. Можно перекрыть реку пушками, можно убрать из-под удара мужиков за Веленбергом…

Над столом прокатился гулкий «Пуф-ф-ф». Звук кузнечного меха брал начало в утробе купеческого старшины. До сего момента он молча и печально посматривал на каждого, кто называл ту или иную сумму, но теперь заговорил сам, обращаясь к ландскнехту:

– Вы хоть представляете, герр Тиллер, во сколько нам это встанет? Пятьсот гульденов только для начала, раз в шесть больше на ремонт – ладно, свою часть от этого мы можем выложить, но насколько дороже обойдётся новый форт? В десять раз? В двадцать? А там же ещё и новые пушки понадобятся, правда?

– Да, это уж лишнее, – поддержал Коломана отец. Прежде он почему-то тоже помалкивал. – И потом, пока синьор Ластрельд строит новую крепость, нас, чего доброго, пару раз захватят.

– Осмелюсь напомнить вам о тревожных вестях, кои ползут в город вместе с мужиками, – открыв рот, купчина не собирался так просто останавливаться. – Может статься, нас ждёт недород – и сильно хуже, чем в прошлом году. Может статься, нам придётся раздавать хлеб лентяям из посадов и из трущоб – на Вашем же, герр Тиллер, попечении. Уж не задумали ли Вы кормить их камнями и раствором?

Рудольф посмотрел на командира ткачей, затем на бургомистра; пожал плечами, не отыскав поддержки ни на одном из краёв стола, и сел обратно. Бургомистр произнёс после небольшой паузы:

– Голосуем за ремонт Веленберга.

Решение и на этот раз было единогласным – теперь последними его приняли купец и банкиры. «Какая увлекательная игра», – Карл растянул тяжкий вздох на целую минуту. Лишь бы, не приведи Единый, никто не заподозрил за ним скуку. Нутро прожигала едкая смесь возмущения и разочарования: неужто вот так судьбы города и решаются?

Нет, здесь точно есть что-то ещё. Быть может, все ключевые пункты обсудили заранее, а теперь лишь утрясают остатки…

– Герр Даголо, Ваше предложение последнее…

– Точно, герр бургомистр.

Барон Грушевого Сада медленно встал, пригладил рукав дублета, подкрутил ус и огляделся.

– Я хочу провести Кавальеллу.

Ну, наконец дело дошло до знакомого вопроса! «Кавальелла» на валонском означало одно из состязаний наездников – а отец хотел назвать как-нибудь инородно, оригинально и броско большие скачки, что замыслил провести два года назад и собрать на них знатных игроков от Грисколя до Аргебурга.

Только вот потом вспыхнула война из-за медных копей, и Кавальелла накрылась лошадиной…

– Герцог Арлонский говорит, что разрешит вассалам приехать на скачки. А может и сам нас почтит, если мы вернём наконец проклятый восточный рудник. Собственно, – отец усмехнулся, – мы ведь и так должны были его вернуть, только всё оттягивали. Похоже, это тот самый подходящий момент, да?

– Да-а-а, – пропищал Мурмон и потёр ладошки под бородой, явно уже предвкушая, как он будет кредитовать проигравшихся рыцарей и баронов. – Очень… Подходящий.

– Мы рассчитывали на Вашу Кавальеллу два года назад, вложились и в ипподром, и в прочие приготовления для ублажения почтенных рыцарей, а Его самодовольная Арлонская Светлость соизволили сорвать все договорённости из-за меди, – хмуро заметил Коломан, поднимая глаза на старшего Даголо. – Что, если и теперь он просто заберёт выработку, а после скажет, что передумал?

– Пускай он не успеет отказаться, – проскрипела Речная Вдова и ненадолго умолкла, пока мужчины снова не обратились в её сторону в ожидании пояснений. Выдерживать паузу карга умела не хуже артиста на сцене. – Надо предложить герцогу ускорить дело и даже выплатить небольшую компенсацию за волокиту. А для заключения договора позвать его на скачки лично. И ублажить хорошенько в знак примирения, как без этого?..

– Всё так, – отец кивнул, – свита герцога всё равно просадит столько, что компенсация раз десять отобьётся.

Купец задумчиво барабанил по столу толстыми пальцами, но затем молча кивнул. Поскольку все хранили молчание, слово взял бургомистр:

– Если возражений нет, будем голосовать за проведение Кавальеллы по старому плану.

Члены Лиги подняли руки. Удовлетворённо хмыкнув, отец опустился на место; Хайнц фон Терлинген подытожил:

– Прекрасно. Надеюсь, на этот раз наше сотрудничество с герцогом окажется более спокойным и предсказуемым. У членов собрания есть другие нужды, о которых мы ещё не знаем?

Муртаг беззвучно зевнул в бороду. Фрау Тиллер мягко коснулась локтя мужа, переводя взгляд с одного валона на другого. Карл отчётливо слышал, как Фёрц трёт линзу мягкой тонкой тряпочкой.

– В таком случае, – бургомистр торжественно простёр руку к дверям, – скрепим наши договорённости традиционной игрой!

***

Когда Карл спустился следом за первыми людьми Кальвара, его так распирало от важности, что Гёц мгновенно смекнул: заседание завершилось не слишком благоприятно для коварного заговора. Тиллеры не вылетели из «Драгоценности» пущенной стрелой, а значит Лига помирила Рудольфа с Карлом.

Хотя иного ждать и не стоило. Бурление после драки в Ржавом Углу сошло на нет уже под конец следующего дня. На то, что удастся половить рыбку в этом пруде, делец не рассчитывал.

Но младший Даголо выглядел чересчур надутым и довольным для того, кто всего лишь не получил от папаши и его друзей нагоняй за самоуправство.

Пока Колум и Альфи с фонтаном шуточек рассаживали Большую Лигу Кальвара за карточным столом, Готфрид направился к Эрне и Карлу, переговаривавшимся у шкафа с запасом выпивки.

– …видела бы ты его рожу, когда он читал надо мною благословление, ха! – довершал последний, благо за болтовнёй Валета Треф трущобный хозяин всё равно ничего не слыхал.

Гёц сосредоточенно рассматривал прекрасно нахальное лицо франта. Теперь его не омрачал даже безобразно расквашенный нос в самом центре. Что же скрывается в этой светлой, но дурной голове? Вот бы узнать прежде, чем он проболтается кому-то из собутыльников или девок…

– Как всё прошло? – спросил делец прямо, не слишком опасаясь подозрений: с теми же словами он обращался к самому барону, пока Грушевый Сад на собраниях представлял только один Даголо.

Карл лишь прищурился и скрестил руки на груди, напуская таинственный вид.

– Отец посвятит тебя в необходимые подробности… Ну, а мне пора идти, друзья мои. Дела города!

– К шлюхам собрался? – уточнила Эрна.

– Чш-ш-ш!

Карл многозначительно приложил палец к губам, забрал у слуги плащ и шляпу и понёсся к выходу, оставляя «друзей» размышлять об истоках приподнятого настроения.

– Не иначе как папка его за стол усадил, – женщина проводила глазами шитый серебром камзол за четыре гульдена.

Шульц потёр подбородок. Очередное событие, бывшее только вопросом времени. Если кайзер назначает старшего сына соправителем, почему бы и садовому барону не сделать то же самое? Пока старик окончательно не одряхлел и в уме не повредился, ему позарез нужно ввести наследника в Лигу. Постараться, чтоб и остальные к его виду привыкли, и сам он поучился у приличных людей дела вести, а не бить морды по любому поводу.

– Что-то ты совсем тихий и скучный. Даже не предложишь мне заклад?

– Я думал, ты больше со мной не споришь…

Нехотя Гёц обратил пристальный взгляд уже к игрокам. Речная Вдова каркающим смехом приветствовала льстивые шуточки своего любимца Валета. Епископ благочестиво хмурил реденькие брови, но вид сладкого лакомства на столе избавил его от наносной чопорности.

Один купец Глауб не веселился, смотрел сквозь угощение и шевелил порой губами. Сразу видно делового человека – сводит баланс по итогам совещания.

Краем глаза Шульц заметил, как Эрна с подобным тщанием рассматривает полупустую винную бутылку.

– Ну-у-у… Я вижу здесь пару стаканов шансов всё исправить.

Несколько мужчин достали изогнутые деревянные трубки, и через минуту ноздри дельца уловили аромат тлеющих табачных листьев. Новая богатейская забава родом из колоний, вроде как чтобы справиться с усталостью и прояснить голову – особенно если в той винный дух разгулялся.

Разок попробовав, Гёц обнаружил только один эффект: тошноту. Видимо, чтобы оценить, надо родиться патрицием, или хоть годами пороховой дым глотать, как Даголо или Тиллер. Либо так, либо им очень хотелось показать, что они могут позволить себе буквально дышать дымом от сжигаемых денег, ибо стоила эта трава как редкая пряность.

– Два талера на старуху, – наконец предложил он ставку. – А ты можешь присмотреться к Главному…

– Когда он так лихо накидывается? – фыркнула Эрна, в то время барон заливал в себя второй кубок подряд. – На меньшого карлика поставлю. Лихо он серебро в банк накидывает.

Гёц слышал и менее убедительные аргументы, почему ставить нужно именно на эту лошадку.

– Жаль, что Ткача нет… Почему он больше с ними не играет?

– Видимо, не хочет садиться за игру, которую может не выиграть? – предположил делец и взял предложенный стакан с вином. – Или, может, ему надоело эти рожи видеть чаще раза в месяц.

Изящная синяя фигурка отделилась от стола и направилась к ним. Фрау Тиллер двигалась по обыкновению лёгкой и плавной походкой человека, привыкшего непринуждённо подкрадываться. У этой дамочки паскудная манера заводить разговор так, чтобы ты вздрагивал.

– Гёц, и сейчас ставками занят? – заметила Магна, кивая на два столбика монет.

Демонстративно Готфрид выудил из кошеля посеревший клок бумаги и уголёк.

– А ты хочешь поставить? На твоего мужа принимаю один к шести.

– О, нет, на него я бы не поставила. В этой игре.

– О, нет, тут начался какой-то многозначительный трёп! – простонала Эрна, закатив глаза к потолку. – Помудрите-ка без меня. А я поищу новую бутылку.

Усмехнувшись, трущобная хозяйка подошла ближе и облокотилась на стойку, изящно удерживая кубок тремя пальцами.

– Я бы тоже выпила более тонкого вина. У тебя есть что-то кроме этой бычьей крови?

Сравнение было прямо-таки обидным, если вспомнить, сколько стоила бутылка, но делец стерпел. Терпение входило в его обязанности.

– Бычья кровь по два талера за бутылку. Есть белое варлийское, по шесть за бутылку, и розовое карассийское, по восемь. Достаточно тонко?

– Варлийское подойдёт, благодарю.

– Эй, Вим! Варлийского вина фрау Тиллер! – Поманив слугу к себе, он добавил вполголоса: – И подай ещё марципанов на стол. Поближе к преосвященству.

Магна вздохнула, скрестив руки на груди. Интересно, в какой всё-таки степени решения исходят от неё, а в какой – от Рудольфа? Конечно, по понятиям Лиги с ней Король Треф мог держаться наравне, в отличие от бургомистра или старухи-казначейши, но интимные вопросы лучше держать за зубами.

– Так что, драки у нас не будет?

– Нет, Гёц, обойдёмся без войны, – женщина покачала головой. – От этого ни городу, ни нам прока нет. Разочарован?

– Ничуть, – немедленно соврал Шульц. – Война всегда жрёт деньги, которые можно благостно пропить и проиграть.

– Ты потому стал чемпионом Даголо? Чтоб свары малой кровью из своего носа решать?

– Выходит, потому.

Всё начинается просто с того, что братья тебя подзуживают вломить тому здоровенному уроду. Со временем оказывается, что у тебя такое получается хорошо и стабильно, и вот ты уже выступаешь лицом банды за небольшую премию и всеобщий почёт. Главное – остановиться прежде, чем станешь похож на Вилли Мясника.

– И Карл тоже так думает?

– Я думал, вас там только что помирили?

Магна поморщилась, неторопливо поправляя кружева на рукавах.

– Так и было…

– Ну, когда он отсюда выходил, его от восторга пёрло, – сообщил Гёц и приложился к своему кубку, украдкой наблюдая за беспокойными руками женщины. – Десять к одному на то, что следующий час он будет поливать шлюх вином за восемь талеров, а не собирать людей в новый налёт. Отец выбил для него местечко за столом, да?

Тиллерша опять пригладила рукав с видимым сомнением на лице, но всё же кивнула. Значит, Карл ещё на шаг ближе к «наследству».

Значит, у Треф нет времени на то, чтобы дожидаться помощи от Хафелена или совершенно случайно проходящей мимо города оравы наёмников без контракта.

– Что же, будь я на месте Карла, я бы на этом успокоился. Я ведь уже показал, что могу кусаться, и к большим дядям меня пустили… Но я спокойный и порядочный гешефтмахер, я за мир. И я на своём месте, а он – на своём.

Такими туманными и многозначительными речами он и к концу года союзников не наберёт, но и говорить прямо тоже нельзя. Ставить на тёмную лошадку всегда рискованно, и любой член Лиги скорее просто сдаст его Даголо. Уж Магна так точно.

До сегодняшнего вечера оставались туманные надежды на то, что Рудольф зарядит кулаком по столу, а там уж как следует распалить его – дело техники. Но чары женского благоразумия, похоже, имели безграничную силу. А сама она от перспективы сцепиться с Даголо чуть ли не тряслась. Или ко всему прочему имела недюжинный талант актрисы и прямо сейчас водила за нос простодушного гешефтмахера.

– Я жду ваше драгоценное вино!

Фрау Тиллер одарила его напоследок ласковой улыбкой и вернулась к мужу, который готовился слить третий кон подряд. Банк уверенно делили меж собой купец, цверги и старуха. Готфрид оставил кубок рядом с монетками и начал прогуливаться вокруг стола, заложив руки за спину, проверяя, всё ли в порядке.

Нацепив на нос линзы, рослый и крепкий Вернер Фёрц мигом преобразился в счетовода подстать толстяку Штюмму. Альфи, Речная Вдова и младший цверг перебрасывались остротами, веселя половину игроков (в основном тех, кто пока оставался в плюсе). Епископ рассеянно поддерживал, но в этот раз чаще налегал на вино и сласти.

Мухлежа не наблюдалось. По задумке Готфрид обязывался присматривать и за честностью игры, но он совершенно не представлял, что делать, если холёная бургомистрова рука, вся в перстнях и изящно остриженных ногтях, вдруг дёрнет карту. До сих пор хитрить никто не пытался, хотя вряд ли они его щадили. Даголо – единственный за столом, кому не плевать на Короля Треф.

С другой стороны, ни для кого не секрет, что и между членами Лиги любви тоже никакой, но им-то взаимная любовь ни к чему. Достаточно крепкого уговора и прорвы денег. Нужно очень хорошее предложение, чтобы перетянуть вниз свою убогую чашу. И попытка только одна – если фокус не удастся, фокусник немедля поедет к хозяину. Может быть, даже с грушей в пасти. У большинства властителей города хреновое чувство юмора.

Игра продолжалась, а Готфрид всё перебирал в уме известные дрязги и тут же отбрасывал их за мелкостью, давностью и просто непригодностью. Сыграть на противоречиях, вбить клин между бароном и кем-нибудь другим – отличный план, спору нет. Но как тут выбрать, с чего начинать, когда неверный шаг грозит купанием в канале?

– Твоя ставка сыграла, – проворчала Эрна, исподлобья глядя, как цверги раскланиваются с фрау цу Машвиц и капитаном, мрачным, как грозовая туча. – Опять. Кто бы мог подумать?

– Без выпивки мы бы втрое меньше поднимали, – заметил делец, сметая талеры в кошель. – Не ставь, если в голове шумит. Тебя матушка не учила?

Рука мечницы зависла в воздухе с марципаном, не донесённым до рта. Гёц прикусил язык.

– У тебя опять рожа чешется?

– Гёц! Эрна! Ко мне! – проревел барон и хлопнул ладонью по столу с рассыпанными картами, крошками, пятнами от спиртного на сукне и тем, что осталось, когда герр Глауб незаметно поковырялся в носу и вытер пальцы.

Прервав беседу, поименованные присели слева и справа от барона, с вниманием взирая на покрасневший нос и огромные блестящие глаза. Обыкновенно читать по ним намерения старика не составляло труда, но сейчас Готфрид угадывал лишь объём выпитого.

– Ты сегодня здорово в минус ушёл, да? – заметил он, сравнивая жалкую горстку монет с её первоначальной величиной. Воистину, эта игра не только самая важная в городе, но и самая убыточная. Впрочем, убытки хотя бы не только из его кармана покрывались…

– Что?.. А, да… Да начхать. У меня для вас охре-нитель-ные новости! – медленно проговорил Даголо, старательно разделяя слова. – Мы проведём Кавальеллу! То есть – вы проведёте. А я позабочусь, чтобы там оказалось мно-о-ого знатных с деньгами.

– Неужели герцог приедет?

Гёц выудил из памяти титул, обгадивший два года назад грандиознейшее предприятие за всю историю игр в Кальваре. Старик потряс пальцем в опасной близости от своего носа.

– Точно! Приедет. Будет договар-риваться с патрициями. И под эт' дело мы скачки по… потянем. Ты всё организуешь, а ты, – палец переместился в сторону Эрны, – ты за всем присмотришь, чтобы все эти жадные, мерзкие, голожопые крысы, которые шляются вокруг нашего прекрасного города, не обнесли Треф с моими деньгами… Верно? Сколько времени?

– Немного за час…

– Чтоб меня, да не сейчас же! На сборы!

– Недели три, по меньшей мере, – терпеливо поправился делец, быстро смахивая брызги с щеки. – Ипподром мы в прошлый раз отстроили, но его ведь причёсывать.

– Три недели…

Взгляд Даголо ненадолго затуманился, он вытянул губы в трубочку, нахмурился и наконец изрёк:

– Ладно, три так три. Действуй! Завтра же!

Придвинувшись, он дружелюбно похлопал по ладони Шульца, лежащей на столе, и отечески добавил:

– Выжми мне кучу денег из этих рыцарей, мой мальчик! – Он тут же поднял руку и помахал ею в воздухе. – А теперь сдрисни, я пошепчусь с Эрной.

Готфрид медленно поднялся из-за стола. Голова всё равно пошла кругом, как после куртовой затрещины. Кавальелла – его детище в не меньшей степени, чем Даголо, только, разумеется, тот по праву старшинства присвоил право выбрать пафосное название на валонском.

Провести такое большое состязание, да с таким количеством игроков, одновременно знатных, состоятельных и не искушённых в особенностях кальварского спорта – это же просто мечта для Треф. Только вот как плести заговор в городе, если ты торчишь в дне пути от него и от рассвета до заката орёшь на сотню бездельников?

В поисках подмоги делец огляделся по сторонам. Ему ответила только полупустая бутылка.

***

Ноги просто гудели от усталости, зато в голове стояла блаженная тишина. Деньги мирно лежали себе под замками, последние пьяные голоса разошлись по улице в обе стороны – в кабаке напротив сейчас только парочка безработных выпивох при средствах. Единственная лампа с паршивым маслом лениво разгоняла тьму в комнатушке и рисовала длинные тени за парой сундуков и башмаком, свалившимся на бок.

Ещё одна тень накрыла Готфрида с головой.

– Уже уходишь?

– Ухожу, – буркнула Эрна и потянулась к своей застиранной рубахе.

Что бы ни болтали в Саду, какие-никакие женские принадлежности у неё имелись, и их даже не слишком обезображивали мускулы и пять шрамов на теле. Раны от копья у плеча и на бедре, рубец на левом предплечье, мелкие отметины на боку и колене – не считая следов кнута между лопаток.

Такая коллекция даже у статуи разожжёт любопытство. Неудивительно, что разгуливать голышом она не любила.

– Старик велел кое-куда сбегать утром… И Бёльс меня задери, если я больше скажу. Есть зеркало?

– Нету. Можешь в таз с водой поглядеться.

– Ц-ц-ц, – мечница покачала головой, – что за убогий дом? А я думала, у меня богатый поклонник!

– Это не дом. Это контора.

«Дом» – слишком громкое название для места, где спишь, хранишь деньги и оружие, плетёшь заговоры и планируешь держать оборону в случае чего. В своей конторе напротив своего кабака в окружении домиков с людьми, подкормленными и подпоенными на свои деньги, Готфрид чувствовал себя почти спокойно и по-домашнему, но только почти. «Дом» остался позади, в Хафелене. Впрочем, там не шибко веселее.

– Это правда, что ты служила в императорском специальном отряде?

– А ты и в голову мне залезть хочешь? – Эрна фыркнула и постучала пальцем по рассечёному лбу. – У кого же такие идеи в башке родятся?

– У людей, – Гёц пожал плечами. – Тут слушок, там слушок.

– Ох уж эти слушки, – проворчала женщина, ступила на пол и оглянулась. – А ещё у нас в городе болтают, что я сплю со Стариком. Или с Карлом. Или с тобой. Или со всеми вами. Похоже, слухи надо делить на четыре. Или около того?

Она скорчила страшную гримасу и босиком прошлёпала к кувшину с водой. Как ни прискорбно, очарования Короля Треф ни за что не хватит, чтобы ночью она зашла в Палаццо Даголо и перерезала глотки хозяевам. И уж её-то матушкина цепочка впечатлит менее всего.

На такой прелестный исход Готфрид, правда, и не рассчитывал. Почти. Приятное без полезного – деньги на ветер.

– Странно, – он продолжил рассуждать вслух, – почему Старик тебя отрядил на большие скачки, а не Карла?

– Понятия не имею, – женщина протянула ему кувшин с остатками воды на дне. – Он говорит – я делаю, за рассуждения мне не платят. В основном. Ну, когда он пьян уж точно.

– Может, опасается, что мальчик посрётся с рыцарями?

– Может.

– …или хочет знакомить его с Лигой, пока мы деньги делаем…

– А ты частенько сам с собой говоришь, да?

– …или боится, что во время игр трущобники нападут…

– Стоп. Что?

Гёц сполз с постели, поставил пустой кувшин обратно на стол и потянулся за чёрным балахоном на сундуке. Самое удобное одеяние, чтоб вскакивать посреди ночи и с пистолетом ковылять к ломящейся двери, на ходу ругаясь от ненависти и немножко от страха.

– Я переговорил с Магной, – спокойно продолжил он, в то время как Эрна замерла с башмаками в руках, навострив уши. – Её на сходке словно редькой накормили. А через две недели половина наших отвалит из Сада на скачки. Когда ещё будет такой шанс поквитаться?

Женщина шумно опустила башмаки на пол и принялась натягивать чулки с сосредоточенным пыхтением.

– А может, я просто слишком беспокоюсь и преувеличиваю…

…только вот обычно он так не делал, а потому зёрна беспокойства обещали дать живучие ростки. И первые всходы уже читались по кислой физиономии мечницы.

– Поразмыслю, – вздохнула она, поднимаясь со стула, и протянула руку к плащу и оружию.

«Всё, что мог», – едва слышно Готфрид вздохнул, заткнул за пояс кинжал и отправился за мечницей, чтобы запереть дверь.

Рядом с конторой улицу заливал свет, рвущийся из двух окон «Вихря»; налево и направо всё тонуло в мраке. На небе, правда, поблёскивал сквозь дымку убывающий месяц, слегка затянутый дымкой. Даже с его скудной помощью мужчина не пожелал бы шататься по улицам в одиночку, но Эрна спокойно запалила фонарь и шагнула за порог.

– Если я передам привет, твои ночные друзья не оскорбятся?

– Много ж ты болтаешь!

На прощание она торопливо стиснула руку дельца и быстро двинулась вверх по улице, чуть покачиваясь на ходу.

Не прошло и минуты, как от группы спорящих у дверей кабака пьянчуг отделилась высокая, вытянутая в длину фигура в рясе. Через десяток шагов силуэт превратился в тень, ещё через десять – и тень растворилась во мраке, смыкавшемся за огоньком пустельги Даголо.

Пилигрим в Грушевом Саду – обычная картина. Благочестивые странники страшно любят просаживать последние деньги в кости или «Бурку», а потом уныло плетутся к собору Святого Дидерика, грех неумеренности замаливать. И до кучи просить подаяние на обратную дорогу.

Но уж этот хрен точно шпионил. Любопытно, для кого же?

«Пускай у неё голова и болит», – здраво рассудил Гёц. В чёрной хламиде, с потемневшей от синяков рожей, под погашенным фонарём, он скользнул обратно в контору и повернул дверь на щедро смазанных петлях. Заговор заговором, а искать на заре старую смету для многострадальной Кавальеллы всё равно придётся.

Искуситель

«Чтоб тебя бесы задрали, кто открыл это окно проклятое?!» – мысль с воем кружилась в голове Карла, пока он тщетно заслонялся ладонью от солнечных лучей. До жути хотелось прикрыть лицо второй рукой, но ту что-то не пускало. Какая-то девка сладко сопела в подушку, навалившись полной грудью на его предплечье, и мужчина снова закрыл глаза.

Собственный бессильный стон коснулся ушей. Вслух ругаться не годилось – совсем не из-за компании, а просто чтобы не слышать своего голоса. Он ведь сейчас не зазвучит так грозно и бодро, что вся округа зашепчет: «Хозяин проснулся!» Из горла сможет выйти только омерзительный жалкий скрип.

Не слишком деликатничая, он высвободил придавленную руку и застонал опять. Третий по значимости кусок тела почти омертвел. Он сдвинулся чуть в сторону от солнечного потока, прикрыл лицо левой рукой и осторожно повернул правую, бессильно вытянутую на простыни. В кожу подле ногтей одна за другой впилась сотня мелких иголок…

Солнце по-новой принялось поджаривать лицо, коварно просочившись сквозь пальцы. С негодующим шипением Карл попытался развернуть себя на месте.

Мутная дрёма постепенно сгущалась вокруг, но тут лоб упёрся в тело. Пятки же, напротив, потеряли опору. «Должно быть, это уже край», – заключил он, и решился толкнуть себя вниз.

Ступни чиркнули по полу минуту спустя. С третьей попытки Даголо нашарил левой рукой изголовье, уцепился и наконец подал вперёд и вверх остального себя, стискивая зубы в ожидании приливной волны…

Он застыл на краю ложа, обнимая живот и рёбра обеими руками, и мысленно поблагодарил морских бесов, милостью которых не проблевался тотчас же. Та рука, что поживее, осторожно отпустила бок, и гуляка алчно потянулся к кувшину на столе у изголовья.

Кувшин рухнул на пол.

Карл опустился на колени посреди россыпи черепков, поднёс палец к одному из них. Тот был сухим, как… да как его проклятая глотка!

«Святой Левистер, очисти меня от лишнего выпитого и подыми из говен к лёгкой благодати», – зашептал он, беззвучно двигая одеревеневшими губами, и коснулся пола локтями и лбом. Многие из вчерашних собутыльников едва ли выглядят лучше; оттого показываться им в таком плачевном виде вовсе не хотелось.

Облегчение не приходило – видимо, Святой оскорбился, когда к мольбе примешалась гордыня. Глубоко вздохнув, Карл отодвинул с пути осколки и пополз к горке из одежды, увенчанной одним башмаком. Ком подкатывал к горлу при одной лишь мысли о том, как он будет всё это натягивать, но Бёльс его задери, если он выйдет за дверь полуголым!

И какой только идиот раскидал это добро по всей комнате?

Неким чудом – которое он, впрочем, отнёс на свою долю, а не Святого – ему удалось утвердиться на ногах, пусть и цепляясь пока за дверную ручку.

Осторожно, как крыса, валон выглянул из меблированного закутка в общий зал «Валонской короны» – лучшего кабака в городе в месте встречи двух крупнейших его улиц. В глубине засела четвёрка громил. От них так и веяло похмельным унынием, даже когда Заступ попытался кисло улыбнуться и кивнуть. Остальных и след простыл – лишь пара трактирных девок натирала полы, а усатый корчмарь Хелег спускал на пол перевёрнутые табуреты и лавки.

Наследник Грушевого Сада проковылял мимо, покачиваясь на каждом шагу. Едва ожившая рука придерживала разорванные завязки правого чулка – уж на это её сил хватало. Левой досталась более серьёзная задача придерживаться за каждый встречный стол.

Хелег косился недружелюбно. Карл сделал вид, что ничего не заметил. Сейчас уж точно не время мириться с обиженными северянами. Он прошёл прямо до прилавка из слегка обгоревших по бокам бочек, где до омерзения бодрый и расслабленный Стефан пожёвывал трубку. Бутылки, кувшины и разная питейная утварь угрюмо глядели из-за его спины. Запасы явно пополнили после вчерашнего.

Жестами Карл потребовал себе живительной влаги. Без единого слова громила поднялся и подал кувшин.

– Уффф, – вздохнул Даголо, размазывая по груди пролитую воду.

Пустая посуда стукнула по столешнице. Облегчение не торопилось, но хотя бы дар речи потихоньку возвращался, наполняя связки силой:

– Сколь-ко в'ыемя?

– Колокольня два удара отбила.

Стефан кивнул на окно, выходящее к соборной площади. Ага. Тогда, разумеется, всё ясно – Хелег давно отпинал, выставил за дверь всех гуляк и взялся за уборку, остался один только неприкосновенный предводитель в собственной комнате.

Карл смахнул с носа клуб дыма и недовольно крякнул.

– Как те'я с этой заморхской травы блеват не тянет?

– Так я уже… Подлечился давно.

Стефан поспешно отложил трубку и яростно замахал руками, пытаясь отогнать дым. «Вот же мельница долбаная, звезданёт ещё!» – валон поморщился и поднял два пальца в призыве прекратить опасные телодвижения.

– Плесни и мне.

Громила нырнул за стойку и принялся греметь стекляшками. В памяти капитана воскресли воспоминания о колоколах, бьющих его по голове сквозь сон такое число раз, что ни один правоверный альдист поутру не сосчитает.

– Вот!

Перед ним появился стакан с парой глотков бренди. Другая рука громилы в тот же миг подвинула вперёд маленький пузырёк с прозрачной и вроде бы чуть маслянистой жидкостью.

– Эт' чего?

– Опохмелительный эликсир, – объявил Стефан с нотками гордости. – Гляди – принял с утра, а через пару часов – как младенец!

– Хренасе, – бесцветно восхитился Карл, рассматривая пузырёк.

Похож на склянку со святой водицей – попы таскают с собой такие, чтоб кропить придорожные алтари. Другие аналогии родиться не успели. В недрах забурлило жуткое, а потому, покосившись на приятеля, он откупорил флакон и поспешно его опорожнил.

Мало какое лекарское снадобье на вкус не как дерьмо, но эликсир неожиданно отличался. Мягкий и сладковатый, даже волна устрашилась и чуть отступила. Карл хмыкнул, вернул пузырёк и взялся за стакан с бренди.

– Где взял?

– Магна его трущобникам продаёт, ну а я у них…

Поперхнувшись, он окатил Стефана фонтаном брызг.

– Отравить меня вздумал?!

– Да ты что? Она ж не знает, что я тебе дал. И потом, я ж тоже его пил сегодня…

Даголо посмотрел налево, узрел грозную рожу Хелега, немного пораздумал и всё-таки вытащил пальцы изо рта.

– Ладно. Но смотри, если я к вечеру издохну…

– Да, да, – проворчал громила, утираясь рукавом, – передать Старику, что Гёц Шульц, сука такая, тебя отравил, помню.

– Чего ты там бормочешь?

Он замер и уставился, прищурив глаза. Через несколько мгновений пониженный голос медленно произнёс:

– Ты-ы вчера, в дупель пьяный, держал меня за воротник и рассказывал, что Гёц – мерзкая хафеленская крыса, а может и имперская крыса, и этот коротышка точно какую-то хрень задумал, и…

Валон громко цыкнул и указал на бутылку, неловко стискивая вокруг стакана всё ещё вялые пальцы. Вот дерьмо, неужели он правда начинает болтать под мухой? Паршивее и не придумаешь, а уж для барона…

Подняв глаза, он осторожно спросил:

– И часто я тебе… треплю всякое, как дырявая старая кошёлка?

– Да не, пару раз всего.

Стефан протянул руку и легко похлопал его по плечу. Успокоил так успокоил!

– И я ж могила. Я ж никому не рассказывал, как ты с сынком капитана Лодберта забрался в…

– Да завались ты, мать твою! – свирепо прохрипел Карл, хлопнув заново наполненным стаканом по столу. Оба снова оказались в спиртовых брызгах. – Бич Божий на нас накликать хочешь?!

Стефан закрыл рот, пожал плечами и принялся утираться во второй раз. Карл кончиком языка смахнул повисшую на губе каплю.

– Кстати… Где Гёц сейчас?

– С утра вместе с Эрной отбыли. К большому ипподрому. Осмотреться перед Кавальеллой, не иначе.

До этого ипподрома пёхом топать замучаешься, а верхом они обернутся не раньше позднего вечера… Или, может быть, даже завтра. Значит, целый день Шульца в городе не будет. Половина этого дня, правда, провалялась в постели, пуская слюни в подушку, но другая половина уцелела и взывала к действию.

– Полежу немного и прогуляюсь по делам, – проворчал Даголо.

– Я иду с тобой?

– Не, ты идёшь в… Ах, да мне, собственно, плевать.

Он сполз со стула, посмотрел в сторону корчмаря и украдкой показал на него пальцем:

– Если заняться нечем, попробуй Хелега задобрить.

Показывать пальцем на дельного парня вроде Хелега чревато, но кивать и стрелять глазами сейчас гораздо опаснее. В отличие от кишок, с северянином есть хоть какой-то шанс.

***

Карл шествовал по Серебряному Пути неторопливо и важно, как человек, который многим заправляет, никуда не торопится и вообще не хотел бы слишком раскачивать на ходу голову. Камзол и новенький матерчатый пояс из алых и золотых полосок от вчерашнего пира не пострадали вовсе – запарился он гораздо раньше, чем облился вином. Залитый дублет и потерянное перо из шляпы тотчас заменили новыми, башмаки почистили, чулок подвязали как надо. Вот теперь можно и всяким врагам на глаза попасться.

По счастью, владения Треф располагались внутри приличной части города – её граница охватывала кварталы патрициев, купцов, половину территории ткачей и три четверти Сада. В данный момент счастье заключалось в цехе золотарей, что с каждым наступлением ночи аккуратнейшим образом вычищал желоба и опорожнял все смрадные ёмкости, особенно в кабаках. Вот сунуться в трущобы он точно бы не решился. И совсем не из страха нарушить мир.

Впрочем, сомнительный эликсир Стефана уже начал действовать. Даже мысли о почтенных кальварских говночерпиях не помутняли рассудок. Стоит приобрести небольшой запас этого зелья. Через три пары рук, конечно – не то синяя ведьма наверняка подсыплет отравы.

Главный кабак Треф тоже почти пустовал. Несколько торгашей в скромных платьишках тихо перетирали торгашеские дела в углу – на них круг посетителей и замыкался. Увидев Карла, широкомордый корчмарь так и подскочил со стула. В кулаке у него болталась тощая полуощипанная курица.

– Герр Даголо, ничегосебе! Подать что-нибудь? Бренди, вина?

– Плесни пива, только горло промочить, – важно просипел мужчина, сдвигая шляпу на затылок. – Я пришёл к Валету. Ты не знаешь, где…

Он прервался на полуслове, едва направив взгляд в игровой угол. Сам Валет Треф восседал там с кучей карт и парой детишек.

– А, вот и мой друг Валет! – воскликнул валон. Ренер тут же вскочил со стула, раскинул руки в стороны и возопил:

– Друг Карл!

Лицо шулера едва ли не светилось от радости, но глаза беспокойно заметались от корчмаря и трефового громилы у входа к вороху игральных карт на столе. Он вроде как был старым другом Шульца: другом хитрожопым и трусоватым. Не лучшие качества для хранителя секретов.

– Что это вы тут делаете?

– Карты перебираем, ясное дело.

Альфи сел обратно и обвёл стол широким жестом. Костлявый, как дворовый пёс, но на удивление чистый мальчишка по левую руку ненадолго поднял на гостя глаза, шмыгнул носом и вернулся к своему занятию – ножичком он скоблил червонного короля, опасно орудуя лезвием у самой королевской глотки.

Его приятель по правую руку, в здоровенном чёрном берете, склонился над зачищенной картой и вовсю орудовал тонкой кисточкой. Кончик красного языка торчал из-за его зубов и напряжённо шевелился на каждом длинном штрихе.

– По картам, которыми епископ играл, я могу перечислить всё, что он за игрой стрескал.

Валет сбросил одну за другой несколько карточек в ведро. Даже сверху было видно, что туда отправляется ну уж полный мусор, только на растопку годный.

– И списочек вообще не постный!

– Гадкий отец Венцель!

Карл бросил шляпу на свободный угол стола и медленно опустился на табурет напротив. Внутренности, негодовавшие на каждом третьем шаге, наконец немного успокоились. Он даже сумел выдавить из себя дружелюбную ухмылку, когда обратился к детишкам:

– Ребятки, погуляйте-ка, мне надо поболтать с Валетом.

Мальчишка справа послушно положил ножичек и собрался вставать; рисовальщик же поднял удивлённый взгляд на обоих мужчин. Только тут Даголо понял, что это девчонка, поразительно схожая с мальцом и в таком же мальчишеском тряпье.

– Сидеть, – сухо бросил Валет более расторопному близнецу. – Ты что, какие-то грязные грубые сплетни для меня принёс?

– Да вроде того…

Карл провёл большим пальцем по внутренней стороне полосатого пояса, поднёс руку к уху девчонки и сделал вид, что достаёт из-за него мелкую монету.

– На, держи. Купите себе пряник, или…

Он осёкся, попытавшись честно вспомнить, на что сам мог потратить деньги в этом возрасте. Почему-то в памяти всплывала только трактирная девка, согласившаяся задрать юбку за пятак.

– Или чего там ещё.

– Дядя Дворбак говорит, от сладкого зубы делаются худые и вываливаются, – возразила та, поглядывая то на медяк, то на хмурящегося Ренера.

– Зубы у тебя вывалятся, если не будешь меня слушать, сопля ты борзая, – пообещал Карл так ласково, как только позволял осипший голос.

Валет махнул рукой; девчонка цапнула монетку, чирикнула «Спасибо» и за руку потащила брата к выходу.

– Хрен с тобой. Выкладывай, что за дело.

Карл молча взял кружку с подслащённой водой, сделал глоток, глядя поверх на Ренера; лишь затем он непринуждённо спросил:

– Как в Хафелен прокатился?

– Скучновато. Ты за хафеленскими побасёнками пришёл, что ли?

– Ну, мне и впрямь не интересно, сколько ты там выпил и девок переимел за счёт родни Шульца. Ты же не за этим ездил?

– Это уж точно, – шулер хохотнул. – Здешние девки куда сочнее. И треской от них не разит.

Для вида Карл усмехнулся, но глаз с Валета не спустил.

– Так что ты там делал, Альфи?

– Да, ну, ничего особенного. Просто дела. Тебе-то что?

– Ну, может, я бы захотел вписаться?

Даголо передвинул убогое сидение так, чтобы с наибольшим удобством раскинуться на своей половине стола; локоть он положил на угол и закинул ногу на ногу. Разумеется, никто не поспешил подать ему с угодливой улыбкой нормальный стул, как только он обозначил намерение присесть. Но это пока.

– Папаша замучал. Говорит, мол, давно мне пора вникнуть в дела, где деньги родятся, а не только бошки откручивать.

– Тебе бы с Готфридом лучше перетереть, – с видимым спокойствием шулер перебирал заново сложенную колоду из отчищенных и подрисованных карт. – Ей-ей, я и половины не знаю. В основном писульки таскаю от него к матушке и обратно. В торговле я и сам не шарю, мне привычней карты чесать.

– Расскажи меньше половины, так и быть. А я угадать попробую.

Альфред отложил колоду, положил руки на стол, посмотрел прямо.

– Сказал же: не знаю я не шиша. А что знаю, о том мне болтать не велено. Хочешь подробностей – Готфрида спроси, чего ко мне-то пристал, как банный лист к жопе?

Карл не шелохнулся, не желая терять устойчивую расслабленную позу, найденную с таким трудом. Громко прихлебнув из кружки, он медленно проговорил, разглядывая дверь в «переговорную»:

– Я вот что думаю, Альфи: наш дорогой друг Гёц маленько ссучился, и подумывает Кальвар врагам продать. Вот и за Кавальеллу, допустим, он уж второй раз зад яблочком выворачивает. А я всё думаю: не потому ли, что туда куча покупателей съедется?

Ненадолго тишина повисла над столом. Альфи хлопал глазами и переваривал сказанное; наконец он взял другую колоду и усмехнулся:

– У-у, какие же у тебя дерьмовые шуточки с перепоя!

Карл громко расхохотался. Альфред неуверенно присоединился, украдкой метая в его сторону странные взгляды.

– Нет, Альфи, я серьёзно, – приступ веселья резко оборвался. – Ты же в Кальваре родился?

– Ну, родился.

– И что же, по-твоему, Гёц не замышляет ничего, что городу бы повредило?

– Уф-ф. Ладно, скажу тебе кое-что, только чш-ш…

Валет склонился над столом и поманил его рукой. Карлов желудок робко возразил, но Карл подумал: «Ещё чего!» и плавно подался вперёд.

– Гёц и его маманька хотят разорить и скупить с потрохами парочку купцов под началом Глауба. Это ж, наверное, не очень патриотично?

– Совершенно!

От желания зарядить по хитрому крысиному носу кулак нестерпимо зудел. Но волю чувствам давать не время. Это же придётся сперва дёргаться, потом объясняться с нервными быками, что мигом сбегутся на валетов писк…

– Какие же ещё гадости против Кальвара он готовит?

– Кальвар, Кальвар, Кальвар – оба уха мне им зассал, – проворчал Альфи, откинулся на спинку стула и швырнул в ведро целую стопку карт. – Я на Готфрида работаю, а не на город. По мне пускай он хоть кучу навалит перед ратушей.

– Тогда сколько ты хочешь?

– Сколько чего?

Валет снова уставился внимательно и странно. Даголо пожал плечами.

– Ну, тебе видней. Денег, баб, лошадей, статуй по городу?

– Да побольше б, всего вот этого. А что делать-то надо?

– Стучать. На. Шульца, – пояснил он медленно, отделяя каждое слово паузой.

Мало что так бесит, как неглупый человек, косящий под полного идиота. Альфред тяжело вздохнул – знать, настолько порожний разговор даже его утомил.

– Мне нечего сказать. Шёл бы ты отсюда, Карл.

– Не говорил бы ты, куда бы мне пойти, Альфи, – заметил Карл тем же тоном, каким только что напутствовал близнецов. – Отец вчера ввёл меня в Лигу. Скоро начнёт сдавать мне дела, чтоб сам он мог в своё удовольствие пить, обжираться и не забивать голову всякой мутью. Что тогда будет, Альфи? Хочешь быть моим другом? Ты не подумывал о своей команде? Отдельный кабачок, пару-тройку игр?

– Да не, – Валет почесал гладкую щёку, поглядывая на корчмаря, – мне эта муть тоже не упёрлась.

– Помоги мне – и уж что-что, а оттирать объедки с карт точно больше не придётся.

Видя, что шулер словно от лимона откусил, Карл навис над столом, опираясь на локти, и холодно добавил:

– Не надо от меня нос воротить. Как Грушевый Сад станет моим, друзей я осыплю деньгами. А вот врагам и сейчас могу рога обломать, сечёшь?

– Ты меня не тронешь. Старик сам тебе всё обломает, иначе у капитанов вопросы появятся.

– Ну да, ну да, – валон вздохнул, отодвигаясь назад. – Распекут меня после такого знатно. Но тебе-то что с того? Под водой ты дышать не научишься. Уши, яйца и кишки новые не отрастишь. Всё, что будет после, будет только для меня.

Скрестив руки на груди, он пристально наблюдал за эффектом. Альфи стиснул зубы так, что желваки заходили под белой кожей; глаза он опустил к колоде, которую принялся бестолково тасовать ещё пару угроз назад. Он неплохо владел собой – но то во время игры. А на собственную жизнь ему едва ли хоть раз играть приходилось с тех самых пор, как Гёц Шульц взял его под крыло.

Тем не менее, качнув упрямо головой, он всё же поднял беспокойный взгляд и быстро проговорил:

– Я ездил в Хафелен договариваться о поставках.

– Ладно, поставки – так поставки.

Карл пожал плечами и резко встал, скрипнув о пол ножками стула. Нутро отозвалось вспышкой негодования, но видеть, как резво шулер отпрянул назад – это стоило небольшого бунта на корабле.

– Бывай, Альфи. Не болей, – он подмигнул Ренеру, оскалился и стянул шляпу со стола. – Если вспомнишь чего – приходи обязательно, я послушаю и угощу на славу. Только учти, первое моё предложение скоро уж истечёт. А второе…

Посчитав, что заканчивать нет нужды, Даголо нахлобучил шляпу на голову и побрёл к выходу. У самых дверей он обернулся и не без удовольствия отметил, как Альфи спешно допивает остатки пива из его кружки; однако затем помахал ладонью корчмарю и решительно вышел наружу. Пока солнце не село, пока в Саду не закипела вечерняя жизнь, неплохо бы успеть выжать из дня хоть какую-то пользу.

***

За день «Драгоценность» Грушевого Сада вернулась к нормальному обличью. На фасад и ближние столбы повесили манящие алые фонари. Уважаемые люди разошлись по важным резиденциям. Внутри, где прошлым вечером они забавлялись мудрёным карточным матчем, за тем же столом трое молодых патрициев азартно просаживали деньги в игре попроще. В ней не делали хитрых ставок – исход зависел только от везения игрока и ловкости рук одной из шестёрок Треф, которые даже здесь околачивали кости. Игра была откровенно тупой, но клиенты разогрелись вином и полуголыми танцовщицами, так что все стороны прекрасно проводили время.

Строгие гербовые драпировки со стен тоже сняли – теперь ничто не скрывало обшивку кричащих цветов и похабные рисунки. Надо полагать, и в комнату с красной дверью вернулась огромная кровать, но Карл тащился через весь Сад не ради самого развратного ложа в Кальваре.

Громко поприветствовав благородных гуляк, он ускользнул от зазывных восклицаний вглубь помещения, потирая ноющий висок. Снадобье продолжало действовать, благослови Единый Стефана и коварную синюю ведьму. Только вот горлопанить всё равно не стоило.

– Привет, девчонки! – воскликнул он, продолжая превозмогать, и машинально шлёпнул первую подвернувшуюся задницу.

– О, капитан, мой капитан! – пропела Дора, стройная девка с чудным высоким голоском. Вот кого даже с похмелья недурно послушать…

– Герр Карл! Пришёл продолжить? – с готовностью пропыхтел кассовый евнух Баклер.

Карл вздохнул, потянулся; медленно сдвинул шляпу на макушку.

– Не-е, – с ленцой ответил он, почёсывая колючую щёку. – Мамаша у себя? Я к ней.

– Ага, проходи, – жирдяй махнул подбородками в сторону солидной дверцы.

– А мы для тебя уже слишком юны? – оскорблённо поинтересовалась Дора, протягивая руку. Другие две девки, с менее резвыми языками, просто засмеялись.

– Вроде того! – бросил Даголо на ходу. – Хочу, чтоб Мамаша рассказала мне сказочку.

– Возвращайся – я тебе её пропою!

У каждого капитана имеется особенная комната, чтоб хранить деньги, принимать партнёров и при необходимости обкладывать по матери работников, не вставая с капитанского кресла. Но только Мамашу Беккер заботило её украшение. Почти любую деревянную вещь здесь покрывала изящная резьба. Несколько картин на стенах изображали суровых аристократов и безмятежные южные равнины. Золотая и серебряная утварь на полках – столько он видел лишь в Палаццо, но с этих кубков и тарелок едва ли часто кормят знатных гостей. Впрочем, каждый тратится на свои слабости. Даголо закатывают пирушки для друзей, Мюнцер сам надирается до зелёных бесов, фрау Беккер тащит роскошные безделушки, как сорока, а Гёц Шульц складывает всё в сундук и обнимает его по ночам.

– Карл, здравствуй, мальчик мой! – толстенькая, приземистая Агнетта Беккер медленно сползла с насеста и проплыла ему навстречу, разводя руки в стороны. – Надеюсь, о вас хорошо вчера позаботились?

– Жаловаться не на что, – отозвался мужчина и охотно наклонился, чтобы тётка могла его по-матерински приобнять. Старой швабре такие нежности, видать, очень уж нравились – глупо отказываться от такого простенького шанса её расположить.

Правда, пришлось всё же отвернуть подбитый нос в сторону от пышной причёски. Каштановые с проседью волосы Мамаши так разили духами, что на мгновение Карл отчётливо вспомнил о похмелье.

– У-у-у, весь дух из меня выжала! – крякнул он, отстраняясь на расстояние вытянутой руки. – Дай-ка сяду.

– Я слышала новости, – многозначительно заметила женщина, когда он плюхнулся в кресло напротив её испещрённого завитками стола. – Поздравля-аю. Хочешь устроить что-нибудь эдакое в свою честь?

– Ну, разве что чуть позже. Сейчас я поболтать пришёл.

– Вот как?

Фрау Беккер протянула ему изящный серебряный кубок с чеканкой, в который плеснула вина до половины. Даже вино у неё с душком. К счастью, запах из кубка оказался более сдержанным.

– О, да! Сегодня я жажду услышать парочку грязных историй о твоих клиентах.

– Брось, Карл, не вынуждай меня предавать доверие этих извращенцев, – жеманно возразила Мамаша и отмахнулась пухлой ручонкой с парой едва заметных пятен. – Да и на что они тебе сдались?

Конечно, она кокетничала, но только отчасти. Случалось, что некто узнавал о ком-то нечто, что кто-то предпочёл бы не выносить за красную дверь, но не слишком часто – это ведь всё-таки приличный бордель. И потом, если питаешь тайную страсть переодеваться в козла и водить хороводы с голыми маленькими мальчиками, рано или поздно придётся идти на определённый риск.

– Ну, я не собираюсь тебя за нос водить, – медленно ответил Карл, пригубив вино, – мне, понятно, интересны не абы какие любители поразвлечься. Гёц Шульц ведь заходит к тебе иногда?

Фрау Беккер подавилась вином. Прокашлявшись в кружевной платок, она подняла на него внимательный взгляд и ещё ненадолго зашлась булькающим смехом. От этого её лицо раскраснелось подстать фонарю при входе.

– Гёц? Да-а, уж он-то известный весельчак! Раз в месяц заявляется, и мы полчаса говорим о деньгах. Потом он требует девчонку посвежее, дерёт её с видом, как на причастии, и тут же бежит обратно к себе.

– К любимому сундуку с золотом?

Оба громко и почти искренне засмеялись, украдкой посматривая друг на друга сквозь слёзы веселья. Утерев глаза запястьем, Карл хлебнул вина и непринуждённо продолжил:

– Ну а, скажем… Что Альфи? Он здесь и в «Медунице» частый гость, я и так знаю.

– Верно, вы двое – лучшие мои клиенты из наших. Но от вас грязных историй немного.

– Мне не интересно, кого и как он имеет. Я хочу знать, что он болтает, когда напивается и отпускает вожжи.

Валон перешёл на предельно серьёзный тон, и Мамаша перестала улыбаться. Поставив кубок на стол, она принялась медленно крутить один из множества перстеньков, унизывавших короткие толстые пальцы, и произнесла минуту спустя:

– Альфи болтает порядком. Но до меня не доходило ничего особенного.

– Я попробую тебя навести. Вот, допустим… – Даголо сделал небольшую паузу, подняв глаза к потолку, и продолжил говорить, выписывая жесты кубком: – О том, что-де мой отец – жадный ублюдок, который слишком много дерёт, или… или другую муть в духе нытья Мюнцера? Или о том, что скоро его командир ого-го как подымется, а он вместе с ним? Или просто туманно намекал, какие великие перемены скоро ждут нас всех?

По мере того, как он перечислял варианты, круглое лицо фрау Беккер понемногу вытягивалось и хмурилось, а блестящие пальцы беспокоились пуще прежнего.

– Н-нет-нет-нет, ничего подобного. Думаешь, я бы отмалчивалась, если б в моём заведении такое болтали? – Подавшись чуть вперёд, она настороженно добавила: – А что, ты их подозреваешь…

– Подозреваю. На кой ляд я б ещё спрашивал?

«Мгм!» – многозначительно прогудела женщина. Она взяла вино со стола, зачем-то взглянула на престарелого вельможу, что надменно присматривал с портрета за их делишками, и задумчиво произнесла, будто бы обращаясь к обоим мужчинам сразу:

– Раз дело так худо, хорошо бы кто втёрся в доверие к старшим Трефам и незаметно выведал у них о заговоре, м-м?

– Точно!

– И кто же подойдёт лучше, чем болтливый козлик Альфи, который бегает ко мне, как на лужок?

– Точно так!

Мужчина в кресле отсалютовал кубком. Мужчина с портрета упрямо молчал.

– Точно как я и подумал. Весь мой план за миг прозрела, бестия!

– Ай, да брось, – Агнетта усмехнулась и кокетливо махнула на него платком. – Ты не первый хитрый мальчик, который просит меня накачать дядюшку чем-нибудь, подложить под него толковую девку и выведать про ключ от сундука, где деньги лежат. У Мамаши Беккер рука на таком набита. Так что знаю я, что дело непростое и затратное… Хорошенько надо подготовиться, цель как следует обработать, а потом уж подбить клинья. И чтоб наутро он даже ничего не вспомнил.

Уж от этой песни слова Карлу знал хорошо.

– Сколько?

– Гульдена три – только на расходы. Подходящий дурман достать сложно, а стоит он – просто с ума сойти. И девочке придётся постараться…

– Расходы я покрою. Это всё?

– Ну-у… – На вновь округлившемся лице возникла извиняющаяся улыбка. – Пьетро вчера ввёл тебя в Лигу…

– Именно так!

В ответ Карл улыбнулся настолько широко, будто получил полное место с правом голоса, а не одно лишь дозволение присутствовать, слушать, учиться и помалкивать.

– Пьетро уже не мальчик, увы, – она сокрушённо вздохнула. – Похоже, он хочет передать тебе дела и уйти на покой? Навроде как Ткач сделал.

– Именно так, – мужчина растянул губы ещё шире, хотя, казалось, достичь такого было трудно.

– Выходит, если негодяй Гёц и впрямь что-то замышляет, то это против твоего наследства, так? А если я что выведаю, ты мне кое-чем будешь обязан, так?

– Так и выходит, – он кивнул. – Ты, Мамаша, будешь самый мой лучший друг!

– Тогда, может, ты по-дружески скинешь мой налог?

– Может, и скину. Может быть, до сорока процентов?

– Или, может, до четверти? – вкрадчиво уточнила Мамаша, хлопнув подведёнными глазами.

Карл хмыкнул, протянул руку и громко опустил кубок между шкатулкой и изрядным фолиантом.

– Ну, это ты уж лишку хватила, подруга. Сойдёмся на трети?

– Ах. Что ж, треть – так треть, – вздохнув, она наклонилась вперёд и протянула пухлую ладошку, которую Карл с готовностью пожал.

– Может, я и Дору наверх свожу, чтобы закрепить сделку?

– За её обычную ставку можешь хоть вниз её сводить… – женщина осеклась, откинулась на спинку кресла и почесала первый подбородок. – Хотя, гм, туда лучше не надо. Там со вчерашнего ещё не прибрано.

– А, да Бёльс с ней. В другой раз отымею.

Карл поднялся на ноги медленно, избегая обыкновенного богатырского рывка, чтоб в глазах не потемнело. Шляпу он забрал со специальной шляпной вешалки, где три морских змия обвивали длинный вертикальный шест и вытягивали в разные стороны чешуйчатые хвосты. Кто-то хорошенько поработал, чтобы тщательно вырезать каждую чешуйку, а потом втридорога загнать эту ерунду стареющей торговке плотью. А та только хитро улыбалась да прикидывала, сколько новых драконов сможет накупить, когда разоблачит заговор.

Воистину, к некоторым женщинам нужен совершенно особый подход.

***

С последними лучами солнца младший Даголо вернулся к месту, в котором и начинал недлинный день – вполне довольный собой и вновь мучимый лёгкой тошнотой, теперь уже просто от голода.

Кабак потихоньку наполнялся людьми и голосами, но для него здесь всегда найдётся тёплое место. Во главе стола.

Помахивая плотным холщовым мешочком, он лёгкой походкой проник внутрь кухни, стянул краюшку хлеба и только затем выскочил в главный зал пред тёмные очи Хелега. Корчмарь продолжал смотреть недобро, однако с выражением, скорее, глухой обиды, нежели едва скрываемого зверства.

– Ждорово, Хелег! – бодро поприветствовал его Карл, одновременно срывая зубами краешек хлебного ломтя.

– Здорово, коль не шутишь, – буркнул северянин, старательно отводя глаза.

К несчастью, решительно настроенный валон сел прямо перед ним, положил на стойку локоть, а рядом опустил куль.

– Стефан заплатил за вчерашнюю попойку, я надеюсь?

– Заплатить-то заплатил, но Карл, осадок-то остался! – Хелегу пришлось дёрнуть себя за ус, чтобы хоть как-то выправить перекосившееся лицо. – Ладно вы опять всех распугали, я привык. Но какого ж хрена было учинять прям тут соревнование «Кто струёй фонарь погасит»?!

Соревнования Карл не помнил. Видать, дух состязания пробудился сильно после того, как он принялся выбалтывать подозрения насчёт Шульца. «Надо бы тихо спросить у Стефана, кто до этой херни додумался», – отметил он для себя, однако не стал прятаться от корчмаря за непонимающим видом.

– Бабы полдня ссанину с блевной отмывали, пока ты просыпался! И как бы не до сих пор кой-где пахнет!

– Ну, ладно, ладно, дорогой, – поморщившись, валон натянул извиняющуюся улыбку и подтолкнул мешочек к руке усача. – Хватили лишку, но больше – никакой ссанины в твоём заведении.

– Эт’ чего?

– Лунные орешки в меду с перцем.

Хелег развязал горловину мешка, вынул большой белый орех, хмыкнул, бросил в рот.

– Хороши.

– А то! Знаю я, чем ты балуешься, грирский сладкоежка! – со знанием заметил Карл и погрозил пальцем. – Ну что, прощён я пока?

– Что, жажда замучила?

– Не – голод, – он похлопал по животу, и тот, как по команде, издал жалобный стон. – Велишь зажарить для меня птичку пожирнее?

Северянин молча кивнул и отвернулся, чтобы спрятать орехи куда-то под стол.

– И найди для меня бутылку вина подушистее, а?

Стефан рявкнул; громилы за столом перестали гомонить и сдвинулись на лавке поплотнее, освобождая место для командира. Тот не заставлял себя упрашивать и не преминул место занять, как только всучил плащ и шляпу трактирной девке.

– Ты вовремя.

Стефан указал кружкой на коренастого старца с другого края стола. Дублет, перевязь из красной кожи, пятнистая лысина – почти всё посерело от дорожной пыли, но первым делом путник поспешил не в баню, а к кабачку.

– Гвидо вот-вот от герцога Арлонского. Ты знал, что у нас с герцогом совсем мир скоро будет?

– А то, – ответствовал валон со значением.

– Карло теперь совсем важный хрен! – гаркнул Сик, склонясь к тугому уху странника. – С Главным вместе будет заседать!

Старикан присвистнул, а остальные загудели; простодушный Заступ, вспомнив ночную гулянку, застучал кружкой по столу. Стефан вздохнул. Карл устремил на громилу охлаждающий взгляд. Заступ кашлянул и потупился.

– Гвидо говорит, у него есть новая история про Сульта. Я просил придержать, как только тебя увидел.

– Сульта? Да ну?

Даголо поднял руку и наклонился сильно вперёд, чтобы разглядеть потасканное лицо Гвидо на другом конце стола за дюжиной притихших рож.

– Он сейчас у герцога околачивается?

Имя ландскнехта Манфреда фон Сульта в Кальваре хорошо известно всякому дельному человеку. Сультову компанию город нанимал в последней войне с герцогом, как и многих других. Только вот этот рыцарь на службе с треском обделался и получил коленом под бронированный зад. Солдаты более удачливого Тиллера с тех пор Сульта иначе как «Маней» и не звали, а за ними следом – и половина Кальвара.

– Ага – герцог нанял его дербанить наши рудники, – отозвался Гвидо, рукавом смахнув пивную пену с губ. – Ну, там-то он зубы пообломал, так что принялся караваны с медью по дороге щемить. Теперь рудники к герцогу и так вернутся, так что хорошо даже, что Маня и здесь облажался. А в знак доброй воли герцог с ним контракт разорвал, прям при мне, и платить ему не стал. Ты, грит, где было велено не преуспел, а с граблёной меди и так славно поживился, так что катись. Так всё и было.

Громилы заржали; Стефан, придерживая лоб ладонью, простонал:

– Ох, вот же бедный мудила!

– Да, может, не так всё плохо? – возразил Карл, утирая слёзы. – Много он той меди натаскать успел?

– Хрен знает, – Гвидо пожал плечами, – но люди от него, вроде, ещё не разбежались… Пока.

С его края по столу прокатилась ещё одна волна смеха, но Стефан вдруг посерьёзнел.

– Как бы он не натворил чего перед Кавальеллой. Маня – упырь вредный и злой. Может, Старику сказать?

– Я передам, – бросил Карл.

До сего момента злоключения вредного раубриттера его забавляли не меньше, чем остальных, однако замечание Стефана вытянуло вдруг из моря веселья и одну блестящую идейку. Чересчур смелую, быть может…

Но после того, как к столу поднесли чарку с вином, почти таким же душистым, как у Мамаши Беккер, блеск становился всё более и более заманчивым. Сделав Стефану знак, валон поднялся из-за стола и направился к выходу из кабака.

