Читать книгу: «Чёрный ход»

I

Когда наступила ночь, все звуки стихли. Он что-то забыл на балконе девятнадцатого этажа, сильно перекидывая свою грудь за ограждение. Дождь. На крышах многоэтажных домов загорались красные огни. Смотря куда-то вдаль стеклянными глазами, докуривал сигарету двадцатипятилетний Илья. Сказать о нём можно немного. Юноша, как и все, учился в школе, постигал инженерное дело в техникуме и где только ни работал: был он и курьером, и таксистом, и пвзшником на «Озоне». Когда-то любил, как любят все. Самый обычный современный россиянин. Ничего особенного. Но что он делал в дождь на балконе? О чём-то думал? О чём-то жалел? Нет, он не размышлял, он лишь, как обычная машина, выполнял запрограммированные в него действия. Четыре раза в день необходимо было покурить, три – поесть.

Жизнь пролетала на автопилоте. Илья просыпался в половине восьмого, принимал водные процедуры, брал курьерский термокороб и в десять утра садился на доставочный электровелосипед. Видел людей: полных и худых, высоких и низких… Самых разных. Улыбчиво говорил:

– Здравствуйте, ваш заказ… До свидания.

И отправлялся дальше. Двери открывали толстопузые мужчины и красивые девушки, прыщавые подростки и забытые детьми пенсионеры. Водоворот людей! Один за одним: комбо из «Вкусно и точка», пакеты из «Пятёрочки» и нурофен из аптеки.

Ближе к одиннадцати вечера Илья, уставший от всего, приходил в свою холостяцкую студию в новостройке на краю города, ел утренние макароны, листал Тик-ток и ложился спать. Сны ему не являлись, а если и являлись, то и во сне он доставлял заказы.

Вопреки традициям современных книг, он не болел раком, не был бездомным. Одним словом, не литературный герой, ведь жизнь его была скучна. Диплом ему оказался не нужен: инженером он получал меньше, чем курьером. Все равно вкалываешь одинаково, а вот деньги разные. По выходным Илья играл в «Valorant» со своими друзьями, попивал дешёвое пиво и ел шаурму. Не жизнь, а сказка: нет проблем, нет амбиций – простое и гедонистическое существование.

С отцом Илья не ладил. После весёлого и счастливого детства родитель стал казаться юноше слабым и ведомым человеком. Отец и сын настолько часто спорили и ругались по мелочам, что в один миг это занятие стало им до того тошнотворным, что общаться они стали не чаще раза в месяц.

А как Илья докатился до такой жизни? В начале десятого класса он был избран президентом школы, вместе с активом запустил в школе радио. Однажды даже со своей командой взял первенство по футболу на городском турнире! Бывает, ходит по району и собирает по пять рукопожатий!

Холодная вода – Илья умывается. Сегодня он проснулся около половины седьмого, но встал лишь в семь. Есть у него дурная привычка, ставить несколько утренних будильников, звенящих по разу в десять минут. Лежишь, засыпаешь, потом пробуждаешься. Иногда Илья получал удовольствие от того, что может проспать какой-нибудь будильник. Так или иначе, он надевал на себя чёрные дырявые шорты, футболку с Дартом Вейдером и включал чайник.

От чая было одно лишь название. В кипяток он грубо кидал вчерашний пакетик Липтона, аккуратно клал одну ложку сахара и, почёсывая свои кудрявые волосы, брался за одиноко лежащий бутерброд. Из телефона раздавались звуки типичной социальной сети, пока Илья заваривал бэпэшку. Затем, по своему обыкновению, он шёл в туалет и пропадал там на добрые полчаса. Название марок шампуней, зубных паст, щёток, туалетной бумаги и мыла, которыми пользовался наш герой, я не стану рассказывать. Обычным людям нет абсолютно никакого дела до того, чем отличается Palmolive от Shauma. Люди, в целом, поразительные существа: им становится что-то интересно только тогда, когда это начинает прямо их касаться. Лицо Ильи не страдало от прыщей и всяких сыпей, поэтому его не заботили мицелярки и их наименования. Противоположная история была с его матерью – та всегда имела у себя косметичку размером с четверть курьерского термокороба Ильи.

Юноша был непривередлив. Какая разница Nike или Puma, Доширак или Ролтон? Если в конечном счёте, чтобы ни ел или ни носил человек, он остаётся человеком. Илья не гонялся за брендами, ему это было не нужно, зато его радовало, что он не живёт в центре – вечные пробки, потоки людей – одна морока.

К слову, об этом месте. Илья его не любил. Даже сегодня, в чудесный дождливый день первым делом нашему жёлтому курьеру попался заказ в Центральный район. Пятнадцать минут и Илья считает облака около «Вкусно и точка». В собирающемся заказе комбо с известным артистом, бургеры и, самое нелюбимое для курьера, плохо закреплённые напитки. Хочешь не хочешь, а прольётся! Но ведь зачем-то так делали? За красивыми лицами Rostic'sa и «Вкусно и точка» скрывалась банальная жажда наживы. Если курьер проливает напиток то, по мнению всех курьерских центров, это означает, что он нарушает правила доставки заказов: бегает, прыгает, кидает или переворачивает свой термокороб. Получается, главный виновный тот, кто доставляет. Происходит два сценария, которые, по счастливому стечению обстоятельств, Илью не касались. Несчастный и подставленный курьер ощущает, что у него на спине слишком мокро, а вокруг пахнет какой-то сладкой жидкостью; пишет в «поддержку» – ему отменяют заказ и выписывают штраф, обычно сопоставимый со стоимостью ушерба.

Другой – более нервный. Курьер замечает пролитый стакан только у клиентской двери. Обычно заказчик очень злится! Илья слышал от знакомого, как в того, после разлитой физ-вишни, мужик бросил тапок, стал хамить и требовал возместить весь заказ! В лучшем случае получается спокойно договориться. Но в чём выгода пищевых гигантов? Доставочные компании за свой счёт оплачивают пострадавшим клиентам промокоды. Происходило это без исключения. Так, благодаря курьерам фастфуд имеет свою сверхприбыль, ведь эти промокоды используются постоянно.

Когда Илья первый раз узнал о такой схеме, то испытал нескрываемое отвращение и с тех пор возил фастфуд с величайшей осторожностью.

Телефон пикнул – заказ готов. Работник, обычно вежливо улыбающийся клиентам, с презрением отдал курьеру его заказ. Такое обращение с курьерами – норма для нашего времени. Курьер – не человек.

Дорога. Музыка. Подъезд. Девятый этаж. Доставку взяла толстая женщина в душевом халате. Из квартиры доносился плач ребёнка. Чаевых нет. Илье казалось, что он – улыбчивое лицо, которое скрывает всё зло, потребительство и нервы. Он в это верил.

Суши. Три улицы. Восемь минут. Офисное здание… Вот за это Илья тоже не любит центр. Пока найдёшь нужное помещение, пока дождёшься единственного лифта, пока выйдет клиент, пройдёт пятнадцать минут, за которые в спальном районе можно сделать ещё один заказ. Вдобавок и мужик попался гадкий и противный: вечно дерзит, пускает неуместные отвратные шутки, вопреки улыбчивым плакатам его конторы на этом же этаже.

Так продолжалось весь день. Когда видишь много людей, то они в твоих глазах теряют всякую индивидуальность. Илью это устраивало, он уже давно потерял способность видеть в клиентах личность. Если женщина, то только грудь бросается в глаза, как бы низменно это ни было.