– Ну? Что за тайны? – буркнул помощник, привалившись к стене у окна.

Карл подождал, пока двое ткачей пройдут мимо них внутрь.

– Давно видел Сульта?

– Да тогда же, когда и ты. Когда ему не заплатили после войны, он лодки под Вебелем грабил, помнишь, нас туда послали? Ты ему показал кошель с серебром, показал меч, а потом сказал, что он либо деньги получит, либо меч в сраку, но отвалить всё равно придётся. Ну, он и отвалил. С серебром.

– Прямо так я и сказал?

Ах, да, это ведь было аж третье серьёзное дело, которое отец ему поручил. Конечно же, он просто не мог не сказать что-нибудь эдакое. Может быть, зря, но кто ж тогда знал?

– Где Сульт сейчас может залечь?

– Да кто ж его знает? – Стефан казался очень удивлённым. – На кой он тебе сдался?

– Может, дело как раз по нему есть… Давай, Стефан, напрягись: будь ты вредным засранцем с бандой, которого выперли без оплаты – куда бы ты подался?

– Спалил бы у герцога пару мельниц на окраине, – проворчал здоровяк и сплюнул под ноги. – Ну, или… или в Грисколь, может? Крупнее места во всей округе нету. Кроме нашего, но сюда Сульту дорога заказана.

До Грисколя пять дней пути верхом. Хороший наездник на перекладных уложится и в три. Стефан – не тонкокостный юный всадник, но на длинном перегоне это даже к лучшему: не переломится от натуги.

– Надо, чтоб ты туда съездил. Поискал Сульта и его ребят.

Стефан тяжело вздохнул, опустив взгляд к плевку.

– Дело, значит? К Мане?

– Да, к нему, и срочно. Хорошо бы на неделе обернуться. Потянешь? Это важно, так что не обижу.

– Можно попробовать. – Он поднял глаза на Даголо. – Мне завтра ехать?

– Завтра – и я напишу тебе письмо для Сульта. – Ухмыльнувшись, мужчина хлопнул приятеля по плечу и добавил: – Только об этом тоже молчок, ага?

– Да уж понятно, – буркнул Стефан. – Я ж могила, Карл.

– Я ж помню, Стефан. Кому бы я без тебя всякую хрень безумную выбалтывал?

Карл опустил руку на плечо здоровяка и увлёк его внутрь, начав рассказывать первый же подвернувшийся на ум похабный анекдот. В порыве признательности он твёрдо вознамерился угостить того вином: верность нужно поощрять.

На плечах таких вот людей Пьетро Даголо и построил Грушевый Сад. На них же и его сын удержится, что бы там себе не думала алчная гнусь с приморья.

Погоня за призом

Мерный гул барабана далеко разносился над водами Рёйстера. Под этот звук по реке спускалась большая расфуфыренная барка герцога Арлонского. На её носу горела на солнце золочёная дева, длинные вёсла мерно вздымались и опускались в воду через равные промежутки, под форштевнем лихо заворачивался бурун.

Все три проклятые недели, что Готфрид мотался между городом и проклятым ипподромом, ветерок снисходил до него только в дороге – когда он пришпоривал лошадь. Если штиль и в следующие дни сохранится, в обратный путь, вверх по Рёйстеру, герцогская роскошная посудина потащится куда как менее весело. Но такому высокородному герру не пристало дышать пылью и лошадьми в дороге, раз уж есть хорошая гладкая река и ладный кораблик. На борту ведь много удобнее валяться, писать стихи, хлебать вино и смотреть, как наёмные здоровяки друг дружку мутузят. Или чем обычно аристократы тешат себя в долгой дороге?

Может, и не следовало так думать обо всей знати разом, но про герцогскую развесёлую барку и до Кальвара истории доходили.

Судно пришвартовалось у деревянного причала, который под бдительным надзором Короля Треф закончили собирать близ Вебельского ипподрома неделю назад. Там же качались на приколе две гораздо более скромные ладьи, принадлежавшие самым состоятельным и изнеженным из арлонских баронов. Для них вместе со свитами в Вебельском дворце приготовили покои.

Ну а между епископской резиденцией и ипподромом раскинулось пёстрое множество шатров, поставленных остальными благородными гостями. Они прибыли так, как и полагалось суровым месканским дворянам: верхом, с мечами на поясах, в пыли, воняя лошадиным потом и кислым местным вином, почти половина – под собственными вымпелами, как правило зверскими. Если на гербе месканского рыцаря не свирепый волк, не благородный олень, не лихая пустельга, а какая-то бездушная латная перчатка или вообще сраные весы, то всем сразу ясно, из каких мест выбрался его предок и какое место за нобильским столом ему самому надо отвести.

Готфриду, впрочем, и такого места не полагалось, пусть как организатор игр он и присутствовал на встрече герцога. Свита арлонского господина лишь спустя битых четверть часа после швартовки начала шумно выгружаться на причал, но наконец-то с лязгом потопала вверх по склону холма, к уныло обвисшему знамени Кальвара.

Под полотном с Кружевницей стояли благородные, все в парадных шёлке и парче: бургомистр Хайнц, старшие сыновья казначейши и капитана Лодберта и, конечно же, сам епископ Вебельский, радушный хозяин и священный гарант мира и благопристойности. Всё-таки дела между герцогом и городом шли совсем не ладно, потому и вся арлонская рать собралась не в Кальваре, а в дне пути от него: а ну как город перевернут?

«Причём, может, и не по злому умыслу», – мысленно добавил Гёц, заворожённо следя за солнечными вспышками на золотых шпорах Его светлости Иоганна фон Данцеверна. Шпоры крепились к сабатонам, сабатоны – к латным щиткам, прикрывавшим икры; делец не помнил, как правильно называется эта часть доспеха. Но вот так железо почти непрерывно переходило в железо до самого латного воротника, а над ним возвышалась голова в берете из синего бархата с разрезами.

Шлем с раскрашенной гербовой фигурой торжественно нёс в руках паж. Шесть гвардейцев, напротив, надели только кирасы и шлемы, с поднятыми, правда, забралами: то ли из жалости к ним самим, то ли в качестве снисхождения к бюргерам. Всё-таки не воевать звали, а мириться и тратить деньги.

– А мы как трущобные крысы вырядились, – проворчала Эрна и ткнула пальцем в почти чёрный борт шульцева колета. Чтобы сукно приобрело цвет безлунной ночи, серебро надо чуть ли не горстями в него втирать. Стоила ли того глупость вроде оттенка одежды?

Женщина оделась, как и всегда, только с пёстрым шёлковым платком на шее для пущего шика, белым пером на берете для должной лихости и рыцарским мечом на поясе – ну, хоть одна вещь для дела годна. Когда она стояла так близко, как раз было видно, что она в аккурат на голову выше. «И почему меня это ещё колышет?» – делец вздохнул и отвернулся от пёстрого узла на длинной шее.

– Не забивай голову. Бюргеры так и должны выглядеть, герцог не обидится. Если не узнает, что ты женщина. – Покосившись на мечницу, вполголоса он добавил: – Но он точно не узнает. Разве что ты разденешься.

Два герольда отчаянно задули в бронзовые горны. Уши тут же заложило, так что ответ Эрны бессильно стёк по ним и улетел, подхваченный редким и недолгим дуновением ветерка.

Свита герцога остановилась напротив кальварских патрициев, и все они немедленно принялись раскланиваться.

– Приветствуйте герцога Иоганна Третьего Арлонского!..

От обилия титулов и регалий звон в голове только усиливался. Чтобы отвлечься, Гёц начал перекладывать каждый изгиб герцогских лат на гульдены.

– Ваша светлость! – отозвались патриции, когда герольд наконец умолк.

За ними люд попроще согнулся пониже. «Двести четыре», – отметил делец: к сожалению, оценить вызолоченную кирасу времени не хватило.

– Для меня большая честь принимать Вашу светлость на земле Вебеля, – ласково затянул епископ. – Но где же Её светлость Атала?

– Моя жена в тягости скверно переносит речные путешествия, – донёсся до звенящих ушей ответ герцога. Голосок его казался холоднее, чем Рёйстер поутру. – Но меня звали прекратить вражду с вольным Кальваром – и я пришёл. Надеюсь, на этот раз вольный Кальвар готов исполнить условия Грискольского договора?

– Сожалеем, что всё так затянулось, но с нашей стороны все приготовления наконец завершены, – изрёк бургомистр так, будто бы раскаивался до глубины души. – Мы надеялись подписать новое соглашение перед началом состязаний.

Герцог и патриции сблизились, из-за чего дальнейший разговор превратился в глухой бубнёж. Гёц терпеливо ждал. Не то, чтобы он вообще надеялся сунуть нос в аристократские шашни. Вольф, возвышавшийся позади, недоумённо прогудел вполголоса:

– Чего это они? Собачатся уже втихаря?

– О-о, по матери друг друга обложить они и вслух могут, – заметила Эрна, качая головой. – Не, точно какую-то грязь тереть начали…

– Мессер Шульц, пожалуйте сюда! – крикнул бургомистр и повелительно взмахнул пышным рукавом мантии.

Гёц двинулся вперёд, словно только и ждал, пока у переговорщиков возникнет нужда в самом осведомлённом на скачках человеке. Впрочем, он и не спешил – чтобы не сбить цену сильнее, чем придётся. Он замер на расстоянии пары шагов от патрициев и согнул спину в почтительном неглубоком поклоне. Край глаза выхватил лёгкие ухмылки на лицах лоботрясов Капитана и Речной Вдовы.

– Как долго ещё будут приниматься ставки?

Разогнувшись, делец поднял глаза на гордое, отстранённое чело герцога, приобретшее красноватый цвет из-за отягощавшей его тело брони. Следовало признать, вид высокого, могучего человека, по самую шею закованного в искусно изукрашенный металл, сам по себе отбивал охоту дерзить и болтать лишнее, к каким бы вольностям ты не привык на своей улице. С другой стороны, Готфриду не давал покоя вопрос: правда ли видок стоил того, чтобы пару часов у всех на виду заживо вариться в симпатичной кастрюле?

– Пока не начнётся забег, сеньор.

– А когда начнётся забег?

– Мы сможем начать в три часа пополудни, сеньор… – Покосившись на бургомистра, он осторожно добавил: – Если Вам будет угодно.

– Мессер Шульц, как бы Вы оценили шансы призовых лошадей? – встрял тот, переводя взгляд с дельца на вельможу. Первый вздохнул и приготовился излагать «мнение эксперта», как вдруг Данцеверн поднял руку, искусно заделанную набегающими одна на другую стальными пластинками.

– Нет нужды. Попытаюсь сам угадать фаворитку. Надеюсь, хотя бы для этого я достаточно хороший наездник.

Бургомистр и епископ обменялись наигранными смешками; Гёц покорно захлопнул рот и склонил голову. От него не укрылось, впрочем, как скисло рыхлое личико молодого цу Машвица. Этот молодчик лошадок тоже любил страстно и явно рассчитывал погреть уши, когда герцогу из вежливости будут рассказывать интересное.

– Позвольте же проводить Вас в мою скромную обитель, – елейно предложил отец Венцель.

Иоганн Третий на прощание метнул в Шульца короткий внимательный взгляд и загромыхал прочь, за ним потянулись пажи, гвардейцы, горнисты, слуги…

– Мессер Шульц!

Вместо того, чтобы влиться в этот поток, Хайнц фон Терлинген под шумок подкрался неожиданно близко. Нос защекотал аромат розового масла.

– Его светлости угодно омыться и отдохнуть с дороги. Потрудись немедля отправить к нему пару девок. Кого-нибудь почище и полюбезнее, Бога ради!

– Конечно, герр бургомистр, будет сделано.

Патриций отрывисто кивнул и поспешил за свитой герцога немногим более резво, чем подобало его сану. Челядь, от которой Гёц оторвался пару минут назад, переглядывалась со смесью недоумения и разочарования – они-то рассчитывали на более продолжительное и красочное представление. А может, даже искусную перебранку: хотя вельможную ругань мало кто разумел до конца, для уха она звучала почти как музыка.

Но герцогу явно больше хотелось снять с себя парадные латы, чем развлекать кальварских хамов пышной сценой высадки на речной берег подле деревни. Взглядом отыскав Треф, парой энергичных жестов Готфрид подозвал их к себе.

Носатый Колум, поглядывая в сторону удаляющейся герцогской свиты, неуверенно пробормотал:

– Так что, мне лошадей-то поить штыревом?

– Конечно же поить! – Готфрид уставился на подручного в упор, невольно нахмурившись. – Что за тупой вопрос?

– Виноват, капитан.

– Ты же не собирался их сухими отправлять?

– Не-е, капитан, – Колум быстро мотнул головой. – Рыцари же меня первым порвут, если вдруг чего.

– Хорошо. Вольф!

Здоровяк с готовностью шагнул вперёд, услышав своё имя.

– Герцог хочет двух баб. Помоложе, поласковей, и чтоб пахли хорошо.

– Понял, – ломаный волчий нос хищно шевельнулся, видно, начав искать нужных девок уже отсюда.

– У тебя есть полчаса, пока его из доспехов вынимать будут, – ввернула Эрна, поправляя с задумчивым видом платок. – А потом он кинется на бургомистра.

– Вперёд, – сухо бросил Шульц заулыбавшимся Трефам и наконец повернулся к женщине. – Кто сейчас на ипподроме?

– Стефан присматривает. Не боись, он не будет рыцарей задирать.

– Не важно, дуй туда – принимай командование.

– Погоди, а как же герцог?

Она наконец оставила в покое и шёлк, и чересчур расслабленный тон. Зато ответом заставила насторожиться.

– А Старик тебе поручил лично ему перину взбить и на ухо нашептать?

Эрна нахмурилась, глядя в упор.

– Ну, на самом деле, нет, – долго отмалчиваться она не стала. – Просто… присмотреть за ним.

– Чушь! – Гёц махнул рукой. – Герцог – вообще не наша печаль, пускай патриции его облизывают. Наше дело – закладные деньги не профукать. Твоё дело.

– Ладно, слушаюсь, – проворчала мечница, надвинула берет на лоб и поплелась в сторону ипподрома с тройкой солдат Даголо, что за нею везде таскались.

Быть может, у какого-то нобиля и возникнет культурный шок от вида бабы в штанах, но при всём остроязычии и женском естестве она уж точно не крикнет «Ты, козлина, встань в очередь!» А вот за тупоумного дружка Карла не поручишься. Как ни прискорбно, контролировать такое большое состязание только своими силами Трефы не могли при всём желании. Пока что.

Разогнав всех по местам, Гёц и сам побрёл прочь с холма. Есть разговоры, которые никому не перепоручишь.

***

– Друг Готфрид, здравствуй!

Коренастый светловолосый рыцарь отложил кулёк с орехами и даже приподнялся с походного табурета, завидев кальварского дельца. Приветствие он сопроводил радушной улыбкой. Его солидный низкий голос легко покрыл лязг мечей в руках двоих мужчин, упражнявшихся на небольшой лужайке между рыцарскими шатрами.

Готфрид кивнул на фехтовальщиков.

– Я надеюсь, мечи хоть затуплены?

Если арлонские бравые ребята порубают друг друга на скачках, дерьмо брызнет мощной струёй. Брызнет, правда, не на него лично, но душок почуют все. Должно быть, опасения хорошо читались по его лицу или тону, так что Дитмар фон Лейцшильд усмехнулся и покачал головой.

– Затуплены, не беспокойся. Его светлость велел нам… вести себя прилично. – Посерьёзнев, он добавил с лёгким кивком: – Благодарю ещё раз, что ссудил меня. Ваши кровопийцы-цверги наконец отцепились, хоть и без охоты.

– Хорошо. Только не болтай в городе, не то они верёвки из меня совьют.

На всякий случай Гёц снова огляделся по сторонам.

– Твои друзья готовы меня выслушать?

– Зельмар! – крикнул блондин вместо ответа, повернувшись к упражняющимся.

Высокий воин в бригантине¹⁹, обтянутой малиновым бархатом с медными клёпками, поднял руку, останавливая противника, и обратил к ним лицо.

– Мы ждём тебя!

Рыцарь и делец побрели между шатрами, по проходу, в котором могли и два всадника разъехаться. С прибытия герцога минуло не меньше двух часов. Скаковых лошадей как раз в эту минуту поили чем надо, заговаривали и седлали, так что лагерь почти совсем опустел. Большинство нобилей занимали места на ипподроме, или по крайней мере околачивались на ярмарке в Вебеле.

Так мало глаз и ушей, как только может быть. Хотя Гёц ещё вчера сделал вывод, что на него не очень-то смотрят, пока он без свиты из самых здоровых парней.

Они завернули к средней вычурности шатру из зелёной и жёлтой материи. Благообразный муж у полога оторвал глаза от книги, услышав шаги, с заметным вздохом отложил чтение и поднялся со складного стульчика.

– Герр Рупрехт цу Таффенхайм.

Книжник молча наклонил голову, а Дитмар протянул руку в сторону нагнавшего их фехтовальщика с лужайки и продолжил:

– И герр Зельмар фон Дитмаринген. А это мессер Готфрид Шульц из Кальвара.

Оба рыцаря хмурились, несмотря на пёстрый праздничный вид: на Рупрехте ловко сидел праздничный наряд тех же тонов, что и его шатёр, а у человека в малиновой броне на щеке расцветала длинная царапина. Все трое – при мечах и кинжалах. Конечно, арлонское рыцарство собиралось на гулянку, а не войну, так что доспехи и боевые кони остались по домам – тем более, что и горожан излишками железа тревожить не следовало. Но чтобы порядочный благородный меск куда-то отправился безоружным? Такому точно не бывать.

Впрочем, мески незнатные в этом были с нобилями солидарны. Только Гёц своё оружие напоказ не выставлял.

– Дитмар говорил, у тебя есть дело, в каком понадобится несколько мечей, – произнёс Зельмар, утирая щёку тыльной стороной ладони.

– Всё так, – Готфрид кивнул. – Пока я не могу раскрыть все детали, но у меня есть сложности с… с партнёрами. Миром решить вряд ли удастся.

– Тебе нужны рыцари для защиты? – хмуро уточнил Рупрехт.

– Скорее, для нападения.

Зельмар усмехнулся и поднял тяжёлый взгляд от крови на руке к лицу дельца. Готфрид моргнул. Наверное, что-то подобное испытал прадедушка, когда напоролся на медведя и встретился с ним глазами.

– Ну, вот это больше по мне, чем пару недель сторожить лодку с перцем!

– Неужели? – Рупрехт скрестил руки на груди. – По мне больше похоже на бандитскую потасовку. Один лавочник другому могилу роет.

– Можно и так это назвать, – сухо подтвердил Шульц; глядеть в упор на рыцаря-книжника оказалось не в пример проще. – Дело не благородное. Потому и плата такая.

– Если Его светлость не позовёт меня на войну, я в деле, – заявил Зельмар, хлопнув его по спине.

Делец сжал зубы, но не пошатнулся. Уж что-что, а свалить его с ног стоило больших трудов. Даже маленькому медведю.

– Когда начинаем?

– Не раньше следующего месяца.

Вопрос о времени просто терялся в тумане. Сам разговор этот, в сущности, всего лишь прощупывал хоть какие-то шансы для предприятия. Пара рыцарей на острие своры трущобных крыс неплохо бы уменьшила шансы с треском обделаться и сплясать в петле.

– Ну уж нет, – наконец выдавил Рупрехт, поджав губы.

Настал черёд Дитмара хмуриться.

– Брось, чем ты собираешься заниматься? Жития Святых до корки перечесть в седьмой раз?

– Эдак только пальцы до костей сотрёшь о бумагу, – поддержал Зельмар, почёсывая скулу.

Книжник демонстративно уселся обратно на стульчик.

– А по-вашему лучше в кальварской поножовщине мараться? – Он фыркнул и взял книгу в руки. – По мне, пускай мужичьё друг другу кишки хоть каждый день выпускает. Но Бёльс меня забери, если я сам в это вляпаюсь!

– Да и хрен с ним, – малиновый рыцарь возложил тяжёлые лапы на плечи оставшихся заговорщиков. – Пускай герр Нудила хоть до слёз кровавых учитается. Пойдём, жажда меня замучила.

– Сколько людей вы можете выставить? – снова заговорил Гёц, когда они отошли от пёстрого шатра. – Как много времени нужно, чтобы их собрать?

– В моём копье оруженосец, сержант, лучник, да трое кнехтов, хотя эти мало на что годятся, – медленно проговорил Дитмар, обходя неудачно забитый колышек. – Я смогу выступить дня через два после того, как получу сообщение. И на дорогу чуть меньше недели.

– Дымом потянуло, – проворчал Зельмар.

Шульц резко остановился.

– Что?

– Гляди, вон, в той стороне! – рыцарь указал на тёмно-серый столб, взвивающийся в небо из-за шатров. – Там не Вебель?

А ведь там и правда Вебель, чтоб ему провалиться. Без лишних слов делец быстро двинулся к выходу из рыцарского лагеря; не бегом, но достаточно резво, чтобы рослым спутникам пришлось поспевать за его недлинными шагами.

Издалека он не видел, что именно горит. Хотя и весьма жирный, дым валил не от дворца епископа, и то ладно. Но это полбеды. Перед лагерем, разбитом на возвышенном отдалении, как на ладони расстилались поселение по левую руку, ипподром по правую и дорога между ними. Предполагалось, что в это время её усеют мелкие группки людей, тянущихся на скачки.

Только вот сейчас по этой дороге в обратную сторону, к Вебелю, ломился целый отряд, в котором Гёц признал садовых ребят. А ведь им полагалось сторожить скачки, скаковых лошадей и скаковые денежки!

– Сучьи потроха, и кто же там за главного? – прошипел Гёц, не заботясь, что начинает размышлять вслух.

Проследив за его взглядом, Дитмар заметил:

– А пожар тебя не слишком беспокоит, да?

– Да срать я хотел на пожар, пускай епископ от него пригорает!

Зельмар усмехнулся, но дельцу было не до смеха. Повернувшись к рыцарям лицом, он быстро произнёс:

– Похоже, ваша помощь мне нужна сейчас же.

– Началось? – человек в малиновой броне опустил ладонь на рукоять меча с какой-то птичьей головой вместо яблока.

На ходу Шульц покачал головой с сомнением, но чутьё твердило обратное. Нет-нет-нет, когда больше половины людей тебя слушают вполуха, а после ты отворачиваешься и что-то вдруг идёт не по плану – дело точно не в случайной искре у сеновала.

***

Покусывая губу, Эрна смотрела вослед половине отряда во главе со Стефаном, чьи пятки сверкали по дороге к дымящему Вебелю. Гёц взбеленится, но как иначе? Блестящие скачки, после которых от епископской вотчины останется пепелище? Только не в её смену.

Чтобы держать порядок, оставшихся людей хватит. Арлонские рыцари вели себя на удивление спокойно и галантно. Хотя, может, после восьми лет в стенах и канавах Кальвара она слишком отвыкла от этой банды ублюдков со звериными гербами?

Большинство рыцарей занимало места на трибунах, только несколько игроков околачивались между трёх палаток у ипподрома. Несколько Треф пересчитывали и раскидывали по сундукам деньги. Громилы хмуро наблюдали, размышляя, как же это можно так быстро управляться с монетками. Вдоль деревянных бараков для лошадок и конюхов шла толпа вооружённых людей.

– Минутку, это что такое? – пробормотала мечница под нос.

Рыцари не расстаются с мечами даже в борделе, но разгуливать мимо ипподрома таким скопом с дубьём наперевес не взбрело бы даже в их железные головы.

– Ты! – рявкнула женщина на ближайшего паренька в сером костюме и заломленном чёрном берете; тот вздрогнул, выронил деньги, только теперь посмотрел на мрачную банду и выпучил глаза ещё сильнее. – За подмогой, бегом!

– Что-то не так, добрая госпожа? – спросил щекастый дворянчик в ярком клетчатом дублете. Последние четверть часа каждый раз, когда она зыркала в его сторону, румяное лицо так и норовило сложиться в оскорбительно весёлую гримасу.

– Свалить бы вам всем отсюда, – резковато бросила она в ответ.

Не хватало ещё, чтобы этому герру кто-то по голове треснул, а его родня с герцогом вой подняли.

– Берт!

Молчаливый великан забросил молот на плечо, как пушинку, и встал за её плечом. Сразу стало немного спокойнее, хоть налётчиков и не убыло. Наоборот, размытое пятно превратилось в настоящую угрозу, злую и угловатую. Впереди шёл здоровый мужик в кольчуге и шлеме, а остальные хоть и тянули по одёжке на голытьбу, зато в лапах сжимали короткие копья, тесаки, цепы и даже парочку лёгких самострелов. Хорошую кирасу из такого не пробьёшь, вот только у кого она есть?

С тяжким вздохом Эрна вытянула меч из ножен на полпальца.

– Стоять!

Предводитель налётчиков поднял руку, нестройный отряд остановился. С ума сойти, неужто сработало?

– Здравствуй, Эрна! Не признаёшь?

– А должна?

Завести беседу как раз было очень полезно, учитывая численный перевес противника. Беда лишь в том, что присаживаться на уши у неё всегда выходило хуже, чем уши отсекать.

– Какая досада!

Неловко старший бандит разомкнул щеколду и приподнял забрало. Тонкий шрам от края рта ушёл вверх и распустился длинным уродливым рубцом через всю щёку. Заканчивалась отметина аж под левым глазом, отчего казалось, что тот сдвинут на лице чуть ниже правого брата. Впрочем, гнусную харю рыцаря-ландскнехта Эрна признала бы и без этой метки.

– Сульт, – холодно выдавила она, невольно стискивая пальцы. – Паршиво смотритесь, ребята.

Раубриттер скорчил гримасу страдальца.

– Сложные деньки у нашей банды выдались, знаешь ли.

Рассечённое лицо снова разгладилось, а взгляд сделался колючим и злым.

– Мне тоже до смерти охота с тобой потолковать об этом, – он на мгновение прервался, чтобы поднести кольчужную рукавицу к щеке, – но мы маленько спешим. Будь хорошей девочкой, открой сундучки – и брысь с глаз моих.

Понемногу в дурной головушке, охваченной лихорадочным возбуждением, расцветала мысль: очень уж вовремя в Вебеле что-то загорелось. От досады хотелось сжевать пальцы до самого локтя. Пожалуй, у неё бы даже могло получится, но пока ей нужны обе руки, чтобы одна держала Сульта за брехливый язык, пока другая будет оный резать.

– Я тебя знаю! – клетчатый рыцарь протиснулся меж двоих солдат Даголо, тоже держась за меч и грозно хмурясь. – Ты Манфред фон Сульт! Герцог запретил тебе появляется к северу от Грискольского рубежа!

Юноша чересчур спешил, так что один из самострелов повернулся вслед за ним. Пытаясь следить за главарём налётчиков и стрелой одновременно, Эрна вытянула в сторону левую руку. Клетчатый предупреждающих жестов то ли не понимал, то ли просто не видел.

– Ну, а я появился, – раубриттер пожал плечами. – Мальчик, исчезни. Эрна, я считаю до пяти. Один…

– Предупреждаю, герр Манфред: у тебя над головой половина рыцарей Арлона, и если ты…

Дворянчик так самоотверженно не желал униматься, что мечница подумывала поручить болтовню ему – до того мига, когда из-за Сульта послышался сухой щелчок спущенной тетивы. Дворянчик выпустил меч и припал к земле, хватаясь за горло. Из-под пальцев торчало толстое древко с коротким жёстким оперением.

В стороне гудел ипподром, а вокруг громко захлёбывающегося кровью юноши повисло зловещее молчание. Раубриттер резко повернулся к стрелку, который выпучил глаза и вот-вот собирался сказать: «Ой!»

– Сука, любись ты конём!

Рыцарь наотмашь заехал по лицу солдата, тот вскрикнул от боли, выпустил самострел и согнулся. Удар не из лучших, но это и не важно, когда ладонь железом затянута.

– Я разве велел стрелять?!

Эрна сделала знак Берту и остальным парням, да и сама попятилась к столам с записями и деньгами. Если уж где и держать оборону, так это там.

– Ну, хрен ли встали?! – рявкнул Сульт, поворачиваясь к остальным. – Баба моя, остальных мочите!

Ей следовало бы парой прыжков разорвать расстояние и сцепиться прямо с раубриттером – на мечах она бы его уделала, а рыцарское воинство выглядело вполне способным разбежаться, только потеряв голову. Но командирское бремя отняло драгоценные секунды.

Сразу трое головорезов отделили её от цели с явным намерением взять в клещи. Конечно, так сразу не окружишь того, кто уже окружён боевыми товарищами, да беда в том, что на Берта справа от неё насело столько же, а бедолага Сик слева получил следующую стрелу в руку и начал сдавать.

В лапах нападавших блестели солдатские тесаки-кошкодёры – для плотной свалки лучше не придумаешь, но пока перед Эрной оставалось пространство для манёвра и размаха страшным длинным мечом. Сделав обманный шажок вправо-вперёд, она с лёгкостью парировала удар обескураженного налётчика на этом направлении, а затем резко обрушилась на левого противника, что жаждал поближе зазнакомиться с Сиком. Меч врубился в бедро до самой кости, однако наслаждаться ответным воплем некогда. Отступив на шаг перед средним нападающим, женщина изящно качнулась вперёд и быстро уколола в подвздошину, чтобы вернуться на место и обратить пристальный взгляд на правого.

Тот трусливо попятился, но сзади его подпёрли, а место павших заняли новые уроды. Один из них немедля попытался угостить мечницу копьём из-за круглого щита, коим он вдобавок прикрыл правого ссыкуна. Перед таким осталось лишь отступить назад, теряя позицию – всяко лучше железного пера в кишках.

– Назад! К столам! – крикнула она, надеясь, что хотя бы по два человека в каждую сторону её услышат, но тут же охнула, едва успев отклонить голову от острия.

Копейщик замешкался, и свободная рука Эрны, не иначе как самим Господом наведённая, ухватила древко у самого наконечника и рванула на себя, что было сил – а уж силушкой Единый её не обидел. Налётчик не сумел вовремя отпустить, споткнулся вперёд и налетел коленом на острие меча, заведённого под размалёванный щит.

Левый упырь с цепом в руках налетел на неё, чтобы отогнать от поверженного щитоносца. Тому много пользы это не принесло: на месте отпрянувшей мечницы оказался пухлый великан. На каску копейщика глухо опустился молот. Левый обернулся в сторону новой угрозы, но пока пытался совладать с неуклюжим цепом, она ткнула его под рёбра, а Берт без замаха пихнул оголовьем молота в центр груди так, что бедный мужик повалился навзничь, сшибая и кого-то позади себя.

– Сзади! – крикнула она напарнику.

То ли услышав, то ли собственным толстым задом почуяв пакость, он крутанулся вправо, но мессер Ссыкун оказался шустрее. Кошкодёр прорезал бычий колет и вонзился в бедро великана чуть не до середины.

Эрна почувствовала, как с мучительной болью где-то под ложечкой обрывается, казалось бы, толстая жила. Мгновенный приступ ужаса обернулся яростной вспышкой, а та вылилась в мощный выпад и боевой выкрик, от какого сам кайзер бы обделался. Такими, наверное, предки диких месканских рыцарей оглашали свои леса, набегая на чужаков в чём мать родила.

Кровь из отворённой раны сочилась, как вода из источника, но даже чем-то замотать это непотребство не хватало времени. Берт упрямо зарычал, выпрямился и широким взмахом отогнал назад ещё двоих, подоспевших догрызть зверя. Мечница за локоть потянула его назад.

Сколько времени прошло? Сколько успело полечь? Достаточно ли они задержали наступление, чтобы подоспела подмога? От вопросов голова гудела сильнее, чем от лязга железа. Только бы не споткнуться…

***

– Су-у-у-ульт!

Истошный вопль прокатился с противоположной стороны поля брани и ненадолго приостановил окончательное избиение. Трефы знали, что их тихогласный Король умеет орать по-боцмански, перекрикивая дрянную кабацкую музыку, ливень за окном, попойку, поножовщину и звуки показательной порки с ломанием и кручением пальцев по одному. Однако следовало признать: даже таких талантов не достало бы, чтоб заглушить шум настоящего, пусть и мелкого сражения.

Небольшой успех был достигнут лишь потому, что сражение уже практически закончилось. «Вебельскую ставку» закладной кассы Треф густо усеяли тела налётчиков и защитников примерно в равной пропорции, да вот кальварцы уступали числом с самого начала. Теперь же полсот или около того уцелевших грабителей защемили на небольшое возвышение Эрну, Берта, Сика и ещё нескольких бойцов, чьих лиц Готфрид не видел. Зато отлично знал, что там-то, под навесом, пересчитывали и складывали закладные деньги. От столь самоотверженного отношения просто слеза навернулась бы, не занимай его прямо сейчас спасение хотя бы этих храбрецов.

Манфред фон Сульт до сего момента безмятежно посиживал в сторонке, опираясь на окровавленный меч. Вокруг него сгрудилось несколько воинов, сохранивших пока остатки славной солдатской наружности – разбойничья гвардия.

От окрика раубриттер тут же взвился с табурета и попятился в сторону «осады», даже позабыв на столе шлем. Его длинные редкие волосы прилипли ко лбу, на роже гнусная ухмылка играла в салочки с нешуточным страхом. Пистолет в руке дельца его вряд ли беспокоил, а вот пара десятков сердитых рыцарей прямо в шаге позади…

– Гёц! И ты здесь! – Разновысокие глаза метнули взгляд в сторону, и он едко выплюнул: – И арлонская табуреточная рать, ну надо же!

Свалка прекратилась. Сультова банда замерла на расстоянии вытянутых клинков от последних защитников денег. Кто-то из налётчиков нервно захихикал.

Арлонская рать сурово молчала, держа наизготовку мечи, копья с цветными флажками, табуретки и заготовленные на скорую руку обломки скамеек. Часть «осаждающих» рассыпалась и перестраивалась, но некоторые особо увлеклись чем-то, опустившись на карачки. Ясное дело – тырили денежки, что рассыпались с перевёрнутых столов и опрокинутого сундучка.

Гёц занервничал и двинулся вперёд.

– Ой-ой, ну-ка не торопись!

– Бросайте оружие, три шага назад и жопой на землю! – рявкнул он, заглушая предупреждение раубриттера. – Может быть, тогда кого-то не порубят табуретками!

Может, и зря он снова уговаривать кого-то принялся, но времени думать не было, а в голову почему-то лишь это пришло. Они с Сультом смотрели друг другу в глаза, прекрасно понимая, что уж предводителю налёта точно не жить. Но на его капитуляцию Гёц и не надеялся – только на то, что его оборванцы оружие побросают.

– Они убили Корбиниана!

Горестное восклицание раздалось вдруг из рыцарских рядов. Повернув на миг голову, Гёц обнаружил, что один из его благородных союзников простирает обвиняющий жест в сторону тела в клетчатой куртке, залитой кровью из пробитого стрелой горла. По рядам арлонцев покатился ропот.

– Суки!

– Смерды драные, сожри их Бёльс!

– Покараем их!

– Выпотрошим! За Арлон!

– За Иоганна фон Данцеверна!

– За Единого!!

– Ко мне! Сомкнуть ряды! – завопил Сульт.

Капитуляция накрылась известным местом: смердам ясно дали понять, что за бедолагу Корбиниана лучшее, что им светит – получить меч в потроха.

– Дитмар! Зельмар!

Новые друзья дельца, кажется, сохранили достаточно самообладания, чтобы последовать за ним в обход, по пятам раубриттера. Созвав людей к оружию, он с «гвардией» стремительно ломанулся к последнему бастиону. Пригоршни монет, сколько в ладонь поместится – жалко, но не слишком. Совсем худо, если ему удастся стянуть побрякушки, оставленные в заклад людьми посолиднее тех, кого Готфрид и Дитмар увлекли за собой недлинной пылкой речью.

Зельмар, единственный на всю рать при броне и настоящем щите, опередил его и врубился в разбойников, ставших поперёк дороги. Одного он рассёк от плеча до пупа, другого отоварил краем щита в корпус, третий неловко ткнул копьём в бригантину, но по его голову подоспел меч Дитмара. «Я задержу!» – выкрикнул он.

Гёц припустил в сторону денежного холмика, следуя за широкой малиновой спиной. На ходу он неловко пытался взвести курок пистолета – почему-то раньше он не подумал, что иначе от дорогой игрушки проку нет.

Столы сбросили в сторону. Шатающийся Берт преданно заслонял телом сундук, вяло отмахиваясь от троих нападавших. Сик остервенело лупил топором кого-то на земле. С другой стороны холмика подсечка со спины обрушила на землю Эрну, на чью руку с мечом тут же наступил подоспевший Сульт. В последний миг он поднял голову, чтобы увидеть обращённый на него пистолет, дёрнулся в сторону; прогрохотал выстрел, он вскрикнул и выронил меч.

Выпустив из руки дымящийся ствол, Гёц бросился вперёд, срывая окованную дубинку с пояса. Мечница, извернувшись, пнула раубриттера в колено и вцепилась в ногу свалившего её бандита.

Гёц налетел на выбитого из равновесия рыцаря и сумел угостить его палицей по ключице, осаживая на землю – сравнивая, так сказать, рост; Сульт удержался на ногах, вцепившись в парадный колет и правую руку дельца. Ему удалось обнажить кинжал и ударить в живот прежде, чем пальцы Готфрида сомкнулись на запястье. Острие распороло почти чёрную ткань, соскользнуло по спрятанной кольчуге и больно черкнуло по бедру, пока крепкая хватка не остановила клинок совсем. На краткое мгновение противники застыли на месте, страстно держась за руки.

Чемпион Грушевого Сада первым нашёл выход из дурацкого положения. Ненадолго он прекратил пихаться, резко наклонил голову и боднул раубриттера в открытое лицо.

Ударенный завыл, невольно отпрянул и попытался оттолкнуться неповреждённой рукой. «Врёшь, не уйдёшь!» – Шульц вцепился намертво и замахнулся было дубинкой…

Он вдруг заметил, что помимо Сульта совсем рядом, буквально в шаге, есть кто-то ещё, но прозрение обрушилось слишком поздно. Почти одновременно с булавой.

Нижняя часть лица взорвалась от боли, а после всё полетело к чьей-то матери прямо в темноту.

***

– Вот. Это. Да, – медленно произнёс Стефан, окидывая взглядом картину побоища.

Посмотреть есть на что – битых мало-помалу поднимали и стаскивали в тень, где над ними пытались творить некую медицину вебельские попы, но лежачих оставалось немало. И окажется куда больше уже к ночи.

Эрна пыталась не смотреть на засратого пожарника. Сидя у палатки в одной рубахе с засученным левым рукавом, она сосредоточила всё внимание на чистой тряпке и глубоком порезе у локтя. Пришлось здоровяку первым обращать к ней конфузный взгляд.

– Хреново вышло.

– Да уж, – буркнула мечница, ножом распарывая конец тряпки, и зажала в зубах один хвост. – А што там в Вебеле? Всё потушили?

– Амбару с зерном капут, – мужчина вздохнул. – И паре хат тож. Дважды я влетел, как видно. Много наших полегло?

– С десяток. Тех, что сразу.

Подавив тяжёлый вздох, она покосилась внутрь палатки. Вебельский викарий склонился над мессером организатором игр. На плаще рядом растянулся Берт. Огромную полураздетую тушу перехватили окровавленные тряпки, могучая грудь порой вздрагивала. С того самого момента, как Сульт слинял в сторону рощицы с горсткой людей, великан и коротышка лежали смирно, помалкивали и вообще едва дышали.

К палатке приближались двое. Впереди мерно шагал светловолосый рыцарь – благодаря ему она сейчас не валялась в той же палатке, пуская кровавые слюни на траву. За арлонцем семенил Колум, нервно водивший носом из стороны в сторону.

Остальные рыцари отыскали своих на поле и перепоручили их капелланам, а ныне вовсю развлекались в сторонке с уцелевшими налётчиками. Как нельзя кстати у ипподрома нашёлся прекрасный одинокий дуб и запас верёвок.

Щёку блондина и часть шеи обильно запятнала кровь. Приглядевшись, мечница нашла правое его ухо заметно укороченным, но все эти краски лишь добавляли жизни пышущей здоровьем сытой харе. Вот теперь она отлично узнавала месканских рыцарей.

– Эрна! – слегка позеленевший Колум, напротив, даже не скрывал вздох облегчения. – Хвала Единому! А что главный?

– Лежит пока, – хмуро отрезала женщина, кивнув на палатку.

Словно в ответ, из-за полога послышался невнятный хриплый призыв:

– Э-э-а-на! А-а!

На всякий случай она резво поднялась с табурета и нырнула внутрь; Носатый увязался за ней. Викарий с очень терпеливым лицом застыл на коленях у головы Шульца, посматривая на вошедших.

Эрна опустилась рядом. Недолго поколебавшись, она обхватила пальцами руку со сбитыми костяшками, но тут же одёрнула себя: «Проклятье, его ведь не ушей лишили!»

– Гёц, я тут…

Удар булавой по роже на деле может быть не таким страшным, как выглядит – но уж выглядел проклятый коротышка хуже, чем плохая война.

– Фкаф-ки! – отрывисто прошамкал он, не открывая глаз. – Пф-ф… Пфхай лофа-эей!

Ей всё же понадобилось время, чтобы понять, о чём печётся этот одержимый.

– Сейчас? Да здесь трупов гора навалена!

Гёц застонал, вырвал руку, стискивая пальцы в кулак, и попытался яростно плюнуть. Получилось так себе – комок слизи с кровью пополам частью размазался по подбородку, частью описал короткую дугу и шлёпнулся на грудь.

– Эй-эй, ладно, не плюйся ты! – женщина машинально отпрянула назад. – Как скажешь, лошадей выпущу.

Он нетерпеливо махнул пару раз рукой – валите, мол, исполняйте. Ну, и прекрасно. Довольно прохлаждались с этой внезапной войной, пора деньги делать. Эрна быстро встала на ноги, обратилась к Колуму и ткнула его пальцем, чтобы не смотреть на распростёртого великана.

– Прямо сейчас скачки проводить? – прошипел Носатый, оказавшись на воздухе.

– Ну, я даже не знаю… – медленно протянул Стефан, не менее красноречиво оглядываясь на мертвяков.

Рыцарь пожал плечами.

– Может, просто спросите, готов ли кто-то на лошадок смотреть? Я могу их собрать, но речь вам говорить.

Кальварцы переглянулись. У Стефана рожа оставалась кислой; Колум же быстро кивнул.

– Собирай. Гёц сказал. Я толкну речь почтенному рыцарству.

Путём довольно нехитрым почтенные выведали у пленных о метком молодце, что подбил на лету их любимца, юного Корбиниана Девять Чарок. На свою беду стрелок сидел рядом, под дубом, и пытался не подымать голову. Недолго посовещавшись, нобили решили вознаградить стукача – просто отсекли ему кисть и дали пинка под зад.

Для подлого же убийцы готовилось особое наказание, сообразное вине. Пеньковый узел затянули не на его шее, а вокруг лодыжек; двоих оруженосцев меж тем отправили в лагерь за луками для экзекуции.

Пока блондин зазывал собратьев послушать «речь», раз уж луки всё равно ещё не принесли, Колум отыскал последний чудом уцелевший стол. Вольф, сверкая свежим тумаком на пол-лица, помог перевернуть его на ножки. Носатый взгромоздился на трибуну, привычно сдвинул чёрный берет на затылок и подбоченился.

– Доблестные рыцари Арлона! От имени Кальвара категрически благодарю вас за воинское помоществование! – зычно начал он, простирая руки к нобилям вокруг. Послышались редкие смешки.

С той же стороны, откуда пришёл отряд Сульта, показалась новая группа людей – меньшая по численности, зато более блестящая. А Колум в мгновение ока разошёлся, как часовой колокол у звонаря в руках. То ли он не замечал надвигающихся патрициев, то ли не хотел замечать.

Теперь Эрна даже от скорбного шатра отчётливо различала чеканные профили герцога, бургомистра и епископа, но сдёргивать со стола Носатого, которого заворожённо слушает десятка два рыцарей – худшая идея со времён отправки Стефана на пожар.

– Это, однако, очень хреново, что жадная паскуда Манфред фон Сульт омрачила нашу блистательную Кавальеллу энтим бардаком, но я от имени Кальвара отвецвенно заявляю, что состязания всё равно состоятся!

Носатый ненадолго умолк, внимательно наблюдая за слушателями. Рыцари переглядывались, перебрасывались словами, но с ответом не спешили.

– Сегодня же! – осторожно добавил оратор.

Тут уж один из арлонцев в клетчатом сюрко, забрызганном кровью, не удержался и воскликнул:

– Как так можно! Они ведь убили Корбиниана!

– И Георга фон Брюйхеля! – поддержал другой нобиль, с роскошными длинными усами и подбитым глазом. – Отходную на ипподроме служить?!

– Ну-у, тогда-а… завтра? – снова предложил Колум, переступая с ноги на ногу. Среди людей снова возникли колебания, так что он добавил более решительно: – Мы продолжим Кавальеллу, чтобы этим состязанием почтить наших и ваших павших! И выпьем за них! Лучшего грушевого бренди из Кальвара! За счёт города!

Он удовлетворённо хмыкнул, отмечая нестройный, но вполне одобряющий гул. Раскрыв было рот в страстном порыве, Носатый хотел добавить что-то ещё, однако герцог Арлонский подошёл слишком близко, чтобы оставаться незамечаемым.

Рыцари почтительно расступились; человечек на столе приложил одну руку к поясу, пытаясь найти уверенную позу, но затем резво спрыгнул на землю и стянул берет с головы.

– Как вижу, – медленно произнёс герцог, спокойно взирая на поле брани, – мои рыцари неплохо управились с вашим беспорядком.

– Истинно так, Ваша светлость, – отозвался Колум, на несколько секунд согнув спину в поклоне. – И мы как раз говорили о том, что посему негоже лишать их Кавальеллы.

Иоганн Третий покачал головой туда-сюда, задумчиво подняв очи к небу, и наконец произнёс:

– Справедливо.

Эти бы слова, да Королю Треф в уши. Эрне же не хватало воздуха ни для радостного вопля, ни для вздоха облегчения. Радость увязла в крови и мертвечине по колено. Так легко не отмоешься.

– Ты принимаешь ставки? – продолжил аристократ, опуская взгляд от бесконечного неба к коротенькому Колуму.

– Принимаю, Ваша светлость.

– Я хочу поставить… сорок золотых гульденов, – он кивнул, словно утверждая с самим собой растрату. – И ставить я буду на «Туза».

– Прекрасный выбор, Ваша светлость! – Носатый по привычке сложил было руки, чтоб удовлетворённо их потереть, но вовремя вспомнил, перед кем стоит. – Вы будете первым, кого я запишу в новую книгу!

Скривившись, Эрна повернулась спиной к сборищу и вернулась обратно к посту у палатки на стульчике верхом. Что ж, прекрасно – налёт отбит, скачки состоятся, сам герцог только что поставил внушительный кусок. И всего лишь двое оставшихся у неё друзей, быть может, до завтра не дотянут. Старик Пьетро свихнётся от восторга, когда узнает обо всём.

Звериный оскал

К трём часам пополудни над Кальваром не осталось ни облачка. Солнце усердно светило и припекало, оживлённо болтали лоточницы, в подворотне весело чирикали мальчишки, слинявшие каждый от своей работы.

От света ли, от радостных ли звуков слева и справа, но рожа дельца с каждым шагом болела всё сильнее, а желчь кипела всё жарче. Эрна и Колум шагали следом – оба молчаливые и хмурые, что, впрочем, тоже ничуть не веселило. Вообще, кажется, вокруг не было совершенно ничего, что бы не раздражало.

Неделя прогажена вчистую. С другой стороны, теперь он хоть на ногах держится и может лично выслушивать все тактичные поздравления и остроумные замечания.

Вислоусый Хелег услужливо распахнул перед ними двери «Валонской короны». Внутри за длинным рядом столов, сдвинутых как для рыцарского застолья, сидела вся баронская шайка. Выпивка, закуска, огромный пирог – знакомая картинка. Старый да малый Даголо, знатные гуляки, решили крепко отпраздновать успех Кавальеллы очередной пирушкой чуть ли не с середины дня.

Горлопан Мюнцер непринуждённым басом рассказывал военную байку, попутно заглушая половину кагала. Ротозей Стефан так же непринуждённо смеялся вместе с Карлом. Мамаша Беккер кокетливо прикрывала рот платочком и наверняка пыталась мелко хихикать. Старая шалава обожала корчить благонравную матрону из купеческого квартала.

Один только коренастый мужчина подле Старика не вызывал очередного приступа зубной боли. Джакомо Лелеотто, держателя винокурни и кабака в Красильном Углу, на местный манер быстро окрестили «Лелоем», и он прекрасно показывал, что даже южанин может быть нормальным дельцом. Правда, Лелой очень уж любит денежки, но можно ли его упрекать, если даже монахов звон серебра не оставляет равнодушными? Другого такого разумного и трезвого человека во всём этом кабаке не сыскать – не считая, понятно, Готфрида. Вот уж кто прекрасно вписался бы в заговор за матушкино ожерелье и небольшие послабления!

Одна беда: он сам и половина его людей, «Пестряков» – валоны, ровно как и Даголо, и до Кальвара наёмничали, ровно как и Даголо. У них дома это нихрена бы не значило, однако стоит забраться за тысячу миль от родных провинций, в богатый внутренний мир одной из коммун северо-запада, как какая-то земляческая общность тут же превращается в нечто невероятно важное и значимое.

Едва завидев недостающих капитанов, Даголо вскочил так резко, что его великолепный стул – великолепное баронское седалище среди простецких лавок и табуретов – отпрыгнул назад и шлёпнулся на пол.

– Ха-ха! Вот и он!

Он широко махнул рукой и жестом велел Лелою двинуться; справа от Старика, как обычно, сидел Карл.

– Садись-садись, мальчик мой! Эй, Хелег – первый кусок пирога моему чемпиону! А вы все – живо опрокинули по чарке за Короля Треф!

Вся братия загомонила, принявшись размахивать кружками, кубками и стаканами, а Гёц прищурился, внимательно разглядывая барона. Как сильно он успел набраться? Хоть прыжок со стула оказался очень даже резвым, это мало что значит. Такой опытный выпивоха сперва чудит, а уж потом шатается.

– Как оно, Гёц? – продолжал старший Даголо, в то время как Эрна забилась на расстояние нескольких локтей от главы стола и скрылась за Куртом – тот был достаточно велик, чтобы даже её долговязую фигуру прикрыть. – Чуешь запах победы?

Гёц застыл над уготованным ему почётным местом, покосился на Носатого, затем на лоснящийся дублет капитана Пестряков и проворчал, коснувшись его плеча:

– Офеифельно.

Карл немедля зашёлся смехом. Лелой что-то буркнул, но под взглядом человека с перепаханной рожей вздохнул и сдвинулся ещё, подпирая Штофельда слева от себя.

– Шибко болит?

По лицу старика скользнула улыбка, стерпеть которую, впрочем, было легче. По его собственной харе оружие прошлось так же удачно, как и сифилис; правда, большая часть зубов чудесно сохранилась.

Наконец усевшись, Готфрид поводил ладонью в воздухе. Колум ловко поместил костлявый зад меж двух дельцов, кашлянул и перетолмачил:

– Случалось и шибчее!

– Ладно-ладно, – барон усмехнулся в усы и подвинул полный стакан. – Знаю я, как боль твою облегчить!

От лёгкого удара булавой в грызло, конечно, не помирают. Неделю спустя и боль стала не такой чудовищной, как когда он только пришёл в себя, а смешки… В конце концов, к такому чемпион привыкает быстро – или говорит титулу: «Прощай!»

В общем-то, жить можно – пока язык не нащупывает пустоту на месте шести резцов и одного клыка. Ещё ни разу в жизни Шульц не лишался столького за один присест, и всё равно просто удивительно, как сильно это пугало. Его прадед вкушал мясо по большим праздникам, и то всё чаще тогда, когда удавалось добыть кого-нибудь в графском лесу и потом вместе с тушей унести ноги от егерей. Дед мог себе позволить целого поросёнка раз в месяц, а отец ставил жаркое на стол каждую неделю.

Мясо – не просто самый лучший и приятный способ набить брюхо, это символ движения наверх, к свету и вершине того, что Господь тебе отмерил, когда поместил в утробу купчихи. И что же, вместо того, чтоб через день обгладывать косточку, на Готфриде его фамилия смачно вляпается в мягкую пресную кашку?

Уже от этого только хотелось напиться, чего за ним обычно не водилось. Правда, сегодня как раз тот драный день, когда отпускать вожжи никак нельзя. Если он явится к Дворбаку вдрызг пьяным, тот просто отошлёт его просыпаться. Казалось бы, если собираешься подставить открытую пасть под зубило, лучше понимать и чувствовать поменьше, но цверг, видно, боится, что пациент истечёт кровью. Либо это оправдание и на деле просто цвергские понятия не велят поддатых лечить – одно из двух.

С ненавистью делец покосился на тарелку с маленьким кусочком пирога, из которого торчал маленький кусочек груши, чуть присыпанный коричным порошком и блестящий от мёда. Подхватив предложенный стакан, он всё же сделал глоток – больше для вида, чем для хмеля.

Лучший на северо-западе грушевый бренди обжёг дёсны и привычной волной пламени скатился по глотке вниз. С тем же успехом можно было кипятку из котла навернуть. Гёц тихо зашипел и, пока все пялились на грохочущего Курта, быстро поменял свой стакан местами с пустым стаканом Колума.

– Что ж за хрень у вас там случилась? – проговорил Карл, когда вспышка смеха угасла.

Он посерьёзнел и смотрел прямо вперёд, а не на опустевший вдруг сосуд, так что перемену настроения вряд ли вызвал проблеск уважения к ловкости рук. Лишь теперь делец заметил на его щеках и челюсти короткую жёсткую щетину, чуть темнее, чем на макушке.

Сразу видно – мальчик трудился, не покладая рук, и за бритву-то взяться некогда. Все пороги околотил, пока другие крутили хвосты лошадям и подбирали зубы из грязи.

– А Стефан вам не рассказал, что ли? – проговорил Носатый, пока Гёц сверлил взглядом то щёголя, то его раздолбая-приятеля.

– Сульт случился? – размыто предположил старший Даголо, переводя взгляд со Стефана на Треф.

– Видать, награбленной меди не хватило, чтоб издержки покрыть, – усмехнулся Лелой, чем вызвал прилив веселья на этот край стола.

– Угу, – волна разбилась о Шульца, как о небольшую, но очень угрюмую скалу.

– Ну, он Вебель подпалил, – пояснил Колум, – а головы садовые все разом ломанулись тушить.

– Кто ж знал, что эта козлина явится? Особенно когда он на мель крепко сел? – печально отозвался Стефан, потупив взгляд в тарелку. – Эрна и сказала: ладно, беги туши…

– Эрна-а! – ласково позвал старик.

Мечница осторожно высунулась из-за Мюнцера.

– Ты чего там, прячешься, что ли? У Курта за пазухой?

– Ах, если бы! – хмыкнул великан.

Эрна пожала плечами.

– Что мне там свинячьим рылом светить на таких козырных ребят?

– Ну-ка подь сюда, – старший Даголо поманил её пальцем.

Женщина медленно перемахнула через лавку и так же неторопливо, явно нехотя, подошла к торцу стола. Рука её привычно придерживала меч, но кожа под ногтями побелела от усилия.

Барон сосредоточенно растирал виски в ожидании. Когда мечница замерла, он пригладил седеющие волосы и наконец взглянул на неё в упор.

– Сильно получше него выглядишь! – заметил он наконец.

Капитаны засмеялись. «Ну, ещё бы – ей-то зубы перначом не пересчитывали», – подумал Гёц, в то же самое время жестами пытаясь попросить у трактирной девки менее драконовского питья.

– Знаю я, что облажалась, – хмуро отозвалась Эрна. На лице старика улыбка тоже не задержалась.

– Это ещё мягко сказано! Ну, ладно эта дубина, – он махнул в сторону Стефана; тот деланно порозовел и повёл плечами: да, мол, я ведь просто большая балбесина, – но ты-то каким лядом на такую чухню повелась? Амбар подпаленный?

– А лучше, чтоб весь Вебель сгорел нахрен вместе с герцогом и шишками?

– Да срал я на них! – рявкнул барон, треснув кулаком по столу.

Карл зашипел, ловя пальцами стакан, летящий навстречу его щегольскому дублету. Тщетно.

– Твоё дело было моё серебро сторожить, мать твою!

Весёлый прилив схлынул, над столом нависла туча пристыженного молчания. Почти все обратили головы к Пьетро и Эрне, побелевшей, как кусок стали в горне. Готфрид нахмурился, продолжая пялиться на стол – слишком уж близко к сцене его занесло.

Карл направил на отца острый взгляд человека, что под столом тихо наступает тебе на ногу, хотя не очень понятно, из-за Эрны или залитой одёжки. Барон шумно вздохнул, обводя людей тяжёлым взглядом, и усмехнулся.

– Ладно, быть может, ты и права, – для пущей задумчивости он пригладил двумя пальцами топорщившийся ус. – Стоило вытащить герцогский зад из огня, когда он нам столько денег проиграл!

Курт захохотал первым, как по свистку; ближайшие солдаты Пьетро его поддержали. Сам он поднялся на ноги и отечески приобнял мечницу. Слуха дельца снова коснулся холодный голос:

– Слишком тупая для тебя промашка, сечёшь, милая?

– Я тоже не молодею, – буркнула женщина в ответ, неловко хлопнув старика по спине.

– Вот именно, – тот выпустил её из объятий и махнул рукой. – Ладно, садись.

Настороженно Гёц проследил за обоими участниками короткой перепалки до их мест и только затем приметил колючие взгляды Карла и Стефана, обращённые прямо к нему.

Прислужница, сбежавшая было прочь, когда барон принялся орать, вернулась и быстро подсунула кружку с водой. Ласковая прозрачная влага затушила остатки спиртового пожара.

– Что, Стефан? Не на разбойничью ль работу любуешься? – едко проговорил Колум.

Замахиваться на хозяина он не мог, зато вредный слуга как раз по его зубам. И желания укусить скопилось достаточно за два дня на скачках с лежачим капитаном и перевозбуждёнными рыцарями.

– Хех, это боевым отметинам шо ль? – передразнил щёголь, кривя в ухмылке никем не попорченные до сих пор губы. Громила благоразумно помалкивал.

– Ради великой победы чем-то надо жертвовать, – глубокомысленно заметил Лелой. – Или что-то потратить.

– Слова не воина, но торгаша! – едко прогромыхал Мюнцер, одаряя соседа тяжёлым взором сверху вниз.

С минуту назад Штофельд вылез из-за стола, а без этой добродушной стены два винокура вдруг вспомнили обо всех взаимных чувствах.

Мамаша Беккер громко прочистила горло, смещая к себе внимание капитанов:

– О, я-то точно знаю, что нужно мужчине после такой потасовки! – Она тут же стрельнула глазками в Шульца, добавив: – Заходи после – у нас есть всё, что только не даровано человеку для утоления боли…

– Капитану надо не бабу, а новый зуб, – хмыкнул Колум, когда Гёц отмахнулся и постучал пальцем по щеке.

Мамаша пожала плечами, поднимая изящный стеклянный кубок с вином.

– Ну, если вдруг что, у меня и пара цвердянок есть. Те ещё лекарши.

Курт снова захохотал. На сей раз он увлёк за собой даже ненавистного «торгаша». Самое время для хорошего воинственного оскала, но Готфрид лишь устало отмахнулся и снова поднёс кружку к ноющим губам.

– Лелеотто прав, хоть и заумно он сморозил, – задумчиво произнёс Даголо, опуская ладонь на локоть сына и устремляя затуманенный взгляд вдоль стола сквозь годы и мили куда-то, должно быть, аж на поля прошлой боевой славы. – Мы уже давно как следует не воевали – мелкие дрязги не в счёт… Забыли, как выглядит вырванная с мясом победа и какова она на вкус.

Хмыкнув, он потёр покрытый седой щетиной подбородок и легонько хлопнул по столу, так, чтобы на этот раз ничего не перевернуть.

– Да! Я решил!..

– ТИШИНА-А-А!! – заорал Мюнцер, мгновенно заглушая тех, кто не успел внять барону с полуслова.

В очередной раз поднявшись на ноги, всё так же твёрдо и уверенно, старший Даголо простёр вперёд левую руку и торжественно объявил:

– Через месяц, в день Святого Патора, моего покровителя, мы устроим большую пирушку! В честь Грушевого Сада, в честь Готфрида, который только что сделал для нас столько денег, и в честь Кавальеллы, которую отныне и впредь мы будем проводить каждый год!

Солдаты Даголо – а большую часть стола они и занимали – радостно заулюлюкали, загомонили, выкрикивая одобрительные возгласы равно в сторону и хозяина, и его нового любимца. Хозяйский сын меж тем поморщился, спрятав под общим шумом кислый вопрос:

– Ты это серьёзно, что ли?

– А похоже, будто я шучу? – громко отозвался старик, опуская руку, и обратился вправо и вниз. Карл отвёл глаза.

– Гёц порядком пострадал – прям как старик Патор страдал, когда сраные колдуны вешали его за ноги на дубе и сдирали кожу живьём! Чем не богоугодно почтить их обоих разом?

Любопытно, что бы на сей счёт сказал господин епископ Кальварский… Впрочем, небось его-то на эту грандиозную попойку не первым, так вторым зазовут.

– Схожу справлюсь о поросёнке, – раздражённо бросил франт, быстро поднимаясь из-за стола.