Выделялись только курьерские истории. Сегодня под вечер начался сильный дождь. Как и бывает, в это время повышаются доплаты, потому что в такую погоду и злой хозяин свою собаку не выпустит. Заказ в ресторан «Фестин». Илья ходил в него однажды с девчонкой, когда в техникуме учился. Обслуживание – пять с плюсом! Официанты улыбаются, хорошо знают меню и погружают в атмосферу роскоши и недосягаемого богатства. Доставку в этом ресторане, размещённом в жилом здании, выдают с чёрного хода, с обратной стороны здания, со стороны подъездов. Фасад и задворки – как небо и земля! Под вечер во дворе «Фестина» появляются стаи алкашей, вечно блюющих на тротуар, пока внутри ресторана играет Шопен и поедается фуа-гра.

Входишь с чёрного хода в заведение, чтобы забрать заказ, и, вместо улыбчивых официантов, готовых отдаться за чаевые, видишь хамоватых баб и матерящихся парней. Илье всегда было не по себе в этом месте. На европейской кухне, находящейся в подвале, куда и вела тайная тропа со двора, работали только специалисты из Средней Азии. К ним претензий быть не может: именно они находятся у нас на законных правах, но сам контраст в первый раз очень сильно удивил Илью. Особенно когда гости звали шеф-повара «Луи Экзюпери», гордого и почётного специалиста из пригорода Парижа. Поскольку узбеки не могли сойти за французов, один из менеджеров, сидящий в своей каморке, наряжался в красивого шеф-повара. Знание сериала «Кухня» и пародирование поведения Виктора Петровича давало свои плоды: либо все претензии заканчивались, либо ряженый Лёшка Зюпкин получал щедрые чаевые, половину из которых отдавал настоящему повару. Илья пару раз перекуривал в компании главного актёра «Фестина», часто разговаривал с ним и сегодня спросил:

– Как у вас получается так играть другого человека?

– Всё просто, если люди хотят верить, что перед ними француз, чей ресторан получил «Мишлен», значит, они будут верить и будут отдавать любые деньги.

– А вам не совестно так обманывать людей?

Лёшка Зюпкин косо посмотрел на кудрявого курьера и раздраженно сказал:

– Я их не обманываю, они сами себя обманывают…

Сегодня в заказе было блюдо от шефа – набор каких-то непонятных букв, интересных только ценителю. Опаздывают. Уже полчаса. Доставку выдал маленький и щупленький узбек со словами:

– Твоя должна быстрей его отвозить!

С небольшим опозданием Илья приехал к богатому пятиэтажному дому на склоне холма, откуда открывался живописный вид на ночной город. Наш герой уже перестал удивляться контрастам, но в этот раз даже на его бывалом лице проблеснула нотка зависти. У подъезда стояли гордые и позолоченные львы, прямо как у британцев. В голове замелькали словосочетания «богатый фронтон» и «викторианская эпоха», которые Илья слышал разве что на уроках русского, когда учительница заставляла правильно писать неизвестные ему слова. Чудеса! Роскошь! Миллионы! Причём не рублей, а самых настоящих американских долларов. Звонок в домофон. Писк. Открыто!

Лифт с гигантскими зеркалами, глядя в которые так и хочется закурить кубинскую сигару и достать последний айфон. Ладно, не буду искушать вас. Заказ вышел принимать пузатый мужичок в огромных очках. На нём брутально сидела майка-алкоголичка. Присмотревшись внимательно, Илья увидел на ней логотип какого-то французского бренда. «Значит, пьяницы у нас ценители искусства», – подумал Илья и начал:

– Здравствуйте, вот ваш заказ, простите за опоздание, кухня не выдавала долго.

– А мне плевать, – сказал он, конечно же, используя жемчужину русского языка… – я за что вам плачу деньги? Если курьером пошёл работать, значит, дурачина! Я тебе так малину попорчу! Я с голоду, что ли, должен помереть?!

Мужичок говорил таким писклявым голосом, что Илья испытал лёгкое дежавю. Где-то он его видел! Но где? Неожиданно от юношеской улыбки на лице курьера осталось разочарование и смятение. Мужик продолжал кричать, подбирая самые резкие эпитеты. «На работе завал у человека, выговориться надо», —думал Илья до того момента, когда клиент швырнул в него пакет с едой. Дверь захлопнулась.

Порой даже две минуты опоздания могут вывести человека из себя. Как обычно бывает, ему все равно, почему кто-то задерживается. Если у него вдобавок был тяжёлый день, то явно не стоит ждать ничего хорошего. Впрочем, Илья взял следующий заказ, поехал его забирать, пока ему на телефон звонила поддержка и ругала за нарушение стандартов сервиса. Курьер пытался объяснить, что ждал кухню полчаса, но его слова не были услышаны. Да и зачем им его слушать? Клиент всегда прав.

Больше историй за вечер не было. «Вкусно и точка», шаурма и последний заказ – пицца. Время работы подошло к концу, и Илья двинулся домой – в каморку на краю города, в сорока минутах езды от центра. Покурил и поехал.

Дурную привычку брать в рот эту гадость Илья взял у отца. Тот часто брал перекуры во время работы, потребляя исключительно папиросы. Александр, так звали отца, любил «Беломор» – напоминали они ему о юности, когда партия обещала ему квартиру и машину… Только не срослось. Илья почему-то подумал о папе, взял телефон, захотел позвонить, но всё-таки передумал. Смотреть на дорогу было увлекательнее и важнее, чем звонить своему родителю.

Около половины двенадцатого ночи уставший Илья поставил электровелосипед в комнате для транспорта в подъезде и, еле ковыляя от усталости, открыл дверь в свою квартиру. Со злостью Илья пнул случайно оказавшийся в центре квартиры школьный рюкзак. Оттуда выпал значок «Президент школы». Он потрогал его. Гладкая эмаль… Когда-то, может, эта вещь и имела смысл, но сейчас – нет! Илья швырнул значок в стену, тот отскочил и закатился под кровать. Плюх! Теперь и сам юноша упал на мягкую постель и уснул, предвкушая завтрашний выходной…

II

Стук в дверь! Громкий! Жёсткий! Звонок! Илья вяло поднялся с кровати, спросонья даже не надел рубашку, лишь слегка поправил волосы. Опрометчиво не посмотрев в глазок, он сразу открыл дверь. Отец!

– Ты чего трубки не берёшь? – с корабля на бал начал Александр.

Он был нервным и грубым, хотя обычно здоровался, прежде чем войти в чью-то квартиру. Илья поглядел на телефон. Время 13:27, на телефоне 12 пропущенных от отца. Юноша сразу проснулся, как будто его облили холодной водой.

– Что случилось? – созрел закономерный вопрос.

– Мать умерла…

На лице Ильи можно было прочитать несколько матерных слов.

– Как и когда?

– Ночью…

Илья сел на незаправленную кровать. Как-то странно, что он накануне вспомнил о прыщах на лице матери. Грудь сильно сдавило от того, что последняя мысль о живой родительнице была связана с чем-то таким. Впрочем, мы не в книге живём, чтобы героически погибать, а в реальности, где никогда не знаешь, что произойдёт завтра.

Из разговора выяснилось, что похороны состоятся уже завтра. На вопрос Ильи о том, как он узнал, что сегодня не работает, Александр ответил:

– Твой Ромка сказал.

Одиночество в мире обезличенных людей – реальность, но в «Valorant» нужно с кем-то играть. Роман был другом Ильи ещё со школы – настоящий пример хороших одноклассников. Но речь не о друзьях. Мать, наверное, самое дорогое, что есть в жизни у человека. Нет, не потому что «девять месяцев тебя носила», а потому что будет тебя поддерживать даже в самую трудную минуту…

Смерть всегда приходит неожиданно. Этот урок усвоил Илья. Слушая скорбные слова отца, юноша пытался вспомнить о том, когда последний раз звонил маме, когда видел в последний раз её живую. Давно… Это слово, как нож из дамасской стали, врезалось ему прямо в расколотое сердце. А потом… Какая-то пустота.

Время в периоды тяжёлых испытаний тянется либо чрезвычайно медленно, либо торопится, как опаздывающий поезд. Почему-то в жизни не бывает так, чтобы во время пришедшей беды сохранялся привычный ритм. Может, Илья поел, может, поспал в эту ночь, может, по привычке поиграл в игрушки, но это не приносило никакого удовольствия. Пустота… Пустота…

Дождь. Опять дождь.

III

Гроб опускали в землю под монотонное бормотание толстого священника, и Илья ловил себя на мысли, что с трудом сдерживает слёзы.

Люди вокруг шептались. Тётя Люда, с которой постоянно общалась мать, всхлипывала в платок с вышитыми незабудками, который усопшая подарила ей на юбилей. Соседка Марья Ивановна что-то говорила про «такую молодую», а отец, пьяный уже с утра, тыкал пальцем в могильщиков:

– Эй, аккуратней там! Вы ж её… вы ж её…

Голос его сорвался, и он замолчал. Илья вдруг осознал, что не помнит, когда в последний раз обнимал мать. Наверное, в школе. А потом – только короткие касания, когда она давала ему деньги «на проезд». И вот теперь между ними два метра сырой земли и больше ничего. Кто-то сунул ему в руку горсть глины. Он разжал пальцы – комок с глухим стуком ударился о крышку гроба.

– Прощай, – прошептал Илья.

Мама всегда хотела, чтобы её похоронили вдали от города и суеты. Илья и Александр постоянно отшучивались, что она всех их переживёт… Не смогла. А Илья и вовсе оказался безалаберным – чуть не поехал на похороны в красной одежде. Только Рома остановил его и отдал чёрный костюм. «Ты же свой не нашёл бы!» – сказал друг вчера.

Не спеша все пошли к машинам, наступая на шумящий гравий. Юноша остался стоять у свежей могилы, чувствуя, как дождь стекает за воротник.

Как бы Илья ни пытался, но не смог вспомнить ничего нового. Его глаза заволокла дымка то ли от зажжённых сигарет, то ли от стекающих слёз. Мёртвую тишину прервал лишь писк, ломающий всю картину: «Отчёт о качестве выполнения работы». Штраф за позавчерашний день. Только на фоне случившегося новость не имела никакого смысла. Хотелось уйти от реальности… скрыться… исчезнуть. Хотелось стать чистым листом после того, как с него стёрли всё написанное.

Сам того не понимая, он набрал Рому и предложил выпить. Время помялось-помялось и, спустя долгую минуту у могилы, всё же решило вернуть привычное движение. Илья ощутил, как по его спине скользят холодные капли. Бр-р-р-р! Запахло неизвестным деревом и сырой землёй. Чавкая по грязным лужицам, Илья вышел через калитку, ведущую в лес, в сторону электрички. Здесь красовались два мусорных бака, доверху заполненные грязными цветами и надгробными крестами. Слегка умолк дождь, и тишину прервало пенье каких-то непонятных птиц. Слишком многого не знает его поколение, да и зачем, если с этой информацией ему делать нечего. Чавк-чавк-чавк-чавк.

Электричка. Толпа пенсионеров. Дождь совсем утих, и сквозь мрачные тучи стали пробиваться одинокие лучи. В них виделась дымка надежды. Глядя в даль леса, куда уходили рельсы, Илья заметил радугу. Улыбка. Юноша почувствовал что-то… необъяснимое… Чувство того, что ты находишься в этом моменте, а не смотришь на свою жизнь от третьего лица. Илья потянулся за пачкой, но резко передумал. Зачем портить это мгновение?

Лица стариков были бледные, такие же, как и лицо матери. Билет стоил чуть больше сотни рублей, кассирша даже улыбнулась Илье, от чего тот, невольно, смешно скривил своё лицо. Захотелось петь. Знаете, бывают минуты, когда душа так и хочет унестись в пляс, подпевая любимую песню. Особенно после ужасных событий в жизни. Только Илья ничего не мог вспомнить. Цоя петь не хотелось – юноша видел много тик-токов, где поэты и прочие атмосферные авторы ставили везде песни этого музыканта, на каждую фотку, на каждый свой стих. Приелся. Нужно другое….

– Постой, пусть закат тебе ляжет на плечи, – шёпотом пропел Илья, пока к нему приближался пригородный поезд.

Ту-ту-ту. Так успокаивает, когда слышишь, как едет электричка. Тамбур. Приходится стоять – народу полным-полно. «Не прислоняться» – сколько с этой надписью есть в Пинтересте фотографий, как же эти несчастные слова популярны у людей. Неужели что-то может объединять таких разрозненных людей? Неужели люди имеют схожие эмоции? Может быть, может быть…

IV

В жизни бывает так, что помнишь ты предыдущий день лишь отрывками, ровно такими же, как и моя повесть. Иногда смотришь на бегущий от электрички лес и погружаешься в забвение. Памятные события, цифры и всякое, что хранится в закоулках человеческого мозга так и лезет наружу. Думаешь-думаешь и бац! В реальность тебя возвращает уродливая сосна, зазывающая посмотреть на неё, а потом опять нападают воспоминания.

Мы слишком часто пытаемся быть красивыми внешне. Демонстративно наносим импортный парфюм, надеваем красивые рубашки, прихорашиваемся, но забываем о главном. Илье, знаете как, говорила об этом мать?

– Вот, Илюш, тебе что больше нравится: пустой хлеб или пирожок с малиной?

– С малиной.

– А ведь так же и с людьми: лучше быть с хорошей вкусной начинкой, чем без неё…

А есть ли у нас что-то внутри? Или кроме внешней красоты ничего нет? Отвечайте сами, только честно… Подъезжаешь уже к городу, а поток мыслей, быстро сменяющих друг друга, только усиливается, пока от него не отвлекает громкий голос:

– Предъявите билет!

Карманы. Левый. Бумажка.

– Всего доброго!

Вокзал. Улица. На остановке люди разные: красивые девушки, к которым так и хочется подойти и сказать: «не хотите познакомиться?», а потом смотришь на проезжую часть – пьяница с красным носом. Ещё верещит о противной жизни и как, по его мнению, все довели его до такого состояния.

Вдруг на небитой и некрашеной восьмёрке чёрного цвета под атмосферный фонк подъезжает Рома.

– Здарова, бандиты! – специально наигрывая хрипоту, говорит голубоглазый блондин за рулём.

– Кино насмотрелся?

– Садись быстрее… – Рома помаячил банками пива и бодро добавил, – или сам добирайся.

Плюх. Илья включил на магнитоле Bluetooth. Пару касаний по сенсору его телефона, на всю машину заиграл Paint It Black.

– Вот теперь: поехали!

Машина! Могло ли что-то лучшее изобрести человечество? Устал от всего и летишь 70 километров в час, смотришь на город и представляешь, будто очутился в крутом edit'е. Илья считал, что рассуждения всегда должны быть под стать времени. Прошла эпоха, когда автомобили называли «Золотыми антилопами». Настала другая эра, независимо от нашего желания.

– Хорошо, что дождь закончился, – проронил Рома, выискивая что-то на картах в своём телефоне.

– Не знаю, а мне нравится.

Иногда, когда едешь на машине и смотришь в сторону брежневок, то приходит осознание, что они были построены до перестройки. Глядишь и представляешь, как под звучание «Травы у дома» огромный жёлтый кран под советские лозунги возводит девятиэтажное жильё. Идея! И даже сейчас, спустя полвека эти дома несут в себе таинственную атмосферу. Приятно осознавать, что до поколения Ильи здесь жили могучие и сильные люди, оставшиеся такими лишь в учебниках истории.