К кухне он умчался так быстро, что едва не сшиб бедную девчонку, наполнявшую капитанские кубки. Стефан поскучнел, подпёр массивную челюсть ладонью и лишь изредка поглядывал на Готфрида. Тот исподтишка косился в ответ, делая вид, будто целиком поглощён поисками такого съестного, что сгодится для оскудевшего рта.

Что-то явно таилось под всей этой болтовнёй и перемигиваниями. Над противоположным краем стола витал ядрёный запах. Хотя тот и смешивался с винным духом, ароматами пирога, пота и благовоний Мамаши Беккер, нос дельца упрямо твердил: так воняет только заговор. Чужой заговор – не надо быть псом, чтобы знать, чью ногу не ты пометил.

***

Через пару часов застолья край солнца окунулся в завесу облаков у горизонта. Точно так же старший Даголо по пояс утоп в бренди и кондотьерских воспоминаниях.

Когда он совсем размяк, Гёц Шульц Без-Зубов-Кусающийся шепеляво откланялся и вместе с носатым дружком улизнул к любимому цвергу. Мамаша Беккер и Лелой с Пестряками воспользовались прецедентом, чтобы сдёрнуть вскоре после, а остальные готовились перебираться в Палаццо Даголо и продолжать там.

Эрна обменялась парой слов с Мюнцером, соскользнула с лавки и тоже направилась к выходу. Карл поспешил следом – на веселье его решительно не тянуло.

– Меня пасёшь? – раздался голос слева, стоило шагнуть за порог.

Эрна стояла у самого выхода, прислонившись спиной к стене.

– А ты уже уходишь? – мужчина заложил большие пальцы за полосатый пояс, придавая себе вид непринуждённый и важный.

Женщина поморщилась.

– Просто вышла на воздух. Внутри слишком много ужратых мужиков.

– А. Ну, и мне вот подышать надо.

Он обошёл её по кругу и примостился рядом, облокотившись на растворённое окно. С уходом всяких постных рож весёлый гул внутри только вырос.

– Отец немного погорячился, я так думаю.

«Гм!» – отозвалась мечница.

– При всех так орать уж точно не стоило.

– Да уж и впрямь, – наконец буркнула она и обратила сердитый взор к черепице дома напротив – больше-то и не на что глядеть. И потом, черепица не могла осуждающе пялиться в ответ.

– Будь я на его месте, я бы точно не стал при всех о тебя пальцы вытирать.

– Ага, ну, славно. Учту на случай, если задумаю ещё раз так громко обделаться.

Валон покивал в знак согласия. Теперь Эрна смотрела не на щербатую крышу, а в упор на него.

– Карл, тебе чего надо-то? Когда ты вот эдак крутишься, как кот вокруг сметаны, у меня изжога.

– Ты с Готфридом на короткой ноге, – осторожно заметил Карл, внимательно наблюдая за женщиной.

Больше одного чувства на её лице обычно не помещалось. А если вдруг возникала внутренняя борьба, один из спорщиков быстро брал верх и сносил остальным головы.

Но пока она лишь пожала плечами, равнодушно соглашаясь:

– И что с того?

– Он, случаем, не говорит во сне?

– Тебе-то печаль какая? – Эрна громко фыркнула. – Болтовня во сне, скажи тоже! Хочешь через меня выведать, где он прячет ключик от сундуков, где деньги лежат?

– Что-то вроде того, – Карл широко улыбнулся, старательно напуская алчущий вид.

– Ничем тебе не помогу, – её лицо посмурнело опять. – Даже если б хотела что разболтать, Гёц спит тихо и чутко, как… Как пума?

Она снова повела плечами – резко, нервозно.

– Я в звериных повадках не шибко секу. Но в армии точно был бы лучшим часовым.

– Но ты и не хочешь? – мужчина выделил самую существенную часть.

– Ну, за мной ведь теперь вроде как должок, верно? – неуверенно отозвалась мечница, потирая ладони друг о друга.

Карл упёрся в неё непонимающим взглядом.

– Сульт надо мной, считай, уже меч занёс, когда Гёц его по голове отоварил. Когда мне велели выкинуть этого упыря из города, я не церемонилась. И он бы со мной не стал.

– Ах, ну и герой, – мужчина криво ухмыльнулся. – Так ему из-за прекрасной дамы штакетник проредили?

– Я хрен знаю, что в его проклятой голове творится, но дело так, как я и сказала, – отрезала Эрна, напрочь игнорируя «прекрасную даму». Последнее, по правде говоря, самую малость досадно.

– А твой должок перед отцом? Вы оба столько о нём болтаете, но больше ни словом не обмолвились…

– А тебе больше знать и не надо!

Она дружелюбно похлопала его по плечу. Правда, рука у неё была тяжёлая, а улыбка кислая – не будь они столько знакомы, мог бы и счесть это за невысказанное: «А сюда не суйся, не то вот так же похлопаю по зубам».

– Дело давнее. А такие лишний раз ворошить не стоит. К моим годам поймёшь.

– И какой же должок из этих двух весомее?

Так и подмывало вместо этого спросить: «Это сколько же тебе лет?», но разговор не ради благородного трёпа затевался. Потрепаться можно после, если всё пройдёт гладко.

Правда, брови мечницы так сурово сдвинулись, что о гладкости он тут же и забыл.

– Не надо в моей верности сомневаться, – жёстко предупредила она и ткнула двумя пальцами в начищенную пуговицу на карловой груди.

Жест в духе «сейчас тебя проткнут насквозь» у неё получался гораздо лучше.

– И не думал, – быстро ответил валон с улыбкой, мягко отводя руку.

– Ты всё ещё думаешь, что он заговор какой-то плетёт?

Как ни прискорбно, он только что сам загнал себя в угол. Конечно, он мог прямо просить, предлагать, требовать, как с другими, но… Это же проклятая Эрна, а не мирный скользкий Валет. Над угрозами она посмеётся, да и не хотел он давить на неё – а с другой стороны, она сама же заявила, какие у неё теперь резоны Шульца прикрывать.

Не представляя, может ли он полагаться на старую подругу, не ведая, что за шашни она крутила с отцом в прошлом, помимо воли младший Даголо вынужден был идти на хитрость. Опять. И почему даже с этой женщиной всё в итоге сводится к лукавству?

– Почему он, по-твоему, так радостно бросился на эти скачки, что аж на две недели свалил на Альфи дела и только в Вебеле всё крутился? – наконец выдавил он, ненадолго потупившись и теребя пальцами свободно болтающиеся концы яркого пояса: уж такое тяжкое подозрение, что больших трудов стоило его озвучить.

Мечница впечатлённой не выглядела.

– Ну-у, дай-ка подумать… – она подняла глаза к небу, задумчиво потирая подбородок пальцем. – Может быть… может быть потому, что это он придумал вашу Кавальеллу ещё до медной войнушки? И прям слюной истекал, подсчитывая, сколько с рыцарей снимет?

– Герцог, – веско обронил Карл в ответ на вполне резонное возражение.

– Герцог что?

– Он хотел подобраться к герцогу и заручиться его помощью, чтоб в городе шороху навести. А кто лучше поможет, как не злейший враг Кальвара, который спит и видит, как бы город под свою руку вернуть и наши денежки в свои сундуки направить?

– У-у-у… – Эрна шумно вздохнула, скрещивая руки на груди. – Да даже если так, как бы Гёц к герцогу подобрался? Он же три дня пластом лежал, пока Арлонский всех баб и лошадей в Вебеле обхаживал.

– И ты всё время в головах у него сидела?

– Нет, но…

– Тогда у него предостаточно было времени, чтобы через кого-то с герцогом сговориться. – Валон внимательно следил за брожением желваков под скулами женщины и решил не сбавлять напор: – Стефан говорит, Гёц вовсю раскомандовался, как только глаза открыл, Трефы через его палатку как тараканы бегали. Скажешь, ему примерещилось, когда он горелым амбаром надышался?

Она медленно покачала головой, продолжая хмуриться – только теперь не сердито, а скорее тревожно; взгляд её опустился, брови подрагивали. Судя по отсутствию новых насмешек, зерно сомнения упало куда нужно, хоть она и не клялась тут же бросать всё и бежать расправляться с предателем.

Покосившись в сторону выхода из «Короны» – не развесил ли кто длинные уши? – она с сомнением произнесла:

– Это всё просто твои догадки, так?

– Будь у меня не только догадки, он бы уже на столбе сушился, – буркнул Карл. – Потому мне и нужна твоя помощь.

– Если б он меня в такой заговор посвятил, он бы уже на столбе сушился, – парировала мечница с новой усмешкой – хотя глаза её глядели угрюмо и совсем не добро.

– Так сделай, чтоб посвятил!

– Это как же, скажи на милость?

– Боже, знай я верный способ, уж верно давно бы его назвал!

Мужчина сделал глубокий вдох. Он как-то не ожидал именно в этом месте напороться на стену показного непонимания, какую перед ним, виляя пушистым хвостом, выстраивал проклятый Валет.

– Предложи помощь. Выкради письма подмётные. Кому, как не тебе знать, с какого бока к нему подбираться?

– Это твой отец приказывает?

Взгляд Эрны стал более колючим и настороженным, чем за весь разговор с самого начала. Карл лихорадочно соображал. Она подчиняется отцу беспрекословно, но, возможно, как раз сейчас его именем трясти не стоит?

Тем более, он слишком замешкался с драным ответом, чтобы эта небольшая ложь выглядела убедительно.

– Ну, нет, – он досадливо поморщился, – ты же сама видела: отцу блеск арлонского золота так глаза застилает, что обо всём остальном он и думать забыл.

Жёсткое лицо женщины не двинулось. Быть может, и к лучшему; почему-то казалось, что скажи он «приказ отца» – и вот тогда бы его перекосило.

– Ты слишком много от меня хочешь, – она качнула головой и прильнула обратно к стене. – Я душегубка, а не элитная шлюха-шпионка-очаровывальница. У меня один способ языки развязывать. И чтоб начать его кусочками нарезать, мне нужен повод повесомее.

Карл заставил себя пожать плечами и расслабленно бросить:

– Ну, ладно.

Через открытое окно он хорошо различал крупную фигуру Стефана. Здоровяк приближался к дверям не вполне ровно, но довольно шустро. Да и не будь рядом лишних ушей, говорить всё равно больше не о чем.

– Карл, Эрна!

Стефан посмотрел сперва на Карла, затем – на башмаки Эрны.

– Старик зовёт.

– Уже летим, – проворчала она; Стефан почёл за благо молча кивнуть и отчалить обратно. Эрна собиралась последовать за ним, когда валон осторожно ухватил её за локоть.

– Если всё-таки узнаешь что-нибудь о планах нашего маленького друга… – Он сделал маленькую паузу, покусывая нижнюю губу, словно хотел подобрать слово получше. – Ты тогда… ну, скажи сперва мне, а не отцу, ладненько?

Мечница ухмыльнулась, обнажая острые зубы.

– Только не говори, что у тебя родилась ещё одна гнусная идея!

Карл невинно улыбнулся в ответ, но её лицо почти сразу же разгладилось и вытянулось. Лёгким движением руки она стряхнула хватку.

– Я подумаю о том, в каком порядке долги гасить.

***

Лучший зубмахер ближайшей части империи сидел на высоченном стуле и болтал коротенькими ножками. На носу каждого башмака качался в такт блестящий кругляшок вроде монеты с дыркой. Одна рука цверга перелистывала большую книгу на специальном пюпитре, который скрывал его заострённое лицо до макушки; в то же время другая ладонь, с тремя драгоценными перстнями на тонких пальчиках, почтенно возлежала на длинной, до самого пояса, ортодоксально вычесанной и заплетённой бороде.

Насколько Штифт понимал, лекарское ремесло у короткого народца считалось делом не слишком почётным, хотя идея драть зубы у одних длинных и вставлять другим казалась чрезвычайно цвергской по сути своей. Но раз угораздило родиться у папаши, что всю жизнь зубной фее прислуживал, а до того фамильные клещи и зубило у своего отца воспринял – деваться некуда, будешь и дальше этот камень нести.

Видимо, в таких обстоятельствах оставалось только внешне демонстрировать достоинство и правильность, и вот тут уж мэтр Дворбак Вуленбольг развернулся на самую широкую ногу. Он не выходил из дома раньше и позже определённого часа, каждый вечер он гасил свет в одно и то же время, он открывал двери только правой рукой, а деньги подавал исключительно левой; словом, каждый его шаг, жест и вздох были настолько предусмотренными, церемонными и хитровымудренными, что не могли быть почерпнуты ниоткуда, кроме как из древних свитков по цвергскому этикету.

Оных свитков, равно как и иных книжек и брошюрок, в его доме хранилось превеликое множество. Даже в гостиной, где они сидели, исподтишка рассматривая книгочейский разгул.

– Я столько бумаги и в скриптории не видел, – тихо проговорил Паренёк, склонившись к уху Штифта. – Зачем ему «Фортификация» Альденбюхера? Или вообще «Семь откровений» Святого Дидерика?

Цверг непринуждённо качал башмаком, из-под его носа звучал монотонный гул – не иначе некий цвергский псалом. Штифт пришёл к выводу, что тот не собирается гневно комментировать наблюдательность гостей, а посему так же тихо ответил:

– Раз это написано, значит священно. Больше книг – больше святости.

– Я думал, это только цвергских манускриптов касается.

Старший шпион пожал плечами; ну, а что тут ещё сказать? Старые знакомцы из инквизиции – вот у кого бы от некоторых «святых писаний» в этом доме и язык бы зачесался, и волосы вокруг тонзуры зашевелились. В его же деле значение имел, в основном, тот простой факт, рифмуются ли в книжке слова «кайзер» и «хер».

А Дворбак за свои неоценимые услуги мог хоть весь дом исписать эдакой дрянной рифмой, если б вдруг вычитал её в очередном мудрительном фолианте.

За стеной раздался резкий хлопок входной двери и приветственный фонтан из уст сынишки зубмахера. Тот пытался говорить так же напыщенно, как отец, но связывать воедино прорву длинных слов у него выходило куда как менее ловко.

Дворбак прекратил мычать, заложил и закрыл книгу. Потешный младший коротышка с отроческой бородкой до второй пуговицы распахнул дверь и первым влетел внутрь с услужливо протянутой рукой.

Невысокий мужчина, в сером дублетике, широких штанах и с чёрным беретом на голове, замер, едва перешагнув порог, быстро глянул на старшего карлика и воззрился на тех двоих, кого он не ждал тут увидеть.

Слухи пока что себя оправдывали: вебельский викарий был искуснейшим швецом, на что указывали тонкие, аккуратные стежки вокруг правой половины рта и на части щеки Шульца. Однако потребовался намётанный глаз старшего агента имперской разведки, чтобы рассмотреть такие подробности на перепаханной нижней половине его лица.

– Мой дорогой клиент! – тонко воскликнул Дворбак, ловко спрыгнул со стула и шагнул навстречу Готфриду. – Позвольте мне немедля объяснить присутствие сих двоих господ.

Гёц молча смотрел на цверга. Он не двинулся с места ни на дюйм, но пальцы его правой руки чуть заметно подрагивали. Интересно, где он прячет Нож Номер Один? Обычно у всех более-менее одинаковые места, но некоторые ловкачи умудрялись поразить Ренато.

– По их клятвенному заверению, они прибыли с посланием от Вашей достопочтенной матушки, в чем по моему требованию они поклялись… Гм, на Писании. Сигмальдианском, разумеется.

– Меня зовут Штифт, – коротко и просто сказал агент.

Пальцы Шульца сжались в горсть, а затем расслабленно повисли; его плечи немного опустились, поза сгладилась. Прозвище он узнал, значит, его скользкий дружок Валет передал сообщение по адресу. Хорошо.

– Ну, наконец-то! – проворчал он; ворочать языком ему явно стоило больших трудов. – Я думал, совсем вас не увижу.

Паренёк тихонько хрюкнул. Ренато коротко двинул его локтем по рёбрам, не слишком глубоко утопленным в мясе. Никто не говорит, что с контактом нужно обходиться, как с благородной девой, да и Шульц, судя по предварительным наблюдениям – не тот человек, который от смешка взвивается. И всё-таки при первом разговоре чуток такта совсем не повредит.

– Мэтр Дворбак! – агент повернул голову к хозяину. – Нам нужно поболтать наедине.

– О, разумеется! С радостью предоставлю вам возможность конфиденциально переговорить. Не угодно ли, чтобы Дюрнек принёс что-нибудь для услаждения вашей беседы? Эля, вина, шербета, быть может?

– Нет, благодарю.

Готфрид тоже покачал головой. Молча.

– В таком случае, поспешу оставить вас. А я и Дюрнек пока приготовим для мессера Шульца приёмный покой. Не извольте торопиться, на сегодня у меня нет других пациентов.

Зубмахер поманил сына за собой плавным величавым жестом, оба просеменили в соседнюю комнату и плотно захлопнули дверь. Лишь после шпион ответил на «приветственное» слово дельца:

– Нужно было обосноваться в городе, понять, куда ветер дует. Теперь мы готовы действовать.

Почти сразу же по ту сторону двери началась хорошо слышимая возня. Металл звенел по металлу, с деревянным скрипом перезадвигалась некая тяжесть, изредка звучали приглушённые голоса – коротышки на совесть старались. И в самом деле, когда так усердно занят показухой, студить ухо у замочной скважины некогда.

Гёц устало вздохнул, пересёк комнату и опустился на стул Дворбака. Для этого и ему тоже пришлось подсадить себя на нижнюю из двух привинченных к ножкам перекладин.

Его рассеянность, впрочем, быстро улетучилась, когда он снова поднял глаза на Ренато.

– Что вы можете мне предложить? – смысл сказанного агент различил, скорее, по интонации.

– Во-первых, разумеется, деньги.

– Ерунда, – Шульц поморщился и коснулся толстого кошеля на поясе. – Денег хватает. Ещё?

– Во-вторых, некоторые сведения, которые мои люди собрали о членах Лиги…

– Сколько?

– Моих агентов? – переспросил Штифт.

Если он угадал верно, вопрос странен… Но Гёц кивнул.

– М-м… Несколько человек, скажем так.

Видимо, решив не утруждать себя очередной «фефнёй», мужчина просунул пунцовый кончик языка меж иссечённых губ и издал характерный звук.

– Просто смешно! – он скривил странноватую принуждённую усмешку, не разнимая губ. – У меня денег на армию, но армию взять негде!

На памяти Штифта и впрямь проблемы обычно возникали как раз с тем, чтобы с наёмниками расплатиться.

– По моему опыту, обратить серебро в военную силу проще, чем наоборот, – Штифт только тут позволил себе легко улыбнуться, но Шульц покачал головой.

– Некогда войска собирать. К… в Лиге.

Шпионы переглянулись. Паренёк осторожно спросил:

– Кто?

С тяжёлым вздохом Готфрид поднял руки и начертил вокруг берета большой круг.

– Это шляпа?

Последовал кивок.

– Карл Даголо?

– Уф-ф, – терпеливо выдавил он, наклоняя голову снова.

– И что с того?

– Кажется, я понимаю, – медленно проговорил Ренато. – Чем лучше он себя покажет, тем тяжелей тебе самому потом с Лигой договариваться?

– Вот именно, – буркнул делец. Впервые за весь разговор в его глазах блеснуло нечто, отдалённо напоминавшее радость.

– Месяц. Больше того…

Он покачал головой. Паренёк кашлянул.

– Тогда, может быть, направить деньги на подкуп членов Лиги?

– Идея чудо. И кому заносить? Чтоб он не слил?

– Мы можем выступить посредниками, – Паренёк быстро покосился в сторону шефа и только затем прдолжил: – Предложим вписаться в твой заговор. Если согласятся – снесём задаток и сведём вас после. Не согласятся – про тебя и не узнают.

Делец уставился в потолок, потирая подбородок пальцами. Штифт одобряюще хмыкнул и чуть заметно кивнул; Паренёк улыбнулся. Мыслишка здравая. Конечно, выходит так, что придётся им буквально руку в костёр засунуть и пошуровать в золе в поисках каштана, чтоб потом Шульцу его отдать…

Но вся операция в целом именно к этому и сводилась. Если кто-то из агентов нарвётся на очень неудачные переговоры, которые для него закончатся в канале, заговор уцелеет, а заговорщики смогут попытать счастья в другом месте.

Бывший школяр не мог это не понимать, когда предлагал. И коль скоро он это понимал, это говорило в его пользу как хорошего агента. Конечно, этим ожидания Штифта от беседы не исчерпывались, но лучшего дополнения он пожелать и не мог.

– Ладно, – Гёц наконец мотнул головой в знак согласия. – Делай.

– Встретимся здесь через неделю, – старший агент поднялся на ноги. – Может, кого-то уже купим… А ты, вероятно, поделишься какими-то деталями плана, раз больше месяца ждать нельзя?

– Угу, – прогудел делец.

Не менее ловко, чем другой коротышка до него, он спрыгнул со стула на пол, быстро махнул на прощание и пошёл к приёмной комнате. Оттуда всё ещё слышалась чисто символическая возня, мгновенно прекратившаяся, стоило пациенту рывком отворить дверь.

Штифт кивнул товарищу, и они, не мешкая, направились в противоположную сторону, к выходу. Шпионам не устраивают торжественных встреч и проводов. Впрочем, вдоволь насмотревшись, как мучительно Шульц исторгает из себя каждое слово, Штифт простил бы ему отсутствие манер, даже не будь он привычен к молчаливым посылам прочь.

– С кого начнём?

Паренёк взялся за ручку, распахивая дверь перед ним.

– Капитан? Язва говорит, у него есть долги. И он недолюбливает Карла, с тех пор как он с его сыном…

– А теперь будьте так любезны, мессер Шульц, открыть для меня рот пошире! – громко пропищал зубмахер.

Его сынишка вышел обратно в гостиную с услужливой улыбочкой.

– Мыслишь верно, – похвалил Ренато, уже занося ногу над порогом; он определённо не собирался расшаркиваться на прощание с церемонным карликом. – Но начнём-таки мы с низов.

– Трущобы? – предположил «пилигрим», следом за ним проходя через нечто вроде цверговских «сеней» прямо на улицу.

Ноздрей почти сразу же коснулся ласкающий запах свежего хлеба, стекающий с пекарни на пригорке. Нету, наверное, для порядочного цверга более правильного вечернего променада, чем под хлебным духом и с куском пирога в руках. Прекрасного ароматного пирога с золотистой корочкой снаружи и нежнейшей крысой внутри.

– Трущобы, да.

Не без сожаления Штифт отодвинул мысли о пирогах за пухлую коробку, набитую всевозможными дрязгами. Заботливые руки младших агентов разложили там целый набор упоительных историй вроде приключений Карла Даголо с капитанским сынком-балбесом.

Впрочем, выгоднее ковать более свежие обиды, пока те не остыли.

– Расскажи, что тебе напели о Магне Тиллер.

Тёмная лошадка

Как ни забавно, встречу назначили в часовне. Когда Паренёк явился пред очи Магны Тиллер с намёками на заманчивую сделку, та заявила, что будет говорить только со старшим. Право её, но, когда она предложила один из доходных домов, упёрся уже Паренёк. И тогда вдруг оказалось, что оба они замечательно сходятся в доверии к брату Госслеру, окормлявшему бедняков со всей южной стороны трущоб.

Отнюдь не впервые местом для интрижек и подковёрных сделок от имени кайзера становился дом Божий – это ли не доказательство богоугодности их занятия?

Паренёк уж точно был в этом убеждён. Штифт больше рассчитывал, что богобоязненная «Синяя Госпожа» постесняется хватать тех, кому гарантировал безопасность её духовник. А если и попытается, драпать из часовни всяко удобнее, чем из четырёхэтажного косого клоповника, в котором ты впервые, зато преследователи каждого клопа знают.

Конечно же, агенты пришли заранее, чтобы успеть осмотреться и пощупать попа за искренность. Однако стоило им вынырнуть из переулка к подножию освящённого холмика, как пред их глазами предстала парочка крепышей при оружии, в потёртых кожаных дублетах, с синими повязками на головах. Солдаты переминались с ноги на ногу у дверей храма, аккуратно заворачивали ранних молельщиков и даже не поплёвывали себе под ноги. Внутри сидел кое-кто более предусмотрительный.

Паренёк поднял руку в приветствии; старший из двоих стражей быстро кивнул ему, не спуская глаз с Ренато. Стоило им приблизиться, ландскнехт остановил его, ткнув пальцем в грудь.

– Ты святой хрен, с которым Магна хочет о мощах поболтать? – спросил он, недоверчиво щурясь.

Штифт спокойно кивнул:

– Я.

– Святостью от-тя так и прёт, – охранник хмуро осматрел его с головы до пят. – Дай-ка тебя пощупаю. Клин, займись пареньком.

Шпионы приподняли руки, позволяя беззастенчиво себя облапать. Старший солдат крякнул, вытаскивая кинжал из-за пояса и заточку из-за высокого башмака.

– А этим ты рыбку на постный день чистишь?

– В том числе, – Ренато пожал плечами.

Ландскнехт отступил, оставляя его с шилом в рукаве, и помахал в воздухе отобранным оружием.

– Верну, когда закончите говорить. И только попробуйте выкинуть какую-нибудь…

– Конечно, я понимаю, – «обезоруженный» поднял обе раскрытые ладони.

Страж покачал головой.

– Не, это вряд ли. Сзади ещё двое парней. Начудишь – убивать не будем. Тока ноги сломаем и оттащим к капитану. А он уж сделает так, чтоб тебя сам Единый не узнал, мамой клянусь. Теперь яснее?

– Вполне.

– Топайте.

Солнце стояло высоко, но из-за небольших, высоко расположенных окошек внутри часовенки царила торжественная полутьма. Строение годилось в прабабки всем клоповникам в этой части города. В архитектуре Штифт не шибко смыслил, но примерно представлял, как давно прошла мода строить храмы с таким хреновым освещением, чтоб тепло удержать и на витражах сэкономить. Быть может, тогда кальварские мужички ещё рыбку на Рёйстере удили, а не зашибали огромный барыш на бренди, сукне и скачках.

С тех пор на главной площади вырос помпезный стрельчатый собор, эдак вдесятеро повыше и посветлее. О бедняцком приходе тоже не забывали, но на кой голытьбе молельня до неба с колокольней и особым елеем за четыре талера?

Впрочем, даже в скудном свете Штифт различал, как насыщенны цвета платья и накидки женщины, стоящей у алтаря на коленях. При звуке шагов она не шелохнулась, зато из тени в задней части молельного зала вышли монах в чёрной рясе и маленькая упитанная женщина. Серенькое платье наглухо закрывало её по самую шею, но глаза были щедро подведены углем, а из копны чёрных волос торчала пара деревянных спиц.

Престранная компания – хотя видали и постраннее.

– Брат Госслер, дайте им Хорошую Книгу, – произнесла женщина, не подымая колен с бархатной подушечки.

Между ней и алтарём стоял пустой стул – уж не представляет ли она Господа сидящим прямо перед собой?

– Поклянитесь, что не причините нам вреда, когда мы останемся наедине.

– Нам?

Глаза Ренато обратились к серой наперснице. Та молча разглядывала мужчин, совершенно непроницаемая.

– Вы ведь тоже не один. А мне не обойтись без слова Эльвы.

Старший агент подавил вздох. В таком деле и одной женщины уже многовато, даже такой необычной, как Магна Тиллер… Но, впрочем, пускай уж лучше друг с другом об этом болтают, чем с кем-то ещё.

– Клянусь, – он возложил ладонь на потёртую обложку Писания в руках ушастого монаха, – что, если не договоримся, мы никому не навредим и сразу уйдём. Если навредить не попытаются нам.

Магна наконец встала на ноги, повернулась лицом и произнесла, коснувшись книги в свою очередь:

– Тогда и я клянусь, что вас не тронут ни здесь, ни на выходе, когда мы закончим. – Она опустила руку и мягко улыбнулась монаху. – Благодарю, брат Госслер, можете идти.

Эльва что-то шепнула на ухо склонившейся к ней Синей Госпоже, для чего первой пришлось привстать на носки, а второй – изрядно склонить голову. Магна кивнула и изящно опустилась на стул.

Толстушка отсела на край скамьи слева, а агенты примостились на правую.

– Вы – агенты имперской разведки? – спросила Магна, глядя прямо в глаза старшему агенту.

– Верно…

Мысленно он отметил, что впредь Пареньку следует представляться как-нибудь более нейтрально. Кое у кого от слов «имперская разведка» случаются колики.

– И вы хотите, чтобы мой муж с ребятами поучаствовали в неком… предприятии с завидной прибылью?

А вот это достаточно нейтрально. Молодец.

– Можно и так сказать. Речь идёт о большой свалке с убийством одного из членов Лиги.

– Я надеялась лично от Вас услышать больше подробностей, – сухо оборвала его женщина, хмуря тонкие брови.

Штифт медленно кивнул.

– Речь идёт о Даголо. Я выступаю от имени человека, у которого с ним… Разногласия.

На минуту Магна опустила взгляд к ухоженным ногтям.

– Чтобы уладить разногласия, достаточно хорошего стрелка с хорошим арбалетом. Зачем мы нужны?

– Одним бароном дело не обойдётся.

– Значит, это кто-то внутри Сада? – Женщина сложила руки на груди, изучая обоих агентов пытливым взглядом. – Кто вас ко мне отправил? Карлу едва ли нужна помощь такого сорта. Снова этот горлопан Мюнцер?

– Я не могу сказать, пока не получу согласие.

– И как тогда мне оценить, могу ли я ставить на вашего человека?

Ренато показалось, что на слове «ставить» она сделала нажим; её голубые глаза блеснули, тонкие губы насмешливо изогнулись под весом невысказанного выпада: «Кажется, я тебя раскусила!»

– Наш человек даёт сорок марок золотом в качестве задатка и сверху двести, когда дело будет сделано, – голос Паренька резанул правое ухо. – Можете оценивать его по тому, сколько он вкладывает в это дело.

Штифт моргнул. Неужто он так засмотрелся, что парню пришлось подхватывать?

На всякий случай он кивнул в знак подтверждения, но сам поглядывал на Магну с вдвое большим подозрением, чем прежде. Почему-то он вспомнил, что её в городе ещё звали «Синей Ведьмой».

Ерунда, конечно – наваждение уже прошло, сейчас из женщины не выпирало ничего эдакого бесовского. Она выглядела вполне ожидаемым образом: как человек, слух которого ласкал тяжёлый золотой посул, но сердце тяготил страх чересчур запачкаться.

Её подружке звание ведьмы шло куда как лучше, к этим её спицам на макушке и клубку шерсти, который она вытащила невесть откуда и принялась крутить в руках.

– Эльва так и притягивает взгляды мужчин, не так ли?

Штифт повернул голову к фрау Тиллер.

– Прошу прощения. Я ждал Вашего решения по делу.

– Эльва могла бы приподнять завесу вашего будущего, – вдруг обронила она будто невзначай, а на деле прямо за уши притянула обратно к себе все мистические россказни.

– Гадание? На освящённой земле? – возмущение едва слышалось в голосе Паренька, но он здорово поднаторел в маскировке праведного гнева.

Ведьма на этот раз ответила сама за себя:

– Не нужно думать, будто бы природа моего знания порочна и исходит от Врага. Кто же, как не Единый, может указывать мне то, что грядёт?

Голос у неё был негромкий, мягкий, даже ласковый, как у заправской гадалки с ярмарки. Она смотрела перед собой, продолжая теребить в руках клубок, отматывая от него пару дюймов и сматывая снова.

– Благодарю, мне это не нужно, – сдержанно отозвался Ренато.

Нет уж, Враг, не Враг – без разницы, ни к чему в его работе такие материи.

Однако хмурая Магна покачала головой.

– А я всё же настаиваю. Как ещё мне принять решение, если вы ничего больше не желаете говорить?

Достойное оправдание колдовства и богохульства за один присест. Правда, до сих пор Ренато не приходилось заключать сделок на таком зыбком основании.

– Что брат Госслер скажет на подобные ритуалы в его обители? – раздался голос Паренька за его спиной.

– Ничего, – отозвалась Магна. – Наши взгляды на божественные проявления схожи.

– Начинайте, – сухо бросил Штифт, опустившись на скамью возле женщины с клубочком.

– Дайте Вашу руку.

Мужчина протянул правую, не желая, чтобы она нащупала оружие под левым рукавом. Ведьма снова отделила нить и обернула её один раз вокруг его запястья. Шпион пошевелил рукой, убеждая себя, что при случае легко сможет вывернуться из пут и схватить за горло. Если таковое найдётся между подбородком и платьем.

– Вы не доверяете людям, – женщина опутала нитью и свою кисть.

Штифт пожал плечами.

– Не слишком мудрёное прорицание.

– Я ещё не начала. – Она изобразила пальцами неспутанной руки неожиданно властный жест, добавив чуть громче обычного: – Посмотрите мне в глаза.

Он поднял взгляд, полностью готовый почувствовать, как его затягивает в несуществующую пучину, или начинает тянуть в дрёму под нежный, но скучный звон свирелей, или какую иную мистическую муть из самых странных и жутковатых сновидений, но по-прежнему видел только полную стареющую женщину с мудрыми и спокойными, как курган, карими глазами.

– Вас ждут тяжкие испытания в попытках исполнить миссию, – медленно и серьёзно произнесла она, перемещая клубок то туда, то сюда; затем ненадолго умолкла и уверенно добавила: – Два. Два больших и тяжких испытания.

«Неужели?» – шпиона немало взвеселила такая точность.

– Валоны из Сада пожнут два кровавых урожая. Прольётся кровь, среди дыма, копоти и запаха горелой плоти. Сперва не Ваша. Ваша – только потом. Но оттого будет только тяжелее.

Она снова замолчала, тревожно нахмурилась, вглядываясь в его лицо.

– И всё? – уточнил Штифт, когда ожидание ему наскучило.

Ведьма пожала плечами, опустила глаза и принялась распутывать их руки.

– Я сказала, что смогла увидеть.

– Не слишком обнадёживает, – заметила Магна.

Паренёк вспыхнул и отрывисто произнёс, едва скрывая раздражение:

– Она ведь сказала чуть больше, чем ничего!

– Кроме того, всё это касается только меня, а не нашего друга, – добавил старший агент, поднимаясь со скамьи.

Конечно, эту чепуху он и близко к сердцу не принял, но мимо ушей не пропускал. Когда имеешь дело с такими экзальтированными людьми, буквально каждое туманное слово может разговор переломить.

– Приведите мне вашего человека – тогда я прочитаю его, – спокойно вставила Эльва, сматывая пряжу в клубок.

Паренёк тревожно посмотрел на Ренато. Захочет ли Шульц тащится в трущобы и выдавать себя, чтоб ему погадали на ручке и может быть согласились помочь, если эта перечница решит, что судьба к нему будет благосклонна в ближайший месяцок?

С другой стороны, если Магна ещё колеблется, он мог бы бросить на чашу материальных весов что-то поувесистее туманных прорицаний…

– Нет, – Синяя Госпожа покачала головой, в очередной раз будто отвечая на его мысли. – Я в это не впишусь. С моего мужа пока хватит чужих войн и авантюр.

– Я надеюсь, этот разговор хотя бы не утечёт в Палаццо Даголо, когда мы уйдём? – проговорил шпион, сверля Магну тяжёлым взглядом.

– Клянусь, что он не просочится через эти двери, – она так легко улыбнулась в ответ, что Штифт почти поверил. – Пускай в Грушевом Саду всё течёт своим чередом. Нас это не касается.

«Пускай они перебьют друг друга, а я отправлю мужа оторвать себе кусок, когда Сад загорится», – мысленно добавил он, после чего быстро поклонился и шагнул к двери, не прощаясь.

Что ж, по крайней мере, сегодня они узнали много нового: Рудольф Тиллер гораздо сильнее зависит от жены, чем кажется издалека, та же ровно настолько погружена во внемирское, как хочет всем показать.

А монах Госслер, опекающий древнюю часовню на южной окраине – колдун и еретик.

***

– Теперь Капитан? – спросил Паренёк, хмурясь, почти как небо у них над головой.

Уж не Единый ли осерчал, когда они в доме Его мало что предлагали вооружённый переворот и ведьму притащили, так ещё и зря?

– Точно, – подтвердил Штифт, прикрепляя ножны с кинжалом обратно на пояс за спиной. – Язва закинул наживку, рыбка клюнула. А ты отправляйся к Тихому.

Эгберт, которому удалось сойтись с «зелёными кушаками», должен был прощупать почву у цеховых порогов. Ступать там – всё равно, что через медвежью берлогу, но перетащить ткачей на свою сторону – значит получить сразу половину кальварского городового полка. Такая сила даже барону Даголо хребет переломит.

– Что думаешь насчёт ведьмы? – осторожно продолжил юноша.

Они уже нырнули на кривую улочку, которая должна была вывести к Полёту Кружевницы. Лучше уж дать кругаля, чем петлять по трущобам. Мало ли чего Магна обещала. К тому же, в этой части города ландскнехты Тиллера – далеко не единственная опасность, только самая организованная.

– Ничего, – Ренато повёл плечами; возможно, слишком резковато для «ничего». – Отлов ведьм и подобной швали – не наша забота, если прямо не прикажут. А у нас приказ другой.

– Нам не нужно об этом… сообщить?

– Нужно. Если спросят. До тех пор не забивай голову, сосредоточься на работе. Ясно?

– Как скажешь.

Ишь ты, надулся. Видать, не так-то просто из благородной головы щепетильность вытравить. Колотушки работают лучше, но великоват уж мальчик, чтоб поперёк лавки его раскладывать. Да и Штифт ему не папаша.

– Как дела в банях? – будто мимоходом спросил он, поглядывая на суетящихся лоточников.

Запахло влажной пылью – время прятать тряпки, побрякушки и пироги. А ещё в такой суматохе легко кого-нибудь пырнуть.

Помедлив немного, «пилигрим» глубоко вздохнул.

– Есть тут один омерзительный монах, который знает служку в соборе Святого Дидерика, который облачает викария. Викарий – младший сынок Капитана и двоюродный племянник епископа, и, э… внучатый племянник Речной Вдовы, видимо.

– Помню.

Ренато коротко кивнул, не отрывая глаз от ножа на лотке у толстого булочника. Для хлеба или для шпиона?

– Вобо! – крикнул толстяк, оборачиваясь к агентам спиной. – Приходи завтра после службы! Марта достала хвост от форели!

– Ого! – бодро отозвался низенький мужичок из-за дощатого прилавка со всевозможным хламом. – Хвала Святому Дирку и твоей жёнушке! Бесовки посадские столько заломили за птицу…

Паренёк тихо хмыкнул.

– Здесь нас не будут убивать, – он едва заметно кивнул на торгашей.

Похоже, и в самом деле так. Пока что.

– Какие настроения у викария?

– Он велеречивый, хитрый и гнилой. Как и дядюшка. Только разожраться не успел. Если не выйдет с отцом, можно попытаться с сыном. Весь этот местный клир…

Вместо завершения фразы «пилигрим» просто сплюнул в жёлоб для нечистот.

– Знаю я, что в нашем деле это на руку, – буркнул он, поймав взгляд старшего.

Южные ворота остались в паре сотен шагов за спиной, они наконец поравнялись с «нижним» мостом через Рёйстер. Путь Паренька лежал по нему в Красильный Угол. Самое время подвести черту под кальварским священством и напутствовать его… Ещё б только водилась в голове хоть одна мудрая мыслишка.

– Это ничего, – изрёк наконец Штифт, легонько похлопывая по костлявому плечу, – скоро от таких тошнить совсем перестанет. Одно-другое дельце – и они тебе оскомину набьют.

– Может, и доживу, – хмуро отозвался младший агент.

Чёрная фигурка быстро затесалась в поток из тележек и путников, спешащих на ту сторону.

Мужчина лишь несколько мгновений провожал её взглядом, стоя на месте. Очень скоро и сам он двинулся быстрым лисьим шагом дальше вверх, к собору.

О капюшон на голове ударились первые дождевые капли…

***

Свинцовая туча настигла шпиона на соборной площади. Городской дворец Манцигенов стоял не на одной из двух вершин проклятого аристократского холма, а пониже, но бедным коленям пришлось немало потрудиться на пути вверх по склону. К дворцу он вышел в компании двух весёлых ручейков, стекавших с плеч по обе стороны.

На фоне старшего Йохан Язва в чистеньком лакейском наряде, отворивший перед ним заднюю дверь особняка, выглядел почти по-барски.

– Здорово, шеф, – бросил он, по обыкновению приветствуя его ухмылочкой.

Ренато молча кивнул на ходу, стянул с головы мокрый капюшон и только теперь заметил человека в углу полутёмной комнатушки. «Капитан?» – с сомнением подумал было он, щуря глаза.

Ошибка сразу стала ясна, как только незнакомец поднялся на ноги и сделал шаг вперёд. Герр Лодберт – холёный и гладкий, а этот возвышался на целую голову над агентами и состоял всё больше из углов. На его груди сверкнула офицерская кираса с травлёной птицей-кружевницей, надетая поверх потёртого дублета. Левый рукав когда-то окрасили в жёлтый, с явной претензией на цвет если не золота, так хоть кальварских груш. Правый же отливал зеленью окружающих город лугов. Гербовые цвета.

– Я заберу твоё оружие, – тут же пояснил стражник цель своего присутствия.

Штифт стащил мокрый плащ, который Язва повесил на гвоздик, лично отцепил от пояса кинжал и привычно поднял руки для обыска. Его обстучали спереди и сзади, по бокам, вытащили шило из рукава, проверили даже портки. К грязным башмакам офицер не прикоснулся, а просто бросил на пол другую пару и коротко велел:

– Переобувайся.

– Майордом велел, – вставил Язва, пока Ренато вытаскивал теперь уж и заточку, а после стягивал обувь. – Боится, ты все ковры затопчешь.

Значит, и слуг оповестили, что хозяин сегодня мужика принимает? Старший агент постарался удержаться от вопроса, накрыт ли уже стол.

– Руки держи при себе. Резких движений не делай. Не то больно будет, – спокойно предупредил стражник.

Он будто через день водил к капитану с чёрного хода таких гостей, кому непременно нужно напомнить, что особа огородившегося аристократа пусть не так священна, как императорская, но покушаться на неё всё равно не стоит.

– Теперь идём.

На их пути через целое крыло особняка, а затем ещё на один лестничный пролёт вверх попался всего один ковёр. Штифт не жаловался – он сосредоточился на рассматривании провожатого. При лучшем свете на кирасе нашлись несколько царапин и вмятин от пуль, а на рукавах засверкали серебряные лавровые листья – лейтенантское шитьё. На втором этаже, когда стражник повернулся боком, шпион приметил слегка торчащий из горловины панциря яркий шарф, расцветка которого отличалась от городских цветов.

Важный типус, одним словом. Впрочем, кому попало ведь не поручишь провожать подозрительных людишек с гнусными предложениями.

– Пришли, – объявил лейтенант, остановившись у солидной дубовой двери, и поднял на «лакея» ярко-зелёные глаза с красноватыми белками: – Но сперва я и тебя обыщу.

Такая старательность не могла не внушать уважения. Мимо широкой стальной спины Ренато бросил на Йохана страшный взгляд: «Ты ведь не был так опрометчив, чтобы по дороге спереть с кухни разделочный нож?»

Тот, стоя с покорно поднятыми руками, скривился: «За кого ты меня держишь?»

– Ну что, чист я?

– Телесно, по крайней мере, – ответил стражник, выдавая недюжинные задатки мыслителя. – Заходите.

Йохан, оправдывая ливрею, взялся за ручку и распахнул перед ними дверь, изукрашенную резными сценами псовой охоты. К великому своему разочарованию Штифт и за порогом не обнаружил ковра, ради которого стоило снимать грязные башмаки. Зато от прочей ценной утвари кабинет ломился: пара изящных деревянных кресел перед столом, несколько медных ламп, сияющих, как золотые, чучело чёрного медведя, странного вида расписные маски из дерева и бересты.

Отчасти становилось ясно, на что уходили цвергские ссуды, но небольшая библиотека и медвежье чучело никак не бились с колоссальными долгами Манцигенов. Видать, есть в доме и другие богатства, не для лишних глаз.

Или только дырявая мошна под шикарным камзолом. Такое тоже встречалось – всё чаще с каждым годом.

Лодберт фон Манциген сидел за массивным письменным столом в одной шёлковой рубашке. Ворот расстёгнут, но плечи расправлены и грудь колесом, будто только вылез из седла. Лицо и шея у него были эдак на треть шире и толще, чем у лейтенанта, а русые волосы надо лбом – примерно настолько же реже, но внимательные яркие глаза и квадратная челюсть родство выдавали за десять шагов.

Половину этого расстояния шпион прошёл, прежде чем остановился под пристальным взглядом. Язва шумно захлопнул дверь.

– Меня зовут Штифт, – представился Ренато.

– Вижу, – отозвался патриций.

Он и ухом не повёл; вот знатный человек, явно привычный к тому, что у человека перед ним ни фамилии, ни имени – одна только кликуха поганая.

И столик у него такой внушительный, из фальконета не сразу перешибёшь. Есть богатые люди, что за работой обращают тыл к окну, через которое любой умник с арбалетом на подходящем возвышении может метнуть тебе проклятье в спину. Капитан этого странного пристрастия не разделял. Сидел он лицом к двери и спиной к шкафу с ворохом разносортных свитков и подшивок. Тот вполне мог скрывать за собой тайный лаз. А мог и не скрывать, быть просто большой и твёрдой опорой, к которой патриций прижмёт сочный филей, отмахиваясь мечом от разгорячённых просителей и призывая на помощь.

– Мы можем переговорить наедине?

– Отчего нет? – капитан посмотрел на лейтенанта. – Клаус, оставь нас.

– Я прямо за дверью, – отозвался тот.

Лодберт же, снова переводя взгляд на Штифта, громко добавил:

– Я, конечно, не думаю, что вы двое меня попытаетесь прикончить у меня же дома. Но если вдруг такая идея появлялась…

Он чем-то сухо щёлкнул под столом, достал пистолет и громко положил его поверх бумажек.

А потом положил ещё один рядышком.

– У меня тут как раз по заряду на каждого.

– Уверяю, если не договоримся, мы исчезнем, как пришли, – примирительно произнёс старший агент.

По эту сторону взведённого пистолета сидеть малость неуютно. С другой стороны, если контакт с рукой на оружии расслабляется, делается уверенным и договороспособным – пусть хоть весь железом увешается, как кондотьер.

Запоздало Ренато подумал, что «исчезнем» прозвучало очень уж двусмысленно. Если капитан и подумал о том же, то вида не подал. Жестом он предложил обоим шпионам расположиться в креслах перед собой – так и вести беседу, и целиться сподручнее.

– Что кайзеру угодно от покорного слуги вроде меня? Или… – он усмехнулся, – или, полагаю, что угодно Чёрному герцогу?

– Канцлер заинтересован в долгосрочном сотрудничестве, – Ренато обычно не брезговал приглашениями перейти от кайзера к сути. – Но сейчас мне нужна помощь для нашего друга.

Капитан сдвинулся в своём кресле, очевидно, закидывая ногу на ногу, и вольготно откинулся на мягкую спинку – хозяин положения.

– И чем же я могу помочь?

– Поддержать переворот в Грушевом Саду. Силой и голосом в городском совете.

– Переворота, вот как? – кривая улыбка его не оставляла ни на миг. – И как же это, позволь спросить, будет выглядеть? Я во главе Гвардии вламываюсь в Палаццо Даголо, скидываю старого пропойцу с трона и сажаю туда вашего болванчика? Терлингены, Машвицы и мой кузен епископ меня за это на части порвут.

– Уверен, мы придумаем, как можно использовать Ваши ресурсы менее… Не так заметно. Чтобы после Вы могли всё отрицать.

С досадой старший агент ловил каждую длинную и приличную фразочку, что не клеилась у него во рту после месяца в кальварских низах. Скверное дело. Птице его полёта надобно уметь щебетать и по-мужицки, и по-благородному.

Лодберт, впрочем, нисколько не оскорбился. Он наполовину прикрыл яркие глаза, отвёл взгляд к чучелу, лениво почесал выбритый до синевы подбородок.

– Зачем бы мне это делать?

– Разумеется, канцлер и наш друг из Сада подкрепят признательность деньгами.

– Сколько?

Он и бровью не повёл, но это тщетно – слишком уж резво последовал вопрос, чтобы не выдать живейшего интереса.

– В моём распоряжении несколько десятков золотых марок из каждого источника, – уклончиво ответил Штифт; теперь он тоже позволил себе усесться поудобнее. Уж эти-то переговоры вести куда как комфортнее, чем сходку в часовне. – Так мы договоримся? Я готов обсуждать точные суммы – если Вы согласны.

– Что ж…

Потеряв интерес к медведю, капитан снова уставился на старшего агента, покручивая золотой перстень на пальце, и медленно продолжил:

– Я могу открыть для этого вашего друга Арсенал и ненадолго отвернуться. И в нужный день у всех моих ребят вдруг окажется масса дел в разных местах. На шум резни в Саду они поспеют не раньше, чем всё закончится. Я нахожу всё это вполне заслуживающим вознаграждения, скажем, в…

Он сделал небольшую паузу, вытянул губы в трубочку.

– В четыреста золотых имперских марок. Я предпочитаю свежие.

– Ц-ц-ц, – Ренато покачал головой, – за четыре сотни марок наш друг хотел бы, чтобы Ваши ребята там как раз были, пускай и без гербов.

– Гвардия Кальвара ни в каком виде не примет участие в садовой поножовщине, – отрезал патриций. Глаза его на миг вспыхнули, как мертвенно-холодные болотные огоньки. – А меньше, чем за три сотни, к ней и я один руку не приложу.

Штифт почувствовал прикосновение к локтю. Язва качнул головой на группу фамильных портретов в золочёных рамах, украшавших стену по левую руку, и пальцем начертил в воздухе над коленом священный крест.

С верхнего портрета гордо смотрел дородный господин с русыми волосами до плеч, очень похожий разом на Лодберта и Клауса. Слева и внизу от него примостился более моложавый и чеканный лик самого капитана, а справа от него скалил отличные зубы рыхлый мужчинка чуть постарше Паренька, но неизмеримо более благополучный, сытый и порочный. Видимо, молодой герр Манциген – первенец и наследник.

– Ищете подсказок на моём фамильном древе? – насмешливо осведомился патриций.

Штифт облизал губы, оттягивая ответ на пару секунд.

– Я подумал, Ваша милость, Вам будет угодно обналичить только часть признательности канцлера, а остальное приберечь на потом.

– Неужели?

Одна бровь патриция удивлённо изогнулась, в то время как другая почти не двинулась с места. Родись этот человек в семье не аристократа, а свинопаса, мог бы стать знаменитым мимом.

– Мой опыт говорит, что имперские векселя лучше всего немедля обращать в монету. Какие же отложенные выгоды мне сулит эта недостача, а?

– У Вашего сына скандальная репутация. Если о некоторых его проказах станет известно за пределами города, Вам и ему не помешает услуга от канцлера империи.

Шпион шёл прямо к блуждающим огонькам, без страха, но не забывая о заряженных стволах. Капитан положил руку на стол, шумно вздохнув; пальцы его не потянулись к оружию, однако движение говорило о многом. Покосившись на Йохана, он медленно, с расстановкой произнёс:

– Ты, конечно же, мне хочешь намекнуть на проклятую оргию в монастыре Святой Аллерии, на которую его затащил скудоумный засранец Карл Даголо и которую вот этот молодчик наверняка подобрал в первые же пару дней с какого-то длинного бабьего языка.

Язва в знак благодарности за признание заслуг наклонил голову так глубоко, что коснулся подбородком груди.

– Знаешь, сколько на твоём месте сидело умников, которые пытались меня этим шантажировать? Если бы каждый давал мне по сотне марок, я бы уже стал богаче цверга. Венцель позаботился о том, чтобы на эту мозоль мне не наступали.

– Вы знали, что одна из монахинь родила? – напоследок Штифт осторожно ткнул в мозоль тонкой иголочкой.

Капитан не ответил.

– Странно, что от Его преосвященства это укрылось… – Или он просто забыл сказать об этом дорогому кузену? – Тем не менее, плод преступления налицо. К тому же, монастыри находятся вне юрисдикции епископа Вебельского, а архиепископ Аргебуржский в таких вопросах несколько… м-м…

– Несколько свиреп? – любезно подсказал Язва, склонив голову к шефу. Тот кивнул.

– Да-а, пожалуй, что так. В какую сумму Вам встанет уладить это дело, если оно всплывёт? Двадцать марок? Тридцать, сорок?

По правде говоря, он опасался, что у капитана рожа побагровеет от уха до уха, но нет – зелёные огоньки погасли. Видя это, Штифт смело продолжал:

– Скостим до двухсот марок. И будем считать, что империя должна лично Вам услугу.

– Две, – спокойно поправил патриций. – Две услуги, мессер Штифт. Если ты успел позабыть, я обещал приоткрыть для вас городской арсенал. С хорошими клинками, секирами, аркебузами, запасом пороха и прочими милыми вещами, на которые иначе грушевые мальчики могут только слюной истекать.

Что ж, пожалуй, цена справедливая.

– Продано, – проговорил шпион, склонив голову.

– И я хочу ещё одно одолжение прямо сейчас.

– Ничего не обещаю, но слушаю Вас.

– Твой проныра, – его палец обвинительно ткнул в сторону Язвы, очень, очень польщённого пристальным вниманием, – он показал рекомендательное письмо от графа Роберта фон Мартена, чей род связан с моим давними кровными и дружескими узами. Ловкая работа, ничего не скажешь. Я желаю знать: письмо поддельное?

Послание с рекомендациями от Его сиятельства содержало личную информацию, вызнать которую… В сущности, можно, но ценой неоправданно высокой. Поверит ли Манциген, что они всё же ухитрились её добыть?

– Нет. Письмо настоящее.

– Значит, старик уже у вас на крючке? – капитан усмехнулся.

Штифт бесстрастно покачал головой.

– Скажем так, он задолжал нам услугу. Большего сказать не могу.

– Да мне больше и не надо, – пробормотал Лодберт; собачку каждого пистолета он вернул в спокойное и ленивое положение.

– Клаус!

За дверью послышались ровно два тяжёлых шага, прежде чем она распахнулась и явила лейтенанта во всём грозном великолепии. Сколько же услышал верзила из того, что ему не перескажут после?

– Проводи мессера Штифта до двери. А мессера Проныру я оставляю в качестве залога и для связи заодно.

Оружие исчезло под столом, будто и не появлялось, и чистая рука патриция сделала в сторону лакея короткий повелительный жест.

– Распорядись подать мне и фрау фон Манциген ужин в библиотеке. Да только не смей сам за блюда хвататься, ясно?

– Да, герр капитан, – Йохан сноровисто изогнулся, и все трое вышли прочь.

Штифт снова оказался лицом к благородному профилю лейтенанта.

– Вы братья?

– Почти, – коротко отозвался Клаус и потопал в обратном направлении.

Язва был более многословен.

– Сводные, – заметил он вполголоса, плотно закрыв дверь кабинета за собой. – Младший герр Манциген не один, кому по вкусу неприступные девственницы.

– Ты, Проныра, учился бы язык за зубами держать, – спокойно посоветовал офицер, не поворачивая головы. – Нам с тобой пару недель торчать вместе, пока сделка не закроется.

– Я зову его Язвой, – заметил Штифт.

Через миг его нутра коснулся ещё одна нотка удовлетворения: Клаус покачал головой и коротко хмыкнул.

– И узрел Господь его язвы, его струпы, раны его отверстые… – тихонько затянул Язва и тут же свернул на кухню.

Низкорождённый и незаконнорождённый остались наедине в тёмной комнате над парой мокрых вонючих башмаков.

***

Он избавился от промокшей обуви и плаща, ослабил завязки портов, вытянулся на жёсткой узкой койке в комнатушке, скудно освещённой единственной свечой – и только после этого почувствовал страшную ломоту в пояснице и коленях. Как всякий хороший старший агент, Штифт обладал исключительно дисциплинированными и выверенными болями. Они настигали его, только пока он лежал. Вечером, чтобы отвлечь от дум о делах и направить телом и духом к совершенно необходимому отдыху. А потом с утра, чтобы заставить поскорее поднять задницу и взяться за дело, только бы отвязаться от них.

Бледное лицо Паренька вынырнуло из полумрака, как страшная рожа исповедника, нависающего над смертным одром. Жутковатую картину Ренато видел в библиотеке графа Мартена – и почему-то она в памяти застыла много ярче, чем сотня натуральных сцен из квартирок и лачуг.

– Как прошло?

– Он с нами, – пробормотал Штифт с полуприкрытыми глазами. – Даст оружие. Людей – нет.

Без нужды не стоит называть имён, даже дома. Особенно дома. «Не помню, говорил ли я Дагмару об этом?» – невольно мелькнул в голове вопрос. Однако, отняв потяжелевшую ладонь от лица, он сделал манящий жест и сказал другое:

– Твоя очередь.

– Не нашёл я Тихого, – проворчал Паренёк, недовольно скрещивая руки на груди. – Вчера вечером пошёл с зелёными кушаками в кабак и после как сквозь землю провалился.

Большей частью Красильного Угла распоряжаются цеховики, но тамошний кабак принадлежит банде Пестряков, что у Даголо на подхвате. В чьи лапы хуже попасть – вопрос хороший.

– В кабаке пропал, говоришь?

– Да нет. Я нашёл его приятеля, из кушаков. Говорит, они вместе выходили. И у реки разделились.

Дело и впрямь худо – да только, кажется, не из-за пёстрых самогонщиков. Ах, Эгберт-Эгберт, неужели драные ткачи всё ж таки тебя обставили? Как же часто нужно оглядываться, если даже Тихий не доглядел?

«Проклятье, неужто всё-таки придётся кого-то ловить в канале?» – жалобно простонала поясница.

– Я почёл за благо убраться поскорее.

– Правильно сделал, – Ренато шевельнул головой. Достаточно и одного пришитого.

– Завтра встречаемся с Цвергом?

– Встречаемся… – Он вздохнул. – Сделай мне грогу. Надо подумать, где достать для него новых людишек.

Вот счастье-то привалило. Мало ему отчитываться перед шефом имперской разведки и канцлером, так и в Кальваре ещё одним командиром обзавёлся. И перед ним тоже оправдывайся, какого хрена такие скудные результаты при таких обалденных тратах. И уж хладнокровный коротышка, который задумал играть на все, гора-аздо сильнее тех двоих господ жаждет обнадёживающих вестей. Канцлера-то, небось, не выпотрошат на глазах всего города из-за одного промаха.

Хорошо бы «жубов» у него за эту неделю прибавилось. Целиком и полностью разобрать его ругань Штифт желанием не горел, а вот услышать внятные хотя-бы-очертания-плана было бы очень кстати.

Кот в мешке

Очень, очень аккуратно, чтобы не разорвать едва затянувшиеся рубцы, Гёц оскалился в небольшое зеркало. Он уж привык, что с той стороны на него вечно пялится мятое и сердитое лицо, но вид прорехи в зубах, даже сильно съёжившейся, до сих пор вызывал изжогу.

– Ты просто кудесник, мэтр Дворбак.

Цверг церемонно шаркнул ножкой, наклонив волосатую голову.

– Для меня честь приложить моё исскуство к зубам чемпиона синьора Даголо. – Выпрямившись, он добавил совершенно серьёзно: – Ещё буквально парочка сеансов – и я восстановлю всё в наилучшем виде, будто ничего и не случалось.

Следы на роже надолго останутся в качестве напоминания – но плевать, если он снова сможет нормально изъясняться и есть. Последнее пока тоже давалось с трудом: кончик языка заживал на редкость неохотно. Однако остаётся только терпеть.

– Могу гарантировать, по меньшей мере, девять лет пристойной службы в обыкновенном режиме, без… гм, новых болезненных происшествий. Если что-то выпадет само по себе – тут же заменю бесплатно!

– Ты поразительно щедр.

Готфрид нащупал на поясе туго набитый серебром кошель и протянул его карлику, откинув огромную белую салфетку.

В дверь настойчиво постучали. Три раза, кулаком, через равные интервалы: визитёр точно знает, чего хочет, и так просто не уйдёт.

– Дюрнек! – крикнул Дворбак, не поворачивая головы. – Сходи посмотри, кто к нам пожаловал!

– Буду там через мгновение, дядюшка!

– Должно быть, – продолжал он, взвешивая кошель на ладони, – то почтили нас ещё одним визитом друзья твоей матушки?

– Если так, самое время, – буркнул Гёц и принялся стягивать покрывало. – Мы тут пошушукаемся?

– Само собой разумеется!

Подброшенный мешочек звякнул в маленькой ладони и исчез под бородой, а затем цверг вышел из зубмахерного кабинета, забавно приподнимая на каждом шагу правую ногу. Через миг по ту сторону раздалась очередная цветастая тирада.

– Он там? – коснулся слуха дельца хмурый баритон Штифта.

– Именно так, любезный мессер Штифт, я только что закончил, и он с нетерпением ожидает Вашей очереди.

Более-менее аккуратно Гёц сложил салфетку в восемь раз, бросил её на столик и скрестил руки на груди, принимая внушительную позу к моменту, как пред его очи явились агенты имперской разведки.

Видок у них, конечно же, совершенно непроницаемый – поди угадай, что за новости принесли. Он прошипел, глядя на старшего:

– Слушаю тебя.

Тот присел на низенькую табуреточку, на которую Дворбак примощал миниатюрный зад для передышки.

– Магна отказалась. Капитан с нами. Людей не пришлёт, но обеспечит свободу действий и даст оружие из арсенала.

– Ясно.

Всё же правильно не стал он лично связываться с трущобной шайкой. Магна играет осторожно и ставит на фаворита, а предсказывать шансы того, что Рудольф пожелает сыграть разок по-крупному против воли жены, не взялся бы и сам Король Треф.

– Сколько хочет капитан?

– Мы договорились на двести марок золотом. Я могу достать половину, остальное…

Гёц фыркнул.