Чтобы добраться до дома Ильи, экипажу «Чёрной Восьмёрки» необходимо было проехать через городской центр. Обычно к вечеру это занятие превращается в испытание похлеще Форта Боярд, поскольку наш город NN строился ещё во времена популярности детинцев. Приводило это к одному занимательному выводу: городская планировка представляла собой хаотичный набор улиц в центре. Это обстоятельство крайне обрадовало бы настоящего туриста, ведь одно удовольствие – взять и заблудиться на городских дорожках, погружаясь в дух города. Однако автолюбители не разделяли такого оптимизма. Что же их раздражало и заставляло писать комментарии на Яндекс.Картах? Пробки!

В NN они бывали часто. Утром и вечером. Каждый будний день. Добавим ещё и тот факт, что город являлся миллионником. На улице Огородной, по которой и предстояло ехать парням, перемещаться с шести до восьми вечера было занятием интересным… если ты едешь с кем-то и в своём автомобиле. В противном случае приходилось оставаться наедине с самим собой в течение часа. Для зумера – целое испытание. Они из такого поколения, которому всегда нужен информационный шум: от Тик Токов до радио. Хорошо с этим справлялась музыка. Зачастую она выключала привычный ход мыслей и погружала человека в простое созерцание мира. Иногда складывалось ощущение, что этот процесс происходил от третьего лица.

Тревожность. Меланхолия и переживания. Эти слова захватывали Илью, если у него садились наушники. Тогда курьер вспоминал о событиях в своей маленькой жизни, за которые ему было стыдно. Однажды у Ильи была девушка – рыженькое каре, невысокая, в очках и с яркими голубыми глазами. Цветы парень дарил каждую неделю. Либо разноцветные гипсофилы, либо розы. Пару раз водил в рестораны. Один из них, кстати, и был «Фестине». Вот только разошлась пара не очень хорошо. Когда поздним осенним вечером Илья провожал девчонку домой в порыве страсти прижал её к стене подъезда и стал сильно целовать. Ровно в эту же минуту вышла мать этой девочки – настоящая Кабаниха! Как у Островского, даже добавить нечего, разве что голос у неё был резкий и пахло от неё сырокопчёной колбасой.

И как вы думаете, что сделала злая матушка, увидев такую картину? Мат слышал весь район! Девушке бедной тоже влетело, и молодая красавица в порыве чуждой ей злости разорвала всякое общение с Ильёй. Мурашки по коже. Это ж надо так познакомиться с мамой своей пассии!

Впрочем, не только безответная любовь находила своё отражение в потоке мыслей. Вот смотришь на многоэтажки и думаешь: «окончу школу и стану богатым» … Потом: «чуть-чуть в институте доучусь и заживу». Только после учёбы опять находятся причины откладывать свою жизнь на потом. Не удивлюсь, если в сорок лет Илья скажет что-нибудь вроде:

– Вот выйду на пенсию и…

К сожалению, это откладывание жизни будет не вечным.

Все эти мысли нападали тогда, когда ехал один. С Ромой было как-то поспокойнее. Успокаивал Илью его приятный голос. Возможно, водитель мог бы стать актёром озвучки и дубляжа, но по собственной воле стал историком – неблагодарная профессия. Не любят и не ценят её у нас. Илья, когда был президентом в школе, проводил викторину у восьмых классов и спросил для интереса:

– А какие ассоциации у вас вызывает слово «историк»?

– Мужчина в джемпере, потный и изучает бесполезные войны, –так ответила одна девочка.

Рому это не останавливало. У него были хорошие примеры того, как должен выглядеть настоящий представитель этой профессии. Обязательно с поставленной речью, харизматичный и с горящими глазами. За такими идут люди и таких хочется слушать. Но стать таким человеком Роман не решался и работал директором в продуктовом магазине. Быть историком хорошо и приятно до того момента, пока вы не узнаёте их зарплаты.

Улица Огородная, на которой мы всё ещё стоим в пробке, появилась ещё в дореволюционной России, активно строилась при генсеках и имеет популярность в современности. Проезжая по автомагистрали можно побывать в нескольких исторических эпохах. Так, частичка Огородной, которая располагалась почти в центре, оставалась застроена купеческими домами, а окраинные кварталы – целыми современными жилыми комплексами. Это создавало приятное ощущение того, что хоть какая-то достопримечательность есть в городе. Выбивались лишь билборды, нарушающие грань эпох. Один из них особенно привлекал внимание Ильи:

«Мечтай! Достигай! Арендуй коворкинг за 2000 руб/час!»

В наше время молодёжь сильно потянуло на лофты. Кирпичные стены, нотки модернизма и, вуаля – можно творить. Рома с Ильёй никогда не понимали смысл этого предложения, ведь помечтать можно и дома. Правда, там ты не отдаёшь своих денег. Разве что все эти коворкинги вылизаны до блеска, а в остальном – место не очень. Люди грубые, нервные, навязывают постоянно ненужные курсы, да и цена кусается.

Машина медленно продвигалась вперёд, пробираясь сквозь вечернюю пробку. Илья смотрел в окно, где мимо проплывали огни рекламных вывесок, отражаясь в лужах после дождя. В голове снова всплыли воспоминания о матери – её улыбка, тёплые руки, голос, который теперь остался только в памяти. Он боялся закрывать глаза хоть на секунду, поскольку её образ сразу же вбивался в голову.

Рома, почувствовав настроение друга, выключил музыку и тихо спросил:

– Как ты, вообще? Если хочешь, то я сам свяжусь с «поддержкой» и договорюсь, чтобы штрафа не было.

Илья вздохнул, не сразу находя слова. Он хотел сказать, что всё нормально, но вместо этого выдавил:

– Пусто. Как будто кто-то выключил свет, а я остался в тёмной комнате. Ну, не знаю, можешь, конечно, помочь… если хочешь.

Впереди зажёгся зелёный сигнал светофора, и машина тронулась с места. Город продолжал жить своей жизнью, не обращая внимания на чьё-то горе. Но что-то же надо делать с этой пустотой? Илья не понимал… Но впервые за долгое время он почувствовал, что находится не один – рядом был друг, который, хоть и молча, но был готов разделить с ним эту пустоту…

V

Есть беда у русского человека – пьёт много. Делает он это, не потому что ему нравится, а потому что хоть так он скрывается от суровой реальности. Не удивляйтесь, не противьтесь тому, сколько баров и пивных ларьков в нашей стране, попробуйте лучше хоть немного понять, почему мы много пьём. Если у Ремарка пьянели, потому что мужчины прошли сквозь настоящий ад, то у нас всё до жути противно. Мы просто не знаем, как жить.

Алкоголь шёл. Рома, как всегда, начал с умного:

– Ты знаешь, в Древней Греции пиво считали напитком плебеев. Аристократия пила вино.

– Ну и где теперь твои аристократы? – Илья щёлкнул кольцом банки, и пена брызнула на стол. – А мы вот – на месте.

Первый глоток – горький. Потом становится проще, и мысли начинают сами вылетать из головы. Это пиво нравилось Илье ещё с одиннадцатого класса – одно из немногих, которое ему нравилось. Как приятно знать, что Рома подмечает это.

– Вот скажи, – Рома потягивал пиво, разглядывая этикетку, – если бы у тебя был миллион, что бы ты сделал?

– Купил бы ещё пива, – хохотнул Илья.

– Серьёзно?

– Не знаю. Наверное, свалил бы отсюда. Куда-нибудь, где нет этих… – он махнул рукой в сторону окна, за которым маячили серые панельки, – от этих «Вкусно и точка», заказов, мужиков, которые кидают в тебя едой.

Рома кивнул:

– А я бы остался.

– Идиот…

– Нет, просто… – Рома задумался, – мне кажется, если у тебя есть миллион, а внутри ничего, то ты никому не нужен. За границей особенно.