– Две сотни? Всего-то?

Он скривился, прикидывая в уме, как много добра капитан позволит утащить в обмен на эту умопомрачительную сумму и насколько решительно будет настаивать после на возврате. Если оно будет, это «после».

– Вы всегда так херово торгуетесь? Чтобы в арсенал залезть, хватило бы положить десятку в лапу интенданта!

– Ты сам хотел, чтобы кто-то из Лиги поддержал твой переворот, – холодно заметил молодой агент в поношенной рясе.

– Он обещал меня прикрыть на общей сходке?

Штифт наморщил лоб.

– Я договорюсь об этом на следующей встрече.

– Надо свести нас, чтобы закрепить сделку, – прошелестел Гёц. – Прежде, чем оружие вынесем.

Казалось разумным поступить так, чтобы, придя за сталью, не напороться на сюрприз. И заодно утрясти все ценовые вопросы прежде, чем ладья от берега отчалит.

– Что ещё?

– Я отправил человека к ткачам. Он пропал.

– Значит, мёртв. Он про меня знал?

– Разумеется, он не знал ничего, что поставило бы под удар твою задницу, – сердито отрезал старший. – Похоже, цех нам не подмога. Если услышишь что-то про него по своим каналам – передай мне. Зовут его Тихим, долговязый, тощий, глаза и руки беспокойные.

– Как скажешь, – делец наклонил голову, чтобы не раздувать угли.

Пожалуй, не стоит говорить им, что, если их тихий и беспокойный приятель сболтнул лишнего не тому зелёному подмастерью, разве что сам Единый теперь может указать, где спрятаны его останки.

Хотя, конечно, один способ узнать всегда остаётся. Пойти прямо к этим ребятам с подобными разговорами. Они не откажут тебе в последнем желании быть упокоенным подле друга.

– У меня пока всё, – Штифт развёл руками в стороны. – Сам-то что скажешь? Я надеялся сегодня услышать хоть какие-то детали плана, раз уж мы так торопимся.

Гёц вздохнул.

– Через три недели у Старика пирушка на Святого Патора…

– Очень своеобразный способ почтить Святого, – едко ввернул паренёк.

– Наш Старик большой уникум, – согласился Готфрид, пожав плечами. – Так вот: это лучший за всё время шанс накрыть разом и его, и Карла, и самых верных быков, когда они перепьются и размякнут…

– Прямо всех? Твои ребята не надорвутся?

– Со мной Мюнцер. Но я не назначу акцию, пока не перетру с капитаном. И с кем ещё ты меня сведёшь, угу?

– Работаю над этим, – сухо отозвался Штифт.

– Славно. Может, я и сам кого подтяну.

Похоже, самое время снова пропустить по кружечке с Куртом да узнать, не найдётся ли у него уголка для нескольких ящиков с оружием и порохом. У реки Трефы держали собственный склад – Гёц прикупил его, чтобы не давать купчинам из Золотого Пятака пить у себя кровь; но туда арсенальные гостинцы лучше не тащить. Очень уж зачастил длинный нос Карла соваться во все щели в поисках тёмных делишек.

Делец давно привык к соглядатаям, трущимся в «Вихре» и пасущим его на каждой второй прогулке. Но с самого дня объявления Кавальеллы неугомонный хлыщ успел надавить на Альфи, потрясти перед Колумом толстым кошелем, попытаться запустить ручонки в контору, а когда не вышло – подрядить Эрну на то же дельце.

О Мюнцере он и думать забыл, хотя тот после взбучки стал как шёлковый. Гёц опасался, что показной подхалимаж старого ландскнехта только новые подозрения навлечёт, однако прикидываться ветошью Курт всё же умел недурно.

Или же заговор Шульца занимал воображение Карла настолько, что для огромной туши старшего самогонщика места просто не оставалось.

– Я снова буду здесь после…

– Нет, здесь больше встреч не будет, – Штифт встал с табурета, одёрнул дублет. – Когда мы договоримся о встрече с капитаном, или с кем-то ещё – я передам весточку.

– У меня есть пара смышлёных ребятишек. Можно через них.

Агент, немного подумав, медленно кивнул. Паренёк добавил же вслух:

– Через два дня отправь кого-то к началу мессы в собор. Пусть встанет поближе к хорам и повяжет белый платок на шею. Я его найду и передам записку. Твои ребятишки умеют читать?

– Чуток. Внутрь заглядывать не станут.

– Угу, – безрадостно отозвались агенты в унисон.

Почему-то думалось, что независимо от грамотности посыльного записка окажется очень туманной и едва понятной разве что одному получателю. Оно и правильно. Незачем зря искушать благодарного сироту.

***

На сей раз Дворбак поковырялся особенно лихо. Лелея во рту отголоски дикой боли, мессер Шульц вышел на улицу, перешагнул лужу за порогом и осторожно вдохнул насыщенный хлебными нотками воздух. Солнышко светит, булки пекут, во рту трёх передних зубов не хватает – всё прямо как дома. Отвратительно.

Привычной быстрой походкой он пересёк чёрный пустырь, отделявший окраину цвергского райончика от Сада, аккуратно обогнул горелый остов с провалившейся крышей. Груда обломков всё таяла и таяла. Похоже, не он один сомневался, что тут есть какие-то злые призраки поджаренных коротышек, которые-де воняют палёной бородой, сосут жизненные соки и портят молоко в крынке. Со временем Дьяуберги дадут добро застроить пустырь по новой. Растущий город даже цвергов поджимает.

Впрочем, до той поры на этом месте можно с удобством прикопать ещё пяток безобразников, коим надобно с концами исчезнуть…

Кривые улочки быстро провели дельца от угрюмого пожарища к людному Серебряному Пути. По нему он собирался прогуляться к сердцу Сада до пары лавчонок, чьим владельцам следовало напомнить о своей грешной персоне, а после – вернуться к владениям Треф на западе.

Вороватое движение на другой стороне улицы смешало вдруг карты. В прямо противоположном направлении, с запада на восток, по обочине крался Валет. Голова его нервно подрагивала на ходу, ноги старательно обходили встречных, а на плече лежал набитый мешок.

«Что ты тут делаешь в два пополудни с этой штукой?» – невольно возник в голове вопрос. Однако почти сразу же он оказался заслонён другим, более насущным: «А куда это ты его прёшь?»

Заведений Треф на востоке Сада нет. Зато есть шлюхи, собор – и Палаццо Даголо, разумеется. От первых Альфи в такой час мог разве что возвращаться, а отнести долю или пожертвования его никто не просил – значит, что-то он нёс по своему почину… И уж точно не из собственных запасов.

Валет – ловкий, внимательный, собранный и совершенно непрошибаемый человек, но только пока ведёт игру. Кражи, грабежи, вымогательства и поджоги – таким он сроду не промышлял, а посему тяжкий груз чужого добра на хребте немедленно заставлял его трястись. Задумал ли он какой-нибудь грешок замолить ускоренным способом? Или его ведёт цель не такая высокая, как забота о чистоте души?

Схоронившись за углом, Гёц вывернул наизнанку колет, сунул берет за пазуху, пятернёй придал немного отросшим на макушке волосам вид буйный и оголтелый, будто он только пять минут как с постели поднялся. В довершение сопливой маскировки он ссутулился и так побрёл по своей стороне улицы, весь из себя на себя же непохожий. Шагай через дорогу кто-то с глазами Штифта или даже штифтова паренька, он бы вмиг пробил преследователя сквозь эти дурацкие предосторожности. Но за имперскими лисами делец сам и не следил.

Альфи же не дошёл буквально полусотни шагов до развилки, на которой пути к собору и палаццо должны были решительно разойтись. Вместо этого он свернул направо, в узкий и грязный проулочек… В общем-то, эдак можно выйти куда угодно, но направление как раз совпадало с дорожкой к крепости Даголо.

Готфрид стиснул зубы, родные вместе со вставными. Он пропустил большой гремучий воз с бочками, влекомый парой утомлённых серых лошадок, и самым быстрым шагом пересёк улицу наискосок, оканчивая путь у угла. Подходящее место, чтобы аккуратно заглянуть в переулок.

Не увидев в узком длинном проходе решительного никого, он быстро продвинулся до следующего угла и снова осторожно высунул нос. Всё же надо иметь в виду вариант, в котором его, очертя голову бросившегося в погоню, специально заводят в тесное местечко, чтобы пощекотать ножичком под рёбрами.

Однако заветные шесть дюймов острой стали поджидали его не за этим поворотом. Впереди протянулся очередной кривенький переулок; в кучке мусора ковырялся одинокий голубь, вдалеке маячил Валет с прыгающим на плече мешком. Гёц продолжил преследование, пользуясь всевозможными уголками, излучинами, нишами – всеми этими буйными завихрениями вольготной планировки Грушевого Сада. Едва ли здесь можно найти хоть одну длинную прямую линию. Едва ли это нравится прямому и порядочному Господу, но простым людям без искривлений иногда не обойтись.

Преследование чересчур затянулось для того, чтобы окончиться у любого из входов в Палаццо. Альфи родился и вырос в Кальваре, так что знал город немного лучше, но даже пожелай он запутать упавших ему на хвост – и тогда бы не прибег к такой хитровымудренной и в то же время бессмысленной траектории. Гораздо вернее, что он идёт в какой-нибудь Единым забытый домишко между территорией Треф и Центром…

В этом действительно больше смысла, чем переться прямо в логово Старика. Пусть Альфи не умеет как следует красть и стряхивать хвост, он ведь не дурак.

Притаившись на одном колене за большой дождевой бочкой, Готфрид проследил за помощником, подошедшим к заветному домику. Оглядевшись по сторонам, тот отпер дверь ключом, юркнул внутрь и захлопнул за собой.

Гёц немного выждал, прежде чем покинуть укрытие. На полусогнутых он обошёл строение, оглядывая его сверху донизу. Деревянный второй этаж нависал над каменным первым и слегка покосился влево; все окна наверху – целых два! – плотно заколотили досками поверх закрытых ставень. Внизу ставни отсутствовали, только сиротливо торчащие погнутые петли намекали, что створки сорвали не меньше сезона назад.

В одно из окошек мужчина осторожно заглянул, держась от стены на расстоянии отогнутого пальца, однако донельзя грязное стекло едва пропускало внутрь свет и любопытные взгляды. Внутри вроде бы никто не шевелился – вот и всё, что можно разглядеть. И кто только посмел превратить в хламовник домину ценой десятка на два гульденов?

У второго угла Гёц навострил уши: кто-то болтал. Не понадобилось много времени, чтобы по сиплым голосам и странному речению опознать парочку полусумасшедших бездомных, а по шороху и скрежету на фоне беседы – ковыряние в помойке в поисках полезных причиндалов. «Вряд ли эти ребята – связные», – рассудил делец и решился аккуратно высунуться, чтобы проверить.

Как назло, в той самой стене, напротив которой копались нищие, обнаружилось ещё окно. Оценив размеры мешка, стоящего на земле между мужичками, он решил немного выждать: добра там достаточно насовано, скоро должны уйти. Прислонившись спиной к стене, Шульц провёл ладонью по лицу, и принялся ждать…

Уже через минуту тревога захлестнула его почти с головой. Он всегда старался не пороть горячку, не торопиться с выводами и уж тем более манёврами, но стоило начать плести проклятый заговор… Если Альфи сливает информацию, как долго он этим промышляет?

«Карл приходил вчера», – сообщил он, когда Гёц только-только вернулся из первого выезда к ипподрому, сразу после Игры, на которой шишки порешили договориться с герцогом и провести Кавальеллу. «Хотел, чтобы я ему твой заговор раскрыл. Посулил мне мою собственную банду, представляешь? А потом безбедную старость в домике на озере вина с десятком прелестниц. А потом сказал, что или так, или я до старости вообще не доживу. Ну, а я предложил ему пойти соснуть…»

«И ты мне это рассказываешь, сидя тут без разбитой морды и переломанных пальцев?» – поинтересовался Гёц тогда.

«По крайней мере, я об этом очень громко думал. Но у меня ведь очень благоразумный рот, который не даёт трындеть вслух всякое, за что потом сделают больно», – вздохнул шулер в ответ.

Со всей этой арлонской знатью, лошадьми, Вебелем, Карлом и остальными головными болями Готфрид воспринял похвальное благоразумие рта друга за благо и признак лояльности, но мог ли хорёк вложить в такие слова другой смысл? «Я верен тебе до мозга костей, дружище, но, чтобы Карл не переломал мне их, мой рот благоразумно выболтал ему всё до последней крупицы», – вполне в духе Альфи сделать такой намёк и остаток дня ходить довольным, как будто только вылез из курятника.

Утратив остатки терпения, Шульц снова выглянул за угол, запустил пальцы в кошель и достал пару двушек. Твёрдая рука бывшего метателя булыжников направила монетки точно в дырявое и ржавое подобие таза, прислонённое к углу соседнего дома.

– Едрить! – хоть грохот был весьма скромным, нищие от неожиданности аж подскочили.

Делец вовремя отшатнулся за угол.

– Матерь пророкова! Гримбер, гля! Чё тут есть!

– О-о-о! – хрипло изумился Гримбер. – Деньга!!

– Откудова оно тут, я-прашиваю?

– С крыши свёрзднулось?

Возникла пауза. Возможно, оборванцы изучали скат ближайшей крыши. Возможно, раздумывали, не положил ли Господь туда ещё пару грошей для них. «Минута – и я выгоню их пинками…» – мужчина за углом несколько раз сжал и разжал зудящие пальцы.

– Да в жопу, – проворчал наконец Гримбер. – Мы уж нормально прибарахлились. Пшли.

– К Сольцу?

– Нет, мать моя, к епископу! – неназванный издал смешок – хотя, может, и ветры пустил. – Кто ж ещё у нас это говно возьмёт? А?

– Да не…

– Значит, к Сольцу.

Новый звук. Скрежет хлама, туго набитого в нищенский мешок.

– Давай, пшли. Таз не забудь! Можа, туда ешшо чё по дороге шлёпнется.

Готфрид выждал, прислушиваясь к неровным шагам, и быстро прокрался вдоль стены. Из-за следующего угла он проводил взглядом оборванцев с мешком, тазом и чудесно обретённой парой грошиков. Теперь уж никто не мешал прильнуть к заднему окошку, благо ставни и там отсутствовали.

За таким же грязным стеклом комнатку – нет, кухоньку – освещал огонь в очаге. Лицом к огню склонился над чем-то худой мужчина в белой рубахе. Больше никого не видно… Правда, и всю кухню отсюда не разглядеть. И потом, будь там прямо сейчас какой-нибудь крысиный совет, разве не хватило бы им ума загородить или завесить окно чем-нибудь?

Помедлив немного, Гёц направился обратно к двери. Оба оконных проёма слишком малы, чтобы легко и быстро через них проскользнуть – а стройный Альфи превышает его ростом и порядком уступает в ловкости, так что улизнуть этим путём не сумеет. Выжидать же связного на улице, чтобы сцапать обоих…

Пожалуй, лучше устроить засаду внутри, откуда гостю от Карла сложнее уносить ноги.

Глубокий вздох. Два быстрых удара костяшками пальцев по двери.

Внутри громко упала железяка.

«Один, два, три…» – при всей неожиданности Валету хватит счёта до десяти, чтобы взять себя в руки и отпереть. И не хватит, чтобы тихо протиснуться в окно, пока пришелец, стучащий не условным стуком, свернёт дверь плечом.

«…девять…» – медленно, с жалобным скрипом дверь отворилась. В тёмной щели возникло бледное вытянутое лицо Ренера, каждый глаз – размером с золотую имперскую марку.

– Гёц? – ошарашенно спросил он, осматривая пришельца с ног до головы. – Ты чего тут?

– Я войду?

– А-а-э-э-э…

Шулер рассеянно вытирал пальцы о большую грязную тряпку, повязанную навроде фартука.

Гёц ждал. Терпеливо. Молча. С плотно стиснутыми зубами и острым немигающим взглядом. Альфи опустил плечи, прекращая мяться.

– Н-да… Да. Да, входи.

Готфрид плотно закрыл дверь и последовал за помощником, уже скрывшимся на кухоньке. Пришлось поспешить, чтобы не дать высыпать в огонь краденые бумаги или что-то в таком духе; тем не менее, в каждой ноге дельца словно взвелась пружина, а рука легла на пояс, поближе к кинжалу номер один. Едва ли Альфи решится в него пальнуть – но с такого расстояния даже Альфи не промажет.

Валет не метался, ничего не прятал и не жёг, а просто стоял на полпути между табуреткой и очагом да рассеянно крутил в руках небольшой ножик. На грубой деревянной треноге свисала с крюка выпотрошенная и почти ошкуренная тушка животного – небольшого, размером с кошку.

Собственно говоря, это и была кошка.

Когда Гёц снова осознал себя стоящим в дверях маленькой пыльной кухни в лабиринте срединного Грушевого Сада, вокруг не изменилось решительно ничего, вплоть до позы нервно теребящего фартук Альфи, но времени точно прошло немало. Неловко кашлянув, он заставил себя раскрыть рот; оттуда вывалилось только:

– Это что ещё за хрень?

– Это… кошка, – медленно ответил Валет, обводя взглядом тушку на крюке, потроха, шкурку, башку и хвост в тазу рядом, лужицу крови на полу.

– Я вижу, что кошка. Хрен ли она тут делает? Хрен ли ты тут делаешь?

– Я-а… ну-у-у… – Он вздохнул. – Ну, в конечном счёте… Я обед готовлю.

– Из кошки?

– Да. Из кошки.

Носком башмака Готфрид подтянул табурет, чтобы не запачкаться в крови, и тяжело опустился на него. В сущности, пятнадцать лет назад, до их знакомства, босой оборванец Альфи почитал за большую удачу схарчить бродячую кошку с пригоршней картофельных очистков и тем, что удалось отсечь от полусгнившей луковицы. В сущности, это не зазорно и для здорового мужика, которым он стал теперь, живи он под крылом у Тиллеров в Ржавом Углу или каком-нибудь Сральнике.

Но на Альфи ладно сидели портки за талер, обувь за два и целая белёная рубаха из тонкого хлопка – за три. На мясной шкале положения и достатка второй человек в команде Треф находился очень сильно выше кошатины.

– Мать твою!

Делец тщетно пытался восстановить в голове всю вереницу тяжких подозрений, вдоль которой он прошёл от дома Дворбака до переулка в полусотне шагов от Серебряного Пути, повернул раз пять или пятьдесят и оказался в этом месте.

– Ты-то чего здесь забыл? – хмуро спросил Валет.

Голос его немного окреп; он бросил ножик на стол и уже достал откуда-то большую разделочную доску.

– Увидел, как ты топаешь к Палаццо с мешком на плече и дёргаешься, как будто спёр чего, – проворчал Гёц, поднимая глаза от таза. – А что ещё прикажешь мне решить? «Вот мой кореш Альфи, знатный котолюб, пошёл прогуляться перед работой?»

– Вот так номер! Так я что же, тоже теперь… э-э, под пристальным вниманием?

– Не начинай, – он отмахнулся, наклонил голову и устало провёл ладонью по лицу, с небольшим усилием надавив на прикрытые глаза. – Как по-твоему, есть у меня причины замечать всякую странную хрень?

– Да уж, пожалуй, – понемногу на лицо Альфи возвращалось обыкновенное его выражение – уверенно хитрое и слегка нахальное. – Тебе бы накатить чуток. У меня с собой полбутылки с винокурни Лелоя, из новой партии. Глотнёшь?

– Давай сюда.

– Может, немного жаркого с лучком?

– Проклятье, нет!

Дельца передёрнуло так, что он едва не выронил протянутую бутылку.

– Я тебя не осуждаю, но…

– Вот уж спасибо, – хмыкнул Валет.

– Тебя в Вихре хреново кормят?

– Да нет…

Он привычными и уверенными движениями принялся разделывать тушку на части, управляясь с ней не хуже, чем перекошенный Вилли Мясник с поросёнком.

– Просто хочется иногда откушать… Эдакого. Вкус детства, ха! – хохотнув, он утёр нос запястьем. Нож слегка дрожал в его пальцах. – Но ты сам говорил: странная хрень для дел вредна. Так что я решил не светиться.

Вот это самая правильная мысль за последний час.

– Ты их сам ловишь?

Альфи фыркнул.

– Делать мне больше нечего! У меня вроде как налаженные поставки от полоумной старухи Мадлер. Она собирает эту живность по всему городу, а я… Э-э… Ну, скажем так, где-то раз в месяц играю в «Бурку» с тем или с этим посадским мужичком или с лодочником, которому надо котика, чтоб крыс гонял.

Гёц поднёс горлышко бутылки ко рту, мрачно рассматривая тушку. Жидкость обожгла кончик языка и дёсны. Ненадолго боль отвлекла от мясных дум – ровно пока пламя не угасло и не восстал ужас послевкусия.

– Господи, это что? Бренди из кошачьей ссанины?

– Я тут не при чём, – быстро отозвался шулер. Повернув голову, он поднёс острие ножа к кончику носа: – Лелоева выпивка же. У них там, за рекой… Своё понимание винокурительства.

Делец на шутку не отозвался. Теперь вместо тушки он пялился на бутылку.

– И что ты собирался делать, если б оказалось, что я натурально постукиваю Карлу?

Снова медля с ответом, он утёр губы краем ладони.

– Не успел придумать.

Обычно так выходит, что придумывать ничего и не нужно. Ты всё понимаешь, крысёныш тоже, так что он тут же бросается на тебя с пырялом, а там уж… Ну, чемпионом Даголо Готфрид не на ровном месте стал.

– Может, поначалу и ничего.

Хотя выжидательная тактика тут перестала подходить, когда он постучал в дверь, не дождавшись связного. Тут уж или бей, или щади… Но последний вариант, скорее, для проверки на пригодность – тебя, не стукача. Если не потянул, то лучше поискать занятие поспокойнее, чем в большом городе дела вести. Или в следующий раз тебя другие успокоят.

Альфи понимал не хуже, так что не стал давить.

– Раз уж мы выяснили, что я не крыса, а всего лишь любитель кошатины – не расскажешь, как с друзьями матушки договорился?

– Как с парой имперских проныр, – бесцветно отозвался Готфрид.

Зачем-то он глотнул ещё, скривился и поставил отвратительную бутылку на второй стол. Судя по слою пыли, тот пустовал с прошлого пиршества Валета.

– Мы тебе поможем, а как-нибудь потом выкатим охренительный счёт. Купили капитана втриторога. Правда, он нам помогать не станет, только сунет оружие и после прикроет мне зад. Если останется, что прикрывать.

– Хитрый хер, – Ренер покачал головой. – Много ли это будет стоить, если ты уберешь и Старика, и Меньшого? Им же всё равно нужно, чтобы кто-то приглядывал за Садом, за играми и выпивкой, и…

– …и почему бы не снять башку с такого способного меня и не короновать кого-то более сговорчивого? – закончил делец и покачал головой.

Лелой, Мюнцер, Мамаша Беккер, да хоть остолоп Стефан – кандидатов полный мешок. А лучше того – попилить грушевый пирог на части и каждому по куску бросить. Капитаны Даголо в жизни не договорятся после этого, как им хвосты не закручивай.

– Штифт прав. Этот хитрец мне всё равно нужен. Пока я кошелём перед ним трясу.

Альфи достал чугунную сковороду из натужно скрипнувшего сундука и принялся крошить луковицу.

– А как мы воевать будем, позволь спросить?

– Штифт купит ещё кого-то. Я надеюсь. Или возвращаемся к идее с трущобниками. Сделаем на празднике в честь Святого Патора.

– Прольём кровь в святой день? – в полутени не было понятно, то ли ухмыльнуться пытался Валет, то ли скривиться.

– Убийство в любой день грех, ты не знал?

Ренер пожал плечами.

– Ну-у… Мало ли, вдруг так раза в два грешнее выйдет? А у меня и так репутация не подарок. Может, сперва дойдём до собора и спросим клирика?

Гёц не сразу нашёлся, что ответить. Воспоминания о «погоне» холодной волной прошлись по спине.

– Не провоцируй меня, сукин ты сын. Отец Маттиас, небось, о котах не догадывается?

– О, нет, только не выдавай мою тайну, прошу!

– Теперь ты хранишь мои секреты, а я – твои, – буркнул Шульц как бы в шутку. Только вот шутливый тон ему давался всё хуже и хуже.

Альфи шагнул со сковородой к очагу; огонь осветил усмешку на его лице.

– Уходишь?

Делец отрывисто кивнул; лишь теперь он занялся наведением порядка в своём платье. Нахлобучив берет на положенное место, он встал с табуретки и добавил:

– Может быть, уломаю Мамашу, чтоб её девки на празднике помогли парням Старика упиться сильнее, чем они сами горазды. Но на пригоршню марок старая швабра не клюнет. К счастью, есть за ней косяк…

– А она-то что с кошаком сделала?

Под сердитым взглядом шулер стёр с лица двусмысленную полуулыбку и наморщил лоб.

– А-а! Ты про девок для солдат Тиллера?

Гёц кивнул. После инцидента Даголо запретил отпускать шлюх в трущобы даже под охраной – пускай, мол, за выкрутасы Рудольфа его ребята за утехами сами в Сад топают. Но Мамаша Беккер на запрет, похоже, пару раз взглянула сквозь пальцы. Или больше. Всё зависело от того, сколько ей доплачивали сверх обычной маржи. В любом случае, стоило проверить.

– Проверь, что там происходит. Всё ли в порядке. Может, с кем-то случилось что.

– Как скажешь, сделаю, – кивнул Альфи, одним глазом поглядывая на шкворчащий лук.

– За Лили Серной последи. Старику она шибко нравится, похоже. Жаль будет, если сгинет.

Валет наконец оставил сковороду в порядке. С минуту они молча смотрели друг на друга.

– Как скажешь. Глаз с Серны не спущу.

– Славно.

Готфрид повернулся к выходу и сделал было шаг, но резко остановился, схватившись за косяк. Кое-что он забыл-таки сказать.

– Приятного аппетита, Альфи.

***

Штифт сидел перед окном и с лёгким аппетитом ковырял ложкой варёную полбу. На поверхности каши дотаивал кусочек масла толщиной с палец – примерно так выглядела надбавка старшего агента.

За двумя рядами домов одна за другой появлялись вспышки от уличных ламп. Фонарщики зажигали их на главных улицах каждый вечер, пока совсем не стемнело. На их улочке, конечно, приходится довольствоваться лунным светом. Задачи операции не предполагали закоса под благородных и состоятельных столичных господ, а значит и бюджет не предусматривал дорогущего жилья с окнами на Серебряный Путь.

Кроме того, честным людям, простым паломникам, за которых они пытались сойти, по ночам никуда шастать и не нужно. А для шпионов и заговорщиков, коими на деле и являлись, темнота только на руку.

Паренёк спокойно топал по левой стороне уверенной и размеренной походкой человека, который хочет попасть домой засветло, но не сомневается, что успеет.

Шлялись по улице и другие люди, двигавшиеся подобным образом – или не так уж похоже, но в рамках обыденного. Заурядная горстка утомлённых бюргеров, бредущих по делам.

Если не знаешь, на кого именно смотреть.

Паренёк скрылся, подойдя вплотную к двери. Ключ скрежетнул в замке два раза и ещё дважды после того, как дверь хлопнула. Ступеньки осторожно заскрипели под лёгким шагом. Они бы запели даже под ребёнком или цвергом. Никогда не знаешь наперёд, кто в следующий раз попытается залезть к тебе.

– Стой, – сухо приказал Штифт, увидев новый силуэт в маленьком зеркальце. Оно помещалось на столе впереди и немного справа от миски, так чтобы захватывать немного пространства вокруг лестницы и заднего окошка.

Отражение Паренька покорно застыло.

– Глянь в моё окно. Но не высовывайся!

Юноша обошёл комнату вдоль стены, прислонился к краю оконного проёма слева и осторожно выглянул из-за угла.

– Дерьмо, – прошипел он.

Штифт хмыкнул.

– Мужик в коротком плаще?

– Да. Я думал, скинул его на рынке. Проклятье!

Рот «пилигрима» скривился от досады, а лицо сконфуженно порозовело. Ренато спокойно положил ложку, вытер губы запястьем и медленно встал из-за стола.

– Если проверил дважды и ничего не увидел – проверь снова. Скинь сзади верёвку. Не светись только.

Медленно и плавно он исчез из поля зрения «плаща», быстро прикрепил ножны с большим кинжалом к поясу и на ходу проверил остальные нательные ухоронки с оружием. Через минуту он задницей вперёд свесился из заднего окошка во двор, крепко держась обеими руками за верёвку, и резво пополз вниз по стене.

Буквально в футе²⁰ от конца спуска правая рука то ли дрогнула, то ли скользнула… В стоическом молчании, выругав себя только в мыслях, он шлёпнулся в возок с соломой, который сосед согласился ставить в сухую погоду под этой стеной.

«Вот же дерьмо! Что за спешка?» – подумал Штифт, выбираясь из сухой травы и спрыгивая на землю. Нельзя так увлекаться. Его почтенному возрасту не пристало кренделя выписывать лихо и без оглядки.

Обойдя свой и соседний дома сзади, он осторожно выглянул на улицу. «Плащ» торчал на противоположной стороне, ковырялся в зубах щепкой и непринуждённо поглядывал вверх, на окно, где совсем недавно виднелась угрюмая широкая рожа старшего агента.

Дождавшись, пока мимо переулка не пронесётся седовласый типус в солидной чёрной мантии и с докторской сумкой на плече, Ренато увязался за ним, но через десять шагов отстал, забрал влево, быстро пересёк улицу, шмыгнул в проулочек на той стороне.

Ещё два поворота – и вот он уже смотрит с тыла на грязно-бурый плащ, едва прикрывающий всякое ниже пояса соглядатая. Лёгким, почти бесшумным шагом агент ринулся вперёд, выхватывая кинжал.

Буквально в шаге волосатое ухо «плаща» резко дёрнулось, он крутнулся на месте и выпучил глаза, но тут же оказался прижат к стене.

– Не дёргайся! – воскликнули оба в унисон.

Кадык незнакомца судорожно двинулся вверх, пытаясь уйти от приставленного кинжала. Но Штифт и сам чувствовал острие ножа, щекочущего его под ложечкой.

Он усмехнулся.

– Как глупо получилось.

– И не говори, – «плащ» говорил осторожно, и в самом деле стараясь не слишком шевелиться.

– Тебе чего надо? – прямо поинтересовался агент.

Вместе с тем он пытался прикинуть: «Успею ли я его сгрести за лапу до того, как он меня проткнёт?»

– Приглашение передать, – незнакомец лихорадочно облизал потрескавшиеся губы. – Может, уберём эти штуки?

– Обождём. Кому приглашение? Мне?

– Да, если ты главный. Ты и паренёк – из кайзерских лис?

Штифт не ответил, только настороженно прищурился.

– Ладно-ладно, – поспешно выговорил «плащ». – Мне-то насрать. Фёрц хочет с тобой перетереть.

Агент едва кинжал не опустил – такой интерес вдруг обуял его. Но сноровка не позволяла сотворить глупость независимо от обстоятельств.

– Я сейчас посчитаю до трёх. И мы оба опустим железки. Идёт?

Посыльный старательно моргнул.

– Раз. Два. Три.

Ренато опустил руку и одновременно отпрянул назад. Незнакомцу отступать было некуда.

Под его плащом не скрывался ни зелёный кушак, ни зелёный дублет, ни вообще хоть что-то зелёное, но это ещё ничего не значит. Будь у самого Ренато парадный костюм с гербами и какими-нибудь эмблемами имперской разведки, будь у неё таковые, он бы его, может, вообще всего дважды за карьеру натянул – когда присягал на верность, да когда придёт время в гроб ложиться. Если он ему вообще светит, гроб этот.

– Фёрц, значит?

– Ага, – ткач кивнул. – Просит передать, что знает, что вы неделю как капитана Лоба с кем-то сводите. И что сам тебя хочет на разговор. По делу.

Может ли это быть ловушка?

Может ли быть так, что Тихий сейчас у них?

Даже если на оба вопроса ответ утвердительный, Эгберт им, видимо, ничего не сказал – иначе бы пришёл не один ткач, а целый творческий коллектив.

– Я пошлю с тобой Паренька…

– О, нет-нет, – прервал его «плащ». – Фёрц сказал, только ты. Никаких подпевышей. Приходи завтра на склад за цехом Берольда, когда звонарь из собора десятку отобьёт. Знаешь, где это?

– Знаю.

– Так придёшь?

Повисла небольшая пауза. Штифт воспроизвёл в памяти окрестности названного цехового строения. Солидная раскрашенная домина близ канала, в аккурат на краю квартала ткачей… До Сада рукой подать, улочек много – есть шансы улизнуть. Если он сперва умудрится с этого склада своими ногами уйти.

– Приду.

– Славненько!

Ткач ухмыльнулся, но очень скоро его облезлая физиономия обратно посерьёзнела, и он добавил:

– Но об этом молчок, ага? Не то разговор с Фёрцем у вас долгим не будет.

– Понимаю.

– Ну, ладно. Не кашляй, дядя.

Посыльный с осторожной фамильярностью похлопал его по плечу и улизнул той же дорогой, что и пришёл. Только полы плаща цвета грязи взмахнули.

Ренато медленно вложил кинжал в ножны, огляделся по сторонам, проверяя, не приволокли ли Паренёк с ткачом ещё кого-нибудь на хвостах. Происходящее пока оставляло больше вопросов, но он не торопился делать выводы. У него-то, в отличие от Шульца, времени достаточно. А посему, убедившись, что сегодня больше никто не пасёт их невзрачный домик, старший агент отправился назад к своей крутой шпионской каше.

В дамки

Часовой колокол один за другим обрушил на город десять одинаковых ударов. С равной длительностью, через равные промежутки – как и в предыдущий час, и за час до него, и весь день напролёт с первого дня до седьмого. Неудивительно, что на старости лет звонарь брат Оскар почти совсем оглох, но прежде слух, похоже, только мешал ему безупречно выполнять обет.

Вместе с глухим считателем часов по постелям разбредались напрочь порядочные люди. Все хоть сколько-то не порядочные – стеклись в Грушевый Сад, распрощаться с человеческим обликом, чтобы следующий день воскресный оправывал название. Ни тем, ни этим на западной оконечности Кальвара, близ Арсенала, ловить нечего. Ну а о том, чтобы ночной ловлей сегодня и стража не баловалась, обещал позаботиться капитан Лодберт.

Ночь обещала быть ветреной и тёмной; убывающий месяц то и дело застилали клочья изодранных облаков. В самый раз для контрабанды. Отец сказывал, что его отец и дядька на каждое дело ставили Святому Венцелю по толстой свечке, чтоб тот пустил крупную рябь по морю, тяжёлые облака по небу и мелкий дождик или туман между ними. Иногда Святой даже снисходил.

В остальные дни, должно быть, покровитель герцогской таможни оказывался в большей силе. Правда, дедуля не унывал и просто в помощь свечке так же регулярно выставлял подарки морскому дозору.

В сей неурочный час Готфрид с несколькими людьми быстро двигался вниз по Серебряному Пути, от одного тускло светящего столба к другому. Чёрная громада кальварского Арсенала возвышалась над Рёйстером у места его выхода из города. Одним боком небольшая крепость опиралась на городскую стену, другим – на причал, а с двух других сторон её отделяло от купеческих домиков пространство в половину перелёта стрелы.

Держать здесь оборону – одно удовольствие, а влезть незамеченным – вообще едва ли возможно… Поэтому хваткие мужи вроде капитана Треф и не пытались ничего спереть тайком, а просто давным-давно позаботились завести с интендантом дружбу.

Понятное дело, герр Георг фон Штюрлих – человек благородный, хоть и не слишком, и добросовестный, особенно для интенданта, и в известной мере даже честный. Тому, кто не показал бы хоть одно качество из трёх, Манцигены доверили бы ключи разве что от арсенального нужника.

Но когда тебе поручают стеречь такую кучу добра за такую скромную мзду, никто и не ждёт, что ты не позволишь себе отщипнуть кусочек. От тебя ждут, чтобы независимо от сырости, ржавчины, крыс, дуралеев-подчинённых и ворья ты снарядил гвардию и цеховое ополчение, когда война начнётся. И не снарядил слишком много буйных хамов, пока войны нет, чтобы они кавардак в городе не устроили.

Сегодня, конечно, всё… По-другому. На памяти Готфрида ещё не случалось, чтобы выносить казённое оружие дозволял сам капитан. Сие означало куда больший размах и дела в целом, и ухмылки на сытом лице интенданта – в частности:

– Тебе, я гляжу, надоело со мной дружбу водить?

Начальник Арсенала стоял у распахнутой боковой дверцы, поигрывая хитро закрученным ключиком. Отпереть «калитку» без оного смогла бы разве что средних размеров пушка.

– Решил пробить дозволение свыше?

– Мы про тебя не забыли, – подмигнул Носатый.

Мешочек с серебром ласково звякнул, переходя из ладони в ладонь.

– По воде подгонят две лодки. Управимся побыстрее, чем ваши грузилы с возами от холемских оружейников.

– Если б нашим грузилам петля светила, они б столько не ковырялись! – хохотнул интендант, повернулся к мальчонке рядом и махнул в сторону арсенального причала.

Гёц проводил помощника внимательным взглядом. Коснувшись колумова локтя, он кивнул на жёлто-зелёную спину, скрывшуюся в коридоре. Что казённый дублет с гербом у него с плеч маленько свисает – это-то как раз нормально; внимание привлекало другое.

– Я его тоже раньше не видал, – заметил Колум, подходя чуть ближе к Георгу. – Трындеть не будет?

– Он немой.

«То есть не будет?» – хотя очень хотелось, уточнять делец не стал – очень уж серьёзную мину скорчил интендант.

– Ладно, ребятки – пойдём, покажу, что Его милость отсыпал от щедрот городских на ваши заботы, – предложил Георг и первым двинулся следом за пареньком по коридору.

Качающийся свет масляной лампы осветил мудрёно загнутый ход. Несомненно, один из кругов защиты от воров и врагов. Разок свернув не туда, без проводника тут несложно потеряться и угодить в нечто липкое и дурно пахнущее.

В казарму, например. При всех талантах переговорщика, кулачного бойца, а по ситуации и бегуна Гёц совершенно не желал отсалютовать паре дюжин полуголых стражников и опробовать себя в сочинении на ходу объяснений, как он один оказался тут ночью. Тут бы вряд ли сработало как надо даже «Я здесь, чтобы отсчитать по пять гульденов каждому!»

Не говоря уж о том, что такие вещи выговаривать нужно быстро, понятно, односложно и внушительно. Без двух зубов можно здорово обмишуриться.

Когда они зашли на склад, паренёк с помощью ещё одного стража распахивал створки грузовых ворот. Трефы и интендант снова вышли на воздух; Колум забрал у офицера фонарь, поставил его на парапет, выдающийся над причалом, и дважды прикрыл его полой плаща буквально на пару секунд. О точности Глухого Оскара он мог только мечтать. К счастью, контрабанда – не монашесксое служение, тут никому не нужна божественная точность.

В ожидании отклика Гёц с удовольствием вдохнул прохладный влажный воздух. Рёйстер в кальварском течении не слишком широк – не больше тысячи футов. Или «целых тысячу футов» для того, кто в жизни не спускался ниже, а о море только моряцкие басни слыхал. Тем не менее, этого довольно, чтобы в такую ночь не разглядеть совсем ничего, кроме бесовских отблесков кабака на возвышении.

Изредка из мерно гудящего шабаша красильщиков и заречной бедноты вырывался отдельный вскрик: то ли кому-то совсем хорошо, то ли его уже режут. С этого берега разницу тяжело увидеть.

Но вот один за другим посреди речной черноты вспыхнули три огонька. Их зажгли на носах лодок Томас, Курт и куртов помощник в смешном чепчике на плешивой башке – Геммлер, кажется. Необычное имя для ландскнехта, но кто только в пёстрые банды не нанимается.

Огни медленно, но верно поползли вперёд.

– Гёц, зачем тебе столько оружия?

Интендант смотрел в ночь, скрестив руки на груди. Спокойная деловитая глыба, разве что чуть подёрнутая любопытством, как лишайником.

Гёц не спешил с ответом. Повернув голову, фон Штюрлих усмехнулся:

– Потом сам узнаю, да?

– Точно, – охотно подтвердил делец.

На площадке они остались вдвоём – остальные спустились вниз по каменным ступеням, чтобы помочь пришвартовать лодки. Сходни глухо застучали по бортам. Послышалось недовольное гудение Курта. «Ох, только не это», – вздохнул Шульц, поглядывая вниз.

– Ума не приложу, зачем ты припёр это ходячее недоразумение, – заметил Георг с холодком. – Но дело твоё, конечно. Я внутри подожду.

Он стиснул пальцами на груди края плаща, резко повернулся на каблуках и скрылся внутри склада.

Готфрид же обратил лицо к топоту дюжины пар башмаков. Меньше, чем через минуту, он медленно кивнул шедшему во главе герру Зельмару. Этот, само собой, ящики с оружием таскать не будет, но его сержант и кнехт – два здоровенных мужика размером по девять десятых Мюнцера каждый. Хозяйскую прогулку они сполна отработают.

Сам ландскнехт-великан шагал последним. На красном носу и поджатых губах он старательно удерживал недовольство, чтобы, не приведи Единый, не расплескать его по дороге наверх.

– Пока вас ждали, я на реке чуть совсем жопу не отморозил, – обиженно проворчал он, демонстративно кутаясь в тёмно-серый плащ, поверху отороченный аж целой волчьей шкуркой. – В моих летах хлад и сырость не на пользу, знаешь ли.

– Скорей закончим – раньше отопьёшься грогом, – бросил Колум, убирая с парапета фонарь, и замер рядом в ожидании.

Гёц показал глазами на разверстый склад и проходящих внутрь людей Курта.

– Что сказал своим насчёт халтуры?

– Правду, разумеется, – хмыкнул великан. – Что Штюрлих согласился несколько ящиков вам толкнуть, а нас в долю взяли, чтоб помогли вывезти и заныкать. Любой дурак в городе знает же, что этот стилус меня на выстрел к Арсеналу не подпустит.

Сделав уже шаг к воротам, он вдруг остановился, отогнул толстый палец и сосредоточенно ткнул им в одну створку.

– Ну, а я вот всё равно здесь!

Он последовал за остальными внутрь; там зажигали новые фонари.

Заглянув за парапет, Шульц удостоверился, что при каждой лодке осталось по человеку для пригляда, и помахал рукой Томасу. Седоусый контрабандист в ответ согнул край берета, сидя на приколе у баркаса Треф – самой большой из трёх подогнанных к Арсеналу лодок. Хорошо, что он успел оклематься после лихорадки. Чем быстрее груз дойдёт до нужного места, тем лучше, а быстрее Томаса его никто не переправит.

Гёц последним зашёл с воздуха внутрь. В свете четырёх ламп поблёскивали богатства Арсенала. Фон Штюрлих спокойно и сухо командовал, тыкая пальцем туда и сюда; его указующий жест каждый раз старательно обходил тушу Мюнцера.

Контрабандисты вытаскивали из-за стоек с клинками, кольчугами и кирасами ящики, помощники интенданта сноровисто их вскрывали. Спустя время делец разглядел на борту одного из ящиков маленький крестик.

– По двадцать штук тесаков и секир, – начал перечислять Георг, прохаживаясь и указывая на содержимое, – и по пятнадцать штук нагрудников и шлемов; двадцать копий во-от на этой стойке, пять мечей, пятнадцать аркебуз, две бухты фитиля, мешок пуль… И десять фунтов²¹ пороха.

Застыв позади бочонка с опасным чёрным порошком, он благоговейно очертил его руками.

– И рожки с затравочным зельем. Отложил три десятка.

– И четыре пистолета с ударными замками, – деликатно напомнил Носатый по знаку Готфрида.

Разумеется, список был спущен интенданту свыше. Нечего и думать вынести из Арсенала то, о чём не уговаривались.

– Н-да, – задумчиво произнёс Георг, потирая подбородок, – и четыре охренительно дорогие пукалки… Олли!

Мальчонка вздрогнул и испуганно вылупился на него.

– Сбегай за пистолетами. Должно быть, в кабинете их забыл.

– Всё, что ль? – Курт скрестил руки на груди под плащом, с непроницаемым лицом глядя на разложенное добро.

– А ты что же, бомбарду²² хотел? – интендант повернулся к ландскнехту боком, демонстрируя, что на этом разговор окончен, и продолжил, обращаясь уже к Шульцу: – Пересчитывать-проверять будете?

В ответ на пригласительный жест дельца ландскнехт поклонился с издёвкой и протянул руку к одному из стволов. Носатый осторожно шагнул к рыцарю, кашлянул.

– Герр Зельмар…

Рыцарь поднял голову, отвлекаясь от завораживающего оружейного блеска.

– Взглянете на клинки?

– Взгляну охотно.

Покуда Мюнцер придирчиво рассматривал аркебузу от фитильного замка до самого выходного отверстия, Зельмар покрутил в руках несколько наугад выбранных секир и тесаков, но самое пристальное внимание остановил на офицерских мечах. Каждый лежал в добротных ножнах, обмотанных перевязью; клинок выскочил наружу быстро и без шума. Георг фон Штюрлих – поставщик добросовестный, если и контракт сложен на совесть.

Арлонец с минуту рассматривал лезвие под светом лампы, затем сделал пару коротких взмахов, один укол, взвесил оружие на ладони – короче говоря, основательно погрузился в рыцарский ритуал.

Готфрид всю жизнь дрался кулаками, ножом, дубинкой, да ещё ухватился за пистолет, когда только впервые увидел эту дивную штуку. Для него половина действий несла не больше смысла, чем унылые песнопения в церкви, но ему больше понимать и не надо. Достаточно знать, что у рыцаря с интендантом – ни единой возможности заранее сговориться и подсунуть вместо оружия списанное дерьмо.

– Сталь пристойная, – заключил Зельмар, снова присматриваясь к клинку, – узнаю холемскую работу. Баланс в порядке, заточить не забыли. Воздаю должное хранителю этих запасов.

Он с усмешкой отсалютовал фон Штюрлиху, а после ловко перехватил оружие у гарды и протянул рукоять сержанту.

– Гюнтер, опробуй-ка.

Здоровяк осторожно забрал меч, чтобы ненароком не укоротить хозяйские пальцы, и отошёл от группы людей чуть дальше внутрь склада, где света было поменьше, зато и места побольше.

Зачем – стало ясно вскоре: Гюнтер снимал «пробу» люто. Клинок со свистом разрубил воздух один раз, потом ещё, и ещё – кажется, с той же лёгкостью он мог бы уже посносить головы половине контрабандистов.

– Нормальная штука.

– Курт?

– С этими красотками всё в по-олном порядке!

Опустившись на одно колено, ландскнехт завернул последнюю аркебузу в холст и уложил обратно в ящик – бережно, как родную дочурку.

– Колум?

– Всё на месте, – сообщил длинноносый коротышка, только закончивший пересчитывать шлемы. Готфрид кивнул.

– Хорошо. Это – на лодки. Полегче с порохом!

– Как скажешь, папаша, – буркнул Мюнцер.

По его людям цепочкой разошлись смешки, но Гёц скорчил суровую рожу, Курт повелительно махнул рукой – все наконец начали работать.

Олли подошёл к дельцу, прижимая к груди ящичек с пистолетами. Доски аккуратно обструганы, сверху блестит лак – сразу видно футляр для ценной вещи. Что ж, по крайней мере это он может осмотреть и сам.

С правой стороны на пистолеты упала широкая тень интенданта.

– Могу ли я надеяться, что ты вернёшь хотя бы половину?

– О возврате уговора не было, – заметил Гёц, внимательно рассматривая замок.

– Капитана это и не касается.

Он взял в руки следующий пистолет.

– Может быть. Какой твой интерес?

– Значит, оружие тебе всё-таки самому нужно, а не на перепродажу?

Георг усмехнулся, а Готфрид, стиснув оставшиеся зубы, мысленно обложил самого себя по матери.

– Мне ведь придётся восполнить недостачу. Если от тебя ничего не получу, придётся обращаться к холемской гильдии оружейников… Чем раньше, тем лучше.

Делец захлопнул крышку, закрыл две сияющие щеколды и указал пальцем за спину.

– Отнеси на баркас и отдай Томасу… усатому мужику, – на всякий случай он прочертил пальцами в воздухе две черты от носа вдоль верхней губы, изображая усы.

Паренёк мотнул головой и побежал к воротам в обгон Гюнтера. Сержант с молчаливым кнехтом рыцаря тащили наружу тяжеленный ларь с бронёй.

– Может, чего и верну. Подумать нужно.

– Как долго?

Мало власть захватить – нужно её ещё и удержать, а из голых рук она выскользнет быстро. В подвале Палаццо Даголо, правда, тоже небольшой арсенал припрятан, но Гёц понятия не имел ни о его составе, ни о состоянии, ни о том, сколько оружия ему понадобится, чтобы вооружить всех сторонников, когда уляжется пыль. Если, конечно, к тому времени будет кого вооружать.

– Через месяц перетрём, ага?

– Месяц… – интендант поднял взгляд куда-то поверх его головы, потирая ладонью колючий подбородок.

– Ай, не трясись ты так. Я напишу матушке, она напишет в Холемгерд, и оружейники сделают тебе скидку в любом случае. Идёт?

– Другое дело!

Достигнув соглашения, потомок обедневшего рыцаря и отпрыск разбогатевшего контрабандиста пожали руки по купеческому обычаю. Вот это разговор. Не то, что с патрицием засратым, который за каждый топорик хуже последнего лавочника торгуется.

– Что это за хрень такая здесь творится?!

Гневный возглас застал их в самой что ни на есть непристойной позе – на расстоянии вытянутого пальца, взявшись за руки на фоне бодро расхищаемых запасов. Мужчины одновременно повернули головы к выходу во внутренние помещения Арсенала, к четвёрке бдительных ночных стражников.

Трое – просто сконфуженные патрульные, но четвёртый, в гербовой кирасе, одну руку положил на пояс, другую – на позолоченную рукоять меча, а глазами прямо-таки метал молнии во все стороны.

Хотя, конечно, на долю фон Штюрлиха приходилось больше всего.

– Георг фон Штюрлих, глазам своим не верю! – воскликнул офицер, резко оторвал руку от пояса, задев подвешенный к нему медный горн, и обличительно ткнул пальцем. – Ты, я гляжу, остатки совести грушетрясам продал! Теперь тебе точно петля светит!

– Остынь, Ольмер! – Интендант выступил вперёд, примирительно поднимая руки. – Эти ребята тут по приказу капитана. Его милость решил снабдить оружием одну компанию в Грисколе, а Трефы перевозкой занимаются.

– Ну, да, и вытаскивают груз из Арсенала ночью? – фыркнул Ольмер. – Какая нелепая брехня! Может, ещё и приказ с печатью покажешь?

Приказ, конечно, никто не покажет. Патриций не желал оставлять никаких иных следов, кроме чьего-то слова, которое перед Лигой можно решительно и гневно отрицать. И уж точно он не собирался прикладывать печать под мечом, что снимет с плеч седую башку Даголо. Желание вполне понятное. Но бесовски неудобное.

– Ох, – Георг тяжело вздохнул, – ну, нет у меня при себе этого приказа. Мы просто завтра поутру разыщем лейтенанта, и он тебе разъяснит, что и кому я продал, как тебе?

Офицер подозрительно прищурился.

– А сейчас спокойно почивать пойдём?

– Ну, да, – интендант пожал плечами. – Утро вечера мудренее.

– Чтобы ты мне ночью шомпол в ухо забил? Как Клосу?

Штюрлих не шелохнулся, но теперь уж и его взгляд заострился, а кулаки опасно сжались.

– Что это ещё за клевета, мать твою?

Курт и Зельмар подобрались и подошли ближе к месту перепалки. У кровожадных упырей уже шерсть на загривке приподнялась, видать – но ведь и Ольмер не дурак, чтобы драться вчетвером против двадцати. Он просто сорвёт с пояса долбаный рожок, дунет в него, а Готфриду с интендантом придётся на ходу рожать объяснения и умиротворяющие денежные подарки.

Или он не успеет – и придётся делать то же на шикарном кафарском ковре в кабинете капитана. Мёртвые стражники в сделку не входили.

– Капитан, – шепнул Колум, настойчиво дёргая его за рукав, – этого шибздика знаю. По ставкам нам задолжал. Почти на шесть марок серебром.

– Ольмер! – быстро позвал делец, прерывая очередную гневную тираду. – Никто тебя не шлёпнет во сне. У тебя три свидетеля – на всех шомполов не хватит.

Он выступил вперёд, вставая между Ольмером и Георгом. Не бог весть какая преграда, но тут уж дело техники говорить так, чтобы они не смотрели через твою голову друг на друга.

– Ступай к себе, завтра перетрёте с лейтенантом Клаусом. А мы скостим тебе половину долга за скачки. Идёт?

Офицер нахмурился и скрестил руки на груди, словно отгораживаясь от него таким образом. Сильный подбородок будто бы дрогнул, но губы тут же упрямо сжались; наконец он отрывисто произнёс:

– Я знаю, ты – Король Треф, да?

– Он самый, – Шульц коснулся пальцами берета с железным крестом.

– Очень любезное предложение, если я верно разобрал, – сдержанно произнёс Ольмер. – Быть может, я бы даже согласился… Если бы речь шла о паре ножей. Но ты хочешь, чтоб я глаза закрыл, когда вы половину Арсенала выносите?

– Не набивай себе цену, – вкрадчиво проговорил Гёц, придвигаясь чуть ближе.

Не то, чтобы провернуть всё тихо не стоило полного долга, но Ольмер дал слабину – стоило попытаться хотя бы половину спасти.

– Половина – это уже очень неплохо, если учесть, что мы ничего плохого не делаем.

– Это непорядочно, – упрямо ответил должник, стискивая пальцы на эфесе.

– Георг? – делец взглянул через плечо на интенданта, сделав круглые страшные глаза.

– Ладно, – буркнул тот.

Ольмер, хмурясь, переводил взгляд с одного мужчины на другого.

– Какого беса вы у…

Гёц качнулся на месте и резко ударил офицера головой в лицо. Левая рука приобняла шею, пока правая срывала с пояса медный рожок. Горн загромыхал по полу под ноги интенданта, а упрямец согнулся в руках дельца от нескольких тяжёлых ударов под дых – пускай думает о том, как бы глотнуть воздуха, а не закричать.

Стражники дружно отшатнулись и обнажили короткие мечи; контрабандисты надвинулись вперёд, лихорадочно вооружаясь тем, что под руку подвернётся. Фон Штюрлих замахал руками и, перешагнув аккуратно горн, выскочил вперёд. Его массивный корпус изрядно увеличил преграду между готовыми устроить поножовщину.

– Хватит, ребята, уберите оружие! – воззвал он к солдатам. – Вы видели: Ольмер снова напился и начал бузить, мешал обычной погрузке…

– Ты ударил офицера! – сухо выговорил наконец один из них, старший, с упрямым суровым профилем.

Он глядел в упор на Готфрида, который придерживал офицера за выдернутый из-под кирасы шарф. Тонкая шерстяная ткань, по гульдену за локоть – ничего себе штучка. Может, ссуженные денежки не одни лошадки съели?

– Похоже на то…

Ольмер крепко вцепился в удерживающую его руку и явно собирался плюнуть, так что Гёц коротко саданул его кулаком по губам. Без лютости, не сильно – так, чтобы сберечь зубы, но намёк закрепить.

– Сука, да хватит его бить! – прошипел фон Штюрлих. – Это всё одно большое сраное недоразумение! Сейчас мы возьмём его и пойдём разбудим лейтенанта. Он обложит нас всех по матери, но потом разъяснит вам, бдителям херовым, что тут происходит!

– Хорошо бы, – проворчал стражник, возмущённый избиением офицера Гвардии Кальвара.

– Тупица! – приложил его молодой товарищ, да ещё и ударил свободной рукой в плечо. – Нам же по-любому порка светит!

Интендант опустил руки, закладывая большие пальцы за пояс, хмыкнул, расправил плечи – словом, натянул прежний хозяйский облик.

– Может, и не светит. Вы ж ничего не сделали – только стояли и смотрели, как у него ум за разум заходил… – Он покосился на опасно подрагивающий в воздухе меч. – Пойдём к лейтенанту. Вы скажете, что у Ольмера помутнение случилось. Я не скажу, что вы мне в нос клинками тыкали. Ясно?

Стражники переглянулись.

– Ясно, – быстро сказал молодой и поспешил задвинуть меч в ножны.

Третий кивнул и присоединился, пусть не так торопливо; старший медлил дольше всех и недовольно засопел, прежде чем последовать их примеру.

Как прекрасно, что почти все успокоились и достигли взаимопонимания. Только вот посреди этого благолепия кое-кто всё ещё держит офицера за грудки и кулак ему под нос суёт, а кулак и так уж кровью дворянской окроплён. Гёц кашлянул и сердито покосился на Штюрлиха снизу вверх.

– Ах, точно, – он поманил к себе двоих помощников, щёлкнув пальцами. – Свяжите его, заткните рот, посадите в уголке.

Делец наконец смог разогнуться и оглядеться в поисках чего-то, пригодного для вытирания руки. Никакой тряпки рядом не нашлось – в отличие от множества людей, застывших на полпути к тому, чтобы выпотрошить ящики и воспользоваться опасным грузом прямо сейчас.

– За работу! – прикрикнул Готфрид; приглушить голос он теперь не очень-то пытался.

Может ли хоть одно мало-мальски важное дело пройти как надо, без того, чтобы по дороге споткнуться пару раз и зачерпуть из лужи полный башмак?

***

Ольмер застонал. Лицо ему утёрли, но с опухшей бровью, рассечённой губой, обезоруженный, связанный верхом на табурете – боевой петушок со склада растерял много перьев.

– Очухался наконец! – буркнул под нос Готфрид, скидывая с плеч офицерский зелёный плащ с золотым гербом.

Пришлось нацепить его на себя, а своим скромным чёрным плащом – укрыть этого упрямца, чтобы они вместе с интендантом, его помощником и троицей гвардейцев из ольмеровой команды не выглядели совсем по-кретински, таща по улице побитого и спелёнатого офицера с тряпкой в зубах.

Гёц всё равно через каждые полсот шагов молился, чтобы на пути не возник ночной патруль. И сегодня Святой Венцель, похоже, свечу отработал сполна.

Правда, сам Ольмер вести себя смирно ни в какую не хотел, а на лестнице, почуяв вдруг второе дыхание, принялся упираться обеими ногами… и, само собой, снова приложился головой. Слегка. Его почти можно было бы пожалеть, не доставь он такой восхитительный геморрой в такую, казалось бы, простенькую операцию.

– Ублюдки, куда вы меня притащили? – выдавил он, щуря глаза и затравленно озираясь.

– Это же Ясеневый Пост, балбесина, – буркнул фон Штюрлих. – А это – лейтенант Клаус Фулькер. Признал?

Клаус встал со скамьи в углу комнатушки, заслонив плечами лампу. В павшей на него тени Ольмер смог продрать глаза и рассмотреть перед собой человека в таком же нагруднике, с шарфом на шее и утомлённым сосредоточением на лице, что сопровождали лейтенанта на улице, на торжествах, на встрече с капитаном Лодбертом в Застенье и на выходе из бани. Разве что слегка помятая рожа говорила о том, что его едва-едва подняли с постели.

– Лейтенант, – взгляд битого упёрся в вытравленный на кирасе герб. Удобное место – ты вроде бы и не пялишься в пол, как совсем виноватый, но и в глаза не смотришь.

– Ольмер… – устало проговорил Клаус, скрывая герб за сложенными на груди ручищами. – Ты знаешь, что с тобой будет за кавардак, который ты учинил перед интендантом Гвардии Кальвара?

– Только если он не толкает оружие из Арсенала этим крысам из Грушевого Са…

– Так вот я тебе говорю, что не толкает, – сердито прервал его лейтенант.

Ольмер склонил голову на грудь, медленно облизал разбитые губы, тяжело вздохнул.

– Значит, я был не прав. Но это… это просто бдительность, разве нет?

– Это не бдительность, это хулиганство. Разве такое пристало человеку твоего положения и происхождения? – Лейтенант поднял табурет, громко поставил его рядом и присел. – Почему я должен лично посреди ночи бегать и мирить моих офицеров? Вроде бы один должен без разговоров другого слушать? Или я неверно помню наши порядки?

– Этого больше не повторится, – сумрачно произнёс Ольмер.

– Уж я надеюсь. Во что превратится Гвардия, если каждый начнёт тянуть одеяло на себя, вместо того чтобы слушать приказы, как полагается?

– В шайку.

«Скорее, в войско герцога, – подумал Гёц, глядя на понурую физиономию офицера и его отменную кирасу, – Любая шайка о таком железе только мечтает».

– Вот именно. В шайку. А когда вспыхнет новая война, будем друг друга в спины бить?

Нарушитель порядка дёрнул головой из стороны в сторону. Лейтенант вздохнул.

– Сейчас тебя развяжут. Ты извинишься перед герром Георгом. После мы забудем об этом недоразумении, которое нас всех равно позорит. А ты поедешь к себе на недельку, отдохнёшь и поразмыслишь о том, что я сейчас сказал. Это ясно?

Ольмер отозвался не сразу.

– Прошу прощения, герр Георг, – нехотя выдавил он наконец, повернув голову к интенданту. – Я определённо был не в себе, когда огульно Вас обвинил.

Штюрлих и Клаус – оба удовлетворённо покивали. Покончив с наведением порядка, последний повернулся спиной к бузотёру и внимательно уставился на Шульца. Если он и злился оттого, что его подняли с постели и вынудили костерить подчинённого при посторонних, недовольство он скрывал отлично.

– Вы уже вывезли оружие?

Гёц молча наклонил голову.

– Хорошо – я передам Его милости. А теперь, если вы не возыа…

Клаус прикрыл зевок широкой ладонью.

– Пойду-ка я попробую снова заснуть. Пока в городе ещё кто-нибудь не подрался.

Он забрал плащ с лавки и направился к выходу. Интендант со значением глянул на молодого стражника и кивнул на офицера.

– Развяжи его наконец!

– Падлюка, – прошипел Ольмер, как только солдат подошёл на расстояние плевка.

Тот молча опустился за его спиной и начал возиться с узелками. Ольмер резко высвободил руку, как только верёвка ослабла; поднялся, пошёл к лестнице, пытаясь ступать как можно твёрже.

Готфрид поманил к себе троицу, что собиралась последовать за командиром.

– Ну чего? – недовольно буркнул старший. С этим, похоже, будет сложнее всего.

Не говоря ни слова, делец раскрыл кошель и принялся отсчитывать гроши. Стражники молча смотрели. Гёц посмотрел на пригоршню монет, потом на них. Достал ещё три толстых монеты.

– Ольмеру нужна компания. В деревне.

На лицах младших более или менее чётко отразилось понимание. Половицы заскрипели под тяжёлым шагом интенданта.

– Виг, да? Что же ты рожу скривил? Когда тебе предлагали отдохнуть неделю за чужой счёт?

– Лейтенант не велел нам уезжать, – Виг смотрел то на одного, то на другого, то на деньги, но в голосе его сквозило упрямство. – И зачем нам уезжать? Чтобы мы не что? Не сболтнули, как он дал по морде офицеру?

– Чтобы Ольмер не варился один с этой мыслью. Чтобы воздухом свежим подышать. И не надо отпрашиваться, плести что-то про больную матушку. Или мне надо обязательно сказать, что иначе?

«Виг, в дерьмо нас всех втянешь», – выдохнул младший стражник, трогая старшего товарища за локоть.

Шумно вздохнув, Виг скорчил оскорблённую гримасу и протянул ладонь.

Готфрид покинул пост так скоро, как только смог, лишь бы не провожать гроши скорбным взглядом. Мысль свирепо вертелась вокруг долга Ольмера. Тот смышлёный паренёк наверняка не откажется передать записку с требованием вернуть половину долга в конце недели…

Но ведь придётся запихнуть соблазнительную идею поглубже, не подливать масла в огонь. Минутное удовлетворение не стоит того, что подымется, как только дворянину вожжа под хвост попадёт. На какие жертвы идти приходится!

Как славно, что на чёрном плаще хоть следов разбитой ольмеровой рожи не видно.

***

Большие ворота в стене вокруг палаццо отпирали регулярно: то для группы всадников и вереницы карет, спешащих на застолье, то для воза с припасами, выпивкой, оружием. На сей раз через них проехала лишь одна лёгкая повозка, запряжённая четвёркой.

Привратник Дачс и его молчаливый братец Крюц застыли каждый у своей створки, в начищенных куртках, с блестящими алебардами. Дачс обожал приёмы. Хоть сто дорогих гостей, хоть один – ему хлопот немного, зато шанс надуться и покрасоваться очень скрашивал каждодневное сидение перед калиткой. Оттого любой, кто пересекал порог этим путём, по-благородному, сразу же видел, как ему рады.

Угловатый капитан домашней гвардии, пожилой лысенький слуга в старомодном наряде, расторопный паренёк на козлах с усатым кучером – Хайнц фон Терлинген всюду возил труппу, завещанную ему десятком поколений предков. Сам бургомистр шагнул на землю вслед за слугой и подал руку даме в жёлтом шёлковом платье. На её голове сидела шляпа с высокой острой тульей – симпатичная вещица. С переднего края шляпы перед лицом нависала плотная вуаль, всё равно что забрало шлема – уже не столь приятный выбор. Впрочем, дама сошла с подножки плавно, словно лебедь, да и фигурка ничего себе, так что даже кройся за этой занавесью рожа кикиморы…

– Это юная патрицианка, и с ней нужно держаться, как с фарфоровой вазой, это ясно? – шепнул отец, больно ткнув его пальцем под рёбра.

Карлу удалось удержать на лице широченную улыбку – оба Даголо сейчас изо всех сил тянули такие, изображая крайнюю степень дружелюбия и почтения. За ними старательно радовались все слуги в палаццо и пара громил, что имели более-менее пристойные рожи и потому годились в почётный караул.

Штофельд стоял перед ними в тесноватом парадном дублете с баронского плеча и стойко превозмогал желание глубоко вздохнуть или помахать руками.

– Я не дурак, – прошипел Карл в ответ.

– Ах, да я знаю… Но сейчас будь так любезен: расшибись в лепёшку, но умудрись ей понравиться, иначе…

Бургомистр подошёл слишком близко, так что заканчивать отец не стал – и к лучшему.

Патриции со свитой взошли на террасу перед парадным входом и обменялись с хозяевами чопорными поклонами. Не без удовольствия Карл снабдил своё движение изящным – как ему казалось – взмахом большой амморийской шляпой. Гости не подали вида, будто бы финт их впечатлил. Карл не подал вида, что равнодушие как-то его задело.

– Позвольте представить вам мою дочь – Верену фон Терлинген, – произнёс бургомистр с оттенком гордости.

Даже эту порцию он отмерил в точности так, как следовало для намёка: это дочь первого из патрициев Кальвара, извольте обходиться с ней соответственно.

– Ваша милость! – Даголо-старший привычным жестом радушного хозяина простёр руку в сторону дома. – В преддверии нашего обеда предлагаю присоединиться ко мне за небольшим аперитивом.

– Охотно, – коротко отозвался бургомистр, после чего хозяева, гости и челядь решительно потащились внутрь. В напряжённом молчании.

Насколько успел Карл познакомиться с хорошими светскими манерами собутыльников из младшего патрициата – в данный момент предполагалось завязать короткую непринуждённую беседу на ничего не значащую тему, которую все участники будут перебрасывать друг другу, пока не дорвутся до выпивки. Тогда можно будет похвалить напиток, или же обругать, если отношения между вами очень близкие, и осторожно переходить к делу. Прямо перед делом, конечно, надобно сплавить посторонних под более или менее надуманным предлогом.

Вроде бы всё просто. Впрочем, оба Даголо помалкивали, здраво рассудив, что их обычные зачины к разговору для таких слушателей не годятся, а патриции, видимо, просто не считали нужным делать первый шаг.

Словом, хоть Карл хоть и не унывал, вид лучшего винного кувшина с «аперитивом» его страшно обрадовал. Последняя покупка матушки, кажется.

– Герр Даголо, – произнёс бургомистр, едва смочив губы, – я предлагаю обсудить наши дела без отложений, пока для нас накроют стол. Наши дети в это время тоже могут переговорить, разумеется, соблюдая все приличия – при герре Виллиберте.

– Это будет прекрасно, – у отца явно гора с плеч свалилась. – Если, конечно, Вашей дочери это угодно…

– Таково и моё желание, – раздалось из-под вуали.

По правде говоря, Медвяная Дора звучит куда как мелодичнее. Зато и приданого за ней от силы пара льняных рубашек.

– Не угодно ли будет фройляйн взглянуть на наш сад?

– Ей будет угодно и это.

Карл наконец разглядел весело блестящие из-под вуали глаза. Верена, однако, не позволила проникнуть дальше за завесу тайны. Невероятно быстро для человека в таком дорогом и длинном платье она оказалась подле него и со значением качнула шляпой вперёд. Валон покорно протянул руку, указывая дорогу во внутренний дворик.

Хотя хозяйки сада посреди Сада давно не было в живых, из почтения к ней отец изрядно платил дряхлому садовнику, чтобы он поддерживал это место в прежнем виде, прекрасном, цветущем и благоухающем. А чтобы деньги не пропадали втуне, раз в месяц старик приходил сюда и почтительно напивался до изнеможения.

– А там есть груши?

Мужчина усмехнулся.

– Боюсь, что нет. Но моя мать успела рассадить там много… М-м…

Он беспомощно поводил перед собой ладонью с растопыренными пальцами, пытаясь выловить слова из воздуха, но вскоре сдался.

– Цветов. Да, много цветов.

– Очаровательно, – серьёзно отозвалась патрицианка.

– Так Вы… Гм…

Он оглянулся на герра Виллиберта. Тот держался на расстоянии нескольких шагов степенно и выдержанно, без слов намекая: «Ну, что же ты? Давай, очаровывай – только без этих ваших мужицких увёрток, не то придётся отсечь тебе руку».

– Так Вы младшая дочь герра Хайнца?

– О, да. Шестая из семи. Мой отец истинно благословлён Единым. И я вдова к тому же. Я, видимо, не благословлена. Мой покойный супруг предпочёл скончаться, но не увидеть, с чем обвенчал его дядюшка.

– Ох, нет, я уверен, что Вы совсем не так дурны…

Как ему казалось, он вполне умело обратил в слова угасающую надежду. Какое-то время.

– Вы так любезны! – вот теперь она точно над ним смеялась, хотя самого смеха Карл и не слышал. – Как мне и говорили, Вы большой мастер обхождения с девицами!

– Простите, фройляйн. Я, гм, довольно… невежествен в общении с людьми… Вашего круга.

– Вот как! А как же мужчины вроде Вас общаются с девицами внутри своего круга?

Карл застыл на месте. Быстро же его загнали в угол! Такие вопросы он мог ждать, пожалуй, в разговоре за чаркой со Стефаном, Эрной, Лелоем или даже проклятым Королём Треф – но уж точно не в домашнем садике «наедине» с девицей, которую он вроде как должен очаровать.

На миг ему показалось, что матушка костерит отца за следующей колонной. Отвратительно невовремя.

– Это какая-то проверка, я полагаю?

– О, какая прелесть! – воскликнула девушка вместо ответа, подобрала юбку и порхнула к огромному алому цветку.

Длинные лепестки в мелких пятнышках свисали с высокого и тонкого, как пика, стебля – просто удивительно, как ни один не обломился.

– Фройляйн фон Терлинген любит цветы, – хмуро заметил герр Виллиберт, подойдя ближе.

«Прямо как маменька», – не к месту припомнил Карл, тряхнул головой и поспешил за патрицианкой.

– Может быть, кавалер подарит мне его?

– Охотно, – быстро проговорил мужчина. На всякий случай он оглянулся на рыцаря и лишь затем осторожно вынул из-за пояса кинжал.

– Благодарю, – кокетливо произнесла Верена, поднося цветок к вуали.

Ненадолго завеса прогнулась внутрь и очертила тонкие губы и кончик носа.

– Да, разумеется, это проверка, – продолжила она, опуская цветок; казалось, теперь она следит за отблеском солнца на клинке. Интересно, как долго позволено ухажёру стоять с ножом в руках перед дамой?

Карл поспешил спрятать оружие сейчас же.

– Весь этот день – одна большая проверка. Может быть, у моего отца и есть сложности с тем, чтобы пристроить всех дочерей… Но если он надумал выдать одну из них за будущего барона Грушевого Сада, он рассчитывает на его лояльность.

Одна нога Карла наконец коснулась дна.

– Что ж, – заметил он чуть увереннее, – могу Вам поклясться, что друзьям я верен до последней капли крови. И в особенности тем из них, кто может поддержать меня так, как Ваша семья.

– Неужели у Вас есть враги? Соперники в споре за наследство?

– У всех они есть, – мужчина пожал плечами. – У Вас наверняка тоже. Разве что у моих… зубы поострее.

Он усмехнулся: шутка того стоила, даже если её никто не понял. Девушка вежливо хмыкнула и обратилась лицом вглубь сада, перебирая стебель пальцами.

– Мой отец говорит, – раздался задумчивый голос из-под вуали, – часто дешевле купить самих врагов, чем войско, которое их разобьёт.

– Ваш отец – очень мудрый человек.

Ему показалось, что под завесой сверкнула улыбка.

– Какой тактичный ответ! А Вы по натуре завоеватель, а не дипломат, да?

Карл ненадолго взял паузу, потирая подбородок. Размышлять о том, каким вождём он хочет быть, сегодня тоже в планы не входило.

– Мне приятно так о себе думать, по крайней мере.

– О, думать так бывает приятно, даже не будучи Вами. – Он не успел рассудить, очередная ли это насмешка, когда Верена произнесла: – Позволите мне небольшую историю?

– Конечно же, рассказывайте!

– Когда мне было девять, я оказалась в страшной вражде с двумя моими сёстрами – они тоже не успели выйти из вздорного возраста, – неторопливо начала она, охотно ступив на дорожку, которую Даголо предложил ей жестом. Пусть в цветах он ничего не смыслил, зато хорошо знал, в каких местах сада они были самыми большими, пахучими и яркими.

– Видите ли, всех благородных девочек учат музицировать. А когда в одном доме сразу три девочки получают в руки флейты и лиры, каждая хочет, чтобы её музыка была самой громкой и чарующей, чтобы отец похвалил её больше других.

Она взяла паузу, переводя дух, и мужчина нашёл возможным ввернуть:

– И как же Вы одержали верх?

– Я? – девушка фыркнула. – Я бы никогда не смогла. У меня короткие пальцы и меньше всего терпения. Если бы вражда продолжалась до последнего, я бы, несомненно, оказалась посрамлена, и большее, что мне бы удалось – это перерезать все струны Зельде. Моя матушка остановила войну прежде, чем всё зашло слишком далеко. Она предложила разложить на троих пьесу Штайнфеля и впечатлить отца совместными усилиями трёх инструментов. Так, чтобы результат звучал гармонично, и каждая получила равную долю внимания.

– Прекрасная история. И Ваша матушка, похоже, так же мудра, как герр Хайнц.

– Прекрасный способ разрешить ссору трёх девчонок, Вы хотите сказать? – теперь смешок звучал вполне отчётливо.

– И это тоже, – Карл усмехнулся.

– А велика ли разница? Три девчонки, двое мужчин, город и герцог – каждый хочет чего-то и тянет одеяло к себе, пока оно не порвётся на части. И остаёшься ты с драным одеялом, и думаешь, что лучше прикрыть – ноги или плечи.

– Значит, по-Вашему, надо просто предложить выход, который и врага насытит, и меня не ущемит?

– Когда Вы сами это сказали, оно стало звучать ещё разумнее, не правда ли?

– Вот бы насытить кого нужно было так же просто, как сказать, – хмыкнул Карл. Любопытно, что такого он может предложить Шульцу, не слагая при этом с себя корону и не объявляя завоевательный поход на другую часть города?

Однако чем дольше он думал об этом, тем чётче становилось в голове не слишком мудрёное обстоятельство: говоря откровенно, он не очень-то хорошо понимает, чего Гёц вообще хочет. Этот проклятый коротышка никогда ни на что не жаловался, разве что пару раз мягко намекал отцу, что вот это уж точно чересчур – вполне справедливо. Чего он добивается своими шашнями сейчас?

Вывод, конечно, напрашивался простой: он просто жадный хафеленский ублюдок, которому до смерти надоело шестерить на валонских господ, так что он и задумал тихо и без жалоб подмять всё под себя. В сущности, упрекнуть тут можно только за то, что он, быть может, ради своей цели задницу кайзеру продал.

С другой стороны, до сих пор Король Треф возвышался надо всем Грушевым Садом как памятник терпению и миролюбию: в случае чего, предлагал всего лишь один на один порешить вопрос на кулаках, а не созывал всех ребят с палками и ножами. Настолько ли он не любит войну, чтобы согласиться на уступки меньшие, но зато без кровопролития?

– Герр Даголо, я почти слышу скрежет Ваших мыслей, – заметила девица и коснулась пальцами его локтя.

Только теперь валон заметил, что они оказались на противоположном конце сада.

– Ваши слова, ну, насчёт дипломатии – они глубже упали, чем я думал сперва.

– О, какая прелесть! Вы придумали, как купить своего врага?

– Скорее, я… гм… Вовсе не думал об этом раньше.

– Значит, я сегодня вложила небольшую толику в благое дело, – она торжественно приподняла цветок вверх, как полководец над полем выигранной битвы. – Моя духовная наставница будет счастлива это слышать.

Совсем рядом послышались тяжёлые шаги капитана терлингенской гвардии.

– Герр Даголо, фройляйн, нас зовут к столу.

– Что скажете? – обратилась к хозяину патрицианка. – Проследуем к трапезе?

– Немедленно, если там я смогу увидеть Ваше лицо.

– Ц-ц-ц! – она заслонилась от него стеблем, словно парируя удар. – Вы весьма поспешны, герр Даголо! И кроме того, теперь я могу намеренно попросить такое место, чтобы Вы меня не видели.

Карл деланно нахмурился, но не сумел, да и не слишком пытался спрятать лихую улыбку.

– Может быть, я и Вас смогу купить, чтобы Вы этого не делали?

– Может быть.

Девушка повернулась к нему боком, непринуждённо поправила шляпку свободной рукой.

– Во сколько кустов с Инцимельскими розами Вы оцениваете возможность видеть моё лицо за обедом?

***

Когда они вновь встретились за столом, отца прямо-таки распирало. Тем не менее, он проявил поразительную для себя выдержку и с успехом разыграл роль радушного, доброжелательного и благообразного хозяина в течение целого часа за обедом и ещё четверти часа, пока Терлингенов провожали во внешнем дворе Палаццо.

Лишь когда ворота закрылись, он наконец изрёк со смаком:

– Видел я, как вы с девчонкой друг на друга пялились!

К своему неудовольствию Карл ощутил крепкое винное дуновение справа и не менее крепкую хватку отцовской ладони на левом плече.

– Но я тоже время не терял, ей-ей! Мне тоже оставалось во-от столько, чтоб запустить руку под бургомистрову мантию…

В другой раз он с удовольствием поучаствовал бы в игре «Кто смелее пошуровал под нижней юбкой?», но на сегодня это точно лишнее. Как оказалось, бургомистрова дочка не просто в приданом несёт самую благородную фамилию Кальвара, но помимо того недурна собой и очень даже неглупа. Если уж этого недостаточно для какой-то толики почтения, он и не знал, чего ещё от неё требовать. Разве что расстегнуть ему гульфик прямо там, за розовыми кустами…

Впрочем, это стало бы убедительным, но не слишком желанным объяснением, почему она до сих пор в девках ходит.

Плюхнувшись на дубовый трон за длинным пиршественным столом, вокруг которого сновали несколько слуг, Даголо-старший собственной рукой щедро наполнил кубки сладким карассийским.

– Выпьем за твою новую помолвку, которую я уже почти положил нам в карман!

За это Карл выпил охотно, хоть и не слишком жадно; старик же опустошил кубок с поразительной быстротой и немедля воззрился на изящный хрустальный графинчик с отборным грушевым бренди – к счастью или нет, бургомистр на крепкое угощение не соблазнился.

«Так, приятель, если ты ещё хочешь задать пару серьёзных вопросов – лучше сделать это прямо сейчас», – оценил мужчина расстановку сил.

– Я так понимаю, – медленно произнёс он, переводя взгляд с бренди на барона, – план породниться с Колёсным Дирком теперь корытом накрылся?

– А-а, да к Бёльсу Дирка с его страхолюдными веретёнками, – проворчал отец, отмахиваясь и кривя губы. – Деньги и люди у нас и так имеются, но у Терлингенши есть кое-что поценней – имя. Ни у одной из дирковых девок такого приданого в жизни не будет, пусть Ткач хоть золотом под себя ходить начнёт.

От такого имени до предела мечтаний и в самом деле рукой подать. Даголо – фамилия, конечно, тоже не мужицкая. Отец приходился каким-то там сыном какому-то там валонскому дворянчику, у которого едва хватало на панцирь и боевого коня поплоше. А такой брак не просто закрепит семью на её месте в Лиге Кальвара, но и вознесёт её в высшее общество.

– Во что нам это встанет?

– В здоровенный сундук серебра, разумеется, – усмехнулся старший Даголо. – Как раз чтоб покрыть их долги. Потянем. Хайнц божится, девка его здорова и рожать вполне годна, так что тут никаких подвывертов тебя не ждёт. Разве что вздорная она малость…

– Я бы так не сказал, – заметил Карл. Отец громко хохотнул.

– Ну, это только пока! Но один хрен – это мелочь. Вздорные бабы закаляют характер. А характер тебе нужен твёрже стали, чтоб всех засратых капитанов в кулаке крепко держать.

Выдав сие глубокомысленное наставление, барон щёлкнул пальцами, махнул рукой – и один из слуг поднёс ему заветный графинчик и чистый стакан.

Дверь распахнулась, в трапезную влетела Эрна – с мечом на поясе, ярким платком на шее и сумрачной миной над платком. В последнее время она всё чаще появлялась именно в таком виде; привычные искры пропали из её глаз, а на кончике языка не вертелась лёгкая насмешка. Даже белое перо в берете вместо обычного лихого наклона воинственно топорщилось, как рыцарское копьё на разгоне.

– У Курта на складе ночью была какая-то возня, – сухо доложила она, застыв в напряжённой позе напротив Карла, по другую сторону стола.

Старик внимательно уставился поверх стакана, наполненного крепким спиртным на треть.

– Ну, что я тебе говорил про закалку? – бросил он в сторону. – Что за возня?

– Что-то затаскивали. Ящики какие-то. Порядочно.

– Видать, старина Курт что-то где-то спёр и припрятал на перепродажу. На кой хрен ты ко мне это притащила? Самой никак не разобраться?

– Надо было прямо там стрелу в него засадить? – со злой едкостью уточнила женщина, сжимая пальцы на эфесе.

Отец подавился выпивкой.

– О, Единый всемогущий! Нет, мать твою! – хрипло воскликнул он, как только сумел прокашляться. – Если так хочется кому-то засадить, сбегай к Мамаше за мальчиком!

Эрна стиснула челюсти, старик тоже умолк, утирая рот и усы краем рукава. Закончив с этим, он закончил немногим спокойнее:

– Отправь кого-нибудь припасти этот груз, или залезть на склад и заглянуть в ящики… Карл, или ты это сделай, или… А, гром и молния, разберитесь с этим сами!

Карл быстро кивнул Эрне на дверь и сам поднялся из-за стола, сгребая заодно шляпу.

Когда он вышел на террасу, она стояла в нескольких шагах спиной к двери, перекатываясь с пяток на носки башмаков. Остановившись рядом, мужчина немного покрутил на языке вопрос, прежде чем озвучить его:

– Так что, ты говоришь, Курт сегодня ночью проворачивал?

– Дружок, я уже рассказала всё, что сама знаю, – отрезала мечница. – Моё дело – просто головы для Старика откручивать, о чём все, кажется, немного подзабыли. Игры в шпионов и сыскарей – ну, уж извините.

– Ладно-ладно, не волнуйся ты так.

В примирительном жесте Карл поднял обе руки. Поддевать Эрну – занятие крайне увлекательное, когда и сама она не прочь устроить пикировку. Но со дня злополучного побоища на Кавальелле расположение её духа по понятным причинам оставалось слегка говнистым.

– Как Берт?

Валон нахлобучил шляпу на затылок и непринуждённо заложил руки за спину. Краем глаза он отметил, что каменное лицо немного смягчилось.

– Выбросил вчера костыль. Шатается меньше. Хотя он ведь хрен скажет, болит ли ещё где.

– Хочешь, я снова напущу на него доктора Кранта?

– Да не, – она отмахнулась, внимательно посмотрела на руку и поднесла её к тугому узлу платка на шее. – Он большой мальчик. Сам разберётся, когда к Клистиру бегать. Не надо гордость его щемить.

«Я бы тоже мог сегодня порадовать духовника», – отметил Карл, чуть смелее наблюдая за женщиной. Её зубы перестали молоть обиду, правая бровь больше не гнала к переносице яростную складку.

– Мы с Мамашей Беккер заключили кое-какие соглашения насчёт дознавательств. Думаю, она не откажет нам попросить девочек… э-э, быть полюбезнее с парой куртовых ребят, какие болтают охотно. Ну, ты поняла.

– Угу, – буркнула Эрна. – Шлюший сыск. Отлично придумал.

– Кто другой так хорошо сумеет язык развязать датому мужику?

Она вздохнула, задрав голову, потянулась; крепкие пальцы несколько раз сжались в кулак и ослабили воображаемую хватку.

– Если тот мужик подлость почует, твоя сыскарша зубов не соберёт. Поделом, конечно – аккуратней надо быть. Но по мне ничего лучше и проще нормального допроса с парой затрещин ещё не придумали…

Мечница замерла с вытянутыми над головой руками на несколько секунд; затем медленно опустила их на пояс и повернулась лицом к умолкшему собеседнику. Меж её бровей опять пролегла складка.

– Сукин ты сын, ты ведь снова не о куртовых ребятах, да?

– И о них тоже, – Карл добавил к уклончивой фразе лёгкое движение ладонью: дело, мол, вот настолько тонкое. – Но я точно знаю, под чью дудку эти крысы пляшут. У ландскнехтов сроду таланта к контрабанде не было.

Пальцы женщины замерли у виска, вцепиться в бесплотную добычу они больше не пытались.

– Крикни, как узнаешь чего, – нехотя выдавила она наконец. – Не хочу в твои хитросплетения лезть.

– Это я и хотел услышать, – мужчина спрятал полуправду за довольной ухмылкой. – Словом, пусть за куртов склад твоя голова не болит.

Голова отрывисто качнулась. Перо дёрнулось следом и отклонилось назад – теперь уж не рыцарское копьё, а пика на плече солдата. «Бёльс меня задери, если она таким манером его не потеряет!» – решил он, провожая мечницу взглядом.

Досадно видеть её вот такой… Хотя с другой стороны – за подавленной, угрюмой Эрной и уследить всяко проще. В любое другое время соглядатай серьёзно рисковал бы башкой, шатаясь за ней по улицам.

Тень ферзя

Последние два дня зарубцевавшийся кончик языка то и дело норовил пересчитать передние зубы и убедиться, что все они наконец снова на месте. Гёц давно вышел из возраста, когда лихой свист через дырку в зубах был самым верным способом завоевать авторитет. Теперь это только мешало делам из-за тупых шуточек и не менее тупых вопросов.

А посчитать зубы тянуло всё сильнее по мере того, как широкоплечий имперский агент вёл его всё ближе к восточной окраине Сада – к территории ткачей. В эту часть города Шульц захаживал нечасто. В ткацком квартале нету ни закладных лавок, ни игорных домов, ни даже самой задрипанной пивнушки. Напрямую с цехом у него редко что-то наклёвывалось, а ходить куда-то просто – только башмаки зря топтать.

Для человека его положения – так и вовсе небезопасно. Побить не побьют, но, если чемпион Даголо шатается по твоей улице – люди напрягаются, а напряжение всегда ищет выход. И во что-то благое оно редко выливается.

Конечно, личное приглашение Фёрца все вопросы снимает, кроме одного: выпустят ли их живыми, если договориться не выйдет? Само собой, Фёрц перед Штифтом, а Штифт перед Готфридом чуть ли не на Хорошей Книге клялись, что никакой подлянки не будет. Само собой, у каждого звена этой забавной цепочки выбор в принципе скудный: либо сделать вид, что все всем доверяют до определённой степени, либо сворачиваться и разъезжаться по домам. Сажать репу и рыбку удить.

Само собой, Гёц, в выборе наиболее ограниченный, на себя и риск брал наибольший.

Берольдом звали какого-то древнего ткача, положившего начало одной из богатейших семей кальварских мастеровых. Они и отгрохали скромный трёхэтажный домишко с зелёным фасадом на месте убогой лачуги, с которой начинал великий предок.

За домом притаился почти такой же высокий склад. Тыльная его сторона выходила на канал – вот туда драпануть-если-что точно не выйдет; к другим двум бокам прилегали узенькие переулки, что обнадёживали немногим больше.

У дверей, сложив тяжёлые лапы на груди, стояли двое здоровых ткачей в коротких плащах, с изящно повязанными зелёными кушаками. И сколько же сукна можно наткать за день такими ручищами?

Третий «кушак» подле них одевался блёкло, да и в целом выглядел не как молотобоец. Быть может, он и за станом трудится за троих?

– Я Штифт, – бросил шпион, остановившись в паре шагов от входа, – а это…

– О-о, уж его-то мы знаем, – отозвался с коротким смешком третий, оборачиваясь к ним лицом.

«А я тебя знаю?» – делец наморщил лоб и сосредоточился на шелушащемся кончике носа ткача. Этот тип часто крутился около Фёрца – вроде бы «Сухой» его погоняло.

– Заходите.

Сухой распахнул дверь и вошёл первым. Даже не попытался угрожающе нависать за спиной, пока они ступали в неизвестное. Собственно, с этим прекрасно справлялся левый громила, что зашёл следом и тихонько прикрыл за собой дверь.

Широкий «предбанник» наполовину загромождали тюки с маленькими значками и подписями. Слева и справа угадывались ступени на верхний ярус, а прямо перед ними зиял большой проём – проход в основную часть склада.

Разумеется, дорога туда лежала через небольшой шмон. Гёц без лишних слов выложил пистолет, широкий кинжал, а после сам вывернул и единственный припрятанный ножик. Обязательно нужно припрятать что-нибудь так, чтобы быстро нашли – иначе станут подозревать.

– Спорим на талер, что больше не найдёшь? – ровно произнёс он, пока Сухой сноровисто его обшаривал.

Ткач хмыкнул.

– Господь с тобой, Гёц, откуда у меня такие деньги? Да ещё и против тебя ставить.

– Лис чистый, – буркнул громила, оставляя в покое Штифта.

– Ладно, мессеры, пойдём, – кивнул Сухой в ответ. – Главный заждался уж.

Они двинулись вглубь склада меж других меченых тюков с шерстью и тканями: это в Холемгерд, то в Аргебург. Дорогу освещала единственная масляная лампа в руках проводника, и светила она ровно так, чтоб хорошо указывать путь к «переговорной точке» Вернера Фёрца, но не пути к отступлению. Тем не менее, делец присмотрел что-то вроде небольшого окошка – серое пятнышко за чёрным штабелем товаров.

Когда он перевёл взгляд на шпиона, тот едва заметно кивнул. Знать, тоже не преминул рассмотреть каждый угол. Оставалось надеяться, лисьи глаза в темноте различали больше.

Темнота в противоположном конце зала понемногу рассеивалась. В стене проступили очертания грузовых ворот, выходящих, очевидно, к каналу. Сухой же завернул направо – в сторону пристройки, примеченной Готфридом снаружи.

Склад и «подскладник» разделяла не слишком толстая стенка с не слишком плотной дверкой, а из-за неё пробивались глухие голоса. Провожатый отворил перед ними вторую дверь, шагнув на этот раз в сторону с вежливой улыбочкой. Мужчин на миг ослепил хлынувший изнутри свет.

Краем глаза Гёц приметил новые тюки и пару грудок хлама, напоминавших разобранные ткацкие станки.

В центре квадратной комнаты стоял простецкий стол с двумя фонарями. По ту его сторону восседал Вернер Фёрц – весь в зелёном, как лесовик, с золотыми очочками на перевязи, а подле него – высокий сухощавый старик, прямой и суровый, как палка, завёрнутая в чёрный камзол.

«Мать моя, никак сам Колёсный Дирк», – едва удержавшись, чтобы не присвистнуть, Шульц покосился на агента, но тот и бровью не повёл. А может, всё знал и держал язык за зубами? До сего момента сохранялся шанс, что Фёрц задумал перевернуть доску, пока тесть на усадьбе прохлаждается, потягивая южное винцо, а то и вовсе уже под себя ходить начинает.

Но вот он – сам Ткач, живой и здоровый, можно пальцем дотянуться. Хотя лучше ручонки держать при себе.

Тут были двое других мужчин – кажется, цеховые старшины, но их разговор с предводителями резко оборвался.

– Ну, мы вас тут оставим, – тихо обронил Сухой, а после продемонстрировал Готфриду его же пистолет: – Но будем поблизости. Доплюнуть можно.

За спинами ткачей виднелась ещё одна дверь – за ней лишние люди и скрылись, а шпион и делец заняли пустые табуретки напротив. Фёрц покачивал тяжёлой головой и иногда устало моргал, Дирк же ни разу не смежил веки за несколько минут.

Когда пришельцы наконец отыскали наиболее благоприятные положения для своих задниц и перестали ёрзать, он ровно произнёс:

– Здравствуй, Гёц.

– Здравствуй, Дирк.

– Мне нравится, как ты ведёшь дела.

– Да и ты тоже ничего, – быстро отозвался Гёц.

Старик продолжил мерно говорить, будто до его ушей ответ и не долетал:

– Поэтому я готов вложиться в твоё предприятие.

– Против Даголо? – осторожно уточнил делец и осмелился заглянуть прямо в маленькие блестящие глазки, глубоко утопленные под кустистыми бровями.

Ткач походил на могучую рогатину, что как-то показывал дядюшка-охотник: широкие плечи, как перекладина у копья, на них длинная шея и высокий узкий череп. Волосы позади лежат густой седой гривой, а впереди сужаются ко лбу непримиримо встопорщенным клином.

– А разве Грушевым Садом кто-то другой вертит? – сухо переспросил он, приподнимая бровищи, в которых чёрных волосков осталось побольше, чем на макушке.

– Я думал, у тебя с нашим Стариком всё плотно схвачено.

– И Вернер, стало быть, под обоих дряхлых пердунов копать задумал?

Фёрц молча усмехнулся; на лице «дряхлого пердуна» кроме губ вообще ничего не двинулось.

– Эта валонская гнида слишком зарвалась. Мне нужен новый человек в Саду. Так понятно, что я вообще тут делаю?

– Пожалуй, – протянул делец.

Дирк будто считал Сад если не своей собственностью, то уж точно вотчиной вассального князька. Насколько позволял Готфриду судить скромный кругозор, теперешние гроссцехмейстер и барон друг другу изрядно подсобили, когда власть только-только делилась. У пришлого кондотьера мало было шансов закрепиться в городе самому при всей лихости, боевом опыте и остроте клинков южных солдат.

Только всё это дела дней минувших, причём дела чужие. Кому охота по чужим счетам платить?

– Но, видимо, недостаточно, чтобы помощь без вопросов принять? – Старик словно пытался взглядом пересчитать позвонки в его хребте. – Связным своим можешь гордиться – он так и не разболтал, сколько людей ты смог собрать, чтоб мы не набили цену. Но мы же и без того оба знаем, что этого слишком мало, правда? Даже после того, как ты увеличил команду вдвое. Даже после того, как у Пьетро дюжину на скачках положили. И что делать, вооружать голодранцев из трущоб?

Дирк фыркнул. Про рыцарей знать он, конечно, не мог. Но правда в том, что даже рыцари перевес сил не сгладят.

– Тем больше у меня причин сперва узнать, во что мне ваша помощь встанет.

– Во-первых, разумеется, придётся оплатить время, которое ребята потратят на твою войну, – спокойно заговорил Фёрц, а Ткач откинулся на спинку стула, предоставляя скучные торги зятю. Последний вынул из-под дублета небольшой листок с пометками и аккуратно разложил его перед собой. – Плюс компенсация за ранения и смерти.

– Разумеется.

– Во-вторых, мы откроем в ткацком квартале кабак и игорный дом. Наши.

– Допустим, откроете…

– …и каждый месяц Сад будет поставлять четыре бочки грушевого бренди, – закончил он, поднимая к глазам очки и отвращая взгляд от дельца к бумажке. – По полтора гульдена за бочку, чтобы никого не обидеть. Сверх – по обычной цене.

Нахмурившись, Гёц коснулся пальцами подбородка. Его мысль обратилась к таблице с «обычными» ценами и ценами специальными. С краю вырисовывался третий столбец с цифрами – ему как раз подошло бы название «обдирочного».

– Положим лучше половину от того, что платит Глауб, – заметил он, указывая пальцем на фёрцовы расчёты. – Сейчас он берёт за четыре. А в кабаке у нас – пять-шесть пфеннигов за бутылку. Только чур цену не сбивать!

– По-моему, справедливо? – Вернер повернул голову к тестю. Тот кивнул.

– Это всё?

Шульц отнюдь не верил, что этим и обойдётся. Но как знать, какие бенефиции ткачи успели выжать из Штифта?

– Почти. В-третьих, к нам отходит угол между соборной площадью, Полётом Кружевницы и каналом, который заселили наши прядильщики.

Готфрид вздохнул. С этого жирного куска кормились Карл, Стефан и их команда – как раз те люди, которых по-любому придётся убирать, так что вроде как никто и обиженным не останется… Никто из других капитанов, с кем ещё можно договориться. Вся обида достанется ему, вынужденному поступаться территорией и деньгами с аренды и защиты.

– Ладно, – наконец проговорил он, – но в таком случае хоть обещайте мне, что зелёные кушаки не разбегутся, пока я не договорюсь с другими капитанами и не наберу достаточно людей, чтобы порядок поддерживать. Иначе вместо аккуратного переворота в Саду такой котёл закипит…

– Сколько времени тебе нужно? – перебил Фёрц.

– Месяц.

– Две недели, – он постучал очками по бумажке, – Если хочешь держать их дольше, придётся заплатить сверх.

После небольшой паузы Шульц склонил голову в знак согласия.

– Идёт.

Думать-то, собственно, и не о чем. С командиром цехового ополчения он и раньше дела вёл, так что примерно представлял, что означает это постукивание: «Условий слаще для тебя нет». Начинать спорить – только дразнить зря Колёсного Дирка. На таких спорщиках он прозвище и сделал.

– Итак, – подытожил Вернер, возвращаясь к записям, – мы можем выставить шестьдесят человек – с оружием, разумеется, – и двадцать останется сторожить твою задницу, когда всё закончится. Это почти столько же, сколько осталось у Даголо после всех недавних событий… Но ты же сумеешь ими воспользоваться как нужно?

Пять дюжин городового полка? Уж ими-то Трефы воспользуются.

– Даголо устраивает очередную попойку в день Святого Патора. Час я назначу позже. Но позабочусь, чтобы к нему как можно больше бойцов успели напиться до визга или штаны спустить. Там мы их и возьмём.

– Бросить шестьдесят наших в лоб на Палаццо Даголо, когда там будут все? – нахмурился старик. – Это твой лучший способ распорядиться такими силами?

– Все, вот именно, – быстро отозвался делец; собственный голос резанул вдруг слух. – Единственный вариант – положить всех разом в одном месте. Пьетро, Карла, Стефана…

– И Эрну? – закончил Фёрц.

Готфрид одарил его сумрачным взглядом.

– Я так не думаю.

– И почему же? – обронил Дирк с непроницаемым лицом.

– После того, как она спорола косяк на скачках, у неё с Даголо разлад пошёл. Когда всё закончится, я смогу её снова к делу пристроить.

Старик немного отодвинул стул, закинул ногу на ногу и дослушал тираду, покачивая головой и наблюдая немигающим взглядом. Даголо любому желающему позволял заглядывать в свои здоровенные, как у кальмара, откровенно распахнутые глазищи и читать там всякое вроде: «Больше ни слова об этом, иначе я выну из тебя сердце через глотку». На этого же старика смотреть в ответ – всё равно, что пялиться на острие кинжала.

– Если она всё ещё может посреди ночи заходить к Пьетро в спальню без доклада, почему бы не пристроить её прямо сейчас?

– А я бы сидел здесь, если б мог? – Гёц усмехнулся. – Даголо – не тот человек, которого она для меня убьёт. К тому же, остаются Дачс, Крюц, Угольщик, Холемец и остальные быки. Я смогу с ними договориться, но не раньше, чем они за собой силу перестанут чуять – придётся твоим ребятам и с ними поработать. Я скажу позже, кого нужно первым делом обслужить.

Расслабленно откинувшись на спинку стула, Ткач наконец моргнул, приподнял голову, рассматривая что-то поверх голов гостей. В колючих глазках появилось что-то вроде проблеска одобрения.

– Хорошо, – он кивнул, припечатывая этот план, – будем делать, как ты сказал. Если это всё…

– Не совсем, – быстро произнёс Готфрид, на миг опередив Штифта. – Вы ведь ещё и с кайзера что-то слупили?

– А твоё какое дело, дружок? – между густых бровей старика пролегла глубокая враждебная складка.

Шпион кашлянул.

– Ваши дела меня мало касаются, – осторожно ответил он в ответ на вопросительные взгляды троих мужчин, – но моё начальство рассчитывает получить друзей в Лиге Кальвара. Чем лучше мои контакты осведомлены о делах друг друга, тем они сплочённее. Я надеюсь, на перевороте в Грушевом Саду ваши общие дела не закончатся?

– Надеюсь, что нет, – первым высказался Гёц, заглядывая в острые глазки старика и имея в виду, что один кабак и один игорный дом не слишком изменят картину: ткачи, прядильщики, красильщики и прочий цеховой люд останутся огромной частью его клиентуры.

– Полагаю, что нет, – медленно вторил ему Дирк немного после, почёсывая гладкий подбородок – и, несомненно, имея в виду, что заставить молодого хафеленского козлика плясать под свою дудку гораздо проще, чем старую скотину с регулярными вспышками гнева.

– Рад слышать, – сдержанно заметил Штифт. – И раз уж мы тут так славно, по-дружески сидим, как верные сторонники кайзера – может, самое время поделиться остальными договорённостями и планами на будущее?

Вместо того, чтобы сразу послать их к Бёльсу, гроссцехмейстер и цеховой капитан задумались. Мельком они обменивались условными многозначительными взглядами, но всё больше изучали того, кому предполагалось доверять и жать руку.

– Ну, хорошо, – наконец проговорил Ткач, – из уважения к Королю Треф и к нашим будущим делам, кои случатся, если в священный день он не потеряет голову…

Он сделал паузу, глядя на Готфрида со значением; тот, вмиг сообразив намёк, быстро отозвался:

– Из уважения к тебе, Дирк, и к нашим будущим делам, я очень постараюсь сохранить её на плечах.

Если опустить «потерю головы», обмен любезностями дословно повторял коммерческий заговор, что произносят купцы, складывая деньги в общий котёл. Издав какой-то звук, походящий на удовлетворённое хмыканье, старик продолжил:

– Нам обещали смягчение пошлин на наши сукно, бархат и парусину, да сверх того заказ на парусину для имперского флота, который выполним мы, а не грискольцы… Что, в сущности, для его же императорского величия и лучше, – добавил он, сверкнув глазами в сторону шпиона, – потому что их парусина сущее дерьмо, только мокнет гораздо быстрее.

– А у твоего цеха пуп не развяжется оботкать и флот, и всех модников из имперского домена?

– Единый милосердный, Гёц, ты словно не поил моих ребят последние лет пять. Промеж них только и разговоры, что о моих ограничениях, которые не дают им толком заработать!

Старик устало прикрыл веки и провёл по ним ладонью – словно утомился пялиться на гостей, как змея на крысу перед обедом.

– Но я ведь должен позаботиться о том, чтобы куда-то деть излишки?

Гёц быстро соображал, лихорадочно переводя взгляд между вождями ткачей.

– Моя семья может с этим помочь из Хафелена.

– Они ведь не строят корабли?

– Не строят, но у моего отца флотилия из двадцати флейтов. Морем твоё сукно вдвое быстрее дойдёт до Великого Рынка в Верелиуме и втрое быстрее до Бефёрских судоверфей, а тариф будет куда как слаще, чем у Глауба. Ты сбагришь полотно раньше, чем купцы из Грисколя успеют почесаться.

– Сладко поёшь, – заметил Дирк, убирая заслон от глаз. – Ты же не просто так сейчас о папашкином флоте вспомнил?

– Конечно, – Готфрид мягко улыбнулся. – Оставь мне квартал прядильщиков – и я договорюсь о перевозках за полцены. По меньшей мере, на следующий год.

– Жирно, – буркнул Фёрц, двумя пальцами вращая бумажку на столе.

– Вот уж не сказал бы, – сухо отозвался делец, нацеливаясь на его вечно прищуренное лицо. – С Даголо Глауб дерёт по десяти марок серебром за лодочку. Скажешь, для вас тариф в разы меньше?

Даже если он и меньше, то ненамного. В Кальваре такие сговоры недолго тайной остаются, а Лига их всячески порицает. Разница в талер мало кому глаз мозолить будет, потому что во всей Лиге только купец Глауб и казначейша Речная Вдова охочи мелочь считать. Но вот согласись купцы возить дирковы ткани в полтора, в два раза дешевле, чем пойло из Сада – Даголо об этом прознал бы через неделю и немедленно поднял вой.

Ткачи отвечать не спешили, что косвенно подтверждало мысль, однако Дирк резко произнёс:

– Можешь оставить за собой половину квартала, от Полёта до Толстой Нити.

– Я хочу две трети, вместе с домами по ту сторону Нити, – возразил делец, изо всех сил пытаясь хоть голосом смягчить упрямый выпад.

На чахлой крюкообразной улочке, прозванной Толстой Нитью, дома стоят гуще всего, по три-четыре этажа в высоту – и каждый по самую крышу забит теми, кого нужда из деревень выгнала, и каждая семья раз в месяц пригоршню монет за жильё отсыпает.

– Или так, или за перевозки Хафелен скостит только треть цены.

– Бес с тобой.

Мужчины встали и гроссцехмейстер протянул сухую длинную ладонь. Чемпион Грушевого Сада без труда обхватил её поперёк, но тут же почувствовал, будто руку зажали в кузнечных щипцах.

Теперь не вывернешься. Даст Единый, и не придётся.

– Если вы закончили… – осторожно начал Штифт, когда заговорщики опустились обратно за стол.

– Говори, – бросил старик.

– Вы сказали, что поспрашиваете о моём человеке, Тихом, из Красильного Угла. Тощий, долговязый, не шибко болтливый, голос низкий, волосы тёмные до ушей.

– Ребята из-за реки такого знают, – сказал Фёрц, утвердительно кивая, – но они сами его уж два дня как потеряли. Кушаки его не трогали. Видать, на кого-то ещё напоролся.

Выжав из Шульца всё, что можно, Дирк перенаправил острый взор на шпиона.

– Если он попался, и если он что-то сболтнул, безопасно ли о нём людей спрашивать?

– Для всех вокруг – он всё-таки из ваших, – возразил имперец.

Его ладони оставались миролюбиво сложенными на виду, на столе, правая поверх левой, однако краем глаза Гёц заметил, как пальцы прикрытой руки с силой сжались.

– Я не прошу устраивать большие поиски, переворачивать квартал, просто… Держите меня в курсе.

На суровом лике старца ни единая морщина не шевельнулась. Его зять наклонил голову, умело изобразив понимание и сочувствие.

– Посмотрим.

***

– Едва ли они его держат, – заметил Гёц, когда они поднялись от канала аж до крайнего фонаря на соборной площади.

Штифт покачал головой.

– Ну, разумеется. Был резон показать мне его в первый раз, теперь же… Разве что сразу тихо убрали.

Старший агент имперской разведки пребывал в дерьмовом расположении духа, как сказал бы отец. Прямо-таки немного обидно в тот самый первый за долгое время вечер, когда Господь снизошёл до Готфрида и подбросил хоть один славный шанс наклонить доску к себе.

Хотя он, конечно, шпиона понимал. В том, чтобы своих людей терять, приятного нет ни капли. Хуже всего даже не тот момент, когда человек исчезает, а всё время после этого, когда он так и не появляется. И ты вынужден по новой тратить драгоценное время, а с ним неизбежно и деньги, в попытках только натаскать новичка на то, что пропавший делал, не почесавшись.

– Идём, угощу тебя выпивкой, – предложил делец, кивнув в сторону Серебряного Пути.

Удивительно некривой проспект так поименовали за то, что денежки полной струёй перетекали по нему от рынков до собора и обратно, но Гёц сейчас имел в виду всего лишь дорогу к Вихрю Бовриса. Любая мало-мальски приличная улица в Кальваре рано или поздно приведёт тебя к кабаку.

Серебряный Путь, впрочем, ещё и предложит пару вариантов на выбор.

– Не время. Угостишь меня, когда насадишь башку Даголо на шест.

Ну, что ж, тоже неплохо – не придётся несколько пфеннигов тратить. Трезвость Гёц весьма уважал, покуда эта черта оставалась привилегией меньшинства и не мешала зарабатывать.

– Я так понимаю, гостинцы из Арсенала у тебя?

– На складе у Мюнцера, да.

Шпион громко цыкнул в темноте.

– Не бзди. Курт ландскнехт и пьяница, но не дурак. Пока у него на складе бренди и порох рядом лежат, он своих заставит там на цыпочках ходить.

– Меня не искра беспокоит, а сам Курт.

– Слишком уж хреновые отношения у них с Даголо сложились за всё то время, что он у нас гонит, – усмехнулся Шульц. – И Даголо скорее шляпу сожрёт без соли, чем предложит Курту, сколько я предложил.

– Рад, что ты так уверен…

Они вышли из межфонарной полутени к следующему столбу, но тон агента остался таким же сдержанным и осторожным, как когда его укрывала завеса тьмы.

– Проклятье!

К ним постепенно приближалась тёмная фигура, что резво двигалась в направлении от следующего из фонарей, указывающих дорогу к Вихрю. По лёгкой и настороженной походке, по мечу на поясе, по торчащему перу Гёц мигом признал Эрну.

Штифт, видимо, опознал её ещё раньше – сказывался месяц ночных наблюдений. Его нос смотрел в сторону ближайшей подворотни с явным намерением задать стрекача.

Подобное Шульц видал не раз, да и пресекать такие попытки ему частенько случалось.

– Спокойно, – прошипел он, умело ловя агента за плечо прежде, чем его инстинктивное движение успело стать достаточно похожим на бегство.

– Гёц!

После глаз-буравчиков Колёсного Дирка делец встретил взгляд мечницы спокойно, как отожравшийся волк.

– Чего это и ты тут шляешься?

Готфрид глубоко втянул носом воздух. К запахам вечерней прохлады, речной сырости и лёгкого недоверия примешивались отчётливые нотки грушевого бренди. И в этот раз поблизости не смердела ни одна винокурня.

Испытанный нос отлично различал оттенки винного духа, витающего над клиентами. То, что он улавливал сейчас, стояло посредине между «Немедленно прекрати на меня пялиться, урод, не то…» и «Ладно, так и быть, угости меня стаканчиком, но после…»

– Заговоры плету вот, – спокойно ответил он.

Штифт вежливо кашлянул и наступил ему на ногу. Гёц не издал ни звука, но твёрдо решил: ещё один такой шажок, и он при полном соблюдении конспирации натравит Эрну на имперского лиса.

– Это мой приятель из Грисколя. Дешёвое сукно, много – я говорил.

– А-а. Мутотень торгашеская… – женщина демонстративно приложила ладонь к приоткрытому рту. – Давно у нас в городе, приятель?

– Пару дней как, госпожа, – отозвался шпион, легонько качнув головой – ровно так, как подобало купчине средней руки при встрече с кем-то не шибко значительным, но всё же в своём уголке не последним.

Эрна, впрочем, только хмыкнула.

– Я не госпожа. Я Эрна.

– Пару дней как, Эрна, – охотно повторил Штифт, беззлобно усмехаясь.

– А я тут…

Она махнула рукой в направлении мрачного квартала ткачей; её губы бессильно кривились в попытке подобрать слово.

– А-а, м-мать, всё равно уже не важно.

Не то, чтобы Гёц её никогда такой не видел, и не то, чтобы она с отравой в желудке держать в руках себя не умела – но сейчас, на самой границе с цеховиками, с мечом у пояса да после стакана смелости её тут оставлять точно не стоило.

– Давай-ка провожу тебя к «Короне», – быстро проговорил он, протягивая к мечнице левую руку.

Правая же исподтишка яростно ткнула спутника в бок: давай, исчезни, пока к тебе интерес потеряли.

– Пойду я, пересчитаю рулоны, – тотчас буркнул шпион и скрылся. Только облезлый плащ махнул за углом, как хвост.

Эрна охотно зацепилась за предложенную руку. Локоть Шульца потянула к земле та часть мечницы, которую в столь поздний час ей не слишком хотелось волочь самой. А ведь со стороны вряд ли понятно, кто кого куда ведёт, при их-то разнице в росте.

Впрочем, кто в такой час смотрит с этой стороны, кроме пары-тройки соглядатаев от Штифта, Дирка и, быть может, Карла Даголо?

– Что у тебя на уме, Гёц? – тёплое дуновение коснулось левого уха вместе с вопросом.

– Что?

– Сейчас. На уме.

Готфрид вытянул губы в трубочку и мысленно запустил свободную руку внутрь головы.

– Думаю о деньгах.

– О, ну, разумеется, – женщина фыркнула. – И всё?

– Деньги много всего за собой тянут, – задумчиво протянул мужчина, посматривая на молодой месяц. – Серебро – самый бесполезный металл, мягкий, как дерьмо, ни ножа, ни какой другой полезной штуки не сделаешь. Не ржавеет, правда, ну так и бронза не ржавеет, зато гораздо твёрже. Но ведь нужно было придумать что-то такое, что помещается в кулак и на что можно выменять любую другую вещь. Представляешь, мне бы каждый раз пришлось принимать вместо ставок отрез полотна или мешок репы? С селюками раньше так и приходилось играть.

– Обожаю, когда ты начинаешь мудрствовать.

– Я постоянно думаю о деньгах, потому что мы все ещё со времён Пророка договорились, что деньги будут мерой всего. Если я не в глуши, что я смогу получить без денег?

– Гёц, ты болен.

– И чего я только не смогу получить за деньги?

– Друзей?

Ненадолго делец умолк. Вообще говоря, его опыт показывал, что дружба за деньги порой оборачивается так же хорошо, как лошади. Лошади, конечно, торгуются лучше – отказов несравнимо меньше. Однако такое замечание было бы уместно, слушай его одна из девок Мамаши, а не Эрна.

– Знаю я, о чём ты там думаешь, – проворчала она над ухом. – Кто, по-твоему, тебе вернее: Носатый, который пришёл деньгу зашибать, или Альфи, которого ты из трущоб вытащил, одел по-людски и карты показал?

Он ожидал, что мечница намекнёт на себя, а не прямо укажет на Валета. Отчасти справедливо, но выбор фигуры подкачал. Преданный Альфи – не тот человек, чтобы за компаньона башку под топор подставить.

– Дружить всяко веселее, когда деньги водятся, – заметил он в качестве примирения.

– Что ж, в этом солдаты и купцы точно сходятся, – пробормотала Эрна. Её шаг замедлился; оглядевшись по сторонам, она добавила: – Ладно, раз ты сегодня о серебре грезишь, пойду я восвояси.

– Если тебя это задевает, то зря. Я ещё не настолько сбрендил, чтобы деньги и людей не разделять.

– Да брось!

Фыркнув, женщина выпустила его локоть, сделала шажок в сторону и демонстративно взмахнула руками.

– Я слишком здоровая, чтобы в твой череп уместиться. Проще коня за пазухой спрятать. Кроме того, у меня всё равно поутру свидание с Мамашей, так что лучше отоспаться.

– Я думал, она не в твоём вкусе. Старик велел?

– Карл…

Мечница прищурилась и опустила ладони на талию, принимая устойчивую воинственную позу. Впрочем, в её исполнении этот жест не столь грозен – всё равно, что брови нахмурить. Там же, где другая упирала руки в бока и готовилась к устному наступлению, Эрна обычно просто сворачивала тебе челюсть.

– Теперь ты мне в голову залезть пытаешься?

– Не-ет, что ты?

Слова совершенно неубедительные, но Гёц произнёс их, быстро сократив расстояние, как для удара головой. Мягко, как только мог, он обхватил её руку чуть повыше локтя.

– По правде говоря, я до смерти задолбался лоб морщить над тем, где бы мне урвать кусок и как бы сэкономить, – добавил он, проникновенно заглядывая в глаза женщины снизу вверх.

Ну, хоть что-то правдивое он ей сказал за последние четверть часа – уже неплохо. Совесть переварит и эту пачку брехни и недомолвок, хоть и с большей натугой.

– Неужели? – мечница недоверчиво нахмурилась: тревога сменилась милостью. С тенью подозрения, разумеется, как иначе? – Сам Король Треф ненадолго забудет о приращении богатств и снизойдёт до меня, убогой душегубки на побегушках у засратого валонского старика?

– Конечно, дорогая. Только не проси показать сундуки, где деньги лежат.

Оказывается, после болтовни с парой ткачей не так-то просто соловьём залиться. Хвала Единому, непривередливая слушательница охотно сдвинулась с места по новой дороге. На этот раз – кратчайшей до района Треф.

– Альфи притащил из Хафелена новый фокус с четырьмя королями – я тебе не показывал?

Затихший голос

Гёц уже и не помнил, когда в последний раз ходил вместе с Валетом в бордель. Альфи, быть может, помнил, и в другой раз уж точно не упустил бы случая отпустить пару острот по такому случаю. Покосившись на лицо друга, делец произнёс:

– Я надеюсь, ты эту скорбную мину снимешь, когда мы зайдём?

– Разумеется, – буркнул Валет. Сейчас он больше смотрел под ноги, чем вперёд. – Я своим лицом преотлично распоряжаюсь.

Хотя до дверей «Драгоценности» оставалось с добрых пару сотен шагов, Шульц предпочёл провести это время в молчании, вместо каких-то проникновенных бесед. Центр города, да ещё в разгар погожего дня – вообще не место для таких разговоров. Для них разве что потайная кухня Альфи и годится, просто оттого, что само пребывание в ней сопряжено с наступлением в тайны по колено.

В полутёмной прохладе весёлого дома мужчины обнаружили самую заурядную картину для полуденного часа в середине недели. Пара благородных лоботрясов убивают время с помощью карт, вина и стайки девок. Баклер в противоположной стороне большого зала прихлёбывает что-то из кружки, вертит золотой перстень на толстом пальце, посматривает на клиентов. Вероятно, размышляет о многообразии жизненных удовольствий и о том, скольких он лишён.

Появление Треф произвело на толстяка эффект мешка с серебром, хорошенько встряхнутого над ухом. Резво поднявшись с насеста, он поспешил навстречу.

Альфи натянул обыкновенную расслабленно-нахальную маску, а вот на лице Баклера первая вспышка радости постепенно угасала. Пришедшие не имели привычки ни вдвоём драть одну девку, ни заказывать себе соседние комнаты, чтобы ни на минуту не переставать чувствовать крепкую дружескую поддержку – пускай бы хоть через тонкую стену, – а в разгар дня даже чем-то более приземлённым и скучным обычно не тешились.

Значит, визит исключительно деловой. А деловые визиты не всегда доходные, а приятными бывают и того реже.

Тем не менее, в дежурном радушии евнуху никто бы не отказал:

– Гёц, Альфи! Вы, и вдвоём, и в такой час? Чем могу?..

– Мамаша у себя?

– У себя…

«Ну вот, никаких потрахушек, как я и думал», – прочитал Гёц на широком и очень вежливом лице. Само собой, вслух помощник выдал нечто совсем иное:

– Пойдём, постучимся к ней.

Баклер брякнул по дверце условным стуком и через миг исчез в покоях фрау Беккер. Изнутри раздались приглушённые донельзя голоса; лысенькая круглая голова снова возникла в щели между приоткрывшейся дверью и косяком.

– Прошу.

Начальница шлюх гордо восседала посреди роскошной барахолки. На столе перед ней лежала книга с большой яркой картинкой на развороте, которую рассмотреть не удалось – женщина захлопнула её, заложив страницы большим белым пером.

С её коротенькой шеи в полускромный вырез платья свисал крупный изумруд в золотой оправе. Новенькая прелесть. А зная Мамашу Беккер, с уверенностью можно сказать, что такую вещицу она не упрячет в тайник.

– Какое прелестное колье! – воскликнул шулер, от чьих глаз камушек точно бы не укрылся.

Довольно улыбнувшись, Агнетта провела по тонкой цепочке, задержала большой палец у изумруда и немного приподняла его от груди, чтобы дать рассмотреть получше. Наверняка её печалило, что ей самой не обойтись без зеркала.

– И наверняка бесовски дорогое, – мимоходом заметил Гёц.

«И, кажется, я знаю, с какого барыша ты его прикупила», – мысленно добавил он, опустив руку на спинку большого чёрного стула. Палец немедленно нащупал на дереве прихотливые завитки.

– Да, это верно, – отозвалась женщина.

Жестом она пригласила обоих мужчин присесть напротив. Верный евнух сложил руки на груди, прислонившись к заставленному книжками и прочей утварью окну.

– Но ты же знаешь, я никогда не могла устоять перед красивыми вещицами!

Такой способ потратить уйму денег и впрямь гораздо разумнее, чем накупить барахла и выставить на обозрение. Если вдруг придётся бросать всё и бежать, над драгоценной мебелью останется лишь пролить слезу, а драгоценность на шее останется при тебе, даже если позабудешь о ней в суматохе.

И место на корабле она тебе купит вернее, чем стул или канделябр… Хотя на этот камень можно купить небольшое судно целиком.

– Что у вас за дело ко мне, мальчики?..

Прежде, чем заговорить, делец обменялся с Валетом коротким, но многозначительным взглядом. Хорошая затравка для такого разговора.

– Дело такое: мы тут с Альфи решили попробовать изжарить птичку на вертеле… – начал Гёц сухо и сдержанно, как если бы оглашал вступление к обычной сделке.

Краем глаза он отметил, как ошеломлённый Баклер невольно приоткрыл рот и захлопал глазами.

– И постеснялись с Баклером это решить? – Мамаша усмехнулась. – Ну, раз уж вы моего совета хотите…

– Собственно, мы уже решили, кого жарить будем, – бросил Ренер; он развалился на втором стуле так вольготно, как только позволяла ширина сидушки.

– Вот как?

– Лили Серну, – спокойно сообщил Готфрид.

Кажется, даже имя Колёсного Дирка или самого канцлера империи не упало бы на пол так тяжело. Тревога нахлынула на широкие рожи женщины и евнуха, возопив: «Сукин сын не просто так её вспомнил!»

В глазах Агнетты, впрочем, мигнул проблеск надежды на простую случайность.