Илья хмыкнул. Пиво заканчивалось, а вместе с ним и разговор. Они сидели молча, слушая, как за стеной кто-то ругается, как скрипит лифт, как капает вода из крана.

– Я тут подумал, – не спеша начал Илья, – мне даже стало полегче… Теперь мама не будет видеть то, что я профукал жизнь.

– Ладно, – прервал его Рома, а потом встал, потянулся. – Завтра на работу.

– Ага.

Илья допил последнюю банку, раздавил её в ладони и швырнул в мусорное ведро.

– Завтра… – начал курьер, но потом замолчал.

Ведь завтра будет то же самое. И послезавтра. И всегда. Потому что выхода из такой жизни Илья просто не знал. С грустью и сверкающими от влаги глазами он прилёг на свою кровать.

Спасти человека от хандры может разве что другой человек. Не забывайте, что Илья когда-то занимался общественными делами и поэтому имел большое количество знакомых. Они, в отличие от безымянных заказчиков, имели личностные характеристики. Если те, кто принимают заказы были просто людьми, то знакомые обретали характеристики, вроде «честный» и «хитрый». С ними уже можно было построить диалог, хотя и здесь возникали нюансы. Был случай у нашего героя, когда он стал президентом школы.

Устроено в нашей стране так, что за школьным правительством обязательно должен быть закреплён хотя бы один педагог. Этот человек курирует учеников с администрацией школы и другими крупными организациями, сотрудничающими с ней. В теории всё работало замечательно, однако основные сложности начинались на местах. Деятельность такого органа напрямую зависела от руководящего педагога. Если школьный работник, как локомотив, вёл вперёд детей, держался с ними на одном уровне, переживал за них, то коллектив получал грамоты, стипендии и путёвки в санатории. Одним из таких педагогов, как казалось в юности Илье, была Екатерина Алексеевна.

Она была старше Ильи на пять лет и стала вожатой, когда наш герой поступал в десятый класс. В докладах директору она не жалела слов, чтобы показать свою эффективность по сравнению с другими педагогами, даже предметниками! Как-то раз она вообще присвоила себе заслуги нескольких детей, которые самостоятельно готовились к конкурсам и олимпиадам. Пара педагогов попытались доказать неправоту, но, благодаря своему редкому умению извиваться под начальством, Екатерина Алексеевна получила премию. Приятель Ильи, тихий программист, называл её стервой.

Всегда, когда она проходила рядом со школьным президентом, становилось мрачно. Об этом говорили её высоко задранный нос и обтягивающая одежда, которую она надевала, чтобы привлекать к себе внимание. Низкая! Суетливая! Дети подбирали такие эпитеты, чтобы описать Её высокопревосходительство. Она интересовалась только тем, что ей было нужно и, к сожалению, самоутверждалась за счёт детей. Однажды Екатерина Алексеевна при полном актовом зале высмеяла ученика за то, что на нём надет в рваный пиджак… ей было все равно, почему так произошло.

Я думаю, что вы достаточно познакомились с Цербером, как её назвал один из школьников. Нет, не потому что она страшная, а потому что, когда начинает злиться, то громко орёт и зовёт двух своих завучей-подружек, чтобы те помогли отчитать ребёнка. Для Ильи, который тогда был романтичным и светлым юношей, появление такого персонажа стало открытием.

Когда Илья приходил домой после школы, то сразу начинал заниматься президентскими делами. Постоянно приходилось что-то организовывать. Однажды он смог самостоятельно договориться с патриотическим фондом о проведении мероприятия с представителями силовых структур из академии МВД. Такой шаг попадал под повестку и в будущем смог помочь с выбором профессии для половины класса Ильи. Молодой активист договорился буквально обо всём: о точном времени, что будет в программе, обсудил мероприятие с директором и даже смог уговорить прийти нескольких музыкантов, которые попели бы известные всем песни. Илья буквально сделал из профориентационного урока целый концерт! Но тут появилась Екатерина Алексеевна.

Ужас! Ей не понравились даже песни «Любэ» – настолько она была патриотом своей страны. Екатерину Алексеевну лихорадило от заверенного директором сценария. Педагог придиралась к каждой непроставленной запятой. Начались скандалы. В конечном итоге мероприятие было отменено, а в адрес Ильи часть педагогов применили санкции. Двойки. Дополнительные работы… Всех подговорила Цербер.

Илья так сильно стукнул о стол, что тот сломался, когда парень узнал о случившемся. Мат в чатах, вся команда молодого лидера решила бунтовать. Юноша со своим другом ворвались в кабинет молодой и наглой вожатой, но тогда там оказалась директор. Президента обвинили в излишней самостоятельности, отчитали за панибратство, а потом и вовсе пригрозили отчислением из школы. Но зачем же так делать? Екатерина Алексеевна, как говорила учительница Ильи, всегда стремилась быть во всём первой… Любой ценой!

Прецедент перерос в практику. Похожие сюжеты повторялись постоянно. Приходилось, стиснув зубы, терпеть выходки педагога. Пару раз Илья пытался рассказать о несправедливости руководству школы, но те игнорировали слова президента. Илья решил не опускать руки. Им двигали мечты о том, чтобы сделать этот мир лучше. Отражение этому он нашёл в организации интересных мероприятий и полезных мастер-классов для школьников.

Народ уважал Илью. То ли за борьбу, то ли за деловитость… Однажды второклассница даже подарила президенту картонную разрисованную корону. Мило. С тех пор предмет красовался на шкафу в квартире курьера. К чему всё это?

Важное место в школьной жизни Ильи занимала Аня. Казалось, когда она улыбалась, солнце выглядывало из-за туч. Девушка была помладше и после окончания девятого класса, увидев деловитость молодого лидера, решила тоже сделать что-то важное. Этим детищем стал школьный театр.

Аня смогла без помощи педагогов организовать в школе сначала группу, а потом и сильный коллектив, который устраивал стоящие спектакли. Заслуги девушки и тут пыталась присвоить себе Екатерина Алексеевна. Перед началом спектаклей она давала вступительную речь, в которой говорила, как тяжело детей организовать на такое и какую работу проделала педагог. Но однажды родители взорвались. Несколько отцов и Илья устроили спор и прогнали наглую женщину. После случившегося Екатерина Алексеевна больше ничего не говорила о школьном театре. Обиделась.

Аня каждый раз звала президента на премьеры. Но сегодня ситуация изменилась. Техник, который помогал театру, сильно заболел. Наступила паника. На помощь пришёл Илья.

Актовый зал вмещал в себя 120 стульев, четыре крупные колонки, стойку с оборудованием. Екатерина Алексеевна, по обыкновению, пила чай с одним из завучей. Илья быстро разобрался с техникой, подключил микрофоны и настроил свет. Аня смотрела на него с благодарностью, а он впервые за долгое время увидел, что дети восхищённо на него смотрят. Показ.

Школьный театр ставил спектакль, связанный с Пушкиным. Постановка заключалась в споре современника и великого писателя. Конфликт поколений отражался в красивом танце. У детей не было забывчивости в движениях и смятения. Всё поставлено чётко и безукоризненно – сказывалось мастерство Ани, которая с детства ходила на танцы. В целом работа Ильи была не сложной. Нужно настроить музыкальный плеер, чтобы он включал песни тогда, когда требуется, и подправить освещение. С этим проблем тоже не наблюдалось – свет выставлялся заранее и выводился по нужной кнопке. Приготовления сделаны. Что же требуется на самой сцене?

Подгадывать момент, чтобы переключить освещение. Работа не пыльная, но реакция требуется. В основном же техник поглядывал за порядком в зале. В свободное время смотрел за спектаклем и своим присутствием подбадривал выступающих.