– Боюсь, сегодня она ушла погулять, Гёц, – хладнокровно посетовала она и хотела тут же что-то добавить, но делец не собирался давать ей и шанса.

– А завтра?

– И завтра тоже…

– А послезавтра? – вставил Альфи, не сводя с женщины глаз.

Краска сошла с её щёк, оттеснённая волнением к ушам. Тускло поблёскивавший фонарик надежды угас совсем.

– Мы ведь оба знаем, – медленно произнёс Готфрид, – что какой день не назови, её здесь не будет, да?

С минуту они молча смотрели друг на друга, насупившись, пока наконец Мамаша не повернула голову к Баклеру:

– Дорогой, позаботься, чтобы нас никто не отвлекал.

Толстяк мотнул головой и ретировался, тревожно потрясая на ходу щеками.

– Ну, ладно, поймал ты меня за руку, – проговорила женщина, бессильно откидываясь на спинку кресла. Её небольшие глазки, вмиг сделавшись враждебными и колючими, нацелились на Короля Треф. – Пришёл слупить с меня за молчание?

– Даголо ведь запретил посылать баб в трущобы, – упрекнул её Альфи.

– Всё было бы в порядке, если б тамошние пришибленные скоты вели себя как следует, – раздражённо прошипела она, в ответ сверкнув очами на шулера. – Не моя вина в том, что кое-кому за счастье девчонке кровь пустить.

– Только вот это была не простая девчонка, правда? – сухо заметил Гёц, спокойно выдерживая взгляд фрау Беккер. – Я знаю, что Старик к ней шибко привязался. Что он с тобой сделает, если узнает?

Она молчала, подняв глаза к портрету вельможи у них за спиной. Хороший вопрос.

– Честно говоря, я и сам не представляю, – делец сам же и ответил на него, пожав плечами. – Может, просто наорёт и заставит раскошелиться на шикарные похороны. А может, так взбеленится, что отправит за тобой Эрну с топором. Старик в последнее время непредсказуем. То перед смазливой мордашкой поплывёт, как пацан, то прирезать кого велит…

Сосредоточенное выражение никуда не делось с лица женщины, но буйная игра красок выдавала её с головой. С полнокровными пухлячками одно удовольствие играть в карты.

– Довольно неприятно, что за такой небольшой просчёт можно жизнью расплатиться, да?

Альфи нахмурился при словах о «просчёте», но в его сторону Мамаша теперь и не глядела. Тяжко вздохнув, она проворчала:

– Говори уже, к чему клонишь.

– Ты отвечаешь за праздник у Даголо.

– Допустим…

– Так оно и есть. Я хочу, чтобы ты устроила им такую гулянку, чтоб через пару-тройку часов половина парней совсем лыка не вязала. Особое внимание, конечно, нужно уделить вожакам – Старику, Карлу, Стефану, Дачсу. Пусть выпивка льётся рекой, пусть девки из них все соки выжмут. Запаси дурмана – кое-кто с радостью поставится.

– Что ты задумал? – проговорила Агнетта, заместо ладанки перебирая пальцами оправленный изумруд.

– Назовём это небольшим представлением.

– Я бы и так постаралась, но…

– Это не всё, – Готфрид прервал возражение на середине. – Мне нужно, чтобы в определённый момент вы позаботились о ребятах в карауле. Там наверняка будут Сик, Крюц и ещё пара скучных ребят, кто за отдельную плату ограничится одним стаканчиком и пойдёт присматривать за порядком. Их тоже надо чем-то занять.

– Это дело скверно пахнет, – женщина сильнее стиснула пальцами камушек.

– Тебе-то оно в любом случае ничем не грозит, – возразил Валет, непринуждённо болтая одной ногой. – Большой успех на скачках – все молодцы, заслужили хорошую пирушку, а ты и рада постараться. Случись что, про тебя никто и не вспомнит.

– Что случится?

– Это уж не твоя забота, – мягко отозвался Гёц, а Альфи молча усмехнулся. – Просто накачай их хорошенько и развлеки охрану.

Отняв руку от изумруда, фрау Беккер нервно почесала подбородок слегка подрагивающими пальцами. Поддержку Мюнцера Трефам обеспечивали его алчность и ненависть к Даголо. В случае Мамаши одного сребролюбия ни за что не хватит: слишком уж она боялась старого барона. Но пока, видать, не слишком верила, что даже за свою любимицу тот сделает с ней что-нибудь страшное.

– Так уж вышло, я узнал, где вы с ландскнехтами тело прикопали, – холодно произнёс делец, подталкивая её в нужную сторону. – Не шибко мне охота снова Серну тревожить, но я ведь не постесняюсь её из земли вынуть и к Старику притащить.

– Скотина ты безбожная, вот что, – процедила женщина сквозь зубы. – Сделаю я, как просишь. Но ты знаешь, сколько надо спиртного и дури, чтобы столько мужиков укатать?

– Знаю прекрасно.

Гёц Шульц, счастливый владелец второго по величине кабака в городе, утвердительно кивнул. Разумеется, это не поучение, а прозрачный намёк: страх страхом, а всё же неплохо бы подсластить пилюлю денежкой.

– Я возмещу половину твоих расходов. Остальное сама покроешь – ты же и так неплохо слупила за Серну с ребят Тиллера?

– Ладно, – пухлая ладошка потянулась к изумруду. Значит, и правда оттуда.

По лицу Альфи проскользнула гримаса омерзения, но и та уступила место нахальной лёгкой улыбке, когда Агнетта взглянула на него.

– Мессерам угодно что-то ещё?

Тон её потерял былую мягкость и любезность. Знакомая перемена: каждый второй раз примерно так её медовая личина и обращалась в нечто более откровенное и менее сладкое по мере того, как приходилось что-то уступать.

– Нет, мы довольно наговорили, – заметил Готфрид, поднимаясь со стула. – Альфи зайдёт к тебе позже, насчёт караульных.

Баклер как ни в чём не бывало сидел в кресле напротив Шикарной Комнаты и теребил перстень. Все детали разговора отпечатались на его лоснящейся харе наискось, от брылей до наморщенного лба.

– Баклер, дорогой! – позвал его Валет, прикрывая за собой дверь. – Слыхал, о чём мы толковали?

– Ну, так… – с видимой ленцой протянул евнух.

В отказ уходить всё равно без толку, а прямо заявить: «Само собой, я всё это время грел ухо на слуховой трубе, зачем я тут, по-твоему?» – чересчур прямо и смело для хитрожопого толстяка.

– Отлично, – Гёц подошёл ближе, чтобы звучать как можно менее уютно. – Если Мамаша вдруг засомневается, напомни ей о моей родне из Хафелена. Да скажи ещё, что Даголо всего двое, а Лахтсегелей – почти с десяток, не считая баб.

– Убедительная арифметика, – сипло отозвался Баклер.

Альфи издал последний смешок, мужчины коснулись пальцами беретов, отвечая отсалютовавшему им дворянчику, и вышли из борделя прочь.

Заведение скрылось за тем углом, что остался позади. Из-за другого угла в полусотне шагов показалась верхушка могучего портала собора. Сквозь витраж едва пробивалось мерцание – сам Святой Дидерик обращал к ним суровый рубиновый взор. На второй год в Кальваре Гёц привык и обычно просто туда не смотрел, но шулер не выдержал:

– Тебе не кажется, что в этот раз мы лишку хватили?

– Брось. Хватит с неё и половины.

– Я не о Мамаше и её тратах говорю, – сердито оборвал он на полуслове.

– А.

Гёц устало моргнул и опустил взгляд от осуждающих глаз Дидерика к мостовой – от возвышенных мыслей о том, не сам ли Святой-покровитель города снизошёл до них в лице своего тёзки Ткача, к тем делишкам, что тянули вниз.

– Это было нужно, чтобы прижать Мамашу, не больше и не меньше. Жаль девчонку, конечно, но кто-то всегда остаётся за бортом. В этот раз не повезло ей.

– В этот раз что-то чувствую я, словно дерьма наелся, – уныло протянул Валет.

Готфрид замедлил шаг, остановился и повернулся лицом к спутнику.

– А что, по сути, изменилось? Чем Серна отличается от того купчины, который до исподнего нам в карты проигрался, а потом повесился на вожжах? – Шулер отвёл глаза. – Большими глазами и упругими титьками? Это епископ тебе сказал, что-де душа в глазах и титьках заключена, а потому посягать на них больший грех, чем торгаша в петлю засунуть?

– Ну, да, теперь, когда ты меня пристыдил, всё стало гораздо легче и яснее, – проворчал Альфи. Заложив руки за спину, он побрёл вперёд, пиная на ходу камушек.

Подавив тяжкий вздох, Шульц поспешил следом.

– Если так уж тошно, сходи в церковь… Когда всё закончится. Или попробуй себя убедить, что это я во всём виноват. Хреновое утешение, но если повторить пару сотен раз…

– А к тебе, значит, грех не липнет?

Гёц пожал плечами.

– У меня будет время с Единым всё уладить. После того, как победим.

***

Что может быть лучше, чем с утра попозже окунуть рожу в бочку с прохладной водой, окатить ею череп, а после засунуть внутрь руки по самое плечо и выругаться, обнаружив ближе ко дну нечто, рядом с чем плескаться не так весело? Пускай даже для многих других это давно не утро.

Распрямившись, Эрна провела ладонью по лицу и вискам, смахивая остатки воды, шумно высморкалась в сторонку. Берт безучастно наблюдал, прислонившись к стене. Из других зрителей на заднем дворике Вихря – разве что свиные потроха, дремотная псина и верный меч на гвоздике. Человека, который раньше им владел, зрелище полураздетой плещущейся бабы равнодушным бы не оставило, но железяке-то всё равно.

Великан бросил отрез чистого полотна, которым мечница медленно вытерла голову и шею. Назойливая тупая боль в висках и мразотный привкус во рту никуда не делись, но теперь они как будто бы угасли. Можно мириться, можно попробовать прожить остаток дня.

– Ты в норме? – осведомился Берт.

Неподобающе высокий голосок сильнее обычного резанул слух.

– Может, внормее тебя, – фыркнула она, метнув в него скомканную ткань, и принялась натягивать чистую рубашку. – Проблеваться ещё ночью успела. У самого-то нога как?

– Пойдёт, – ровно отозвался великан.

От него это могло значить целую кучу состояний, от «мне каждый второй мать-его-шаг с мукой даётся» вплоть до «дерьмо вопрос, меня словно бы и не пырнули три недели назад до самой кости».

– Старик ждёт долю со Скобяного тупика. Сегодня к вечеру. Просил передать.

Эрна сплюнула и потянулась за дублетом.

– Старый хер мне теперь будет про каждое сопливое дело напоминать?

Берт молча пожал плечами.

– Туда сейчас и пойдём. К вечеру Сивый со своими, чего доброго, умотает куда-нибудь. А Мамаша никуда не денется.

– Угу.

Само красноречие, здоровяк сложил руки на груди. Половину её рассуждений вслух и вопросов он примерно так и комментировал. Не его вина, что большинство хоть кем-то да уважаемых людей покатывается со смеху, когда здоровенный мужик открывает рот и звучит ну прям как баба. Но они так долго бродили вместе, что нельзя было не привыкнуть к его молчаливости. Да и так много лучше, чем с трещоткой вроде Альфи Ренера.

– Пойдём, что ли?

Женщина обернула ремень с мечом вокруг пояса. Колокол собора как раз отбивал одиннадцатый удар. Самое время для деловой прогулки. Если повезёт, Сивый только-только начал думать о том, не пойти ли ему перекусить – а будучи голодным, не станет лишний раз выделываться, прежде чем отвалит плату.

– Надеюсь, надолго это нас не займёт…

– Сивый вроде кого-то выставил. Надо забрать долю.

– Тогда займёт, – изрядно помрачнев, Эрна ногой растворила парадную дверь «Вихря». К счастью, оскорблённых криков снаружи не последовало. – И ты, конечно, не знаешь, ни кого выставили, ни что взяли?

– Не.

– Ну, чудно. Обожаю после пьянки подробности налётов выпытывать.

Ей захотелось ещё раз сплюнуть, но запас злой слюны иссяк. Запоздало возникла мысль, что стоило захватить-таки с собой ковшик воды.

– Так зачем пила?

Женщина оглянулась. Далековато возвращаться. И после такого грозного пинка заходить обратно, смущённо прикашливать и осипшим пуще прежнего голоском выпрашивать немного водички… Ну уж нет.

– Да вот взбрело мне вчера побродить рядом с Прядильным квадратом и залепить камень в окно кому-нибудь из ткачей. А там на ночь глядя Гёц шастал.

– Зачем?

В отличие от Карла, вопросы о главаре Треф не вызывали у великана лихорадочного блеска в глазах или тряски в пальцах и коленках. Оттого и внимание они привлекали лучше. Если, конечно, ответы находились – а с Готфридом всё чаще сводилось к одному.

– За деньгами, вестимо, – буркнула она и решительно отвернулась от кабака в последний раз. – А ты чем развлекался?

– Рыбку удил.

Дорога много времени не заняла: Скобяной тупичок, территория Треф, винокурня Мюнцера у реки – все эти прелестные угодья составляли «западные марки» Грушевого Сада, раскинувшиеся вдоль границы с купеческим кварталом с севера на юг.

Просквозив через пару узких извилистых улочек от кабака в центре владений Шульца, Эрна и Берт обошли большой загруженный воз, совершенно напрасно оставленный без присмотра, перешагнули несколько подозрительных луж и оказались перед россыпью домов с лавками на первых этажах. На небольшом холмике в середине торчали самые старые строения, возведённые первыми скобянщиками Кальвара: так плотно друг к другу, что вошь в щель не протиснется.

В отличие от новостроя вокруг, старые дома образовывали глухой квадратный двор, как пикинеры, сбившиеся в огромную непоколебимую баталию. Ходила в городе байка о том, как в последний раз войско герцога Арлонского сумело ворваться в город лет семьдесят назад. Небольшой отряд рыцарей, опьянённых удачным штурмом, по неосторожности галопом заехал в Тупик, а засевшие там скобянщики и сапожники насовали им арбалетных болтов, камней, палок, железного лома и горшков с кипящим дерьмом по самые шлемы.

Даже глаз Эрны, несколько замутнённый с минувшей ночи, прекрасно видел: через такой проём рыцари могли бы залететь внутрь только верхом на свиньях. Но кальварцы очень любят истории о том, как их предки так или эдак отодрали арлонских нобилей.

– Кинем монетку? – предложил великан.

Писк раздался очень уж внезапно после продолжительного пути в молчании, и Эрна невольно вздрогнула.

– Нет, раз у Сивого добыча, сама к нему пойду.

Берт быстро кивнул и без лишних слов отправился к дому, нависающему над самой шикарной лавкой. Женщина же побрела прямо к Тупику.

О домах в центре заботится Гюнтер Сивый, о тех, что вокруг – Войцех Холемец; оба, так сказать, собирают налоги тут и передают Даголо, а если запаздывают, то Даголо посылает Эрну, или Карла, или Стефана, или… В общем, у Старика хватает тех, кого можно послать. И за каждым закреплён свой кусочек Сада.

По правде говоря, помнить о том, кто сколько в этом месяце не доплатил, совсем не его забота. Видать, после треклятых скачек ему почему-то взбрело в голову, что сама она всего в голове не удержит.

Оказавшись во дворике, мечница подошла к хозяйской двери (разумеется, на первом этаже – чтоб проще было туда-сюда добро таскать) и пару раз шарахнула по ней кулаком. Она выждала немного, прислушиваясь к паническим шорохам по ту сторону, и решительно дёрнула на себя ручку. Дверь подалась даже слишком легко.

– Кого там… – Сивый поднял на неё глаза, осёкся на полуслове и ухмыльнулся. – А, это ты. Отлично. А я как раз собирался послать кого-нибудь занести долю…

– Неужели?

Сипела она безбожно, но это всё равно много лучше, чем полчаса назад. Остатков вчера, застрявших поперёк горла, теперь стало как раз достаточно, чтобы говорить грубовато и неприветливо, но не жалко.

– Чего дверь не заперли? – добавила она и кивнула на стол с полуразвёрнутым рулоном ткани.

В углу валялся наполовину выпотрошенный тюк, из которого тоже торчало сукно. Выглядело всё подозрительно, но Эрна пока не спешила ругаться.

– Да на кой?

Гюнтер Сивый, плечистый мужик примерно одного с нею роста, фыркнул самым беспечным образом. К середине жизни он чем только не успел позаниматься, но преуспел лишь на ренте и грабежах по ситуации.

– Здесь ко мне никто без приглашения не сунется. А от тебя мне прятать вроде как и нечего, да?

– Угу.

Женщина ткнула пальцем в сторону тюка.

– Где взяли?

– У грисколького купчины, – хмыкнул Сивый, отечески приобнял детину с юношеским пушком над верхней губой, возившегося с тканью на столе, и небрежно взъерошил его соломенные волосы. – Эт’ племяш мой, Хюгел, тему нам надыбал. Грисколец-дурак припёрся со своим товаром. Приказчик Глауба хотел зелёным кушакам стукануть, но Хюгел тоже рядом крутился. Так что мы первые поспели.

Хюгел смущённо покраснел ушами, но зыркнул нагло и крайне самодовольно. Какой милый мальчик.

– Ладно, чего лясы точить, – Гюнтер отстранился от племянника, пошарил в сундуке у окна и вынул на свет божий кошель. – Вот, старикова мзда за месяц.

Она ловко поймала брошенный мешочек и подкинула его на ладони, недовольно хмурясь. Гёц как-то прихвастнул, что по весу мешка может определить сумму с точностью до талера. Её Господь обделил таким талантом, но тут недоставало столько, что и тяжёлая рука мечницы разницу уловила.

Не говоря ни слова, она развязала тесёмки и высыпала монеты поверх разворота ткани. Тут уж пришёл черёд Сивого рожу морщить.

– Остальное где?

– О-ох, ну, знаешь… – он взял небольшую паузу, громко почесал щетину на подбородке. – Скобянщики в этом месяце тоже не донесли. У нас же тут не трущобы, чтоб я им сразу пня давал, пришлось разрешить отсрочку…

– Я сюда пришла про отсрочки слушать, по-твоему?

– Да я вообще не знаю, чего ты пришла, – заметил вожак, скрестив руки на груди. – Я ж сказал Карлу, что через пару дней сам занесу, что должен.

– Какого хрена ты вообще к Карлу сунулся вместо меня?

– Ну-у, ты была так шибко занята…

Он нахально прищурился.

– С Трефами. На Кавальелле.

Эрна стиснула зубы, чувствуя, как свирепеет от этой ухмылочки, глубоко вздохнула и кашлянула, коснувшись пальцами горла.

– Дай горло промочить, – услышала она свой голос, чуть надломившийся по новой.

– Конечно – хочешь винца?

Удивительно, но вместо того, чтоб при словах о жажде схватиться за гульфик, Гюнтер потянулся к кувшину на окне. Женщина молча кивнула и отхлебнула из грубоватой глиняной кружки, глазами проследив поверх заднего её края за Сивым. Тот опустил кувшин на стол, повернулся к ней и подбоченился, чтобы из-за ссутуленных плеч не проиграть в росте.

Третий ворюга, чуть помладше Гюнтера, но с солидной плешью, скорбно вздохнул и занялся сбором монеток.

В мутноватой красной жидкости без труда угадывался плод тяжких трудов местных крестьян с местными чахлыми виноградниками, на вкус вязковатый и кислый. Горло тут же напряглось, размышляя, не выкашлять ли ему обратно то, что дрянная хозяйка задумала проглотить.

Сделав над собой усилие, она обуздала непокорную глотку и мужественно дошла до дна.

– Совсем жажда замучила? – сочувственно поинтересовался Сивый, демонстрируя неполный комплект зубов, когда Эрна сделала шаг ему навстречу и потянулась за кувшином.

С плотно сжатыми зубами она подняла глиняный сосуд со стола – и с огромным удовольствием раскрошила его вдребезги о голову вожака.

Хюгел и номер третий рыпнулись с обеих сторон стола почти сразу. Именно это «почти» и отделяло их от главной душегубки Даголо. Когда Сивый растянулся на полу и заревел от боли, левая рука женщины уже сжимала стилет, сияющий, как офицерская кираса.

Острие нацелилось на шею парня чуть пониже кадыка. «Тихо ты!» – мысленно цыкнула она мечу, свирепо гудящему с пояса: «Пусти кровь, давай!»

– Ну-ка брось эту штуку!

Плешивый, вооружившийся дубовой скамеечкой, недружелюбно засопел.

– Не то племяш кровью захлебнётся!

Скамейку покорно опустили на место. Хюгел застыл с разведёнными руками, пуча на неё разом испугавшиеся глаза и почти не дыша. Вот теперь точно хорошие мальчики.

– Сивый! Живой?

Эрна покосилась на Гюнтера, шарившего по полу вокруг себя в поисках опоры. Ни следа надлома в голосе не осталось – питьё, хоть и дрянное, всё же немного помогало. Прекрасная тошнотворная смазка для горла.

– С-сука… – простонал Сивый в ответ. Что ж, звук достаточно жизнеобразный.

– Тут кой-чего не хватает. Грошей на семь, если я считать не разучилась? Старик должен получить всё и сразу.

– Глюм, отсыпь ей… м-мать…

Плешивый Глюм медленно подошёл к сундуку, не спуская с неё глаз, достал другой свёрток с деньгами и украдкой принялся копаться в нём. Как будто она отсюда не видит, что там такая мошна припрятана, с какой можно целый сезон на боку лежать.

Держась одной рукой за голову, Гюнтер сумел отползти в сторонку и прислониться спиной к стене под окном.

– Глюм, у меня рука устала. Ты б не ковырялся там, как курица в дерьме.

Буркнув что-то неразборчивое, плешивый наконец вернулся к столу и демонстративно ссыпал обратно в кошель и то, что они поначалу хотели всучить, и «добавку».

– Отличненько!

Эрна резко отвела клинок от горла парня. Короткий алый штрих на коже тут же пустил скупую слезу.

Она обогнула стол и присела на корточки подле вожака. Кровь врезала по ушам недовольным гулом, но тихо клокотавший в груди гнев пока заглушал прочие позывы.

– Посмотри на меня, хер сивый, – негромко прошипела она, держа стилет наготове. Пальцы правой руки нетерпеливо постукивали по колену.

Сивый, перемазанный кровью и местным вином – поди разбери, что из этого дряннее, – медленно поднял голову. Один глаз залило, под кожей ходят желваки, правая ладонь сжалась в кулак так, что костяшки побелели.

«Давай, ударь меня», – раздался изнутри её другой голос; однако вслух она ничего не сказала, а Гюнтер без призыва и всего лишь с парой подпевышей дёргаться не стал.

– Если хочешь что-то перетереть, идёшь ко мне. Не к Карлу, не к Стефану, не к Старику или ещё какому фуфелу, а ко мне. Усёк?

– Усёк.

Он внимательно глядел на неё одним левым глазом. Смирением тут и не пахло, но оно ни к чему. Смирение только монаху на пользу.

– И в следующий раз, когда я сюда приду, я рассчитываю увидеть должное уважение, а не сраные девчачьи шпильки по поводу скачек и остального дерьма, усёк?

– Усёк…

– Славно!

Она занесла руку, чтобы напоследок расквасить Сивому нос, но за миг до удара передумала и похлопала зажмурившегося негодяя по щеке.

– Когда сбагришь сукно, я жду твою половину для Старика. Не заставляй меня за тобой бегать. Чем больше я бегаю, тем жирнее сбор.

Подхватив со стола мешок с деньгами, налившийся жизненными соками и подобающей тяжестью, мечница подошла к двери, только тут заткнула стилет за пояс и обернулась к троим мужчинам. Те дружно ответили ей взглядами, полными страха и ненависти.

Так и должно быть. Так, собственно, пару месяцев назад и было. Посмотришь – и душа радуется.

– Не налегали б на эту мерзость, – посоветовала она, так и не вспомнив, чем ещё хотела напутствовать их с порога, и постучала согнутым пальцем по виску. – Голова болеть будет.

***

С двенадцатым ударом соборного колокола Гёц спустился с Большого рёйстерского моста. От пяток до кончиков ушей его тут же объял воздух Красильного Угла, густо насыщенный запахами возгоняемого зелёного змия, нагретой мочи и дубильного состава из кожевенных мастерских в восточной части квартала. Столько денежных мест на одном маленьком пятачке, и каждое смердит так, словно там у Бёльса личный нужник.

Местный кабачок Лелой возвёл на холмике посреди зловонного района. Раньше тут жил ростовщик Брюггер – его вздёрнули ещё до приезда Готфрида в город. Видимо, смысл в том, чтобы в месте культурного отдыха уважаемых красильщиков и скорняков гулял ветерок и хоть немного разгонял миазмы.

Эффект не шибко впечатлял, но кальварцы любят говорить, что они хотя бы попытались.

В последний раз делец прокрутил в голове заход к соблазняющей беседе, ощупал кончиком языка верхние резцы и постучался в непривычно запертую дверь.

Приоткрылась она очень не сразу. В щели возникло смуглое лицо с серьгой в ухе, зато без половины носа. Харя амморийского разбойника, которого Лелой взял в подручные за полное отсутствие совести – такой просто так на двери не стоит.

– Ты, – спокойно заметил Диего Спанс и оглянулся куда-то внутрь зала. – Хотел чего?

– Лелой тут?

Спанс снова покрутил головой, вытянул губы в трубочку. Не слишком похоже на колебания. Скорее, на придуривание или страшный затуп. О пристрастиях полуносого амморийца Гёц не больно-то знал, но по крайней мере его зрачки сейчас имели нормальный размер.

– Заходи.

Перешагнув порог, делец обнаружил того, с кем смуглый играл в гляделки.

Джакомо Лелеотто собственной персоной стоял у противоположной стены, у самого входа на кухню, и замызганной тряпкой неторопливо тёр кровь на правой руке. Из-под окровавленного передника снизу выглядывали пёстрые чулки, сверху – простая рубаха и лицо, усталое и не слишком мудрёное.

Судя по оливковой коже, жёстким чёрным волосам, грубо вытесанным носу и лбу, нависшему над глазами, его предки жили гораздо южнее родины Даголо, и всё больше трудились в поте лица, чем воевали и молились. Проделав путь в тысячу миль на северо-запад, Лелой нашёл себе нового бледнолицего господина. Но всё-таки теперь он не очередная чёрная рожа на посылках, а единственная в ряду белых и розовых местных физиономий.

«Любит ли он стряпать?» – прикинул Шульц первым делом. Мысль пришлось отбросить: потроши Лелой поросёнка на заднем дворе, руки бы он испачкал с другой стороны.

– Тихо как-то стало, – заметил Диего и с шумом захлопнул дверь.

В самом деле, одна только муха под потолком жужжала, да на заднем дворе, за кухней, кто-то скрипел колодезным воротом.

– Он снова отрубился, – спокойно пояснил Лелой, заткнул тряпку за пояс и поднял глаза на гостя. – Гёц! Да ты как знал, что я за тобой послать хочу…

В сущности, кого там стукают или потрошат на заднем дворе – Готфрида совершенно не волновало. Но коль скоро избиение имело отношение к нему, оно просто не могло не интриговать.

– А ты чего хотел?

– А…

Лелой покрутил в воздухе рукой, как валонский купец, просто слов не находящий, чтобы ещё как-то расхвалить товар, и наконец кивнул на кухню:

– Пойдём, покажу.

Гёц последовал за ним, предусмотрительно держа руку у кинжала на поясе; одним глазом он косил на амморийца позади. Как ни странно, в этот раз никто не норовил исподтишка огреть его по маковке дубинкой, заманив в тесное тёмное место предложением «позырить, какую цацу нашли».

Запах крови тронул ноздри, на время вытеснив и бренди, и мочу, и дубильный раствор. В центре заднего двора на манер кошки Альфи свисал с крюка основательно замордованный мужик. Поскольку на нём не было ни нитки, не считая окровавленной тряпки во рту, делец без труда убедился, что все важные части пока на месте. Но частично ободранные кожа и ногти, россыпь порезов и багровые следы батога ясно говорили, что коптится тут он порядочно.

– Знаешь его?

– Смеёшься? После такой обработки все на одно лицо.

– Это да.

Валон вздохнул и сделал жест одному из своих людей, только-только подтащившему ведро воды от колодца. Ещё двое, раздетые по пояс и слегка изгвазданные, сидели на ящиках в сторонке, тихонько переговаривались, жевали краюху хлеба. Пытки – дело утомительное.

Водонос, крякнув, размахнулся ведёрком и окатил пленника освежающей волной. Из-за кляпа послышалось, скорее, телячье мычание, чем человеческий звук. Беспомощный трепет сменился крупной зябкой дрожью, когда Лелой грубо схватил его за подбородок, заставил поднять голову и откинул длинные волосы с лица.

– А теперь?

– Первый раз вижу, – честно отозвался Готфрид. Отметелить до неузнаваемости пленника не успели, но этого лица он определённо никогда не видел. – А этот хрен на меня кивнул, что ли?

– Ну-у…

Лелеотто снова понадобилась рука, чтобы пощупать воздух. Отпущенная голова бедолаги подалась вниз, удерживаемая только за захваченную в пучок гриву.

– Что-то типа того. Он зелёный кушак носил. Но пока мы с ним развлекались, ткачей он помянул только два раза, а твоих – аж целых три.

Делец прищурился, внимательнее рассматривая пленника.

– Но он точно имперская крыса. Это я понял вполне отчётливо, когда он торговаться начал.

Тощий, высокий, длинные тёмные волосы. Неужели это и есть Тихоня Штифта, который в вонючую воду на этой стороне Рёйстера внезапно канул?

– Вот мне и стало любопытно…

Лелой умолк, многозначительно уставившись на Шульца: давай, мол, рожай на ходу объяснение, почему имперская крыса аж трижды тебя назвала. Неторопливо, чтобы это не походило на бегство, Гёц подошёл к колоде для рубки дров, примостился на неё, смахнув ладонью щепки, и сложил руки на груди.

– Может, расскажешь, что он там про меня напел?

– О-ох, да пел-то он много всякого, так что просто путаться в своей брехне начал. По мне – так он с месяц следит вообще за всеми, за кушаками, за мной… И когда я сказал, что кушаки за ним не придут, разве что кушак и куртку вернуть, он скоренько вспомнил, что у его друга есть друг в Трефах, а тот друг просил его друга поискать ему друзей тут. Я уж подумал – наконец всё стало проясняться! Хотел уж разматывать ниточку, да этот бес, кажется, слегка чокнулся, начал дрыгаться и чуть язык себе не отгрыз.

– Так он, значит, только эту туфту несёт?

– Я б вытащил затычку, чтоб ты убедился, да его мычание мне богохульства напоминает.

Валон отпустил волосы пленника и несильно ткнул его пальцем под выпирающие рёбра. Тот закачался и нечленораздельно застонал, но кляп надёжно сдерживал любую хулу.

– Едва ли отсюда можно ещё что-то вытащить, а нянчиться с ним мне не с руки. Но я подумал, если это и впрямь твой…

Лелой мог сколько угодно размахивать руками, разглагольствовать и ужиматься, но Шульц отчётливо видел, как пристально и внимательно старый заречный партнёр за ним наблюдает. Ждёт если не подтверждения, то хотя бы призрачного намёка – а после либо шульцеву голую задницу подвесят рядом с Тихоней, либо усадят за стол, нальют чарку и сделают взаимовыгодное предложение.

Конечно, для одного из них выгода точно будет побольше. Если не считать чисто валонской тяги к лицедейству, образ ведения дел Джакомо был для Готфрида близок и понятен, много ближе, чем манера любого другого капитана. По той же самой причине почти невозможно угадать верную ставку.

– Я его не подсылал, – холодно повторил он. – И ни Альфи, ни Колуму не велел. Может, они и сами чего-то удумали, но…

Он пригляделся к шпиону, с чьего носа только что сорвалась большая мутная капля. Штифт расстроится. Расстроился бы, узнай он только.

– …но я и без этого тела им смогу пару вопросов задать.

Слишком рискованно вступаться за этого… да как его, собственно, зовут? Нужно позаботиться о куче других людей, чьи имена ему хорошо известны, а некоторые кликухи и вовсе присвоены собственноручно.

– Ладно, – легко отозвался валон, пожимая плечами. – Диего, кончай его – и в реку, как стемнеет. Гёц…

Обращение застигло дельца, когда он уже успел приподнять зад с колоды.

– Ты чего хотел-то? – резонно поинтересовался Лелой, продолжая наблюдение. Тряпочка перекочевала из-за пояса обратно в натруженные кровавой работой руки. – Сам же пришёл, я тебя не звал.

– Отойдём?

– Ну, отойдём.

Он махнул тряпкой и проскользнул обратно в кухню; Готфрид двинулся следом, украдкой бросив на Тихоню прощальный взгляд.

Колёсики в голове завизжали ещё громче: «Насколько смелое предложение я могу сделать?» Лужица крови под ногами шпиона сама собой подталкивала к наиболее осторожному варианту.

– Пива?

Он молча кивнул, усаживаясь на опасно высокий табурет. Валон ловко наполнил две кружки, смахнул пену дощечкой в виде рыбы и толчком послал пиво прямо в шульцевы лапы. Тот повернул пинту маленьким пятнышком крови от себя и едва поднёс ко рту, когда новое ощущение вдруг остановило руку.

– Ты в нём портянки стираешь, что ли?

– Чего?

– Понюхай это пойло.

Лелой поводил широким носом над кружкой, опустошённой на треть.

– Обычное пойло без запаха, – протянул он, пожимая плечами. – Как и всё остальное.

Гёц решительно опустил пиво на стол.

– Я слышал, у тебя был спор со Стариком из-за груза травы для красильщиков.

– Уладили. Ты хотел руки погреть или нас помирить?

– По ситуации.

Пальцем он ненавязчиво подтолкнул кружку на ту сторону. Давай, голубчик, пей до икоты.

– Да знаешь, у нас, валонов, в крови вечно Бёльс бродит, вот и срёмся с утра по мелочам. А к вечеру уж миримся, обнимаемся и идём накидываться, – глубокомысленно изрёк Джакомо, продолжая жестикулировать пивом.

Что же это, изъявление верности или попытка набить цену?

– Поэтому ты здесь так хорошо устроился?

– Поверишь, если скажу, что это потому, что мы со Стариком земляки?

– Хрена с два.

Лелой хохотнул и подцепил вторую кружку.

– И то верно. Но придётся признать, моя кровь – большая сахарная вишенка на пироге, который называется «Я верю этому засранцу». И знаешь, почему?

Гёц мотнул головой.

– «Бей валонов»! – внезапно громко рявкнул вожак Пестряков. – Такое тут кричат чаще, чем «Бей хафеленских!» или «Бей холемских!», а? Пока серебро рекой течёт, можешь говорить что угодно, но, если прижмёт – старый козёл первым делом пошлёт ко мне.

– Понятно, – бесцветно протянул делец.

Не торопясь, он поправил берет на голове и спрыгнул со стула на пол. Взгляд валона последовал за ним.

– Бывай, Гёц, не кашляй. Если надумаешь-таки пасти кого-то за рекой, попроси меня, ладно?

– Как скажешь.

До чего досадно ретироваться, поджав хвост: по всему выходило, что он натурально просрал целый час с гаком на прогулку в вонючий райончик, только чтобы узнать, что пропавший агент имперской разведки сегодня пойдёт купаться!

Разум упорно твердил, что за пристойную цену Лелой и мать бы родную продал, пускай та со всех сторон самая чистокровная валонка, а плата – мерзотное грирское золото с отчеканенным профилем кайзера… Однако чутьё гнало дельца прочь. Теперь, когда у Треф появился столь внушительный союзник, у него изрядно поубавилось охоты пускаться в рискованные сделки. Безопаснее подумать о том, как бы в нужный день удержать валонского капитана с его ароматной бандой подальше от побоища.

– Лелой! – позвал он, остановившись у двери. – Ты б нанял хоть кого-то с работающим носом, а? Твоё пойло будут влёт тогда раскупать.

***

– Здравствуй, дорогуша!

Дачс развалился на табурете у сторожки с трубкой в зубах; приветственную тираду он наверняка мусолил на языке все те минуты, что Эрна карабкалась вверх по склону ко входу в Палаццо. Его поза, тон, одиночество – всё вопило в один голос: «Я тут помираю со скуки! Дай же мне к тебе прикопаться!»

– У всех детишек конфетки отобрала?

– Только у твоих, – без лишней злобы бросила женщина.

Желания вступать в очередную невероятно остроумную пикировку под вечер не осталось ни капли.

– Старик один?

– Да, прям как я, – проворчал громила в ответ, почёсывая шею.

– Трезв ещё?

– Четверть часа назад орал на лакея, где Эрна и Карл, бесы полосатые. Орал вполне чле… членоде… тьфу, что за слово ублюдское?

– Члено-раздельно? – она нетерпеливо взвесила мешок с деньгами на ладони.

– Ага, вот так. Едрить ты умная, а? Может, поучишь меня другим словам?

– Поди Бёльса в зад поцелуй – может, он тебя поучит.

Вздохнув, она поплелась по дорожке с проклятыми «налогами» в обнимку. Пасовать – не в её привычке, но кому охота спешить, когда тебя давно поджидают, при этом усердно накидываясь и обкладывая слуг по матери?

Сегодня Даголо пил в одиночку. Обычно он не позволял убирать пустые тарелки, бутылки и кувшины со стола, пока сам из-за него не поднимется. «Два прибора, три кувшина, – не потребовалось много времени, чтобы пересчитать посуду, – похоже, всё только началось».

Свободной рукой она стянула с головы берет. Взгляд снова споткнулся о пустоту на месте шикарного белого пера. С огорчённой бранью за зубами Эрна как тень пересекла трапезную, плюхнулась на один из множества пустых стульев.

Кошель с рентой громко опустился на стол.

Даголо медленно перевёл помутневший взгляд со стакана на денежный мешок, а с мешка – на неё.

– А, это ты.

– Ты ждал, и вот я тут, – хмыкнула мечница. – С монетами.

Старик уставился на кошель, откинулся на спинку кресла и устало махнул рукой.

– Да и хрен с ним. – Из его груди вырвался тяжёлый вздох. – Ты знаешь, она сбежала.

Такого Даголо она точно не ждала сегодня увидеть. Да и вообще увидеть когда-либо после того, как преставилась его жена, по правде говоря.

– Кто?

– Да Серна.

Эрна наморщила лоб, силясь вспомнить, что она в последний раз слышала о любимой девке барона.

– У неё был один поклонник, арлонский рыцарь, – рассеянно продолжал он тем временем. – Мамаша мне сказала. На днях пёс месканский очень уж зачастил, а потом они оба исчезли. Сбежали вместе, как пить дать. В какую-нибудь засранную деревушку в арлонской глуши.

– Э-э… – женщина почесала пальцем висок, пытаясь подыскать нужное слово, а заодно разобраться, хочет ли она вообще искать такое. – Не знаю, что и сказать… Обидно вышло. Хочешь, я их поищу?

– А, да пускай катится, – Даголо отмахнулся так ловко, что ребром ладони сшиб на пол стакан с остатками бренди. – Просто, знаешь, я думал… думал…

Он сделал паузу, перебирая пальцами воздух.

– Ну, страсть как было похоже, что эта сучка для меня мурлычет не только потому, что тут всё моё, сечёшь? Так усердно никто не притворяется.

– Может, она смекнула, что нравится тебе, а потом осталось только немного постараться?

Эрна говорила осторожно, памятуя, что чем больше выпито, тем крепче старик может брякнуть. Пока он, впрочем, только пожал плечами и раздражённо подкрутил усы.

– Может, и так. А я, пень старый, взял и сопли развесил. Хотел даже к себе забрать. Никому не говорил… Пф.

Барон потянулся за полупустой бутылкой, затем посмотрел в сторону, на валяющийся стакан. Смахнув каплю бренди с рукава шёлковой рубахи, он переставил большой узорчатый кубок и угрюмо проговорил, взмахнув перед собой бутылкой:

– Может, я вообще уже слишком старый и богатый, чтобы кому-то просто так нравиться, а? Может, на Джитте ещё поумнеть следовало?

– Всякое бывает.

Даголо криво усмехнулся и щедро плеснул бренди в винный кубок.

– Какое деликатство, чтоб меня! Не иначе как у Готфрида набралась манеры болтать со мной? Чтоб, не дай Боже, против шерсти не чесануть?

– У меня был резон, тебе не кажется? – сухо заметила она, пытаясь заглянуть в огромные глаза мимо кубка, но валон только поморщился и сделал большой глоток.

– Херня. Я на всех кричу. Так надо. Иначе стадо хитрых ублюдков перестанет руку хозяйскую чуять.

– Я от твоих кобелей кое-чем отличаюсь, знаешь ли.

– Ну, открути парочке это кое-что, в чём проблема? – Он нахмурился, глядя на что-то внутри кубка. – Господи, перестала вторить хафеленскому хорьку – начала вещать, как супружница моя! Что с тобой не так, женщина?

Эрна почувствовала волну кипящей желчи, вздымающуюся из недр, в точности как в малине Сивого. Рука невольно сомкнулась на ручке винного кувшина.

Тяжело вздохнув, она жадно отпила прямо через край полупрозрачный южный кларет. Такой напиток жаль тратить на чью-то дубовую башку.

«Глянуть, сколько ты пьёшь и как слушаешь одного себя, так удивительно, как Дачс от тебя не сбежал с молодым рыцарем, не то что девчушка», – могла бы она сказать старому приятелю Пьетро Даголо, который вытащил их с Бертом из большой и весьма потной задницы.

Да только поди пойми, сколько стаканов её отделяет от того Пьетро. Чем больше власти человек под себя подгребает, тем больше у него становится голосов. И в какой-то момент знакомый добрый голос до того слабеет, что начинаешь молиться: пускай старый хрен скорее помрёт и закончит позориться.

– Мне пора.

Утерев запястьем губы, она нацепила берет и поднялась из-за стола. Даголо проводил её взглядом, мерно покачивая головой из стороны в сторону.

– Топай-топай.

Здесь больше нечего делать. Она пришла сбыть с рук долг и окончательно похерить день – оба дела с успехом завершены. Теперь можно с чистой совестью напиться, с тем чтобы вытравить из головы последние двенадцать часов. Может, ей даже повезёт, и сегодня Гёц не будет весь вечер пропадать где-то в городе, вынюхивая, из чьего бы кошеля взять денежки и переложить к себе…

Стоило закрыть за собой дверь и обратить лицо к воротам, как перед глазами предстала очередная головная боль. Мальчик так нёсся, что меч того и гляди выскочит из ножен. Красные перья на шляпе трепетали, словно та собиралась взлететь.

– Господи немилосердный, ещё один Даголо по мою душу, – буркнула мечница под нос.

– Эрна! Тебя-то я и ищу!

Подскочив к ней вплотную, Карл мягко схватил её за руку и скороговоркой выпалил:

– Нужно спешить! Лелой поймал имперскую крысу!

Она оторвала взгляд от пальцев, сомкнутых на её предплечье, подняла правую руку и в ответ схватила франта за серебряную пуговицу. Кругляшок благородно блестел в лучах заходящего солнца ярче любого талера.

– Ты дал Сивому отсрочку по ренте?

Он удивлённо округлил глаза – каждый до размеров пуговицы. И всё же до отца ему далековато.

– Како…

– Собственно, не важно, помнишь ли, – Эрна оборвала его на полуслове, глядя в упор. – Если к тебе ещё раз придёт кто-то из тех, кто засылает долю через меня, ты ничего ему не обещаешь, ни о чём с ним не говоришь – сразу посылаешь нахер. Или ко мне.

Карл старательно моргнул и выпустил её руку; она же разжала пальцы, поймавшие пуговицу.

– Я не особо помню, что за Сивый бес, но обязательно пошлю его, если увижу.

– Мы друзья, и только поэтому я вот это вот всё сейчас ртом говорю вместо того, чтобы вон тем дрыном вколачивать в твою задницу, ясно?

– Ясно предельно.

Даголо наклонил голову, покусывая нижнюю губу. Кончик бородки стыдливо ткнулся в воротник, перья на шляпе кивнули следом.

– Мой человек сообщил, что Лелою вроде как попалась одна из имперских крыс, – продолжил он через мгновение, снова поднимая глаза на неё. – Надо хватать ноги в руки и бежать за реку, пока он сам не придумал, что с ней сделать. Мне нужна твоя помощь!

Эрна отвела взгляд от свежего лица щёголя, пышущего жаждой действия, посмотрела на поалевшую стену и лениво почесала шею. Сказать, что ей не слишком хотелось хватать что-то во что-то и бежать куда-то – значит ничего не сказать. Обычно, правда, на этот грунт накладывался слой из чувства долга и осознания важности.

Однако сейчас он так истаял, что прикрывал её лень и усталость ничуть не лучше, чем дубовый листочек – срамное место.

– Не, – протянула она, – надоело мне за разной скотиной сегодня гоняться. Штофа возьми, если найдёшь. А мне пора… ещё маленько пошпионить за Трефами.

«А теперь – дружелюбие», – женщина почти услышала скрип своих губ, надрывавшихся над улыбкой, и поспешила приятельски хлопнуть валона по плечу.

«А теперь пора отступать», – кажется, малыш Карл хотел разочарованно скривиться, но единственная зрительница решительно улизнула с недовольным бормотанием. Сучий потрох. Пусть себе дуется. Может, в другой раз постарается разглядеть из-за шикарной шляпы, не отдавил ли чью ногу.

Лисы в сапогах

С парой фонарей, с верным другом рядом и двумя парнями, что прикрывали спины им обоим, сын барона мог чувствовать себя в полной безопасности почти в любом уголке Кальвара. Тем не менее, ему ничуть не улыбалось оставаться в Красильном Углу дольше, чем нужно. С приближением темноты унылый райончик за рекой наполнялся тем сортом жизни, коим кишит гниющее на обочине тело.

Вся рванина с юга города стягивалась к мрачному трактиру Лелоя – все, кто слишком проигрался Трефам и кому не наливал в долг ни один кабатчик из Сада. Измождённые подмастерья с реки, насквозь провонявшие красильней, самые омерзительные нищие, бессовестные местные лавочники, косые от дешёвого бренди.

Не желая наверняка узнавать, как сия публика преображается от зелья Пестряков, Карл с последними лучами солнца пересёк реку в обратном направлении.

Ноги сами собой вывели от лавок у подножия Большого моста к освещённому Серебряному Пути. Пусть и на том берегу он ничего не боялся, прогуливаться по ближним владениям всегда много приятнее. Вид опрятных домиков и полноценно одетых бюргеров настолько его расслабил, что двум ненавистным вывескам удалось подкрасться незаметно.

По левой стороне улицы на деревянном щите завитки буйного ветра надували парус лодочки над дверями шумного кабака. Напротив – большой кованый крест болтался перед дверью закладной конторы. От резкой остановки благодушие расплескалось из полной чаши. Валон замер, стиснув пальцами краешек шляпы. Левого уха коснулся звук деликатного покашливания.

– Карл, – Сик облизнул шубы и едва заметно кивнул на трефовый кабачок, – какие-то проблемы?

Карл медленно поправил шляпу, пригладил завернувшийся рукав. О нет, конечно же, решать или устраивать проблемы вчетвером против целой команды – совсем не дело. Однако к концу дня в его голове верх брал нежный голос, звавший к иным подвигам.

– Герр Даголо!

Опустив голову, он узнал в источнике приветственного писка мальчишку-чистильщика карт.

– Вот это честь, благослови Вас Святой Дирк! Хочите почтить нас игрой аль выпивкой?

– Капитан здесь?

Если его шляпа и не притянула достаточно взглядов, то сопляк позаботился, чтобы выпивохи и игроки отложили ненадолго свои занятия. Один потянул с головы берет, другой наклонил голову, кто-то подорвался встать с табурета. Кому-то лишний стакан прищемил дерзость и подбил на незаметный плевок в сторону.

Бёльс с ним; глаза Карла уже отыскали среди лиц то единственное, за коим нужно проследить.

С постной рожей Король Треф терпеливо ждал, создадут ли ему проблему в этот чудный вечер, или всё обойдётся? Руки он сложил на груди, подальше от пистолета и клинка на поясе, и медленно кивнул, когда валон шагнул ему навстречу.

– Чем обязан?

– Хотел полюбоваться работой величайшего зубмахера!

В усмешке делец продемонстрировал новенькие зубы – показное веселье, что не поднялось выше носа. Карл ответил тем же.

– Есть разговор, – добавил он тише, тщетно высматривая на баре годный уголок, чтобы непринуждённо облокотиться и не думать о грядущих винных пятнах.

– Там? Или хочешь…

– Да. Наедине.

– Данек, усади-ка ребят да плесни, чего им угодно! И бутылку мне в закуток.

Даголо подал знак Сику – всё, мол, хорошо, просто разговор, – и затем прошёл за коротышкой в его пещеру.

Звуки здесь не исчезали, но будто отдалялись, плыли, смешивались. Из-за тяжёлой двери понятно было лишь, что снаружи не происходит никакого побоища. И не произойдёт: не из того Сик теста, чтобы поперёк слова кулаками махать.

– Я слушаю.

По столешнице скрипнул маленький стаканчик, наполненный до середины – условная порция бренди, которую любой уважающий себя кальварский мужчина способен проглотить махом и не подавиться.

– Гёц, у нас с тобой немного было общих дел…

– Значит, мы оба хорошо справляемся сами, да?

– Это верно. Но если я буду бароном, мне нужно лучше знать моих капитанов.

– Хочешь, чтобы я историю жизни рассказал? Или об остальных посплетничать?

Поджав губы, Карл поставил стакан перед собой, но пить не стал. Гёц поступил так же.

– Меня беспокоит твоя семья. Не захотят ли они влезть к нам, когда отец… э-э… выйдет из игры?

Делец прищурился, чуть запрокинув голову. Пальцы беззвучно постукивали по столу рядом с выпивкой, как по невидимому вееру из карт. Наконец чиненый рот исказила выверенная ухмылка.

– Зря ты беспокоишься, что парочка купцов с побережья осмелится точить зубы на целый Кальвар.

– Так они не посылали тебя с заданием?

– Я сам себя послал.

– О?

Коротышка выпустил «карты» и немного развернулся, чтобы край стола не мешал закинуть ногу на ногу. Расслабился? Или пытается тумана напустить?

– У меня трое старших братьев, и ни один, ты представь, умишком не слаб. Так что дома мне светило только крошки из-под стола подбирать.

– А я жалел, что у меня братика нет!

Карл хохотнул, стащил с головы шляпу, непринуждённо бросил на край стола. Гёц только пожал плечами с видом умудрённого старца – точно как отец после второго кувшина.

– Ну, это весело, пока вы все сопляки.

– Но ведь они тебе подсобляют?

– Я пользуюсь экстра-ординарной скидкой на товары из колоний и особой фамильной привилегией выбрать лучшее из того, что доходит до Кальвара, – будь он хоть трижды осенён священным Даром Слова, и тогда бы не смог так изящно вложить мелкую каплю яда в тираду. – Не так уж плохо против купеческой гильдии Глауба.

И это помимо того, что во всём Кальваре лишь двоим ловкачам помимо Короля Треф гильдия вообще дозволяла торговать сахаром, пряностями и табаком. Да, слово «плохо» в переплёт никак не лезет.

– Так, значит, – рассеянно произнёс Карл, устремив взгляд к дверце бара, – ты здесь стараешься только ради собственного дела?

– Угу.

– И тебя устраивает отдавать половину прибытка чужому папаше?

– Половина моего прибытка здесь – это сильно больше, чем я собрал бы со всех таверн Хафелена. Если б даже поил моряков через воронку.

– А если бы пришлось отдавать больше?

– Тогда пришлось бы и больше работать.

– Даже три четверти?

– Ну, если меньше спать и не ходить в церковь…

– А если почти всё?

Только тут усмешка дельца стала искренней.

– За вымя меня щупаешь?

Призвав всё самообладание, Карл натянул извиняющуюся улыбку.

– Тогда мне выгоднее съехать куда-нибудь вверх по течению. Но это ведь просто вилами на воде, да? Нынешняя доля вполне справедлива, хватает всем…

Хватало бы, будь эти все простыми смиренными ребятами с простыми запросами, вроде Сика и Стефана. Но кто золота не алкает, тот его и не добывает.

С тяжким вздохом валон обратил прояснившийся взгляд к невозмутимому лицу капитана:

– Брось, мы оба знаем, что отец стал крутоват.

Нажим или уловка? С Мюнцером, с Мамашей Беккер ответ был бы очевиден, но с такой тёмной лошадкой…

«Пожалуй, не стоит гнать», – решил он и медленно добавил:

– Я думаю, та выходка Курта – только начало… И как знать, не он ли подпустил своего дружка Маню к скачкам?

Гёц нахмурился; его рука потянулась к багровому рубцу у рта.

– Я должен знать, кто в Саду мне друг. А дружба Треф дорогого стоит. Что, если я буду забирать у вас только треть, когда стану бароном?

– Тогда я чаще смогу бывать в церкви. Смогу как следует помолиться за здоровье моего нового доброго папаши!

Отвечая на салют «воодушевлённого» дельца, Карл без особой охоты поднял стаканчик и опрокинул его залпом.

– Треть, стало быть?

– Треть, – подтвердил он, отвечая на крепкое рукопожатие.

Король Треф обнажил в широкой улыбке семь новеньких белых зубов. В неподвижных глазах читалось: «Столько я и выделю на твои похороны».

Даже торговаться не стал, сукин сын. Как купить то, что не продаётся? Может, спросить у ещё какой сладкогласой девчонки?

– Я зайду позже, – важно бросил Карл, сгрёб шляпу со стола.

Сейчас, во вражьем логове, взявшись рукой за тяжеленную дверь – это последний раз, когда он поворачивается спиной к бесу трефовому.

– Доброй ночи, герр Даголо, благослови Вас Святой Дирк! – скороговоркой выпалил нахальный шкет, распахивая парадную дверь.

Мальчишка или девчонка? Этот голос уже жалил его в ухо, гудящее от хорошей гулянки: «Герр Даголо, не извольте гневиться, массер Шульц зовёт в гости к бунтовщику Курту Мюнцеру!»

Спохватившись, близнец потупил взгляд. Карл молча вышел прочь, как только плечи Сика загородили фонарь за спиной.

Громила не отставал:

– Всё ладно?

– Передай нашему другу, чтоб плотнее пас этого мальца… или девчонку… А-а, Бёльсова Мгла, их обоих!

– Как это он один будет двоих пасти?

– Пусть хоть надвое порвётся! – прошипел Карл, стискивая край шляпы, и тут же тревожно оглянулся: не слишком ли близко к вражьей малине он вздумал командовать?

***

«Тихий кормит рыб. Перепрячь гостинцы. Мы съезжаем. Найду тебя сам.»

Длинные послания со множеством красивых сложных слов и россыпью запятых – это всё атрибуты официальной корреспонденции или любовных писулек. Если уж агент в поле что-то пишет, это должна быть настоящая малява: короткая, понятная одному только адресату, нарисованная на маленьком и неплотном клочке бумаги, чтобы посыльный в случае чего мог запихнуть её в рот и проглотить.

«Курьер» Шульца, пацанёнок лет десяти в сереньком тряпье, утёр нос рукавом и проговорил:

– Дядь, может, на словах чё передать?

– Пусть смотрит в оба, – шпион аккуратно скрутил записку в трубочку, протянул её Трефёнышу и добавил, внимательно посмотрев в глаза: – И сам тоже гляди.

– Я всю жизнь по улицам брожу, – важно фыркнул малец.

Из-под курточки он вытащил ладанку и запихнул бумажку в незаметную щель.

– Всю жизнь, ну надо же, – Штифт недоверчиво покачал головой. – Как серьёзно. Может, хочешь на меня поработать?

– Чё, дядь, вребишь?

– Вербую. Да, вроде того.

Мальчишка сдвинул берет на затылок, почесал лоб; его лицо натужно наморщилось, изображая нешуточную работу мысли. Старший агент тем временем бросил взгляд в окно.

Планы с действием у него надолго не расходились: предупредив Шульца, он не собирался задерживаться в этом трижды засвеченном домике ни на миг дольше, чем придётся. Нужно только дождаться Паренька. Если всё прошло как надо, он договорится с очередным неболтливым и непритязательным хозяином на востоке купеческого квартала. Если нет…

Штифт всегда держал запасной вариант на примете. Однако протеже пока не давал повода в себе сомневаться. Уж точно не в таком пустячном деле.

– Ладно, дядь, твоя взяла, – наконец промолвил мальчишка и махнул рукой: была не была! – Значца так, я хочу…

Отряд громил с франтом в огромной шляпе вылетели из подворотни, как кучка бесов из рундука. Штифт резко вскочил из-за стола. Табурет сухо шлёпнулся на пол, мальчишка умолк.

– В окно, живо!

В дверь принялись лупить огромные кулачищи.

– Открывайте, вы, драные имперские крысы!

– Расшибусь же! – громким шёпотом воскликнул посыльный, округляя глаза, как на горшке.

– Под окном сено. Бего-ом!

Он всё же выглянул вниз, прежде чем закинуть ногу за раму; в это время Штифт ненадолго задержался у лестницы и покосился на дверь. Полотно вместе с засовом неистово лихорадило под ударами с той стороны. Там работали уже отнюдь не кулаками.

Убедившись, что мальчишка выбрался из стога, мужчина поспешил сигануть следом. Дух тут же перехватило; сердце, подпрыгнув с законного места, с треском ударилось о глотку.

Через миг полёт закончился ударом в мягкую сенную подушку. До смерти хотелось прикрыть глаза и чуток отлежаться…

Ещё секунда – и ему удалось уцепиться за борт повозки, снова обретая власть над раскиданными по сену старыми костями. Стиснув пальцы, агент энергично подался вперёд.

– А-а! Пусти меня, мудила! – заверещал Трефёныш откуда-то сбоку.

Продолжая сползать с воза, Штифт выхватил из ножен кинжал…

Как раз вовремя, чтобы, оказавшись на ногах и подняв голову, немедля напороться на широкоплечего носатого мужика. На лице застыло ошарашенное выражение, но ручищи уже тянулись к нему, а одна так и вовсе успела сомкнуться на горле.

Без тени промедления старший агент по самую рукоять всадил нож под рёбра противника. Тут же он выдернул оружие из раны, отворяя путь крови, левой рукой сгрёб за шиворот донельзя удивлённого верзилу и пырнул его ещё трижды короткими, чёткими ударами снизу вверх.

Туша с глухим стоном повалилась на него. В нужный момент шпион резво шагнул в сторону, спихивая тело прочь от себя, и повернулся в сторону, где громко брыкался мальчишка…

– Брось нож! – прорычал второй, приставляя кинжал к горлу посыльного. – Или кончу сопляка!

Сопляк ненадолго замер и затих, глядя на Штифта. Штифт облизал губы.

– Хер тебе!

Одновременно с тем, как дурацкий вызов невольно сорвался с языка, его правая рука сделала резкое и быстрое, как росчерк молнии, движение вперёд, и в конце его разжала стискивающие кинжал пальцы.

Не успел громила и моргнуть, как лезвие встретилось с его лицом чуть пониже глаза и соскользнуло по кости в сторону, по ходу дела знатно распарывая скулу.

Не будь дурак, Трефёныш вцепился зубами в пальцы пленителя. Одновременно он старательно отпихивал подальше от себя угрожающе блестящее лезвие.

Под болезненный вскрик громилы и громкий треск из-за спины Ренато скакнул вперёд. Левой рукой он обвил вооружённую руку, с силой выкручивая её из сустава, а пальцами правой, сложенными в «карахскую вилку», ударил по глазам. Мальчишка вывернулся из-под сцепившихся мужчин, оставляя в хватке одного из них клочок дрянной серенькой ткани, и наподдал пленителю под колено.

– Гаси козла, дядь!

Протяжный стон громилы обратился в леденящий вой боли; махнув перед собой ладонью, он слепо попытался боднуть шпиона. Отпрянув назад, Штифт оттолкнулся от земли и опрокинул противника на спину, наваливаясь всем весом на его же кинжал, наведённый остриём к печени.

Блеснуло заветное шило из рукава. Короткими быстрыми уколами Ренато насовал поверженному полную глотку крови.

– Хватай его!!

Истошный вопль из-за спины яснее ясного говорил, как сильно он замешкался. Он подскочил на ноги, кряхтя от натуги, и бросился в переулок – туда, видимо, и слинял пострелёнок. Оглядываться беглец и не думал: решительно никакой разницы нету, кто именно прыгнет за ним из окна. Стреляному лису не нужны лишние стимулы.

Длинная палка выпорхнула из-за угла чересчур скоро, чтоб он успел остановиться, и слишком высоко, чтобы мог её перемахнуть. Удар пребольно обжёг колени.

Штифт упёрся одной рукой о землю и попытался лягнуть нового противника в колено. Тот оказался проворным – но достаточно неосторожным, чтобы позволить схватить другой конец палки и не отпустить её, когда последовал мощный рывок вниз. Парень с дурацкой реденькой бородкой припал к нему близко, как любовница. Взамен потерянного шила шпион сжал окровавленные пальцы в кулак и принялся яростно мутузить его по носу, бородёнке, залепил в грудь…

Топот слишком большого числа ног вынудил оставить бедолагу, да тот больше и не цеплялся за одежду. В очередной треклятый раз Ренато напряг ноющие колени, но не успел сделать и шага, как перед ним раскрыл объятия очередной крепкий детина.

Штифт немедленно начал брыкаться; незаметно – по крайней мере, так ему казалось – он постарался вынуть заточку из-за пояса. Впрочем, число крепких рук и перекошенных рож вокруг всё множилось и множилось.

Говорят, Дракон, кошмарный телохранитель Чёрного герцога, может за пару минут вырезать целый отряд. Однако голыми руками, да с такой компанией на таком маленьком пятачке, не сдюжил бы и этот колосс.