Кнопка «В», свет стал приглушённым, машинально, как и вся жизнь курьера, новый техник включил лирическую музыку. Илья не смотрел за действием, как смотрят зрители. Однако сейчас что-то заставило его посмотреть на сцену простым ищущим взглядом. В этот же миг появилась девочка в белом платьице, которая стала читать своё стихотворение:

Мне хочется почувствовать любовь,

Услышать тёплые слова при встрече,

Чтоб кто-то вылечил истоптанное в кровь

Моё бесчувственное маленькое сердце.

Всё перед глазами Ильи стало туманно. Руками он протёр влагу у своих век и подумал: «А ведь, глядя на искренних творящих детей, правда хочется жить». Когда-то он сам был такой, но… Его сломали люди, желающие собственной славы и готовые подставить любого. Но был ли он уверен в этом? Или лениво винил одного «злодея» в своих неудачах?

Спектакль прошёл на ура, зрители аплодировали стоя, а после за кулисы зашла директор школы. Она похвалила ребят, но Илья заметил, как взгляд начальницы скользнул в сторону Екатерины Алексеевны, которая стояла в углу с кислым лицом. «Получила!» – подумал Илья.

Захотелось жить!

После спектакля Аня подошла к Илье, держа в руках стаканчик с горячим чаем. «Спасибо, – сказала она, – без тебя мы бы не справились». Её голос дрожал, но глаза светились искренней благодарностью. Илья взял чай, почувствовав, как тепло разливается по ладоням, и вдруг осознал, что это первое за долгое время «спасибо», которое прозвучало не для галочки. На хмуром лице проявилась улыбка.

Когда наш герой шёл домой, он еле сдерживался от того, чтобы не пуститься в пляс. Вдобавок в наушниках ещё и заиграл Майкл Джексон. Сердце действительно затребовало перемен. Знак. Первый шаг будет сделан.

Захотелось общаться, и уже через полтора часа наш герой встретился со своим отцом. Дождь стучал по подоконнику, а на кухне у Ильи пахло вчерашней шаурмой и лёгким запахом плесени, слегка замазанным очистителем. Отец, Александр, сидел за столом, крутя в пальцах потрёпанную пачку «Беломора». Он так и не закурил – будто ждал, пока сын первым нарушит тяжёлое молчание.

– Пап, – Илья ткнул вилкой в остывшие макароны, – а как вы с матерью познакомились?

Александр хмыкнул, достал из кармана смятое фото: молодая женщина в платье в горошек, смеётся, прикрываясь от солнца ладонью.

– На стройке. Нет, не подумай, что она там работала.

– Ну?

– 89-й год, – отец потянулся за пивом, но передумал. – Я тогда бетон месил на «Атоммаше». Жара, пыль, все злые как собаки. А тут – бац! – привозят нам «культурную программу»: студентки-практикантки с концертом.

– И что, влюбился с первого взгляда?

– Если бы, – Александр усмехнулся. – Она мне бутерброд в лицо швырнула.

– Чего?!

– Ну, – отец размял плечи, – после концерта их повели на экскурсию по цеху. А я, дурак, решил пошутить: «Эй, блондиночка, не хочешь посмотреть, как мужики трубы гнут?»

– Ого, – Илья закатил глаза.

– Она тогда покраснела, как помидор, схватила с лотка бутер с колбасой – и хрясь мне в лоб! Весь цех ржал.

– А потом?

– А потом… – Александр потёр переносицу. – Потом она пришла извиняться. Принесла мне новый бутерброд. Сказала: «Извините, но вы застали меня своим вопросом врасплох». А я ей: «Да ладно, у меня череп небьющийся».

Тишина.

– И всё? – Илья не понимал, почему ему так важно это знать.

– Нет. Через неделю она притащила мне банку варенья. Говорит: «Чтобы слаще было». А я… – отец замолчал, глядя на фото. – Я тогда впервые подумал: «Вот чёрт, а ведь это на всю жизнь».

– И ведь не ошибся, – пробормотал он.

На следующий день Илья проснулся раньше будильника. Он подошёл к окну, распахнул шторы и увидел, что дождь закончился, а на небе остались только лёгкие облака. В голове мелькнула мысль: «А что, если попробовать?» Он взял телефон. Телеграм. Аня ответила быстро. Илья не любил начинать переписку с чего-то банального, вроде «Привет, как дела?». Это всем уже надоело. Он начал с корабля на бал: «Что делаешь сегодня вечером?».

Обычно от таких резких сообщений девушки испытывают лёгкий шок. Если мадемуазель равнодушна или корчит гримасу при виде парня, то даме позволительна вся красота могучего русского языка. Разочарование парню гарантировано. Но когда девушка испытывает симпатию к такому человеку, то она с радостью продолжит разговор. Для неё это будет приятный лёгкий шок. Так и случилось.

Они договорились сходить вместе в итальянское кафе рядом с городским центром, напротив старого, но ухоженного парка. После вчерашнего дождя в воздухе оседала лёгкая прохлада, которая расслабляла и успокаивала от быстрого ритма жизни. Воздушное зелёненькое платьишко подчёркивало тёмно-изумрудные глаза девушки. Когда она подошла, то время остановилось. Перед глазами был не человек, а вольный полевой ветер, колышущий золотистую рожь.

Если гармонию можно было бы описать одним словом, то этим словом стал бы чудесный и нежный голос Ани. Точно раскрывающийся из бутона тюльпан звучали её аккуратненькие предложения. Сердце замирало при её лёгких движениях, а от руки, которую взял Илья, шёл приятный жар. Румянец высветился на лице молодого человека. Какая же нелепая одежда болталась на Илье! Мятая голубая рубашка, не подходящая под светло-коричневые глаза, дешёвая туалетная вода, пахнущая приторно и купленная лет пять тому назад в Лэтуале по скидке. Брюк не нашлось, поэтому Илья надел одноцветные чёрные спортивные штаны, свободно сидящие на нём.

Аня ему нравилась в школьные годы. Они тепло общались и поддерживали друг друга. Может, это было взаимно?

Одинокие лучи ярко проскакивали сквозь тенистые кроны деревьев. Пели птицы. Громко, иногда пересвистывая гул проезжающих машин. Где-то на велосипедах катались курьеры, бегали спортсмены и отдыхали офисники, но Илья их не видел. Он видел лишь гладкую руку Ани. Девушка улыбалась. Дверь в кафе слегка скрипнула.

Они сели за столик у окна, и Аня сразу рассказала о своих мечтах – о театре, о путешествиях, о том, как хочет однажды поставить спектакль под открытым небом. Илья слушал, впервые за долгое время не думая о пустоте.

В кафе пахло свежеиспечённой пиццей с хрустящей корочкой, чесноком и базиликом. На соседнем столе дымилась тарелка пасты карбонара – густые сливки, золотистые нити пармезана, хрустящие ломтики бекона. Аня заказала капрезе. Илья, немного смущаясь, выбрал лазанью, слоистую, пропитанную томатным соусом, с аппетитной румяной корочкой сверху. Официантки элегантно перемещались между столиками, улыбаясь гостям. Одна, миниатюрная, с тёплыми карими глазами и аккуратной тёмной косой, принесла им хрустящий хлеб с оливковым маслом. Другая, чуть постарше, с мягкими морщинками у глаз, поставила перед ними бокалы с холодным лимонадом, в котором плавали дольки лимона и листики мяты.

Но был среди персонала и один, чьи движения выводили из себя Илью. Высокий блондин с резкими чертами лица носился по залу как ураган, задевая стулья и чуть не опрокидывая бокалы. Он шумно переставлял тарелки, громко вздыхал, когда кто-то просил добавки, и его длинные руки мелькали перед глазами, будто ветки в бурю. Один раз он так неловко потянулся за меню, что едва не задел Аню, и Илья невольно сжал кулаки, но девушка лишь рассмеялась, словно даже это не могло испортить её чудесное настроение.