– Хватит уже, мужик, ты попался, – раздался сверху чей-то возмутительно расслабленный высокомерный голос.

Ренато почуял острое желание рвануться вверх, оставив громилам на память дублет и штаны, и зубами отгрызть у щёголя половину шляпы вместе с лицом

– Поцелуй меня в…

Его затылок загудел от тупого удара. Члены быстро отяжелели, а вместе с тем иссякло и желание шевелиться.

«Бёльс с вами, уроды – волочите меня сами», – решил он, устало закрывая глаза.

***

Альвино любил говорить, что правильная пытка мало отличается от хорошей страстной ночки. Сперва непременно нужно раздеть кого-то донага и немного помариновать в собственном соку в ожидании основной части.

Впрочем, как и следовало ожидать, тощий подручный имперского шпиона даже спустя час «маринования» размякать не спешил. Без унылой латаной рясы до пят и нелепого колпака пилигрима, с распухшей губой и рассечённой бровью он выглядел ещё мельче и дохлее, но довольно бодро обложил вошедших мужчин по матери, покачиваясь на дыбе.

– Ничего, щас слаще запоёт, – ласково пообещал Альвино, скинул колет и не спеша побрёл к жаровне, почёсывая голое пузо.

Карл и не рассчитывал, что засланцы кайзера, присланные подточить и сломить волю гордого Кальвара, испугаются и заговорят после пары часов наедине с пыточным инструментом. Чай, не какие-то там борзые бюргеры.

Пачкаться, правда, ему тоже вовсе не хотелось, но откреститься и вместо себя послать Стефана крутить пленным бубенцы – слишком уж малодушно. Сукин сын Гёц Шульц увлекал за собой людей, потому что не чурался при нужде засучить рукава и лично решить проблему. Даже если её зовут Курт Мюнцер и она эдак вдвое крупнее.

В конце концов, раскрутка тщедушного паренька едва ли встанет такой же проблемой, какую обещал тот второй мужик. Понадобилось пять человек, только чтобы скрутить его и угомонить дубинкой, а до того он положил двоих и чуть не удрал по путаным улочкам.

Придётся его перепоручить кому-нибудь. Но к тому времени все должны понять, что это не от малодушия.

– Эй, парень! – Карл подошёл к дыбе, расстёгивая пуговицы дублета. – Говорить будем?

Губы паренька шевелились, но наружу не выходило ни звука: если он и просил пощады, то разве что у Единого лично. На этом месте Даголо постарался бы найти заступника поближе.

– Эй! – остановившись рядом, он отвесил пленнику звонкую, но не злую пощёчину. – Ты знаешь, что сейчас будет?

Ненадолго лицо пленника застыло в отрешённой маске, лишь вспыхнувшее под ударом пятнышко как-то её оживляло. Он всё же соизволил выдавить ответ:

– Вы будете меня пытать. И я твёрдо приму ужасную смерть, как Святой Магнус.

Человек, в котором сам Бёльс сидит, и законченный фанатик. Хорош улов!

– Совсем не обязательно всё должно быть так ужасно, – проговорил Карл вкрадчиво, почти переходя на шёпот, и наклонился к шпиону.

Ещё чуть-чуть – и тот почуял бы язык змея прямо на ухе.

– Скажи, зачем вас прислали и кого вы успели купить. И я тебя отпущу. Вот так просто! Даже пороть не стану.

Он мягко опустил ладонь на костлявое плечо и быстро отстранился. По лицу пилигрима вместе с тонкой россыпью морщин пробежала тень сомнения. Затем оно разгладилось и губы зашевелись вновь.

Не слишком обнадёживает – но ведь на миг дохляк усомнился, стоят ли того лавры Святого. Осталось только вытащить это сомнение наружу из-под одежд упрямства.

– Ты сможешь пойти куда угодно, – продолжал Даголо, внимательно наблюдая за глазами, губами пленника, его пальцами, судорожно стиснутыми в кулаки над головой. – Займёшься чем угодно. Проклятье, да можешь даже снова за кем-то шпионить, мне-то что!

– Эти уста более ничего не изрекут, – последовал угрюмый ответ.

Как мудрёно, и с каким достоинством сказанул! «Терпеть не могу драных заумников», – Карл вздохнул и сбросил с плеч дублет.

– Ладно же, – он махнул рукой Альвино: – Начнём с хлыста.

– Хочешь приласкать его для затравки? – палач хмыкнул и указал толстым пальцем на спину пленника.

Обойдя его сбоку, Карл хмуро уставился на кожу между лопатками и вниз почти до поясницы, покрытую шрамами от плети. Рубцы были и старые, и не слишком – с такого недозрелого святоши станется пороть самого себя, едва на горизонте покажется очередная деваха в непристойной юбке до колена.

Сплюнув, Даголо нетерпеливо повторил жест. Альвино вложил хлыст в его руку, а заодно вкрадчиво произнёс:

– Лупи с оттяжкой, не стесняйся. И не напрягай так кисть. Это не меч, нежнее держи.

Он зябко повёл плечами; почему-то вдруг его гладкую спину окатила волна омерзения. Может просто из-за близости палача? Чесноком и гвоздикой изо рта жирдяя разило так, что борода кольцами заворачивалась.

Потоптавшись так и эдак в поисках удобной позиции, Карл несколько раз сжал пальцы на рукояти хлыста и наконец ударил разок для пробы. Шпион выдохнул; через пару мгновений на его спине вспыхнула свежая полоса. Рука поднялась снова, и снова, и ещё раз; после десятого удара он перестал считать и сосредоточился на том, чтобы иссечь костлявый тыл пленника как можно равномернее.

– Говори, говори, говори! – ровно бубнил Альвино, время от времени склоняясь и стукая паренька по лицу.

Тот сперва застонал, затем издал короткий гневный рык, а после резко вскинул голову и попытался укусить палача за руку. Что именно из сочетания верёвки, хлыста, оплеух, своеобразных голоса и аромата мучителя переполнили чашу терпения? Толстяк, впрочем, не любил оставаться в долгу. Крякнув, он коротко замахнулся и залепил кулаком как следует.

– Пидор! – процедил шпион, выплёвывая в Альвино пару зубов.

Палач оскалился, отступая на шаг назад.

– О! Тогда, может, я пристроюсь сзади? Как тебе, котик?

Мерзкая харя повернулась к Карлу, по чьей спине сходил первый пот – но явно не последний.

– Пора меняться местами, капитан!

Палач отмахнулся от протянутого хлыста, так что Даголо бросил его на стол, ногой пихнул табурет, отвратно скрипнувший по полу всеми ножками, и плюхнулся прямо перед ложным пилигримом.

На потном, перекошенном лице застыл прожигающий взгляд.

– Ты бы дал язычку волю, – посоветовал капитан, спокойно разглядывая покрасневшую ладонь. – А то сейчас…

Кнут пронзительно свистнул, рассекая воздух, и опустился на спину пленника, как молния на одинокое дерево. Паренёк громко вскрикнул.

– Ну, вот видишь. Больно, наверное?

Ещё бы – Карл почти сам почуял, как его превращают в отбивную, а ведь его шкуры толстяк даже не коснулся.

– Дал бы волю язычку-то.

Именно это шпион и сделал, когда следующий удар выдрал из него лоскут кожи.

– Говори. Зачем вас послали?

Крик повысился, занося ногу над границей воя.

– Кого вы успели купить?

По грязной щеке покатилась скупая слеза.

– Гёц Шульц, помнишь его? О чём вы сговорились?

– Что за хрен Шульц?! – простонал паренёк.

– Чем дольше водишь меня за нос – тем больше у Альвино шансов сделать тебе больно!

Даголо стиснул пальцами своё колено. Залепить бы ему разок, чтоб не придуривался! Но ведь пока есть шансы выудить нужные сведения, прикрываясь дружелюбием?..

Палач кивнул и хлестнул ещё, да так, что слёзы из глаз брызнули. Только из одной пары.

– Говори, – тихо произнёс Карл, наклоняясь к уху пленника.

Вышло не так ласково, как хотелось бы, но великой нежности тут и не надобно.

– И я тогда заставлю его прекратить.

– М-м-м… – паренёк мотнул головой.

На одном упрямстве это тельце держалось немыслимо долго – мучители снова обменялись местами, Карл согнал с себя и второй, и третий пот. Но и тогда упёртый засранец предпочёл отрубиться, вместо того чтобы запрокинуть патлатую башку и нечеловеческим голосом завопить: «Довольно! Я скажу!»

Альвино хмыкнул, потирая двумя пальцами ямочку на подбородке.

– Дохляки редко бывают крепкие. Но если попадаются, то хрен перешибёшь.

Даголо сплюнул, бросил запятнанный кровью кнут в компанию к хлысту, и сердито уставился на палача.

– Да не, капитан, ты не ссы. Для таких у меня свои приёмчики.

– Что дальше?

– Поджарим, – уверенно заявил толстяк и потянулся к узлу, что держал тело в подвешенном положении.

Они перетащили шпиона на станок и заново приковали по рукам и ногам, благо теперь он не сопротивлялся вовсе. Ворочать его туда-сюда, слава Единому, труда не составляло. Совсем не как со старшим.

Окаченный водой из ведра, он дёрнулся, вскрикнул, распахнув глаза, потянул удерживающие оковы, но тут же застонал, выгнул спину и почти перестал шевелиться: дала о себе знать исполосованная спина.

– Посмотри-ка сюда! – жизнерадостно позвал толстяк.

Паренёк повернул голову – и вздрогнул всем телом от ушей до пят. Голова его двинулась прочь от раскалённого докрасна скотного клейма.

– Можно обойтись и без этого, если хочешь, – устало проговорил Карл.

До запаха палёной человечьей плоти он прежде не доходил. Почему-то думалось, что приятного в нём не больше, чем в палаческом амбре.

Ответная молитва сорвалась в истошный вопль, когда жирдяй приложил тавро к костлявой груди. Все хорошо заметные жилы под кожей шпиона вмиг натянулись, как струны.

«Не такой уж и лютый запашок», – машинально отметил Даголо, рассматривая искажённое мукой лицо. Вполне достойно того, что можно унюхать вечером по эту сторону реки, а уж по ту сторону…

– Можем повторить, – сухо предупредил он.

Паренёк сжал зубы, немного погасив вой. Альвино застыл в позе мыслителя – с рукой, приложенной к колючему подбородку, и отведённым в сторону клеймом.

– Можем зайти с двух сторон, капитан. У меня найдётся кожа для сапожков королевишны…

Он кивнул в сторону и подмигнул многозначительно, от чего снова захотелось сплюнуть. Расспрашивать, что за гнусь имеется в виду под «сапожками», желания не было никакого.

– А ты хватай пока другой калёный дрын.

– Дрын так дрын, – буркнул Карл.

Клеймо он запихнул обратно в жаровню, надел толстенную рукавицу и осторожно вынул из огня прут. Кончик калёного «инструмента» побелел от жара. Да чем же топит этот Бёльсов сын?

Когда он вернулся к станку, помахивая прутом в воздухе и любуясь на искорки, расторопный Альвино сгружал у босых ног шпиона какое-то барахло. По обе стороны от голеней он выставил по доске, каждая из которых явно видала многие виды и ноги, и крепко обвязал всё верёвками сверху и снизу.

В корзинке рядом Карл обнаружил молоток и ворох деревянных клиньев разной толщины – пятна ясно говорили, что и они в употреблении бывали не раз.

– Я забью первый клин, – громко, со смаком сообщил Альвино, – он заорёт, а как перестанет – так прижигай!

Даголо покосился на пленника: выслушал ли он угрозу со стойкостью, достойной лучшего применения, или готов колоться? На лице испытуемого, впрочем, ничего не отразилось; по крайней мере, пока не стукнул молоток…

– Ы-ы-ы! – он взвыл, запрокинув голову; струны на шее натянулись в опасной близости от того, чтобы лопнуть.

«Один, два, три…» – губы Карла беззвучно шевелились, пока глаза наблюдали за гримасой боли; на десятый счёт он облизнулся и аккуратно, бочком прислонил калёный прут к рёбрам.

– Э-э-э, как громко! – прокряхтел палач и оттянул тремя пальцами рассечённое ухо.

Когда крик рассыпался на череду жалобных всхлипов, он опустил руку в корзину и выудил клин потолще, заметив:

– Придётся мне потрудиться, чтоб эдакую трель перебить…

Сжимающаяся с каждым ударом хватка «сапожков» вызывала боль не так стремительно, как ожог, но зато крепко, основательно. Должно быть, разница примерно как между молнией и пожаром…

Поймав себя на таких мыслях, сын барона закрыл глаза и сильно тряхнул головой. Проклятье, да он ведь понятия не имеет о том, на что это похоже! Но по эту сторону все увлекательные манипуляции выглядели не очень-то способными выудить наконец долбаные сведения.

Раздосадованный, взбудораженный запахом палёного мяса, которым в подвале несло как от дрянной кухни в трущобах, Карл перевернул прут другой стороной, погорячее, и как следует прижёг живот мечущегося на станке шпиона.

– Забивай следующий! – рявкнул он на толстяка, удивлённо хлопнувшего ресницами в ответ, повернулся спиной к орущему шпиону и побрёл к жаровне, чтобы вытащить следующий прут.

Жар чувствовался всё более отчётливо – теперь даже через рукавицу.

– Н-н-н…

Он встревоженно обернулся: уж не откусил ли чудик язык? Надо бы запихнуть кляп, но тогда упрямцу придётся мычать как следует, когда надумает сознаваться…

– Н-н-нет! Хва-а…

Паренёк захлебнулся очередным вздохом, а палач спокойно почесал скулу пятым клином.

– Что там, котик? Хочешь что-то сказать?

Свободной рукой Карл сгрёб в пучок спутавшиеся волосы пленника и поднял его голову, а после показал прут. Блестящие глаза уставились на белёсый кусок железа.

– Гёц Шульц, знаешь его?

– Зна-а… – он будто безуспешно пытался икнуть, – знаю…

– Какого хрена вы для него делали?

– Суконщики из Грисколя…

Стиснув зубы, Карл прижал конец прута к щеке и уху паренька.

– Не ссы мне в уши! – заорал он, перекрикивая высокий вопль. – Ты имперский шпион?!

– Д-ы-а-а!

Из-под плотно сомкнувшихся век катились слёзы, мешаясь с обильным потом; перекошенный рот застыл, силясь ухватить хоть немного воздуха.

– Вы покупали союзников для Шульца?!

– Да!.. – рот снова приоткрылся шире, выпуская сиплый стон. – Я скажу… скажу…

Капитан выбросил прут на каменный пол. Громкий звон вызвал у шпиона новую судорогу.

– Начинай, – приказал он, вкладывая в голос всю свирепость, какая только скопилась у него в желудке от запаха палёной плоти.

Упрямец не пожелал по-хорошему – пускай теперь пеняет на себя.

– Но если я услышу хоть какой-нибудь, самый плюгавенький кусочек этой херни про сукно, торговые махинации… Хоть намёк на то, что ты пытаешься водить меня за нос…

Он встряхнул бессильное тельце и демонстративно покосился вниз. Толстый палач ответил ухмылкой, подбросив в руке дубовый клин.

– Альвино убавит твои сапоги ещё на размерчик!

***

Штифт сидел на низенькой деревянной койке неподвижно, как статуя, если бы только какой-то чудак догадался изваять статую совершенно голого мужика средних лет с руками, прикованными к кольцу, забитому в стену за головой.

В одной из соседних комнат кто-то орал дурным голосом. Язва? Ганс? Паренёк? Сам Король Треф? В одном можно быть уверенным – это не Тихий, и не потому, что он не смог бы так завопить.

Агент старался не слушать подопечного – он посвятил время подведению итогов. Его персону оставили на десерт, значит, справедливо сочли за главного. Или на это указал прямо один из испытуемых. Маловато шансов вывернуться.

Однако щёголь опрометчиво предоставил ему возможность поразмыслить в одиночестве и прикинуть, какая часть операции могла бы всплыть наружу благодаря тому или иному участнику, можно ли хоронить дело прямо сейчас, какая информация ещё подлежит торгу.

Иллюзий относительно своей судьбы Ренато не строил, но, возможно, представится шанс выболтать что-нибудь, что сочтут важным, в обмен на жизнь другого… Очень призрачный шанс. На самом деле, его следует держать в уме единственно чтобы себя подбодрить. Агентам имперской разведки не просто так настоятельно рекомендуют не попадаться.

Когда глаза шпиона привыкли к темноте, а крики по соседству затихли, дверь распахнулась и в комнатушку ввалились трое. Первым шёл полуголый толстяк с лоснящейся волосатой шкурой, покрытой тут и там копотью, ссадинами, царапинами, рубцами – заплечных дел мастера Штифт везде бы узнал.

Двое других, понятно, должны волочь упирающегося пленника на расправу. Возможно, эти же ребята крутили его в переулке на окраине Сада. Он безвольно повис у них на руках, но брыкаться не стал: неразумно тратить зря силы, когда впереди столько интересного.

Четвёртый мужчина, раздетый до пояса, увлечённо ворочал угли в жаровне. «Карл Даголо», – опознал его агент, когда разглядел ухоженные волосы, шикарные атласные чулки и широкий пояс в полосочку. Он же и облаву возглавлял – хотя, конечно, какая уж теперь разница.

Палач охватил тугой петлёй запястья Ренато и резко вздёрнул его вверх, так, чтобы ноги чуть-чуть не доставали до пола. Дыба – прекрасное средство против непосвящённых. Кости вправить обратно в суставы каждый второй коновал сумеет, зато в процессе боль просто чудовищная.

Но чтобы заставить старшего агента соловьём заливаться, придётся дольше попотеть.

Карл замер прямо перед ним, медленно стянул рукавицы, пристально разглядывая пленника, а потом резко двинулся вперёд. Штифт непроизвольно моргнул. Кажется, только из-за этого от удара, сотрясшего правую скулу и висок, у него искры из глаз не посыпались.

– Сразу к делу? – выдавил он, облизывая губы, когда франт отступил на шаг и снова начал пялиться вместо того, чтобы продолжить лупцевать.

Тот только усмехнулся.

– Ты же мне сразу дал понять, что по-хорошему с тобой нихрена не выйдет, мессер Ренато Штифт.

Значит, у них всё-таки Паренёк. Ренато сжал зубы, удерживая в глотке тяжкий вздох. Видит Единый, он до последнего надеялся, что это кто-то другой надрывается.

– Да, да, сукин ты сын! – жёстко проговорил Даголо, – я знаю, как тебя зовут. Твой паренёк нам всё рассказал. Дагмар.

Штифт метко плюнул ему под ноги, в аккурат к закрученным носкам башмаков.

– Я всё знаю. Знаю, что вы припёрлись в мой Кальвар, чтобы покупать сторонников для кайзера. Наши священные права и свободы ущемить задумали, значит. Знаю, что с Шульцем снюхались, чтоб этот дерьма кусок на место моего отца свою задницу примостил.

Шпион устало вздохнул.

– Ну и что тебе от меня надо, если ты столько всего знаешь?

– Два свидетеля лучше одного.

Или просто Паренёк выболтал слишком мало. Шульц предупреждал, что щёголь давно на него пику точит. Наверняка спит и видит большое судилище и много-много людей на коленях, и каждый кается и на Короля Треф помои ведром льёт.

– Что я получу за сотрудничество?

Позади кто-то насмешливо хрюкнул.

– Ты где, по-твоему, находишься?

Судя по повисшей паузе, от него всерьёз ждали ответа. Ну, хорошо же.

– В пыточной?

– Точно, мать твою! А это значит, что я задаю вопросы, а ты очень быстро и подробно отвечаешь, пока батогами не вытянули. Понял, что ли?

Не очень похоже на начало торгов.

– Нет.

– Так я и думал, – мрачно буркнул Карл и сделал знак.

Через мгновение спину агента обжёг мощный удар кнутом, тут же отозвавшийся в плечах, локтях, кистях…

– Как там тебе, нормально? Кнут не жестковат?

– В самый раз, – прохрипел он, тщетно пытаясь достать ногой до пола.

Видимо, не успел пока вытянуться под собственным весом. Если его продолжит так мотылять – скоро это перестанет быть проблемой.

Палач ударил ещё раз, и ещё, и ещё. Обращённый в сраный маятник, пленник зарычал, стискивая зубы всё сильнее. Пороли его не впервой, но вот надругательство над суставами с годами, похоже, стало много большей мукой. К одной пытке привыкаешь, другая обретает новые прелести.

– Кого вы купили? – монотонно произносил франт после каждого удара. – Что вы делали для Шульца? Что хер трефовый задумал?

– Погоди…

Страсть как хотелось сделать передышку и заодно перестать раскачиваться – Даголо любезно предоставил такую возможность, жестом остановив пыхтящего толстяка.

Надо же, запыхался он, бедняжка.

– Ну?

– Я-а…

Слюна скопилась во рту, а язык как-то отяжелел, отчего непросто оказалось кашлянуть и сплюнуть. Прицелиться в кого-то – о таком теперь только мечтать. Свесив голову на грудь, шпион наконец вздохнул как следует.

– Я тебя просвещу… если выпустишь Паренька.

– Далеко он в сапогах королевишны не уйдёт, – хохотнул жирдяй, подходя ближе.

Почуяв на располосованной спине его пятерню, Штифт едва удержался, чтобы не завыть. Слюна во рту приобрела горький оттенок.

– Лучше бы тебе начать петь безо всяких условий, – процедил Карл и грубо приподнял его голову, сдавив челюсть рукой в толстой рукавице. Запахло палёным. – Пока и тебя не обули.

Пытка сапогами – не худшее, что может произойти с агентом… Но не с двадцатилетним парнем, сбежавшим из богословской школы, чтобы послужить кайзеру. Вот ради чего Штифт его, выходит, притащил в непотребный город, воняющий выпивкой, ссаниной и дубильной мазью.

Подвешенный человек ощутил, что вот теперь земля окончательно ушла из-под его ног.

– Я жду! – напомнил о себе щёголь, легонько встряхивая его за челюсть.

– Иди к Бёльсу, – сипло отозвался Ренато и поспешил закрыть глаза до того, как забронированный кожей кулак встретился с лицом.

Ему удалось быстро продрать один глаз, когда хватка ослабла. Повернув голову, шпион увидел зевающего во всю пасть толстяка – и блестящую спину Даголо, ковыряющегося в жаровне. Из огня вынырнул раскалённый добела прут, с которого при каждом шаге мужчины осыпались мелкие искорки, похожие на падающие звёздочки.

Сестра говорила Ренато: увидел падающую звезду – загадай желание. Вот бы сейчас так разозлить мучителей, чтобы они его на месте кончили.

Он снова опустил веки и беззвучно, одними губами принялся считать гулкие шаги Карла, пока не почувствовал на груди нестерпимый жар, в мгновение ока разъедающий шкуру, мясо, кости – казалось, и до сердца недалеко. Машинально Штифт отмечал запах гари, звероподобный вой, от которого уши тряслись, но на время он будто отделился от своего тела и завис поблизости, снисходительно взирая на голого вопящего человечка.

Возвращаться назад оказалось неприятно, но палач так усердно лупил его по щекам и дёргал за ухо, что просто невежливо было игнорировать и дальше.

– Может, хватит уже, а? – сочувственно прошептал жирдяй, склоняясь так близко, что вонь чеснока и каких-то омерзительных специй перебили даже аромат пригоревшего жаркого.

Шпион не смотрел на него. Его взгляд остановился на причудливом крестообразном шраме на груди франта, прямо над левым соском.

– Чт… что это у тебя? Там? – с трудом выдавил он, всего лишь дважды прервавшись для судорожного вздоха.

– Что? Где?

Франт опустил прут, посмотрел по сторонам, скорчил непонимающую гримасу.

– Там… На груди. Шрам.

– Да что ты…

Штифт сглотнул, провёл языком по сомкнутым зубам, какие ещё остались. Говорить проще всего в начале пытки, когда толком ничего не сделано, и в самом конце, когда сделано столько, что страсть берёт. В середине языком ворочать труднёхонько.

– Это ты, горе-воин, дважды подлез под один и тот же удар? Или попросил одну из девок спецом вырезать?

На лице Карла застыла печать раздумья, но затем уголки его рта зашевелились; он зашёлся громким, заразительным смехом. Палач затряс пузом за компанию; Ренато не сумел заставить себя улыбнуться.

– Весёлый ты мужик, Штифт! – воскликнул франт, снова хватая его за подбородок. – Только рожа у тебя смурная – хоть вешайся. Дай-ка нарисую тебе улыбку до ушей…

Шпион закрыл глаза, чувствуя щекой приближающийся жар.

Последний забег

– Капитан, ты оттуда можешь не выйти!

Сик пытался одновременно поспевать за карловой рысью и переубеждать, отчего последнее выходило туго. Когда он волновался, то начинал яростно жестикулировать. Жесты такого детины – зрелище впечатляющее, но ему приходилось ещё беречь левую руку, продырявленную на скачках.

Карл презрительно фыркнул.

– Я сделаю Курту предложение, от которого жадный скот не откажется. Иначе его халупа точно запылает.

Халупа впереди отбрасывала длиннющую тень на дорогу, чахлый заборчик и поздних гостей. Из трубы сочилась жиденькая струйка – дневные труды окончены, подошла пора вечернего возлияния. В отличие от прошлого визита ворота винокурни стояли настежь, с телеги перед ними сгружали корзины с грушами.

Плюгавый дружок Курта в чепчике наблюдал за приближающейся группой, сложив руки на груди. Всего четверо гостей – баронский сын да почётная свита, тревогу бить нужды нет. А вот изобразить спокойный и властный пригляд за территорией – то, что доктор прописал.

– Геммлер! – воскликнул Карл и двумя пальцами заломил угол шляпы. – Как оно?

– Не жалуюсь.

– Курт там?

– А тебе он зачем?

Геммлер покосился на дружков, приостановивших погрузку, расправил плечи и прищурился. Вот же сукин сын. Посмел бы он тут пыжиться, если бы на огонёк зашли не трое солдат, а тридцать?

– За делом, что ж ещё?

– Геммлер, едрёна вошь, пусти его! – раздался изнутри пока вполне членораздельный рёв.

– Они пущай тут обождут, – буркнул привратник, кивнув за спину валона.

Со стороны Сика послышалось ответное ворчание, но Карл пресёк его быстрым жестом.

Стоило приблизиться к порогу, как нос мигом сообщил, для чего ворота растворены так широко. Винный дух, летящий на крыльях сквозняка, немедля закружил голову и породил желание прополоскать чем-нибудь рот. Видимо, поэтому Курт Мюнцер, рассевшись за столом прямо посреди перегонных кубов, призывно помахал ручищей над банками, склянками, бутылками и батареей грязненьких стаканов.

– Заходь, Карл!

Ландскнехту составляла компанию четвёрка стареющих душегубов в обносках, что хранили следы былой роскоши солдат на двойном жаловании. Все, как на подбор, с гнусными рябыми харями – старая, мать её, гвардия.

Один из них, терзавший оставшимися зубами сухую рыбку, после повелительного взмаха куртовой ладони освободил табурет, одарив пришельца тусклым взглядом.

– Садись с нами! Мы тут как раз дегустрируем недельную партию.

Другой ветеран, по правую руку от Карла, молча плеснул в стакан почти прозрачную желтоватую жидкость и подвинул вместе с коркой хлеба. Изо рта разливающего торчала трубка, заправленная дешёвым трубочным зельем – смесью табака и какой-то местной ботвы в таинственном соотношении. Пахло оно так, что, кажется, и закуски никакой не надо. Но в Кальваре не принято говорить такое вслух человеку, курящему эту отраву.

Карл поднял стакан, поболтал налитый самогон – не столько для аромата, сколько чтоб понять, не пытаются ли его напоить разбавленной мочой.

Ветеран, усмехнувшись, вынул трубку и опрокинул в себя остатки того же пойла. Что же, теперь можно и самому сделать глоток.

– Ну-у? – промычал Курт.

На потешной серебряной вилочке в его лапе мерно покачнулась полоска подрумяненного мяса.

– Очень даже, – сдавленно оценил Даголо, глядя на стол перед собой и утирая рот тыльной стороной ладони. – Давно ты алхимиком заделался?

Ландскнехт хохотнул и нежно похлопал ладонью по причудливой металлической штуке, лежащей на столе между кувшином и тарелкой.

– С тех самых пор, как купил эти волшебные аппараты у Меланцейской гильдии. – Он щёлкнул пальцами и добавил, задрав подбородок: – Но ясное дело, тут не только трёхколенная возгонка, но и особая ресептура грушевой браги, которую придумал лично я!

– Погоди-погоди…

Карл поднял сосуд с бренди, внимательно разглядывая алкоголь на свет. Затем он повернул голову и, прищурившись, присмотрелся к жиже, капающей из трубки в большой стеклянный пузырь.

– Не хочу лезть в ресептуру, но мы сейчас пьём то, что из того краника капает?

Во взгляде Мюнцера возникло странное выражение, будто у него спросили, правда ли сало из свиньи берётся.

– А что бы ещё мы тут пили?

– Я думал, что бренди… ну…

Валон помахал рукой в воздухе, пока подходящее слово вертелось на языке.

– Ну, надо подержать в бочке, чтобы Святого Юргена насытить. Годик там, или два, или три.

Курт и спивающиеся ветераны переглянулись, затем вокруг стола по кругу поползли снисходительные смешки.

– Целый годик продукт на Святого Юргена переводить? – буркнул курильщик и обнажил в ухмылке жёлтые зубы.

– По-твоему, мы такой хернёй маемся, чтоб поить бойцов, ткачей и докеров? – фыркнул ландскнехт. За его спиной раздались новые смешки, но сам он тут же посерьёзнел, выпрямился, важно закивал: – Ох, ну, да, старик Делюз чего-то там такое говорил… Бочки из-под амморийского вина, закатать в подвал, да чтоб там тепло было, не то Святой Юрген спину застудит, но не шибко тепло, не то он в наш самогон напотеет. Ну так это чтоб вельможам его втридорога загонять. А тут мы продаём по половине гроша за бутылку. Думаешь, за полгроша кто-то будет с пойлом столько мудохаться?

Карл сдержанно присоединился к общему приступу веселья и плеснул себе добавку, поглядывая меж тем за хозяином винокурни. Тот вовсю ухмылялся, но внимательно смотрел в ответ совершенно трезвыми глазами.

– Так вот что ты на складе прячешь? – мимоходом спросил Даголо, поднося стакан ко рту.

– Может, и так. Тебе-то что до моего склада?

Он выдохнул, проглотил ещё одну порцию и зажмурился, слепо запихнув корку хлеба в рот. Не то, чтобы очень требовалось наподдать для храбрости. Просто он старался изо всех сил скрыть от хитрых глазёнок ландскнехта кровный интерес.

– Видишь ли, я уйму времени шпионил за тобой и за твоим складом…

– Ну, это не новость, – спокойно отозвался Курт, складывая руки на груди, и важно кивнул.

– И я шпионил за нашим маленьким другом, который тебя отделал два месяца тому…

– Надо же, и за ним тоже?

– И сегодня я поймал двух шпионов кайзера, с которыми Гёц в дёсны любился у нас за спиной.

Мюнцер продолжал мерно и невозмутимо сопеть. Его собутыльники поставили кубки куда кто мог и обратили к Карлу тусклые желтоватые глаза.

Как он уже знал, бегать старые солдаты горазды не хуже молодых. Интересно, сколько крепости осталось у них в руках?

Курт наконец вздохнул.

– Ну, Гёц у нас тот ещё изврат, все знают.

– Я расколол этих крыс. И они мне всё рассказали о том, что вы с Трефами затеяли.

– Да ну? – переспросил великан, отнимая одну руку от груди, и задумчиво почесал щетинистую щёку.

Прекрасный ответ. Так ведь можно целый разговор от начала до конца провести.

Медленно, чтобы не спровоцировать подобравшихся мюнцерят, Карл подвинул табурет, закинул ногу на ногу и стянул шляпу с головы.

– Я не обвинять тебя пришёл, – медленно произнёс он, обмахивая покрывшееся испариной лицо. – У меня есть предложение получше… Получше, чем вооружить горстку жуликов, старых вояк и трущобных крыс железяками, которые капитан Лодбрех отгрузил вам из Арсенала, и попытаться пришить меня, отца, Стефана, Эрну, Лелоя и всех наших, кто будет праздновать Кавальеллу в Палаццо, и всё только чтоб запихнуть гётцов тощий зад в баронское кресло.

Курт не шелохнулся, пока ему медленно пересказывали детали переворота с нажимом на каждой вехе, выделенной из воплей человека, которого ломали и подпаливали одновременно. Однако этого и не требовалось: волнение остальных людей выдавало главаря с головой. Виновен.

– И что же нам, по-твоему, светит от твоего папаши?

– От него – разве что милостивое прощение…

По лицу Курта пробежала издевательская ухмылка, а в сторонке кто-то и вслух хрюкнул.

– Но мой папаша с нами не навсегда. Когда он с концами передаст мне дела, я смогу воздать всем своим друзьям.

Левая бровь великана поползла вверх.

– Отдать тебе винокурню, например. Вся твоя, от подвала до печных труб, а?

– Ох, как щедро!

Карл тщетно пытался по лицу ландскнехта угадать, издёвка это или искренний возглас.

– А если… ну… Если меня такая сделка не устроит?

– Тогда, видимо, живым я отсюда не уйду, – хладнокровно ответил он, разглядывая пятно от пота на подкладке шляпы. – Хотя не знаю, с хрена ли тебе отказываться? Ты ведь это и потребовал у Шульца, верно? А я предлагаю то же самое, только ты пальцем о палец не ударишь.

Навалившись локтями на стол, Курт с таинственной ухмылкой покачал головой из стороны в сторону.

– Мне нравится, что ты не зассал один придти сюда, чтоб это предложить, – одобрительно прогудел он наконец и кивнул.

Ветераны согласно затрясли затылками вслед за ним.

– Только вот ты покамест не барон, мало ли что пообещать мне можешь…

– Если я не буду слово держать, бароном долго не пробуду.

– А твой папаша нынче буйным таким стал… – продолжал великан, задумчиво почёсывая подбородок. – Ежели мы, допустим, придём сейчас к нему и всё, допустим, расскажем, что он про меня-то скажет? Молодец, Курт, что вовремя одумался, катись отсюда с миром?

– Да, как-то так и скажет, – легко ответил Даголо, переводя взгляд на толстый лоб Мюнцера, и нахлобучил шляпу на макушку. – Что, идём?

Досадно, что одного его слова всё ещё не хватает, чтобы сдвинуть этого бычару с места… Но это ведь Курт. На то, что он тут же побежит на запах винокурни, как послушный телёнок, полагаться не стоило.

Великан с минуту сидел прямо и неторопливо постукивал пальцами по столу. Наконец большая голова наклонилась в знак согласия.

– У-у, клянусь Святым Юргеном, как из бани вышел! – воскликнул Карл уже у ворот.

Он вытер лоб рукавом, откинул волосы с лица и нахлобучил шляпу на затылок. В мюнцеровом притоне не от одних испарений бросало в жар. Хорошо хоть не пришлось живописать, какие страшные вещи учинит старый барон в отместку за единственного сына.

Курт обронил на плечо «нового друга» очередную снисходительную усмешку:

– Позаботься только, чтобы Старик меня не поджарил – и я всегда найду, чем тебя разогреть.

***

К Палаццо Даголо стекались по одному, по двое, по трое крепкие мужички в простеньких дублетах, длинных штанах и тяжёлых башмаках – армия барона. На место тех четырнадцати, что из-за сраной подгадки и кое-чьего упрямства полегли в бойне на скачках, Дачс и Стефан успели подрядить девять новых людей. Полагаться на них, конечно, глупо, но это всё же лишь девять рекрутов на полсотни добрых бойцов, более или менее проверенных.

Всех их Карл знал в лицо, со всеми пил, с некоторыми куролесил. Шесть или семь из них учили его плохому, когда он пацанёнком был. А пара крепких стариков, воевавших за отца далеко на юге при позапрошлом кайзере, утверждала, что ещё держала маленького принца на коленях и соплю из-под его носа утирала.

Старики болтали с самим бароном на лужайке во внутреннем дворе Палаццо, вокруг них блестело из ящиков оружие. Гвидо Одноглазый натянул старую кольчугу, сиявшую на солнце так же ярко, как его плешивая голова. Сандро Болт, отставив в сторонку несгибающуюся ногу, щурился и поглаживал вороток арбалета.

Отец, предельно трезвый и суровый, часто хмурился, поглядывая на приближающихся Карла и Курта, и почти каждый ответ сопровождал резким жестом. Его брюшко прикрыла старомодная округлая кираса, на бедре висел меч.

Давненько Карл не видел его таким собранным и воинственным – чтуь ли ни с тех самых пор, как видел эти самые военные принадлежности. Казалось, сталь разом согнала часть жирка и распрямила его спину.

– Глянь, какой боевой, – мрачно протянул Мюнцер, замедляя шаг.

Да уж, по нему и не скажешь, что вот-вот все бразды сыну передаст и уедет за город спиваться.

– Не говори про винокурню – и всё будет шито-крыто, – шепнул валон.

Обернувшись к старикам, он широко улыбнулся.

– Отец!

– Долго ты шлялся, – Пьетро обвёл великана сумрачным взором.

– Ты послушал Альвино и имперских ушлёпков?

По лицу барона пробежала тень. Только сейчас Карл заметил гневный блеск в огромных глазах. Это не какая-то пьяная вспышка, что неминуемо окончится битой посудой и расплёсканным вином. Нет, внутри отца на медленном огне кипел полный котёл взвешенной ярости, в котором будет заживо сварен предатель вместе со всеми прихвостнями.

– Угу. Славно ты этих пташек вышколил. Хочу послушать теперь, что шелудивый хафеленский пёс будет в ответ брехать.

«Я ведь говорил тебе!» – рвалась наружу маменькина фраза, но лучше бы теперь придержать, чтобы самому из котла не зачерпнуть полный ковш.

– Ну? А ты что мне скажешь? – жёстко добавил Даголо-старший, глядя в упор на Мюнцера.

– Ах, папаша, я виноват! – жалобно отозвался великан, потупив взор. Ненадолго, впрочем; через мгновение он гневно сверкнул очами и принялся трясти кулаком в воздухе: – Хитрожопый коротышка меня совратил! Так сладко трындел про всякое, и про винокурню, и про то, как ты всех уж капитанов затрахал своими поборами!

– Прямо бальзам на твои длинные уши, да, Курт?

Ландскнехт ткнул пальцем в скошенный набок нос и добавил, нагоняя слезу в голос:

– Так и я ведь как от него пострадал! Вишь, так меня отделал сукин сын, как с самой Медной войны не лупили! А потом, не успел я очухаться, он уж ворожить начал…

– Ладно, хрен с тобой, балбесина, – устало прервал его старик, махнув рукой. – Сейчас мне охота прижучить гадёныша поскорее.

– Мы с Эрной к полуночи принесём тебе его голову, – с готовностью заявил Карл, делая шаг вперёд.

Гвидо тут же покачал плешивой макушкой.

– Эрны тут нет.

– Как нет? – Ноги будто увязли в траве. – И где эта…

– Я её в Вебель послал, – бросил отец. – Без неё управимся. И мне нужна не его башка, а он весь, целиком, живой и скулящий, это ясно?

Карл кивнул. Курт с готовностью задёргал головой вверх-вниз.

– Мы с тобой накроем Треф в их районе, тряхнём кабак и закладную контору. Стефан займётся складами у реки. Где ещё он мог засесть со своей колодой?

– Да теперь уж где угодно, – Гвидо недовольно щурился на разбирающих клинки и дубинки громил. – Целую вечность собирались.

С этим спорить трудно. Да и вообще сборы затянулись как минимум на пару дней, если не на месяц; однако не стоило упирать, рассудил Карл, глядя за гневным движением отцовских бровей к переносице. Вместо этого он предположил:

– Если он успел прослышать о сборах, то наверняка улизнул в трущобы, к Тиллерам под бочок. Надо…

Пьетро молча поджал губы, но голова Одноглазого качнулась опять.

– За Тиллера его баба всё решает, а она не станет с нами ссориться.

– Ссориться не станет, но может время потянуть, чтобы Гёц вверх по реке дёру дал.

– Думаешь, во второй раз сможешь так же легко в трущобы вломиться, сынок?

Младший Даголо открыл было рот, чтобы возразить кривому старому барану, но отец безапелляционно рассёк воздух ладонью.

– Сперва займём район Треф, вокруг после пошарим. А ты, Гвидо, дуй к Магне и напомни ей, что моих ребелов укрывать ей дорого встанет.

– Это что же, я теперь на побегушках? – досадливо пробормотал Одноглазый, отворачивая голову.

– Это официальное посольство, мать твою! – рявнул старик; на его левом виске забилась жилка. – Я – долбаный барон Сада! По-твоему, меня должен мальчик на побегушках представлять?!

Гвидо проворчал что-то вроде согласия и ретировался. Карл, Курт и Сандро терпеливо помалкивали. Барон лишь минуту спустя прекратил яростно сопеть, медленно поднял руку и пригладил топорщащиеся усы.

– Так что, я в порядке? – осторожно ввернул великан.

Он неотрывно следил за ладонью старшего Даголо – та как раз опустилась обратно, на рукоять меча. Другая рука сорвалась с пояса вместо неё и легко отмахнулась.

– Да-а… Принесёшь сюда то, что из Арсенала спёрли, ясно? И катись гнать с миром.

Курт наморщил лоб, но вслух ничего не добавил. Отец отвернулся и шагнул к бойцам, на ходу вопя о сборе, а Сандро поковылял следом.

– Подымайте жопы, ребятки! Пора потрудиться!..

– Выкладывай, что у тебя там, – велел Карл, улучив момент между выкриками.

Великан хитро прищурился, хмыкнул, расправил плечи, сбрасывая с себя облик смиренно кающегося.

– Я тут подумал… – медленно проговорил он, поглядывая на ворота, – вдруг Гёц захочет забрать с моего склада оружие, прежде чем драпануть?

– Времени у него маловато.

Даголо тщетно силился выудить что-то из игры мышц на широком лице ландскнехта. Шпионов вязали отборные ребята – маловероятно, что кто-то из них стучит Шульцу. За пару часов, что длилась пытка, он велел никого из Палаццо не выпускать.

Гёц, конечно, не мог не иметь по Саду соглядатаев, но у них не было шанса что-то соглядеть и сообщить, пока отец не начал собирать людей, а сам Карл не отправился пропустить стаканчик к Мюнцеру.

– Оно, конечно, верно, – охотно согласился великан – и тут же умолк, оставляя при себе возможное «но».

Всё указывало на то, что возиться с оружием Трефам некогда. Если под ужимками Курта не скрывается очередная подлянка. Причин вроде бы никаких, но как такому поверишь?

– Сик, поди сюда! – позвал валон наконец, убедившись, что больше ничего не услышит.

– Няньку на меня повесить хочешь?

Мюнцер усмехнулся, разглядывая сверху вниз верного громилу.

– Конечно – кто же проследит, чтоб ты в новый мордобой не ввязался?

Испытующий взгляд великана Сик встретил с достойно равнодушной физиономией. В опасном деле такого хладнокровного и крепкого человека лучше иметь при себе, но Треф так мало, что рискованной облаву не назовёшь. Зато для пригляда лучшей кандидатуры не найти, раз уж Эрну так не вовремя услали.

– Возьми Крюца. Пойдёте с Куртом. Надо проверить, не завелись ли Трефы на его складе.

– Сделаем, – коротко отозвался громила, наклоняя голову.

Курт снова хмыкнул и побрёл прочь, но прежде, чем Сик направился следом, Карл задержал его быстрым жестом.

– Гёц нужен нам живьём, – он мягко опустил ладонь на плечо здоровяка и привлёк его к себе. – За Куртом глаз да глаз, ясно? Если почуешь, что он какое говно задумал – рвите когти оттуда. Не заставляй меня рыдать над вашими телами из канала, ладно?

– Постараюсь не намокнуть, – ухмыльнулся Сик.

Проводив приятеля взглядом, Даголо- младший ненадолго прикрыл глаза и потянулся.

Облава! Вот она – награда за целый месяц подковёрной возни, беготни за шпионами, ухмылок и ужимок! Кое-что из списка даже позабавило его разок или два, но в основном такая работёнка горчила еду днём и мешала спать ночью.

Теперь же всё стало просто и ясно. С негодяев спали маски, герои соизволили проснуться и вынуть меч из ножен. Осталась лишь самая приятная часть – хотя победа стала бы слаще, будь противник более зубастым, чем полтора десятка Треф с краденым оружием…

Однако же не стоит гневить Единого капризами. Неблагодарность – большой грех. Скоро кое-кто об этом вспомнит, и возопит горько, и падёт в прах.

***

Обе лодки Томаса изрядно просели под грузом с мюнцерова склада. Сходни ходили ходуном под ногами Треф и восьми докеров, подряженных за пригоршню монет. Гёц мрачно наблюдал за погрузкой и порой ощупывал записку Штифта, впопыхах сунутую в рукав.

Мысленно он подсчитывал убытки. Придётся кое-что оставить, чтоб не вышла басня про жадного купца, которого настигла волна от пущенного в воду камушка. Либо их накроют прямо на берегу вместе со всем добром – ничуть не лучше купания в Рёйстере.

Охрана из людей Курта тоже скисла. Понять их можно – тяжело радоваться жизни, пока лежишь у порога мордой в землю.

– Почти закончили, – доложил Альфи и плюхнулся на ящик, с любопытством рассматривая дрожащие от напряжения руки.

Делец молча кивнул.

– Так куда мы это всё повезём?

Хороший вопрос. Как часто бывает, есть два пути. Вверх по реке, в трущобы, или вниз, к купеческим складам. В любом случае всё упирается в главную фигуру, от кого и зависит, найдут ли Даголо оружие сразу или только через пару дней.

– Магна уже показала нам дулю разок, – задумчиво продолжал Валет.

В его руках откуда-то появилась колода карт – он повертел их так и эдак, потом принялся неловко тасовать.

– Но даже если она снова кинет, в прибрежных помойках можно хоть немного пошхериться. А Пятак – место респектабельное, там наше барахло будет как прыщ на жопе…

Из колоды вдруг вывалилась под ноги шулера десятка пик.

– Вот дерьмо! И как я работать буду?

– Наши игры сегодня закрыты, – хмуро отозвался Гёц, опуская топор.

С лезвия по капле срывались следы последнего чёрного дела, растекавшегося по полу за спиной дельца. Его-то рука не дрожала, но во рту повис горький привкус бесполезной утраты.

– В трущобах без ведома Магны разве что ты один с небольшим мешочком спрячешься. Местные нищеброды добычу по запаху найдут.

– Тогда почему не отогнать добро вверх по каналу и…

Под сердитым взглядом Альфи умолк. Проклятье, он просто переутомился с непривычки, или действительно не понимает, что Трефы-беглецы для Колёсного Дирка – не просто обуза, но обуза опасная?

В любом случае, растолковывать некогда. Не говоря уж о том, что на столько ушей о ткачах и заикаться нельзя.

Закрыв глаза, Гёц провёл ладонью по лбу и глазам, пытаясь согнать повисший за ними гул тревоги. Пора заглянуть на шаг вперёд и принять решение, тем самым убрав хотя бы один голос из бесовского хора.

– Глауб. Если он согласится, то уже не выдаст. И Старик не полезет переворачивать купеческие склады без разрешения Лиги. Подарок у тебя?

Вздохнув, шулер таким же молниеносным жестом спрятал колоду. Медленно он расстегнул верхние крючки дублета и оттянул ворот рубахи.

На его костлявой груди «подарок» – матушкин рубин – смотрелся откровенно нелепо. Но человек с воображением Коломана Глауба без труда представит на том же месте рыхлую белую грудь жены. Туда-то камушек встанет как родной.

– Скажи, это камень фрау Лахтсегель. Если будет ломаться, скажи, что у матушки найдутся ещё. Если будет угрожать выдать Даголо – скажи, что у моих братьев есть и камни потяжелее.

– Ясное дело, – усмехнулся Альфи, пряча драгоценность. – А если откажется совсем?

В самом деле, как же без шанса на хреновую ставку?

– Тогда дальше, вниз по течению, – процедил Шульц, скрепя сердце: чем дальше оружие уплывёт, тем дальше вместе с ним окажется и план. – Пусть Томас спрячет в… В камышовом схроне, да.

– Так! Эти две бочки – туда! – прикрикнул Колум, остановившись перед опустевшим на три четверти «оружейным углом»; рукавом он утирал обильный пот со лба. – Остальное не трогать. Всё, шабаш!

– Туда – это куда? – быстро проговорил Шульц, подходя ближе.

Докеры тем временем уже подхватили два бочонка с выдержанным грушевым бренди – их мюнцерята выволокли из подвала до появления Треф. Знатное спиртное для знатных господ. Чтоб такое пить за ужином, ужинать надо мясом – хотя бы дважды в неделю.

Носатый развел руки в стороны.

– Надо же как-то взыскать с Курта за убыток.

В другой день делец постарался бы более обстоятельно сопоставить стоимость краденой выпивки с просираемым оружием. Сейчас времени хватало только на простейший расчёт с ценами недельной несвежести, и он устало махнул рукой.

Колум тут же подхватил жест, а докеры решительно потащили бренди на борт.

– А теперь пришло время рассчитаться!

Из рук Носатого в мозолистые ладони грузчиков посыпались стремительно отсчитываемые монеты. Несмотря на благостный звон, лица их сковала тревога, а тоскливые взгляды то и дело метались за спину Готфрида – туда, где растекалась лужа самогона из раздолбанных бочонков и бутылок. Один из них наконец осмелился кашлянуть и выступить вперёд.

– Массер Шульц, нас ваши с Куртом дела не касаемы… Но ежели вам тут всё побить надо, тогда, может, мы чего-нибудь так возьмём?

– Хватайте и упёрдывайте, живо, – Гёц шумно отбросил топор в сторону. – Если Курт вас тут застанет, в реке окажетесь все.

Не без труда Колум сдвинул с лица довольную ухмылку.

– Значит, Глауб? – уточнил Валет, подходя к ним обоим.

– Глауб? – переспросил Носатый.

Готфрид резко качнул головой, утверждая ставку.

– Да – Пятак, купцы, торговые пристани, Коломан Глауб. Альфи сторгуется, а вы держите вёсла наготове – вдруг не выйдет.

– И тогда мы-ы-ы…

Колум умолк, обрывая вопрос на середине, и в паузу хлынул радостный хохот грузчиков. Промелькнула раздражённая мысль заткнуть их, но работяги и без того вняли совету поскорее исчезнуть.

Оказывается, восемь мужиков могут утащить изрядное количество выпивки даже в охапке.

– Ты с Греткой вернёшься в город и отправишь её пасти наш флажок перед собором, – произнёс Гёц, глядя на Альфи. – Остальным ждать с оружием, где бы его не спрятали. Я встречусь с нашими друзьями. Мы ещё можем быстро ударить, пока Старик громит наши места и ищет у соседей.

Разумеется, если оружие и Трефы покинут город, о контрударе можно забыть. Останется помахать ручкой всему.

– А наши друзья согласятся что-то делать без Курта? – встревоженно осведомился Валет.

Делец пожал плечами, раздражённо скривившись. Сволочной Курт поднасрал гораздо сильнее, чем его дубовая башка только могла представить. Без его людей силы заговорщиков внутри Сада уменьшились вполовину, а раз так, то и условия новой сделки с Дирком ухудшатся на порядок.

Если он теперь вообще захочет связываться. Если Трефы не сбегут из Кальвара. Если Штифт ещё не выдал Даголо информацию об участии ткачей.

– Ах, капитан, маловато у тебя шансов своими ногами уйти! – добавил Колум, быстро-быстро постукивая пальцами по локтю.

– Примерно три к двум, если сторгуетесь с Глаубом.

И если ни один из них не оттащит гостинцы из Арсенала к Даголо. На вытянутом лице Носатого застыла смесь напряжения и недовольства. Вместе они сварили столько денег, что деловой человек вроде него согласится потерять скорее руку, чем такое партнёрство. Но если партнёр сам себя на заклание ведёт, не лучше ли вовремя спрыгнуть?

Верный же Валет застыл в одной позе, заложив руки за спину, с потупленным взором и плотно сжатыми губами. Не сразу он разомкнул их, чтобы несмело предложить:

– Или мы можем все вместе отчалить в Хафелен прямо сейчас…

Как хорошо, когда есть отчий дом, тёплое местечко для бегства с поджатым хвостом, пристыженным взглядом и обломанными зубами. Вероятно, братья в этот раз даже не будут насмехаться. У Хенрика и Биргера теперь пятеро отпрысков на двоих, привилегия ставить подножку и показывать пальцем уплыла к новым детишкам.

– Пока остаётся шанс довести дело до конца – мы им воспользуемся.

Гёц обвёл обе бледные физиономии твёрдым и уверенным взглядом – по крайней мере, такова была задумка. Разумеется, их беспокоит перспектива наблюдать, как вниз по течению баркас обгоняет раздувшийся труп капитана. В конце концов, они друзья.

И без него им мало что светит в Хафелене – помимо работы на подхвате по большому одолжению. Как ни крути, они по-прежнему в одной упряжке.

И вздорный ландскнехт тоже тянул со всеми наравне. Но что ж поделать? Тот, кто не был готов рисковать, никогда бы не сорвался с тёплого местечка на побережье на запах настоящих денег.

– Всё, дуйте, – отрезал он, оборачиваясь спиной; на рассуждения и так потрачено слишком много. – Ждите меня и Альфи до дня Святого Патора. Не дождётесь…

Пауза оказалась чересчур тихой. Оглядевшись, делец понял, что на него смотрят ещё несколько человек.

– Сможете загнать оружие и бренди в Хафелене.

Он сделал быстрый жест, выгоняя Треф прочь со склада: всё, сказано достаточно, из города бежать, оружие – загнать, а дальше – соображайте сами, не маленькие. Его же мысль обратилась к кривым кальварским улочкам, по которым предстояло тихо улёпетывать до квартала ткачей.

Руки меж тем слепо шарили по сумке, откуда на свет вскоре вылезло искомое – огниво.

– Гёц, Гёц! – раздалось сбоку возбуждённое шипение.

Исходить оно могло только от Людо Дикого – второй сержант Курта отвечал за сокровища на складе. До тех пор, пока его в путах не уложили рядышком с остальными у распахнутых ворот. Сегодня он выкупил у Колума право остаться, в отличие от товарищей, с незаткнутым ртом – в обмен на небольшую заначку в жёлобе и обещание не шуметь.

– Гёц, не вздумай даже! – Людо, всегда верный слову, говорил быстро и страшно, но тихо-тихо. Через миг, впрочем, его честное узкое лицо сложилось в жалобную гримасу: – Мне же хэнда, если целый склад просру! Курт мне бубенцы вокруг шеи узлом завяжет!

– А мне прикажешь утереться? – буркнул делец, обращаясь к огромной луже бренди. – Может, иначе нам посчитаться и не выйдет. Но уж этот долбаный урок в его башке надолго остается!

– Ты же и нас поджаришь!

– Курт скоро прибежит и вытащит ваши задницы из костра…

На мгновение кремень в его руке застыл в воздухе над кресалом.

– Хотя, в общем-то, мне плевать.

Первый же лёгкий удар выбил сноп искр – и тут же вспышка шибанула по глазам. Готфрид отпрянул, неловко поднося руку к лицу: не опалил ли брови?

Забавно, что даже разумный, деловой человек, отлично знающий цену каждой бутылке, способен найти некое извращённое удовольствие от уничтожения товара. А ведь это даже не для того, чтобы распродать свои запасы. Только чтоб проучить. Вот так раз поймаешь себя с наслаждением наблюдающим за собственноручно устроенным пожаром и уверуешь в происки Врага, чья тень за каждым крадётся и нашёптывает на ухо: «Разбей, сломай, укради, помочись на крест!»

– Вот же гнида, – раздражённо бормотал Дикий, энергично дёргая связанными конечностями, лишь бы поскорее отползти от быстро распространяющегося огня.

Шульцу на краткий миг показалось, что это от языков пламени прямо сейчас и исходит что-то эдакое, тёмное и вражье. Совсем голова кругом пошла. Самый ясный знак, что пора быстро, решительно драпать.

«Проклятье, и в какой по счёту раз я это повторяю?»

Запихнув огниво в сумку, он быстро выскользнул из склада мимо расползающихся стражников и резко завернул влево, чуть не переходя на мелкую рысь. Левая рука придерживала ношу, чтобы не билась о бедро на каждом шагу. Перед глазами странно притягательный образ полымя постепенно сменялся чётким видом сравнительно прямой, хоть и порядком загаженной улочки.

Странные мысли в голове вместе с картинкой менялись в осмысленную сторону: он решил, что разумнее всего в конце прохода снова свернуть влево. Оторваться от реки, зато заложить большой выбор узеньких путей в юго-восточной части Сада, в которых сам он ориентировался прекрасно и в то же время мог рассчитывать, что люди Даголо не сумеют оказаться сразу на всех.

К счастью, какая-то звериная часть его рассудка хорошо реагировала на увиденное прежде, чем в тугом умишке родится слово «опасность». Едва увидев по левую руку, на том самом сокровенном повороте, квадратные плечи Крюца и парочку поношенных ландскнехтов в профиль, Гёц немедля припустил вперёд – вдоль реки. Глухое ругательство он принялся цедить лишь на втором шаге.

К несчастью, ни растворяться в воздухе, ни видеть сквозь стены никакое чутьё не помогало, будь оно хоть от Единого, хоть от Бёльса, хоть от дедули-контрабандиста.

– Стой, сука!! – донеслось до ушей человека, со всех ног удиравшего дальше по кривой дорожке между халупами, раскиданными вдоль реки.

«Странный призыв, – вертелась в голове лихорадочная мысль. – Хоть кто-то в здравом уме к нему когда-нибудь прислушивался?»

Прямо за очередной развилкой отрезок «прибрежной» улицы упирался в целый воз хлама перед облупленным домиком. Гёц ухватился рукой за угол последнего строения перед поворотом и резко забрал влево. Гневные выкрики преследователей, потерявших его из вида, придали новых сил и помогли в мгновение ока взлететь вверх по клонящемуся к реке переулку.

На том же импульсе он пролетел мимо очередного ландскнехта – тот только и успел всплеснуть руками и цепануть сумку за ремень. Делец инстинктивно высвободил руку, оставляя ношу в чужой хватке, и бегство продолжилось. Уже на ходу он обдумывал, а стоило ли скидывать груз…

Сзади прозвучал выстрел. Шульц споткнулся и едва успел выставить перед собой руки, чтобы не впечататься лицом. Лишь через пару секунд, когда ладони только-только коснулись твёрдой земляной корки, правая икра вскрылась резкой болью.

Боль усилилась вдвое, стоило перенести вес на подстреленную ногу – пока что терпимо. Видно, пуля скользнула по мясу. Всё не так плохо – ещё можно продолжить бежать, пока не спадёт раж загоняемого оленя, если только…

– Попался, сукин сын! – пьяница сипло заревел из-за спины, и колени беглеца подогнулись под прогнившей немытой массой на спине.

Ему-то казалось, куда этим жалким гончим с бутылкой и трубкой наперевес угнаться за чемпионом Грушевого Сада? Ан нет, довольно разок шлёпнуться.

Без лишних слов он вцепился в руки пьяницы, тянущиеся к горлу, и рванул в сторону. Тело приложилось о каменную стену, застонало и ослабило хватку; дабы закрепить эффект, Гёц трижды саданул локтём вслепую. Хвала Господу за тот рост, что помогает лупить всякого дылду в мягкий живот, а не мощный грудной панцирь.

Он оттолкнул от себя битого ландскнехта и стену – и с тяжким вздохом повернулся назад, лицом к двоим людям Мюнцера и Крюцу, сжимавшему в руке пистолет. Им осталось всего несколько шагов. Если уж и принимать бой, лучше сделать это подготовленным.

Крюц здраво притормозил, пропуская вперёд одного из ландскнехтов. Не этого человека делец хотел бы обслужить первым, но идти на попятную поздно – на него ведь уже замахнулись дубинкой, а на такое хладнокровно пялиться никак нельзя.

«Замах длинноват», – на излёте Готфрид перехватил кисть, сделал шаг и незатейливо полоснул кинжалом по горлу.

Тут-то Крюц и подоспел с правой стороны. Рукоять пистолета, перехваченного за дуло на манер колотушки, с оглушительным звоном врезалась в ухо. Охнув, Гёц склонился и рубанул клинком воздух, отгоняя противника назад. Второй ландскнехт мялся слева – его шестопёр мог изрядно попортить кости, только решимости не хватало.

Пока не хватало: первый из самогонщиков почти прекратил обнимать стену и решительно поглядывал в сторону стычки. Ничего-ничего, мол, дай только задвину тухлую печёнку на положенное место.

В Кальваре это называлось «пляской в подворотне». Несколько вооружённых мужиков стоят друг напротив друга на улочке, где трое едва-едва не трутся плечами, облизываются, перемигиваются и ждут подходящего момента, чтобы наброситься всем вместе на одного.

Понятно, каждый из троих крайне озабочен тем, чтобы порезали не его. Эта подворотня на вкус Готфрида была чересчур широка, и всё же он мог оценить шансы, по крайней мере, как два к одному. Весьма неплохо, с учётом ситуации и подтекающей ноги.

Беда только в том, что, пока он будет отплясывать, на шум половина Сада сбежится.

С самым зверским рёвом, какой только народился в утробе, делец ринулся вперёд, целясь в самого крутого. Крюц отмахнулся пистолетом и ожидаемо отступил, чтоб освободить место шестопёру.