Когда она смеялась, казалось, что даже стакан с лимонадом на столе звенит в такт её голосу. Илья ловил каждое её слово, каждый взгляд, и в груди у него теплело. Даже его неуклюжий наряд, даже раздражающий официант, даже собственные неловкие фразы – ничто не могло затмить этого момента.

Аня отломила кусочек моцареллы, и Илья заметил, как её пальцы бережно касаются еды, будто она боится разрушить что-то хрупкое. Он поймал себя на мысли, что хочет запомнить каждую деталь: как солнечный свет играет в её волосах, как она прищуривается, пробуя лимонад, как её губы шевелятся, когда она говорит о театре. Мир вокруг будто замедлился. Потому что здесь, за этим столиком, было что-то важнее. Что-то настоящее.

Илья не знал, о чём спросить девушку. Это мучило его. Он замялся… В глазах у обоих замелькало лёгкое стеснение. Они ели не спеша, и между ними повисла пауза, тёплая, наполненная лишь звуком вилок, осторожно касающихся тарелок. Аня подняла глаза и вдруг спросила:

– Илья, а как ты думаешь, что такое любовь?

Вопрос прозвучал неожиданно, но в её голосе не было игры, только лёгкая серьёзность, будто она давно хотела задать этот вопрос. Илья замер на секунду, почувствовав, как кровь приливает к вискам.

– Это когда ты готов отдать всего себя, – ответил он твёрдо. – Без остатка. Как будто перестаёшь существовать отдельно – только ради другого человека.

Аня слегка нахмурилась.

– Звучит… опасно, – она покрутила в пальцах соломинку из лимонада. – Если ты растворяешься в ком-то, что останется от тебя самого?

– Но разве это не прекрасно? – Илья говорил горячо, забыв про еду. – Стать частью чего-то большего. Как… как эти слои в лазанье. По отдельности – просто тесто, соус, сыр. А вместе – нечто целое.

– Но лазанью потом разрезают и едят, – Аня улыбнулась, но в её глазах мелькнула тень. – А человек – не блюдо. Ему нужно оставаться собой.

Она посмотрела в окно, где по парку бежали дети, оставляя за собой смех и лёгкие тени.

– Любовь не должна быть жертвой, – тихо добавила она. – Иначе один просто исчезнет, а другой даже не заметит.

Илья хотел возразить, но вдруг почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Может, она права. Может, он и правда слишком привык отдавать – сначала ученикам в школе, потом… Потом всему этому бесконечному кругу адресов и подъездов, который заменил ему прежнюю жизнь. Он покосился на свои потрёпанные кроссовки, на толстый ремешок часов, которые он никак не мог позволить себе заменить.

Аня заметила его взгляд, и на мгновение её лицо смягчилось, но не теплом, а чем-то другим. Сожалением?

– Знаешь, – она вдруг положила ладонь на его руку, – иногда мне кажется, что ты…

Она не договорила. Где-то за спиной у Ильи грохнул поднос – тот самый высокий официант снова устроил хаос. Аня отдернула руку, и момент рассыпался, как крошки от их хлеба.

– Всё в порядке? – спросила она вместо того, чтобы продолжить, и в её голосе была уже не та мягкость, что раньше.

– Да, – Илья кивнул, хотя ничего не было в порядке.

Он хотел сказать ей, что понимает её точку зрения. Что, может быть, она права. Но слова застряли где-то в горле. Потому что если не отдавать всего себя, то что тогда останется? Пустота, в которой он провёл последние месяцы?

Аня вздохнула и отодвинула тарелку.

– Нам, наверное, пора, – сказала она, и Илья понял: этот разговор закончен. Парень кивнул, стараясь не показывать, как больно это «нам» – такое общее, такое безличное. За окном солнце клонилось к закату, окрашивая парк в золото. В кафе уже пахло вечером, кофе и чужими разговорами. Несмотря на такое прощание, Илья все равно отправился к дому с улыбкой на лице. Ничего не могло подпортить настроение, кроме…

Общественный транспорт – больное место всех городов-миллионников. После девяти – хоть пешком иди. Почти ничего не едет, кроме случайных маршруток раз в сорок минут.

Позднее Рома позвонил Илье, чтобы узнать, как прошло свидание.

– Ну что, романтик? – спросил он, и в его голосе слышалось что-то тёплое, почти отцовское. Илья, лёжа на кровати и глядя в потолок, вдруг осознал, что сегодня не закурил ни разу.

– Знаешь, – сказал он, – похоже ничего с ней не получится. Мы слишком разные, но у меня появилась пища для размышления… Даже желание измениться…

Рома рассмеялся:

– Наконец-то. Может, завтра и на работу пойдёшь без мата в голосе?

Перед сном Илья умер так же, как и умирают люди каждый день. Человек, если так посмотреть, умирает ежедневно. Не физически, а духовно, внутренне. Переставая меняться, поддаваясь течению жизни, мы умираем и рождаемся в те минуты, когда плывём вверх по реке. Илья частично соврал Роме, поэтому курьер убил себя сам. Действительно, стало понятно, почему люди хотят просыпаться по утрам: чтобы обнимать любимого человека, чтобы жить своей идеей. Но что делать, если нет ни первого, ни второго?

Илья пошёл на балкон лестничной площадки, чтобы покурить. Оттуда открывался вид на огромную реку. Может, мир хоть сейчас даст совет, направление или хоть какой-то знак? Почему нет грозы, почему не падают звёзды и не шумят машины? Город лишь молчал. В лобовых стёклах спящих автомобилей играли разноцветные фонари и вывески. Шумел только кондиционер соседей. Капли отстукивали мелодию улиц. Илья бросил бычок в пепельницу. Одной выкуренной сигареты хватило, чтобы понять – никто не придёт и не поможет. Миру всё равно на страдания одного человека.

VI

Утро началось с яркого солнца и лёгкого ветерка, который играл в листве деревьев, будто дразня Илью своей беззаботностью. Он вышел на маршрут с неожиданной бодростью – может, отголоски вчерашнего разговора с Аней, а может, просто потому, что утро всегда пахнет светлостью. Первый заказ оказался в том самом «Фестин», но на этот раз Илья не почувствовал привычного отвращения. Лёшка Зюпкин, как обычно, курил у чёрного хода.

– Чего такой весёлый? – спросил он, и Илья, неожиданно для себя самого, ответил:

– Жить, Лёш, просто жить захотелось.

Следующие заказы он развозил почти на автомате, улыбаясь клиентам, шутливо переговариваясь с консьержами. Казалось, что всё не так уж плохо.

Но к полудню солнце стало припекать сильнее, а город – обнажать свои изъяны. Хрущёвки, которые он когда-то считал уютными, теперь казались ему серыми и обречёнными: облупившаяся краска, покосившиеся балконы, трещины в штукатурке, как морщины на старом лице. Воздух плавился перед глазами Ильи. Курьер поднимался по лестницам, где пахло затхлостью и несостоявшимися судьбами: алкоголиками и бездомными. Вдруг в его голове стрельнула мысль:

«Этой ли жизни я хотел?»

Вопрос висел в воздухе, но Илья не давал ему звучать в полную силу. Он глушил его чётким маршрутом, новыми адресами, механическим «Здравствуйте, доставка». Чем больше заказов, тем меньше времени на раздумья. Ноги сами несли его вперёд, руки привычно передавали пакеты, а голова упрямо твердила: «Не сейчас. Завтра. Попозже.»