Готфрид отшатнулся от костоломного удара и нырнул под сжимавшую оружие руку, хватаясь за одежду ландскнехта. Наполовину оглушённый предыдущим ударом и бешеным стуком сердца, он принялся яростно колоть, кося глаз на второго противника, и резко пихнул в его сторону продырявленное тело, когда между ними оставалось всего полшага.

– Ну, здравствуй, дружочек!

Он не придал значения полуразмытому басу с тыла, попытался развить атаку. Кинжал чуть не достал до глаза Крюца; тот зажмурился и с силой толкнул дельца назад.

Гёц удержался на ногах, прильнув спиной к стене. Только теперь он взглянул на могучую фигуру, перегородившую половину улицы – с той стороны, где раньше открывался путь к отступлению.

– Уф, мать твою, – отвернувшись от Мюнцера, он сделал шаг к Крюцу – но и с той стороны уж показались двое вооружённых людей.

– Да, да, обложили тебя, – спокойно сообщил великан, хотя на лице его лежала огромная чёрная печать, пахнущая дымом. – Я говорю: шабаш танцулькам.

– За сколько согласишься меня отпустить?

– После этого? – Курт ткнул пальцем в столб дыма, поднимающийся из-за крыш. – Пожалуй, возьму в уплату башку твою и горшок из неё сделаю. Чтоб было куда ссать, когда ночью приспичит.

Гёц медленно оторвался от стены, сжимая пальцами кинжал. Мюнцер оторвал руки от груди и положил их на пояс, одновременно расправляя плечи. В этом месте схватиться, как на винокурне, и впрямь не выйдет.

– Хочешь реванш?

Уголок рта великана дёрнулся; ненадолго он поднял глаза к небу и почесал щёку пальцем.

– Не, знаешь, я не такой самолюбивый тупой хер, как тебе там думается. Пинками душу отведу.

Пока он гримасничал и чесался, Шульц перенёс вес на левую ногу и с силой оттолкнулся от земли, стискивая зубы, чтоб не надломиться, когда вперёд выйдет ноющая правая. Ему удалось не упасть, но манёвр опасно подошёл к пределу терпения. Качнувшись вправо из-под надвигающегося огромного кулачища, он почувствовал, что заваливается на бок…

Стена оказалась чересчур далеко, чтобы опереться на неё, но его вовремя поймали за дублет пальцы Мюнцера.

Великан взревел, едва успев отдёрнуть голову; из разреза точно под левым глазом хлынула кровь.

– Хватай! – рявкнул он на кого-то.

Гёц не видел, кто выворачивает кинжал из руки, но как только руку отпустили – тут же вцепился в куртово горло, левой продолжая держаться за его предплечье.

Курт надулся и покраснел, как огромная пиявка, подцепил его обеими руками. Земля ушла из-под ног; гнусные хари преследователей мелькнули перед глазами.

Шульц успел вздохнуть ещё разок, а после спина встретилась с камнем. Дыхание на этом оборвалось.

В переулке потемнело. Очень уж резво солнце закатилось – а может, его просто заслонили? Машинально делец вцепился пальцами в щель между булыжниками мостовой.

Наконец смог втянуть немного воздуха через рот – чтобы тут же выплюнуть его с криком боли, когда на руку опустился огромный башмак. Утрамбовав пальцы, он тут же поднялся, просвистел под локтем и впечатал таранный удар в подвздошину.

– Курт, хорош!

Очевидно, это означало «Хорош пинать, возьми ломик!» Не пытаясь разглядеть нависающие лица, Гёц заслонился рукой от дрына, метившего в рёбра.

Руку словно забили внутрь туловища.

То ли он вырубился, то ли по какой-то причине преследователей кольнуло сочувствие – но молотить его перестали. Сквозь свои же стоны он уловил разгорающуюся перебранку. Самое время поднять голову, снова поторговаться…

Из приоткрытого рта вывалился лишь сдавленный кашель. «Лежи уж, – буркнул недовольный голос в голове. – Хорошо бы ещё коленом кой-чего прикрыть, как думаешь?»

А, впрочем, как не повернись – всё равно будет больно.

Карты на стол

Покинув с первыми лучами солнца ненавистный Вебель, Эрна погоняла лошадь, насколько позволяла твёрдость седалищных мускулов.

Светило поднялось высоко, когда утомлённое животное запрядало ушами при виде родной конюшни. От самого самого рва перед южными воротами города тянулся ряд телег с припасами.

Через этот и другие проходы город еженедельно всасывал необъятное количество всего, что росло, цвело и пахло в предместьях. В длинной веренице стоял всякий мужик из округи, кто не имел в хозяйстве лодку или соседа с лодкой, или же просто не хотел сдавать жирному купчине мешок репы и ящик яиц за грош, когда на рынке в Кальваре мог выручить все три.

Посему в базарный день он затемно укладывал добро на воз и трясся по ухабам, а после пару часов в очереди зорко следил за кружащими вокруг бродягами и кальварскими мальчишками, переминаясь с ноги на ногу, чтобы за час-два до полудня, даст Единый, проехать наконец за стены.

Кто-то непринуждённо болтал с соседом, а кто-то смотрел вокруг волком и цедил под нос: «И угораздило же всех вас припереться сюда прежде меня, сволочи проклятые!»

Эрна точно знала, в какую бы группу угодила. Пожалуй, лучше уж выслушивать несправедливые предъявы вздорного старика.

Хромой Луиджи, дряхлый старец из славной кондотты Даголо, всё так же сидел на колоде у ворот с трубкой в зубах. Порой казалось, что в этом месте и в том же самом положении он и ест, и спит, и гадит. Возможно, будь они на юге, где ночи теплее…

Смотритель конюшни выпустил изо рта два колечка дыма, прищурился и произнёс, обращаясь будто бы не к всаднице, а к кобыле:

– Как там Вебель?

– Всё-то ты знаешь, – проворчала женщина, под уздцы подводя лошадь к коновязи.

Несмотря на тщательно поддерживаемый облик привратной глыбы, неподвижной и невозмутимой, хитрый старичок просто обожал сплетни.

– Харел! – гаркнула она, оглядываясь в поисках конюха.

– Пока этот лодырь сам с собою канается, ты успеешь рассказать старику интересное, – с ленцой проговорил Хромой, почёсывая рубаху на впалой груди.

– У епископа гостит арлонский граф с супругой. Графёнок у них никак не выходит. Приехали за благословлением отца Венцеля.

– М-м…

Старик снова сомкнул губы на мундштуке, прикрыл веки и немного задрал голову.

– Крашивая дама-то?

– Ничего себе. Для арлонки.

– Исповедовалась отцу Венцелю? – пробормотал он, медленно пожёвывая трубку.

Мечница фыркнула и шагнула в сторону, чтобы заглянуть внутрь конюшни.

– Это уже сам можешь додумать. Только давай без меня.

Лошади флегматично уставились на Эрну из стойл.

– Харел, мать твою! Мне некогда здесь до вечера торчать!

Луиджи выпустил изо рта клуб дыма и блаженно улыбнулся.

– Это да. Пьетро наверняка захочет тебя видеть поскорее.

Час от часу не легче. В последнее время такое сообщение неизменно означало какое-нибудь говно на палочке, которое ей торжественно вручат со словами: «Сегодня праздник, понесёшь заместо флажка».

– Сегодня Треф судят.

– Что?

Старичок щёлкнул языком, удовлетворённый заброшенной наживкой.

– Гёц, говорят, взбунтовался против Пьетро. Вчера в районе Треф погром был. И сцапали королька. Только он сперва замочил троих и куртов склад с выпивкой попалил.

Мечница стиснула поводья в руке. Всё внутри её головы, что Господь не прибил накрепко к черепу, посыпалось вперемешку.

– Ха. Курт, должно быть, все волосы со спины повыдрал…

– Когда суд? – быстро перебила она, глядя сквозь медленно рассеивающийся дым.

– Сегодня… Пьетро хочет до праздника разобраться. – Хромой снова запихнул трубку в рот и одобрительно кивнул: – Оно и правильно. Нехрена в швятой день ховнюка кажнить.

– Бывай, Луиджи.

Женщина затянула петлю из поводьев вокруг столба и отправилась к воротам, порой срываясь с быстрого шага на лёгкую рысь.

На ходу она кивнула знакомому сержанту кальварской гвардии – тот с помощью двоих стражников, жезла и чьей-то матери по одной пропускал гружёные телеги через подъёмный мост в узкую каменную кишку.

Легко перебежав по настилу над тихо журчавшим во рве Рёйстером, она сунулась было в мрачный прохладный коридор вслед за очередной гремящей тележкой – та как раз перегородила всё пространство от одной стены до другой.

– Эрна!

Сержант окликнул её прежде, чем она успела стиснуть кулаки, подавляя заклокотавшую слева от печени злость. Обратившись обратно к свету, она попыталась натянуть улыбку для гвардейца, ковылявшего через мост с дежурной утомлённой харей.

– Фриц, дорогой!

– Как угорелая, – буркнул стражник, стягивая на ходу маленькую красную шапочку. Ею же он утёр капли пота со лба и подставил поредевшие волосы на макушке под западный ветерок. – Далеко ль собралась?

Мечница беспомощно махнула рукой в сторону запруженных ворот.

– Да вот… Луиджи сказал, Старик хочет скорее меня видеть. Подумала, не стоит тебя отвлекать.

– Даже не знаю, сумеешь ли ты перемахнуть эти три воза…

Фриц проводил задумчивым взглядом телегу, медленно отходящую в темноту.

– Пропустишь меня через калитку, а? А вечером заходи в «Корону». Поставлю тебе долбаную пинту.

«Бёльсова Мгла, только не воображай себя актёром!» – мысленно добавила она, прикусывая нижнюю губу, когда Фриц наморщил широкий лоб и поднял глаза к небу.

Впрочем, сержант не умел заставлять себя упрашивать – на своё же счастье. И вряд ли имел такое желание, пока вокруг топталось столько крестьян, съехавшихся с южной округи ко дню Святого Патора.

– Так и быть. Ганс!

Один из его подчинённых встрепенулся и тоже поплёлся через мост, гремя кольчугой. Фриц же ухмыльнулся напоследок и на прощание поднял раскрытую ладонь:

– Это должна быть вебельская пинта, понимаешь?

Ганс провёл мечницу по узкой и крутой тропке вдоль стены, что и оканчивалась «калиткой» – маленьким проходом, забранным железной дверью и решёткой. Нырнув под низкую притолоку, она снова выпрямилась и шагнула за следующим провожатым и его чадящей лампой.

Как и воротный коридор, проход за «калиткой» загибался вправо и немного вверх, но здесь плечо Эрны то и дело задевало шершавую влажную стену. По ногам гулял сквозняк. С обеих сторон за ней угрюмо наблюдали бездонные глаза бойниц, словно до сих пор видели у неё на груди старый чёрный значок.

Она старалась не пыриться в ответ. Перемигиваться с элементами фортификации – явный признак течи на чердаке.

Дневной свет упал на неё прежде, чем глаза успели отвыкнуть, а гудящая голова – остыть в прохладной червоточине. Приложив руку ко лбу, с прикрытыми глазами, женщина лихорадочно сшивала по кусочкам картину новостей Грушевого Сада. Трефы подняли мятеж? Весь их район заняли садовые ребята? Гёц в цепях дожидается суда?

Что ещё успело тут случиться, пока она таскалась до Вебеля и обратно? Уж не воскрес ли часом кайзер Вюрдерих, чтобы повести всех праведных месков на последнюю войну со всеми, кто не успел принять крест?

Медленно она поплелась вверх по Полёту Кружевницы, одной рукой придерживая меч на боку, а другой – бедную головушку. Так рассеянно гулять рядом с трущобами неблагоразумно, однако людей вокруг вертелось немного, да и те предпочитали её обходить, только завидев оружие, чёрный берет и пёстрый платок на шее.

Поначалу она позволила обогнать себя оглушительно кудахчущей повозке, только выползшей из Южных ворот. Через пару минут ноги незаметно понесли её скорее. Хотя расправа над личными врагами Даголо считалась её почётным долгом, в этот раз Эрна вовсе не горела желанием поскорее выкопать могилу. Одна лишь неясность терзала каждый миг и подгоняла вперёд.

Так, что она почти забыла смотреть по сторонам и держать руку у кошелька. На какое-то время.

Сложно сказать, как долго плёлся за ней долговязый бродяга в убогом латаном плаще, но хвост она бы засекла и в толчее. Мечница остановилась перемолвиться с орущим лоточником, на деле – чтобы мельком разглядеть пилигрима.

Такие благочестивые оборванцы всё тёплое время года шастают между городами Рёйстера и Аргебургом от святыни к святыне. Луиджи Хромой и другие небрезгливые старики дают им приют за пару пфеннигов. Или пару краденых башмаков, не налезших на такого верзилу.

Кажется, шпионы и соглядатаи рядились под пилигримов в Кальваре аж с самого образования Лиги. По теперешним временам это как-то даже немодно.

Приметив симпатичный поворот, женщина с удовольствием нырнула за угол, предвкушая возможность пощупать преследователя за вымя и ненадолго отодвинуть новые заботы. В конце переулка, убедившись, что длинная фигура маячит позади, она повернула вправо и прильнула к холодной стене кирпичного бедняцкого дома.

Измождённая баба чуть постарше неё отвлеклась от стирки и приоткрыла рот, молча глядя на меч. Острие нетерпеливо качнулось – понятливая прачка скрылась за дверью.

У хорошего мечника оружие всегда наготове, обнажить его можно за миг. Предусмотрительный мечник уже держит его в руках и за этот миг может пырнуть хорошего мечника разок-другой. Мудрый же мечник стоит с обнажённым клинком в тени, чтобы в нужный момент выскочить оттуда и выпотрошить обоих идиотов, пока они за клинки хватаются.

Эрне Господь по какой-то причине, для её умишка совершенно непостижимой, дал лишь ножны. Посему уж ей-то не стоило пренебрегать опытом таких заслуженных земных мудрецов, как Йонас Затычный или Хуан Дыродел.

Из свободной руки в угол полетел купленный за пятёрку пирожок из кошки, мышки или ещё кого-то, на чей филей преуспевающий гешефтмахер Гёц Шульц и не взглянул бы. А вот для кого-то из домочадцев рассудительной фрау – целый пир.

Тяжёлые шаги за поворотом участились. «Раз, два, три, четыре…» – сосчитала мечница, беззвучно шевеля губами, сделала молниеносный шажок и направила клинок на горло «пилигрима».

– Ах ты срань Бёльсова!

Рассечённое лицо, открывшееся ей, наполовину заросло жёсткой чёрной шерстью, но вблизи спутать его нельзя ни с чем. Увидеть его она ждала меньше, чем весть о суде над Королём Треф.

Манфред фон Сульт кисло улыбнулся.

– И этим ртом ты целуешь свой меч на ночь?

Оправившись от изумления, женщина приготовилась проткнуть раубриттера, как куропатку. Ему хватило заминки, чтобы почуять запах стали.

– Стой-стой-стой! – он побледнел и попятился, поднимая руки ещё выше. – Я должен что-то тебе сказать, курва бешеная!

– Что у тебя может быть такого, что ценнее для меня, чем твоя башка?

Меч подрагивал в воздухе, готовый вонзиться в плоть. Сульт облизнул губы.

– Я пришёл сдать того, кто мне заказал Кавальеллу.

– Ох, да что ты?

– Представь себе, – сердито буркнул он, гордо задирая подбородок, – я не настолько шибанутый, чтоб без плана со своими убогими на всю баронскую рать вываливаться!

– Говори!

– А ты не заколешь меня, как узнаешь?

– Я тебя кончу сейчас! – прорычала Эрна, делая мягкий маленький шаг вперёд и нажимая на клинок.

Из-под плаща вынужденного пятиться раубриттера остро пахнуло потом и страхом, его глазки забегали, а спина натолкнулась на стену дома напротив.

– Карл Даголо!

В первый миг ей показалось, что Сульт крикнул это, как кричат имя Господа, взывая о пощаде.

– Чего?

– Карл Даголо – это он меня нанял, – спокойнее повторил мужчина, и уголок его рта, кажется, даже осмелился сдвинуться в сторону и вверх.

Когда острие меча пощекотало кожу над кадыком, его губы снова перекосило в ужасе, как и полагалось. Раубриттер попытался отступить ещё дальше – прямо внутрь кладки.

– Я не лгу! – просипел он, запрокидывая голову – теперь просто чтобы не порезаться. – Мы сушили портки в Грисколе, когда герцог выставил без денег. Тут Стефан. Начал задвигать про Кавальеллу, потом предложил обнести закладные лавки Треф перед скачками. И сказал, что уведёт большую часть людей, когда я подам знак!

– Пожар в Вебеле? – глухо проговорила мечница.

Меченая рожа вдруг поплыла перед глазами; она напряжённо моргнула, прикусив губу, чтобы отогнать несвоевременный морок.

– Ага. Это я придумал. Хороший сигнал, не спутаешь. И Стефану было чем отбрехаться.

Сульт осторожно поднёс пальцы к острию меча.

– Уберёшь эту хреновину?

Она молча отступила, опуская оружие к ноге. Всё это дерьмо в её голове смешалось в огромный кипящий водоворот, а сам Большой Морской Бес раскалённым трезубцем размешивал варево и неистово хохотал.

– Неплохое, гхм, известие, а? – раубриттер кашлянул, аккуратно потирая шею.

Женщина вскинула настороженный взгляд, но он стоял смирно и пока не тянулся к тесаку под плащом. Вздохнув, она сама приложилась спиной к прохладному кирпичу и произнесла единственное слово, что вырисовывалось в уме отчётливо:

– Жопа.

– Да-а, всегда больно, когда друг тебе на голову ссыт, – посочувствовал Сульт, пожав плечами, и резко запахнул полы плаща, пряча клинок и добротный бычий колет. – А мой паж, Рукер, в обмен на ливрею наплёл засратому сенешалю герцога, что мне интереснее щипать кальварские караваны с медью, чем отбивать проклятые медные копи.

– Стефан прям так и сказал? Что Карл велел ограбить скачки?

– В конце концов, ага. Я ведь не дятел, – он скорчил рожицу и подмигнул, – мне в прошлый раз дали понять, что Даголо за круп кусать небезопасно. Ты же и дала.

Ишь ты, небезопасно. Может, в самом деле подрезать ему язык, пока дотянуться рукой можно?

– Пойдём со мной в Палаццо. Расскажешь Старику…

– Не-не-не-не! – раубриттер быстро задёргал головой из стороны в сторону, – Дурная ты, что ли? Мне же оттуда дорога только в могилу. Да с вас станется ещё и повесить меня! Не для того я башкой рисковал.

Конечно же, не для этого. Какая, к Бёльсу, справедливость? Башкой рисковать можно только для того, чтоб напрудить обидчику за шиворот. Или за деньги. Но денег Сульту в любом случае не видать.

– Что делать будешь?

Эрна метнула в мужчину злой взгляд и сплюнула.

– А что я сделать могу? Замочить его как-нибудь ночью и дёру дать? Вот охренительный план!

– А ты не можешь рассказать Старику? – осторожно проговорил он, сверля её заискивающим взглядом.

Наверняка понимает, что говорит сейчас, как ребёнок, но чем более дурацкую идею забил в голову, тем сложнее от неё отказаться.

– Или кому-то, ну, из этой вашей Лиги?

Женщина вздохнула.

– Да я могу что угодно сказать. Не знаю только, во что мне это встанет. Зато знаю, во что встанет Карлу.

– Да?

– Ни во что не встанет! – рявкнула она. – Проветри чердак от краденого вина! Я просто солдат Даголо, да ещё по твоей милости жидко обделалась на скачках – как быстро меня к Бёльсу пошлют, по-твоему?!

Сульт втянул щеки так, что они будто соединились изнутри. Глубокое разочарование на его лице истаяло. На смену пришла искусная постная маска – сказывалось запрятанное глубоко внизу рыцарское воспитание.

– Ну и ладно. Хрен с ним.

– Карлу я могу разве что в пиво плюнуть, – мечница прищурилась на уже не столь бесстрастную меченую харю: – Но вот ты… Раз ты так любезно подлез мне под руку…

– Я думал, мы договорились! – оскорблённо воскликнул раубриттер.

Отпрянув от стены, он поспешил к середине переулка, откуда они недавно вышли. Его рука скользнула под плащ. Слух женщины, обострившийся, как у крадущейся к птице кошки, различил нежный шорох металла о кожу.

– Хочешь скрестить со мной эту зубочистку?

С усмешкой она подняла меч от колена в позицию. В мгновение ока раубриттер отскочил назад фута на три и чуть не споткнулся.

– Да долбись ты своим пырялом! – видя, что его и не собираются преследовать, он ринулся прочь длинным прыгающим шагом.

Из-за косматой гривы за ним сыпалось на камень сердитое бурчание.

Эрна опустила меч и чуть прикрыла глаза, улыбаясь вслед долговязой фигуре – со второй попытки той удалось резко и злобно запахнуть полы плаща.

– Как приятно с утра кого-то запугать! – пробормотала она под нос.

Чужая беда редко добавляет сахара в твою чашу, но Сульт – случай совсем особый. Вряд ли это её утешит, когда сучонок Карл будет смотреть, как вешают и потрошат Короля Треф. Но хоть какое-то напоминание, что Единый изредка обращает и к ней милостивый взор.

С тяжёлым вздохом мечница вернула оружие в ножны. Перерыв на комедию окончен – пора продолжить скорбный путь с новой ношей. Увы, единственный знакомый ей некровожадный валон остался лежать в могиле далеко вверх по Рёйстеру.

***

Папаша всегда говорил, что в любой куче дерьма нужно искать светлую сторону, или хотя бы сторону наветренную. Гёц пока чувствовал себя вполне живым. Следует ли определить сие положение как светлое, или совсем наоборот? «Обещанный» ему «суд» мог окончиться и таким «приговором», до которого лучше не доживать.

Делец поднялся со скрипящей койки, повинуясь злобному окрику жирного палача. Непокорность сейчас никакой выгоды не сулила: только несколько лишних пинков выгадаешь.

Мелкими шажками переставляя ноги, одетые в гремящее железо, он поплёлся вслед за толстяком. Руки тоже опутывала цепь. Перебитую правую она так тянула к земле, что удивительно, как до сих пор жилы не разорвались – и как он умудрялся не скулить на потеху Альвино.

В голове с бешеной скоростью продолжали вращаться оставшиеся варианты спасти шкуру.

Глупо надеяться, что его отобьют. Если Треф не схватили, если Альфи удалось договориться с Глаубом, если даже Глауб не выдал Треф и оружие, прослышав только о пленении вожака – они наверняка отчалили вниз по Рёйстеру под покровом ночи. Или ждут следующих сумерек, чтобы так и сделать, пока на каждом выходе из города не встал дозор. Хотя Даголо и пришлось распылить силы для облавы, людей у него по-прежнему больше, и что важнее всего – они не обезглавлены.

Выходит, остаётся рассчитывать только на себя, на припрятанный сундучок серебра, да на хафеленскую родню. Это было бы достаточной страховкой, если бы его поймали на планомерном воровстве, а не за подготовкой бунта. В сложившейся партии благоприятным будет от силы один шанс из десяти. Как жаль, что и розыгрыш всего один!

С другой стороны, вряд ли стоило умирать девять раз подряд, чтобы узнать, верно ли оценил шансы.

Как ни забавно, Даголо припёрло судить его в помпезном трапезном зале – только вот по такому случаю судия не сжимал в руках кубок и окорок. Всё лишнее вынесли прочь.

Барон сидел в высоком кресле у самой стены, трезвый, как стёклышко, мрачный, как скала, и почти не мигающий. Для игрока глаза у него всегда были чересчур большими и откровенными: сидя за картами, наблюдательный человек вроде Короля Треф почти всегда мог представить, что у старика на руках.

И сейчас он хорошо видел: узловатые пальцы уже навострили туза пик, которого так глубоко забьют предателю в глотку, что кончик выглянет из задницы.

Дюжины две бойцов Даголо и его мелких партнёров из Сада затихли, выпрямились на лавочках у стен. Не иначе чтоб прислушаться к звону кандалов. На возвышении подле барона усадили почётных гостей: кресло справа от него пустовало, но следующее занимала женщина в роскошном сапфировом платье.

В сторону трущобной госпожи Гёц, впрочем, посмотрел лишь мельком: его взгляд притягивал крепкий зелёный господин по левую руку от Даголо. Вернер Фёрц лишь на миг поднял мутные глаза, а после продолжил начищать линзы.

– Стой! – каркнул Альвино.

Делец обнаружил, что всё это время кандалы скрадывали оглушительный стук, отдававший из груди прямо в уши. Вокруг благоговейная тишина – хороший момент, чтобы первому перейти в наступление, но зелёный крот оказался на «суде» как клин, забитый в полено, от которого вверх и вниз разбегается глубокая чёрная трещина. А оттуда сыплются жучки и черви, ведь полено давно сгнило.

– Дадим ему начать оправдываться? – спокойно произнесла Магна, рассматривая ногти.

«Так и знала, что ты обделаешься, – уловил Гёц в её тоне. – Как же удачно для меня, что я держу при себе толковую ведьму и та почуяла всё загодя».

Старик резко мотнул головой. Хвостик пёстрого шёлкового платка на шее дёрнулся следом, открывая верхнюю золотую пуговицу на парчовом дублете. Сколько же он тратит на прачек, чтобы те каждый раз отчищали роскошества от капель жира и винных пятен?

– Видишь ли, дорогая, – Даголо наконец отвёл глазищи от мятежного капитана, – этот засранец запустил свои пальцы далеко за пределы нашего простого общества. Мой друг из Застенья уже здесь. Ему тоже надо кой-чего послушать.

***

Полуденный звон колокола гнал по улице высокую, крепко сбитую фигуру с ярким пятном на шее и бьющимся о левую ногу мечом. Будь она ещё выше и крупнее – и каждый шаг в самом деле выворачивал бы булыжники из мостовой.

– Эрна!

Мечница молча кивнула, едва скользнув по Карлу колючим взглядом. Видно, старый болтун Луиджи не упустил возможности поставил её в известность.

– Что этот хрен тут делает?

Она ткнула пальцем в карету с вызолоченным гербом Терлингенов. Во дворе Палаццо Даголо эта штука с каждым разом смотрелась всё более и более естественно.

– Заговор вышел далеко за пределы Сада, видишь ли. Мы с отцом решили, что патрицию следует знать… О некоторых его деталях.

Женщина сплюнула в сторону, по-прежнему не поднимая глаз.

– Охренеть как загадочно всё.

– Сейчас сама всё увидишь, – заметил мужчина, внимательнее присматриваясь к мечнице.

Резковатый тон! До смерти не хотелось более рыть носом землю и перемывать кости каждому из друзей, отыскивая семена измены. Но не слишком ли рано он расслабился?

– Какие-то проблемы?

– Нет, – медленно проговорила Эрна, поджав губы, после небольшой паузы. – Разве мы не должны быть внутри? Говорят, сегодня ты подвизаешься обвинителем.

«Выждала с ответом ровно столько, чтобы не вызвать подозрений», – следовало бы сделать вывод, болтай он сейчас с Готфридом или с Синей Ведьмой, но это ведь Эрна, Бёльс её побери!

Вряд ли стоило копать так глубоко под её ногами – и, видит Единый, сейчас как раз самое неподходящее для этого время. Можно заставить ждать отца, или командира цехового ополчения, может, даже бургомистра, совершенно точно – закованного предателя, но только не всех четверых сразу.

– Идём.

Обрывки фраз вертелись в его голове: с чего же начать вступительную речь? Возможно, она станет вступительной для него как официального преемника барона… Или же нет, но всё-таки он изложит суть дела сразу четверым членам Лиги. По тому, как он будет держаться, двое ближайших соседей и целый будущий тесть оценят, насколько важно принимать в расчёт Карла Даголо.

Вместе с Эрной он вошёл в трапезный зал сразу за пленными шпионами. Ренато Штифта с тихой бранью волокли под руки Альвино и Сик – упёртый старый хрен угрюмо пялился на тюремщиков одним глазом и не пожелал переставлять ноги ни за ласковые тычки, ни за обещанное одеяло.

Юный помощник Штифта больше походил на сломанную куклу, чем на человека. После «танца» в королевских сапогах его пришлось привязать к стулу, который теперь несли двое бойцов. Вместо стонов он испускал только вырывающиеся с неровным дыханием хрипы.

– Весьма колоритные актёры, – Хайнц фон Терлинген сидел одесную отца с обычным непринуждённым видом. – Но я пока не очень понимаю, какова моя роль в этом представлении.

По обоим рядам «зрителей» поползли редкие смешки. Чувствуя, как под ложечкой раздувается чудовищный пузырь гордости, Карл на всякий случай приложил одну руку к животу, другой стянул с головы шляпу и поспешил выступить вперёд. Надо бы поблагодарить патриция после за ловко подброшенный козырь.

– Мы бы не стали тревожить ради обычного бунтовщика Вашу милость и наших почтенных друзей с юга и востока, – с лёгкой улыбкой он дважды наклонил голову в сторону синей женщины и зелёного мужчины. – Но заговор, который сплёл Гёц Шульц, выдаётся далеко за пределы Грушевого Сада…

– Пускай уже твой улов начнёт болтать, – отец указал на изломанного паренька.

Покорно кивнув, Карл присел рядом с креслом и аккуратно потряс Штарса за плечо.

– Давай, дружок. Представься Лиге Кальвара.

– Меня зовут Дагмар… Дагмар Штарс, – глухо отозвался паренёк.

Оба его глаза были широко открыты, но смотрел он строго перед собой, словно пытался разглядеть, что там осталось на месте икр.

– Я агент имперской разведки. Меня и ещё… ещё нескольких товарищей послали в Кальвар.

– А твой капитан?

– Ренато Штифт, да… он наш старший агент.

Стоя на коленях в стороне, Штифт мрачно наблюдал за ними, но не проронил ни звука.

– Расскажи теперь про заговор.

– Мессер Шульц планировал… планировал захватить власть. В Грушевом Саду. Нам приказали помочь.

– И чем же вы ему помогали?

– Деньги. Немного людей. Искали союзников.

Краем глаза Карл отметил, как зашевелилась трущобная госпожа. Чует ведьма, что где-то разводят костёр.

– И какие же друзья были у мессера Шульца в этом предприятии? Или должны были быть?

– Магна Тиллер из трущоб отказала. Капитан Лодберт из Гвардии согласился дать… дать оружие. Из Арсенала. И убрать солдат из Сада. В день Святого Патора, во время праздника. Это назначенный час.

Бургомистр, до сего момента невозмутимый и неподвижный, при имени капитана медленно поднёс руку к гладкому подбородку. Вернер Фёрц прищурился, внимательно разглядывая паренька.

– Курт Мюнцер… Шульц сам его нанял. Больше не знаю никого. Это правда…

– Да, да, я верю, – ласково проговорил Карл, ещё раз легко касаясь уцелевшей руки пленника.

– А… двое других? – осторожно произнёс Фёрц, очками указывая на Штифта и Шульца. – Они нам что-то скажут? Подтверждение, быть может?

Младший Даголо повернул голову к мужчинам, осмотрел их потемневшие лица. Во всех трёх глазах горела бессильная злость. Тот же жар иссушил и намертво склеил их губы.

– Видимо, нет. Но молчание говорит за них. Этот сговорился с кайзером и плёл заговор, – Готфрид охнул, когда на его плечо опустилась карлова рука, – а тот помогал ему покупать сторонников. Покупать членов Лиги!

Магна кашлянула.

– Осмелюсь напомнить, что от меня эти агенты ушли ни с чем.

– И ты мне даже не намекнула, что такое говно варится! – сварливо вставил отец, не поворачивая головы.

– Если бы я только знала, кто плетёт заговор…

Бургомистр быстро поднял руки в примирительном жесте.

– Это предмет отдельного разговора, и вести его нужно определённо не здесь.

– А ты, – продолжал старик, не отрывая широко раскрытых глаз от своего чемпиона, – ты, сучий потрох, вероломный выблядок хафеленской шлюхи… Ты для меня был всё равно что сын второй! И вот эта пакость – моя награда за то, как я тебя облагодеяльствовал?

По лицу патриция пробежала тень. Готфрид помалкивал. Это было бы очень мудро в любой иной ситуации: отец имел обыкновение полыхать ярко и недолго.

Сейчас же вместо того, чтобы рвать и метать, он говорил неспешно, чётко, но его пышные усы и брови чуть ли не шевелились от медленно кипящей ярости.

– Участь твоя будет ужасная. Об умении Альвино ты, кажись, весьма высоко отзывался? – Хмыкнув, он кивнул самому себе. – Что же, хорошо. Я позабочусь, чтоб он потрошил тебя вместе с городским палачом. Чтоб ты до последнего, мать твою, вздоха видел его милую харю!

– Это будет самая большая ошибка в твоей жизни, – глухо проговорил Гёц, поднимая взгляд с цепи на старика.

– Неужели? – Карл сделал шаг обратно к предателю: – Так у тебя остались ещё союзники? Может, ты и с Господом успел договориться? Чтоб тот покарал руку, занесшую на тебя топор?

Делец повернул к нему опухшее лицо. Если он и боялся, держаться у него удавалось не хуже, чем за картами.

– У меня осталась семья в Хафелене. Войной на вас они не пойдут, но могут похоронить всю торговлю в нижнем течении Рёйстера. Почти половина кальварских грузов проходит через них. Как же мессер Глауб повезёт на юг и запад бренди, медь, пиво, пеньку и всякие петли с замками?

Он обратил к Карлу рассечённые висок и верхнюю губу и снова воззрился на судей.

– Как же мессер Фёрц повезёт своё бёльсово сукно заказчикам из Верелиума, или Холемгерда, или из колоний? Как скоро купцы и мастера проедят плешь герру бургомистру?

Фёрц нахмурился. Хайнц фон Терлинген откинулся на спинку кресла, складывая руки на груди.

Отец оскалил жёлтые зубы.

– Этим ты меня пугать задумал?

– Возможно, публичная экзекуция – так себе идея, – тихо заметил ткач.

Старший Даголо медленно вздохнул, набирая побольше воздуха в грудь. Не иначе как собирается наорать на цеховика… Или нет, но Карл спиной чувствовал: сейчас – именно тот момент, когда наследнику надо бы скромно ввернуть веское слово.

– Отец!

Несколькими длинными шагами он пересёк зал и заглянул барону прямо в глаза.

– Ты сам мне говорил о дальновидности. И о том, что нам больше не надо воевать и развешивать везде трупы врагов вместо голов кабаньих. Может, и впрямь выгоднее уладить дело тихо? Кто надо – посыл и так уловит…

Ненароком он встретился глазами с Магной и тут же поспешно отвёл взгляд.

– …а у хафеленцев не будет возможности трясти напоказ зверской казнью младшенького беса, чтоб заставить своих купцов и лодочников терпеть убытки.

Бургомистр одобрительно закивал, а позади вновь послышался ровный голос:

– Выгоднее всего посадить меня на цепь и выслать предложение о выкупе. Кроме того, вам ведь в любом случае придётся без меня справляться со скачками, и играми, и…

Тирада резко оборвалась бульканием. Оглянувшись, младший Даголо обнаружил речистого дельца скрючившимся на толстом кулаке Альвино.

– Завали хайло, пока синьоры перетирают, – прошипел палач, косясь на судей. – Синьоры… и синьора.

Недовольно дёргая себя за ус, барон посмотрел влево и вправо – оглядывал перешёптывающихся садовых деляг. Остальные «судьи» помалкивали – об их мотивах Карл мог только догадываться, но не сомневался, что отец примет верное решение.

Только бы никто не трындел ему под руку и не подначивал. О последнем Альвино уже позаботился.

– Ваша взяла, тихушники, – буркнул старик и жестом велел сыну подвинуться. – Уберите это говно с глаз моих обратно под замок!

Ненадолго Гёц упёрся, молча всматриваясь в лица «судей», покуда пара тычков не сдвинули его с места. Фёрц проводил взглядом тех пленников, что ещё могли идти своими ногами, и повернул голову к обоим Даголо.

– И что ты решил?

– Представление окончено! Всем расход! – прикрикнул барон на зрителей, стиснул пальцами подлокотники и одним рывком поднялся на ноги. – Сами с ним разберёмся. По-тихому. Ваша милость, не угодно ли Вам отойти пошушукаться?

– С удовольствием, герр Даголо, – ответил бургомистр.

Отец же быстро ткнул пальцем в грудь Карла.

– Ты тоже.

Предатель в последний раз зыркнул на них, и невысокую фигуру заслонили плечи покидавших зал бойцов. Карл встретился глазами с Эрной, застывшей в напряжённой позе у самого выхода. Плотно сжав губы, она покачала головой.

И что же это, Бёльс её побери, такое означает? Казалось бы, дело кончено – он победил, и ему даже удалось убедить отца не развешивать поджаренные кишки Шульца по площади, за что, между прочим, обе стороны могли бы и поблагодарить. Но вспышка удовлетворения погасла, словно на неё выплеснули ушат застоявшейся в бочке воды. В голове по новой зазвучало тревожное нытьё, пока тихое, но всё же безмерно отвратительное.

Он сделал шаг вперёд, и тут позывы заглушил резкий голос отца:

– Карл!

«Рабочий кабинет» Пьетро Даголо чаще подвергал беспорядочному украшению, чем удостаивал визитом. Тут имелись и кресла из чёрного дерева с роскошной мягкой обивкой, явно неподходящие к остальной меблировке, и медвежья шкура на полу, и старая охотничья утварь на стенах, и вышедшая из моды полуоткрытая каска – подарок бывшего нанимателя. Половина утвари давно просилась в руки старьёвщикам.

Когда Карл перешагнул порог хранилища древностей, бургомистр плавно погрузился в одно из кресел – так, чтобы ни одна из складок его чёрной с тремя золотыми полосами мантии не изменила положения. Следом и отец тяжело рухнул в кресло напротив, тихонько застонавшее от такого обращения, и водрузил левую ногу на медвежью башку.

– Ты поручишь Эрне увести нашего маленького друга, разобраться с ним, – проговорил он, слегка повернув к двери подбородок. – Я хочу, чтобы он исчез с концами, будто бы Бёльс его целиком сожрал.

– Эрне? – медленно повторил Карл.

Он сделал вперёд несколько мягких шажков и аккуратно приложил шляпу к груди. Почему-то при виде герра Хайнца его всякий раз одолевало смутное желание выглядеть даже более расфуфыристо, чем выходило со слов парней.

– Может, лучше я сам? Это может быть плохой идее…

– Это охренительно здравая идея, – ворчливо перебил старик, раздражённо распутывая пальцами узел на шее. – Моя дорогая Эрна меня беспокоит. И это великолепный шанс проверить, могу ли я полагаться на неё так же, как прежде.

– А если не можешь?

Отец наконец справился с платком, сдёрнул его с шеи и разложил на коленях. Услышав вопрос, он вполоборота сел в кресле лицом к сыну. По его лицу пробежала усмешка.

– Ну, не будь же таким наивным. Ты же не думал отправить её одну, без пары хороших ребят, которые за всем присмотрят?

Он снова обратил глаза к платку и аккуратно согнул его пополам.

– И потом, Эрна обидится почище твоей матери, если заставишь её копать яму. Она – наш лучший меч, а не лучшая лопата.

Действительно, проще и не придумаешь. Пускай шлёпнет скурвившегося любовника – или вместе с ним накроет стол для червей. Вот так, значит, и должен рассуждать барон? Даже если речь о тех, кого вроде как называешь «друзьями»?

«Может, тут и для меня проверка приготовлена?» – задумался Карл на миг. Увы, отец обратил откровенные глаза к патрицию, не давая почерпнуть ответ из них – осталось только согнуть спину в лёгком покорном поклоне.

– Как прикажешь.

– Фрау Тиллер говорит правду? О том, что не знала, кто именно готовит заговор? – бургомистр сперва поглядел на барона, затем на младшего Даголо.

«Это ведь ты добыл признания, правда?» – читалось во взгляде.

– Это так, – признал он с неохотой, немного помедлив. – Младший сказал, что имён они не называли. Отчасти потому Магна и отказалась, а вовсе не от большой верности Кальвару. Если бы кайзер отвалил сундук побольше…

– С капитаном они, видать, учли эту промашку, – вставил старый кондотьер.

Карл постарался заглушить в груди вздох досады: в конце концов, отец сказал примерно то, к чему он и сам собирался подвести. Кивнув, он только добавил:

– Паренёк сообщил, что ещё один шпион пристроился лакеем в доме Манцигенов.

Бургомистр хранил степенное молчание, почти не шевелился и вроде бы даже не слишком глубоко дышал. Эта манера месканских аристократов обычно вызывала недоумение, но следовало признать: когда благородный муж начинал говорить, Карл в самом деле пытался слушать его повнимательнее.

– Понимаю ваше негодование, друзья мои. Однако пока вы не задумали следующее возмездие… Наш друг герр Лодберт допустил серьёзную промашку, когда связался с имперской разведкой. Этим можно воспользоваться, чтобы ослабить позиции Манцигенов в Лиге.

– Каким это, допустим, образом? – осторожно проговорил Карл под внимательным взглядом герра Хайнца.

Идея звучала недурно, но как-то очень уж размыто. Не говоря уж о том, что под «ослаблением» могла подразумеваться какая-то типично аристократская хрень вроде раздевания до исподнего перед уважаемым обществом и позорного побивания подушками по голой заднице.

– Учитывая обстоятельства, допустим, передачей Арсенала под попечение более ответственного члена Лиги. И небольшой встряской среди офицеров Гвардии Кальвара. Они, похоже, стали забывать, что служат городу, а не Лодберту фон Манцигену.

– Было бы чудно продолжить этот разговор завтра, – заметил отец, непринуждённо постукивая носком башмака по медвежьему лбу. – Не угодно ли Вашей милости зайти на наш скромный праздник, когда кончим с помолвкой?

Даголо-младший почувствовал вдруг, что из-под его стоп резко выдернули ковёр, который обещали аккуратненько скатать и на время унести прочь, чтоб как следует почистить.

– Помолвкой? Завтра?

– Чего откладывать? После того-то, как предыдущая помолвка так затянулась. Э-э… – старик хмыкнул, дёрнул ус и немного наклонился вперёд, в сторону патриция. – При всём уважении, герр Хайнц.

Не изменившись в лице, Терлинген кивнул и сдержанно ответил:

– Я тоже заинтересован в скорейшем оформлении нашего… партнёрства.

Похоже, через его благородный рот не смогло протиснуться слово «союз», когда речь шла о Даголо. Даже когда он снова взглянул на младшего из них, всего из себя ухоженного, в высшей мере приличного и с изящно приложенной к сердцу шляпой.

– Герр Карл, Вас это не слишком шокирует?

– Я буду счастлив как можно скорее надеть лучший колет для Вашей дочери, – елейно отозвался жених.

С удовлетворением он отметил лёгкую улыбку на лице бургомистра: тот явно оценил ответ. Вот же змеюка!

– Ступай, – бросил отец.

Только теперь он обратил к Карлу лицо, на котором наконец появилось какое-то подобие обыкновенной жизнерадостности.

– Эрна тебя ждёт. И по дороге дай кому-нибудь пинка – хочу, чтобы немного вина с моей родины и пригоршня с соблазнили герра бургомистра завтра бежать к нам со всех ног.

Неловко Карл поддержал вспышку изрядно наигранного веселья и попятился к двери, по-прежнему держа на груди дурацкую шляпу. А ведь ему ещё предстоит озадачить Эрну и кого-то из ребят… Кажется, в скорейшем времени завязать на себе узы брака не так уж и жутко в сравнении с этим делом.

Меж двух ударов

– Господь Единый, как же я рад наконец заняться чем-то подальше от сраной будки! – жизнерадостно сообщил Дачс, на ходу расправляя руки в стороны.

Целых две вольности, сейчас Готфриду совершенно недоступных.

– Рожи и жопы, жопы и рожи, мелькают мимо целый день. И хоть бы кто в бутылку полез!

– То-то от таких видов ты и себе рожу шире жопы отъел, – мрачно заметила Эрна.

Привратник добродушно хохотнул в ответ и обеими руками потянул за ворот. Братец Крюц одновременно принялся вращать второе колесо на другой стене.

За блестящей деревянной обшивкой слева, справа и сверху зашуршали зубчатые колёса цвергского механизма; стальная плита и решётка в тёмном проходе лязгнули и поползли – одна в сторону, другая вверх.

Коренастый Опарыш первым ступил в темноту с лопатой и фонарём в руках, поворачиваясь чуть бочком, а жилистый Заступ грубо пихнул низложенного Короля в спину. С его ног сняли железо, чтобы он мог топать к могиле шустро и не слишком шумно, так что ему удалось быстро выставить вперёд ногу и не шлёпнуться носом на каменный пол.

Если патриций строит шикарную домину в тогда-ещё-предместьях города с подвалами для хранения провианта, вин и недобровольных гостей, обносит её стеной в два человеческих роста, нанимает холемских мастеров-резчиков по камню и дереву, дерущих гульден в неделю, и даже возводит для жены часовенку в перелёте стрелы к северо-западу – можно быть уверенным, где-то в подвале найдётся и потайной ход.

Дабы не ломать голову, заканчивался он в том самом соседнем доме божием. Хотя, конечно, по нынешним временам там не дом, а скорее шалашик, в который Господь изредка заглядывает, бывая проездом в соборе Святого Дидерика,

Прекрасный был бы путь для проникновения в Палаццо для бойни, если б три года назад Гёц сам не позаботился о замене единственной ржавенькой решётки, поднимавшейся единственным визжащим колесом с цепью. Вскрыть новую дверцу снаружи в принципе невозможно, а взорвать – ну, разве что вместе со всем проходом. Зато цверги сделали ему порядочную скидку на двери, замки и запоры в конторе и Вихре за то, что убедил Даголо раскошелиться.

Впрочем, какая уж теперь разница? Сейчас единственная забота связана с туннелем – не оступиться в тех двух местах, где он вилял вверх-вниз.

Опарыш опустил на пол фонарь и взялся за третий ворот. Мраморная плита впереди поползла в сторону, выпуская на башмаки Шульца полоску розоватого света. С ума сойти, неужто его мурыжили до заката? Когда-то Старик был куда быстрее на расправу. И вообще-то характер его к лучшему не поменялся. Может быть, Фёрц всё же проявил немного сраной благодарности за то, что про ночное свидание на суконном складе никто даже не заикнулся?

– Так вы меня убивать ведёте или исповедоваться? – осторожно произнёс Гёц, поворачивая голову.

К его неудовольствию, свет лампы выхватил только харю Дачса.

– Прости, Гёц, придётся без отпущения помирать. Топай.

Зачем-то его опять ткнули под рёбра, будто это могло заглушить дикую боль в руке, или над глазом, или… Наклонившись, он услышал низкий голос привратника:

– Хотя, из уважения к тебе… Могу выслушать заместо попа. Клянусь, что передам всё первому же монаху, какого увижу после.

«Да подотрись ты своим уважением», – подумал делец, едва-едва задевая притолоку макушкой. Заступу пришлось согнуться сильнее, но его пальцы остались сомкнутыми на поясе пленника. Спасибо хоть, что громила перестал держать его за руки, крепко стянутые верёвкой.

– И где ты меня прикопаешь?

Гёц в упор посмотрел на женщину, выскользнувшую из лаза последней. Эрна прикусила губу, но продолжила смотреть в сторону, на дверь часовни. Её пальцы барабанили по эфесу.

– На пустыре у цвергов.

– О, ну, с коротышками ему точно будет уютно, – ухмыльнулся Дачс, пока его брат ковырялся ключами в замке. – Пойдём сейчас налево, потом мимо Скобяного, потом по краю Пятака?

– А как же ещё? Хочешь патрулю его показать?

Пока Крюц звенел ключами уже снаружи часовенки, Гёц осторожно расправил плечи и глубоко вздохнул. Свежий ветерок набегал прямо со стороны собора. Человека более экзальтированного это могло бы натолкнуть на определённые мысли.

– Эрна, отпусти меня, – ровно проговорил он, переводя взгляд с ключника на мечницу.

– Вот так просто? – фыркнула она.

– Думаю, потом тебе придётся соврать Старику, что я того. Это немного усложняет дело. Но не очень.

Дачс молча стоял рядом со скрещенными на груди руками и таинственно, как ему, видно, казалось, улыбался. Это лучше десяти слов показывало, зачем он тут.

– Не стоило срать в карман Старику, Гёц.

– Что ж, видать, ошибся я…

Делец осторожно приподнял левое плечо. Заступ опять пихнул его, но болтать на ходу – ничуть не сложнее:

– Теперь будет мне по ночам сниться, сколько денег я профукал, и буду я просыпаться и кричать. А ты как, крепко спать будешь?

– Мне не привыкать.

– Может, и так. Наверное, после этого дела Старик наконец будет доволен. На какое-то время. До послезавтра – наверняка. Точно стоит того.

Спускаясь от часовни вниз, к узкому переулку, Эрна вышла вперёд, так что разглядеть её лицо он теперь не мог. Зато хорошо видел, как побелели её пальцы, обвивающие рукоять, каким жёстким был шаг, какой яростный пинок она отвесила подвернувшемуся на пути камешку.

– Вам, ребята, тоже наверняка изрядно пообещали, – делец украдкой посматривал на тех провожатых, кто оставался в поле зрения. – Дачс, неужто Старик согласился выставить приданое для твоих четверых девок?

Привратник только хмыкнул. Ну, разумеется, даже не близко. Как следует пристроить замуж такую ораву ненамного дешевле, чем обтяпать переворот. Не говоря уж о текущих расходах.

– Я заплачу вам с братом столько серебра, сколько сможете утащить. Вам всем, – быстро добавил Гёц, повернув голову назад, где маячила тёмная харя Заступа. – Каждому хватит, чтобы укатить в Холемгерд, купить дом и вообще больше не работать.

– Что я в этой жопе мира не видал? – проворчал Крюц.

Делец вздохнул. Всё же сейчас он не в лучшем положении для раздражения.

– У мира есть много других жоп с такими же расценками. Можешь выбрать любую. Хоть верелиу… Ай, сука!

Он чуть не взвыл, когда Дачс схватил его за локоть и приложил к стене. Легонько – ноющие рёбра едва заметили, что в кладке несколько камней порядком выдаются из общего ряда. Правда, в таком зажатом виде немедленно напомнил о себе бедный мочевой пузырь. Господи, дай сил не опозориться напоследок…

– Слушай, дружок, – с расстановкой сообщил привратник, – Карл ведь знал, что ты начнёшь нам серебром в уши ссать. Поэтому выбрал тех, кому и тут тепло живётся, сечёшь?

Сукин сын даже не думал выпустить его руку, но Готфрид сумел удержать болезненный стон в груди. Подняв взгляд на грубо вытесанный нос Дачса, он хладнокровно проговорил:

– Цена не устраивает?

– Не-а.

– Как насчёт жизней твоих баб?

На миг брови сурово сдвинулись, но проблеск гнева тут же сменился снисходительной улыбкой.

– И как же ты моих баб достанешь, а? Трефы давно слиняли – ты сам умников понабрал, они давно смекнули, куда всё покатилось. Разве что встанешь сам из могилы?

– Мать вашу, пойдём уже! – прошипела Эрна, упираясь в громилу злобным взглядом.

Привратник пожал плечами и убрал наконец пальцы с вопящего предплечья.

– Если хочешь сама взять меня под руку, пускай это будет левая, ладно?

– Вот трепло, – буркнула она, но всё же вцепилась в нужный локоть.

Человек более сентиментальный предпочёл бы сосредоточиться на том, что это самая приятная часть всего прошедшего дня. И всего оставшегося вечера.

– М-мать! – приятность закончилась так же стремительно, когда она стиснула руку ничуть не слабее, чем любой из двоих громил до сего момента.

Вообще-то когда в конце одной из узких кальварских улочек вдруг появляются мужики с железяками в руках и начинают быстро перебирать ногами тебе навстречу – знак это однозначно хреновый, независимо от района. Но прямо сейчас зрелище заставило почтенного мессера Шульца округлить глаза, вытянуть шею и быстро зашевелить пальцами ног, будто он снова стал подростком и только что его угостили изрядной порцией неразбавленного вина.

Эрна дёрнула в обратную сторону, но и из начала переулка на них наставили три аркебузы, спёртые из кальварского Арсенала.

– Бросить оружие, черви! Пустите мессера Шульца!

Рокочущий звук исходил от высокого воина в алом нагруднике и носатом шлеме. Бесовски похоже на герра Зельмара, орущего через ведро.

Женщина издала утробный звук; в её левой руке блеснул кинжал, а правой она сгребла Готфрида за дублет и прижала к той же самой проклятой стене, только в другом месте. Камней тут выступало поменьше, но точнее не сказать: зародившийся было смех провалился обратно в глотку, запрокинутую подальше от холодной острой стали.

– Стооооп! – прокричал он вверх, надеясь, что призыв не улетит слишком высоко.

– Стоять на месте, не то срежу ему башку на раз!

Женщина вцепилась в него крепче, чем в постели. Даже будь правая целой, даже не будь она скреплена с левой и втиснута в камень, едва ли удалось бы достаточно быстро нанести такой удар, который выбил бы дух из её широкой груди.

Да с переломанными костями ему не выбить и пробку из бутылки.

– Эрна! – встревоженный голос Альфи доносился с правой стороны, где осталась часовня. – Бёльсова Мгла, опусти нож! И мы никого не тронем!

Скосив глаз влево, Гёц увидел Дачса и Крюца с внушительными тесаками в руках, преграждавших путь фигуре рыцаря, забронированной от колен до самых глаз. А жизнь-то, похоже, налаживается…

Остался лишь один щекотливый нюанс.

– Эрна, – сипло проговорил делец и опустил глаза – благо этого оказалось достаточно, чтобы взглядом нащупать обескураженное лицо женщины.

– Прошу, опусти нож. Пожалуйста.

– Зачем бы мне это делать?

– Не-ет! – тут же встрял Крюц, чуть поворачивая к ним голову. – Держи его!

– Да! – поддержал его Дачс, неотрывно следивший за рыцарем. – Пусть они…

Зельмар качнулся в сторону и вперёд, грозя привратнику длинным мечом. Тот отшатнулся; его брат попытался достать руку рыцаря, но из-за треугольного рыцарского щита возник сержант Гюнтер и его рука, сжимавшая древко копья. Стальное жало впилось в ногу Крюца чуть выше колена.

– Затем, что на его ор сейчас полгорода сбежится!

Гёц попытался вклиниться между рёвом раненого бойца и ужасной бранью, которую он и его брат обратили в сторону рыцаря.

– Ты всё верно сказала. Друзей покупают не за деньги. А я хочу, чтобы мы оставались друзьями. Альфи!

Бледное лицо Валета мелькнуло далеко справа, за спинами стрелков. «Надеюсь, ты не собираешься сейчас проблеваться и упасть в обморок», – капитан пытался не потерять помощника из виду.

– Даже если Эрна меня кончит, отпусти её!

Братья слева на время перестали ругаться.

– Чего?

– Вытряси дерьмо из ушей! – Гёц с удовлетворением отметил дрогнувший уголок плотно сжатых губ женщины. – Когда вернёшься к Старику, попробуй сосчитать, сколько ласковых слов он тебе скажет. А теперь – режь или опускай!

Женщина моргнула. На колокольне собора послышался гулкий удар, накрывший переулок душком дешёвой трагедии в уличном театре со старенькой рындой вместо громовых раскатов. Ну, теперь хотя бы ясно, что помирать ему ровно в шесть пополудни.

– Один! Два!

Помеха чуть пониже кадыка куда-то пропала. Судорожно он вздохнул одновременно со вторым ударом. Немного поторопился со счётом.

– Трепло, – пробормотала Эрна, отступая на полшага назад.

– Не убивайте их! – Гёц тут же заглушил её, быстро поворачиваясь из стороны в сторону.

Без преграды в виде ножа свободный воздух города так хлынул в глотку, что в глазах потемнело и голова пошла кругом. С глухим рычанием он склонился вперёд, насилу простёр руку к концу проулка и прохрипел:

– А вы – бросай оружие, если жить охота!

– Сука! – презрительно выплюнул Дачс; тесак зазвенел по булыжникам.

Его брат оставил попытку восстановить равновесие, сполз по стене и застонал, зажимая ладонью кровоточащую рану.

Бойцы Зельмара скрутили привратника, натужно толкаясь втроём в промежутке между стен. Сам рыцарь выступил вперёд, вложив клинок в ножны, протянул руку и требовательно прогудел:

– Фройляйн, меч!

– Оставь, – делец распрямился, осторожно качнул головой.

Эрна шагнула ему за спину, мрачно зыркнув на рыцаря. Гёц почувствовал, что путы ослабли.

– Что же, хорошо.

Ладонью в кольчужной рукавице Зельмар неловко открыл щеколду и поднял носатое забрало вверх. На лице арлонца от блестящих глаз до кривящихся губ читалось озорство; он мигнул мечнице в ответ:

– Фройляйн!

– Гёц! – в отличие от рыцаря, на лице Альфи ни кровинки не осталось.

Нерешительно он развёл руки в стороны и сделал шаг навстречу, но Шульц предупредительно зашипел и бережно обхватил ту руку, что вопила от боли, той рукой, в которой недовольно булькала кровушка, снова двинувшаяся по законным путям.

– Хватит с меня пока объятий!

Наскоро он осмотрел четвёрку громил, уже почти не сопротивлявшихся Трефам и арлонцам, и твёрдо заключил:

– Пока рвать когти.

– Скобяной угол, – предложила Эрна своим башмакам. – Сивого не бывает не месте в этот час. Обычно.

– А необычно? – хмуро уточнил Валет.

Женщина пожала плечами.

– У вас тут половина Арсенала, так что какая разница?

– Ф-ф… в Скобяной угол тогда! Бегом! Нас и впрямь мог кто-то слышать.

В Кальваре такие вопли предпочитают игнорировать, но сегодня и так очень уж особенный день. А Готфрид не имел привычки испытывать предел божьей благосклонности к своей персоне, что ни говори, весьма гнусной и грешной. И сейчас половина грешков будто тянула за шею, плечи, руки и бока снаружи, в то время как другая половина настойчиво давила изнутри. Кажется, ослабь хоть на миг напряжение в любом месте – тут же рассыпешься…

Впрочем, даже в этом теле наверняка много слаще, чем в шкуре одного из имперских агентов.

– Мориц, труби отход! – приказал рыцарь, поворачиваясь за Валетом.

Тот первым пустился в дальнейший путь – в том же направлении, куда недавно волокли Короля.

– Что?

Паж Зельмара, невысокий паренёк в куртке из грубой кожи и сдвинутой на затылок шапочке, приложил к губам изогнутую трубу. В обе стороны переулка брызнул радостный звук, бодро отскакивающий от каждого выступающего камня, что Гёц пересчитал спиной.

– Это арлонский рожок, – важно сообщил рыцарь, мерно шагая впереди освобождённого дельца и освободительницы.

Она почему-то продолжала держать Готфрида под левую руку. От голода и плотности событий голова кругом шла, и он так и не нашёл причины сбросить хватку.

– Другая группа услышит и поймёт, что пора отступать. А арлонский рожок здесь мало кто слыхал. И никто не знает, что ты нанял пару рыцарей, н-да?

– Другая группа?

– Дитмар с этим твоим Носатым следили за главным выходом.

Шульц покивал самому себе. Простой и дельный план, чтоб его. Неужели не нужно лично всем всё объяснять, за всем приглядывать и размахивать палкой, чтобы банда чётко и быстро сработала операцию, вместо того чтобы разбежаться? Просто удивительно.

Мерное бряцание доспехов постепенно убаюкивало голову, раскалённую от вихря из оборванных мыслишек. До того, что проход между стен поплыл и закачался перед глазами.

– Уф, Господь милосердный! – простонал Гёц, оглядываясь по сторонам. – Далеко там?

Эрна хмыкнула.

– Это ты-то потерялся? Я думала, ты с закрытыми глазами по городу можешь бродить.

– Разве что бродить, а не попадать куда надо. И день был не лучший, как по-твоему?

– Туда, – женщина утянула его по повороту влево. – Ещё минут пять топать.

Похоже, совесть потихоньку-таки грызла её изнутри, то ли из-за колебаний, то ли из-за того, что вообще оказалась на этом месте. Любопытно, достаточно ли силён червячок, достаточно ли сильно Старик подкормил его разными выходками и ценными идеями?

Новопленённых пихнули под арку, отделявшую дворик благородных скобянщиков от подмастерий и остальной торгашеской челяди снаружи. Послышался звук двери, неделикатно отворённой с ноги. Кто-то громко возмутился – однако через миг уже спрятал недовольный язык поглубже. Значит, сопротивления не будет. Вот и славненько.

– У-ух, погоди, – сипло проговорил делец у мусорной кучи. – Сил больше нет терпеть.

– Хочешь, Мориц поможет? – любезно предложил рыцарь, наблюдая, как наниматель неловко распускает завязки портов одной левой.

– Вот уж не надо. Пусть поможет мне, когда и вторую сломают…

Он резко покачал головой из стороны в сторону, а после запрокинул назад с глубоким вздохом:

– О-о-о! Сука! Изверги! Полдня в цепях держали…

– Если ты закончил, я, пожалуй, пойду, – донёсся до его ушей утомлённый голос мечницы.

– Погоди-погоди, это куда ты пойдёшь? – снова встрял встревоженный Валет. – К Старику?

– Дурной что ль? Пока он не узнал, успею сбегать к Берту. И дёрнем отсюда.

Гёц спокойно привёл себя в деловой вид – насколько вообще мог с одной рукой и после суток на цепи, – и лишь после повернулся лицом к друзьям. Обратив глаза к мрачной, как грозовая туча, физиономии женщины, он медленно произнёс:

– Я не собираюсь тебя держать. И я дам всё, что попросишь для дороги. Но я прошу задержаться на день для последней услуги.

– Сказать Старику, что дело сделано?