К вечеру он уже почти не замечал ни домов, ни людей – только цифры на табличках, только время, в которое нужно успеть. Но когда в сумке остался последний заказ, а солнце, уставшее за день, стало клониться к горизонту, вопрос вернулся. На этот раз – настойчивее. Илья остановился у подъезда очередной хрущёвки, глядя на свои потрёпанные кроссовки. В голове всплыли слова Ани: «Человеку нужно оставаться собой». Но кто он сейчас? Президент, который перестал быть лидером? Курьер, который не знает, куда идёт дальше? Или просто человек, который боится остановиться и спросить себя, чего он хочет на самом деле?

Он глубоко вдохнул, потянулся за последним пакетом и нажал на кнопку домофона. Ответили не сразу. Где-то вдалеке проехала машина, заскрипели качели на детской площадке. Потом стало так тихо, что было слышно собственное сердцебиение. «Не сейчас», – снова подумал Илья и шагнул в подъезд, где пахло варёной картошкой и старыми газетами.

Ответ подождёт. Как всегда.

Мысль билась, как муха в стекло: «Зачем?» Зачем этот бег по кругу? Адреса, подъезды, хамоватые рожи в дверях… Завтра – то же самое.

Безвыходность?

Последний заказ вечера оказался в старом доме с ржавыми перилами и скрипучим лифтом, который, судя по табличке, «временно» не работал уже пару лет. Илья, привыкший к подобному, вздохнул и полез на пятый этаж, придерживая пакет с едой. В подъезде пахло затхлостью и жареной рыбой, а где-то за стеной плакал ребенок.

Он уже поднял руку, чтобы постучать в нужную дверь, как вдруг услышал за спиной тихий шорох. Ледяная игла страха, знакомого, иррационального, из детских кошмаров о монстрах под кроватью – вонзилась меж лопаток. Обернулся – на лестничной площадке никого. Но шорох повторился, на этот раз явственнее, будто кто-то осторожно перебирал лапами по бетону. Илья наклонился и увидел в углу, под батареей, крошечного щенка, грязно-белого, с торчащими в разные стороны ушами и огромными испуганными глазами.

Пёсик дрожал, прижимаясь к стене, и при виде Ильи жалобно запищал.

– Эй, малыш… – Илья медленно присел, протягивая руку. Щенок отпрянул, но не убежал – будто не было сил.

В голове моментально пронеслось: бродячий, больной, голодный. И тут же – «не сейчас, у меня работа». Но щенок снова запищал, и мысли о графике, хрущёвках и неудобных вопросах куда-то испарились.

Илья осторожно завернул еду из пакета в салфетку, надеясь, что клиент не заметит пропажи, и положил перед щенком. Зверюшка сначала не решалась съесть, но голод оказался сильнее страха – через секунду лохматый щенок уже жадно глотал свой ужин, тычась носом в ладонь Ильи.

– Ты один тут? – Илья огляделся: ни ошейника, ни хозяев поблизости.

Щенок, наевшись, внезапно лизнул ему пальцы и вильнул хвостом. Илья рассмеялся.

– Ладно, дружок…

Он достал телефон, чтобы сфотографировать пса и выложить в местный чат потеряшек, но тут дверь за его спиной распахнулась.

– Это моя доставка? – раздался сердитый голос.

Илья вздрогнул и поднялся, а щенок, испугавшись, юркнул за его ноги.

– Да, простите за задержку, – Илья протянул пакет, но клиент, мужчина лет сорока с недовольным лицом, уже смотрел на щенка.

– Этого бродягу опять прикормили? – буркнул он. – Завтра дворник все равно выкинет.

Щенок жался к Илье, как будто понимая слова.

– Я… я могу его забрать, – неожиданно для себя сказал Илья.

Клиент фыркнул:

– Делайте что хотите. Только отдайте мне уже мой заказ!

Через пять минут Илья спускался по лестнице, держа в одной руке пустую курьерскую сумку, а в другой – тёплый, дрожащий комочек шерсти. Щенок уткнулся ему в грудь, словно боялся, что его снова бросят. Илья вышел во двор, где уже зажигались фонари. Вопросы о «той ли жизни» вдруг показались далёкими и неважными. Потому что прямо сейчас у него в руках был кто-то, кому он внезапно оказался нужен. Без условий. Без философии. Без смысла. Просто нужен.

– Ладно, дружок, – он осторожно погладил щенка по голове, – поехали домой.

Но самое интересное только начиналось! Никогда ещё Илья не ехал на электровелосипеде, держа в подмышке удивляющегося щенка. Благо, ехать было не долго, и уже совсем скоро курьер поставил электровелосипед в каморку.

Квартира встретила их привычной тишиной и запахом одиночества, чуть заплесневевшим, чуть пыльным. Илья щелкнул выключателем, и свет лампы, резкий и неласковый, залил прихожую. Щенок, которого он держал на руках, заёрзал, учуяв новое пространство, и Илья почувствовал, как мелкая дрожь проходит по его тельцу.

– Ну вот мы и дома, – пробормотал он, осторожно ставя малыша на пол.

Щенок тут же прижался к его ноге, уткнувшись носом в потрёпанный шов джинсов. Илья улыбнулся и погладил его по спине – под пальцами проступили рёбра, резкие, как гармошка.

– Тебя надо накормить, – сказал он, направляясь на кухню. – И помыть. Особенно помыть.

Пока грелась вода для каши, Илья размышлял над именем. Рекс – слишком банально. Шарик – ещё хуже. Он перебирал варианты, глядя, как щенок осторожно обнюхивает угол кухонного шкафа, и вдруг увидел, что тот слегка прихрамывает на переднюю лапу.

– Болит? – Илья присел рядом, провёл пальцами по лапке. Щенок доверчиво лизнул его запястье.

Имя пришло само – Парацетамол.

– Будешь обезболивающим, чтобы не болело, – улыбнулся Илья, который не обнаружил лекарство у себя в аптечке.

Пока Парацетамол уплетал кашу с кусочками курицы, Илья набрал в таз тёплой воды. Первая попытка посадить туда щенка провалилась – тот вывернулся, брызги полетели на стены, на пол, даже на потолок. Вторая попытка была хитрее: Илья залез в ванну сам, посадил щенка к себе на колени и начал осторожно поливать его из ковшика.

– Терпи, дружище, – шептал он, пока грязь смывалась, обнажая бежево-розовую кожу.

Парацетамол дрожал, но уже не вырывался. Вода стекала чёрными ручейками, а под ней проступало что-то новое, чистое, ещё не испорченное улицей.

– Вот видишь, – Илья вытирал его старым полотенцем, – стало лучше.

Вымытый, накормленный и уставший, Парацетамол свернулся калачиком на подушке, которую Илья выделил ему из собственного запаса. Его бока поднимались и опускались ровно, а усы подрагивали во сне. Илья сел на пол рядом, прислонившись к кровати. В комнате было тихо, только часы тикали на стене. Он провёл рукой по мокрой футболке, оглядел разбрызганную воду, следы лап на полу и вдруг рассмеялся.

VII

Я упустил одну деталь, которую важно добавить именно сейчас. Рома жил не один. Его жизнь украшала молодая жена.

Её звали Алёна. С ним она столкнулась совершенно случайно на научной конференции, пролив кофе на таблицы и сценарий Ромы. Он морщился, вытирая капли с бумаги, а она мило хихикала:

– Ну вот, теперь у тебя будет повод сделать их идеально!

В то время Илья встречался со своей первой любовью и постоянно подначивал Рому, чтобы тот нашёл себе девушку. Историк не растерялся и после такой неприятности завёл интересный разговор, а вечером он покорил её своей жареной картошкой с лисичками. Алёна была очарована.

Рома был её полной противоположностью. Его жизнь была точна, как Excel-таблица у бухгалтера. Алёна – синоним к слову неуклюжесть. Поначалу никто не придавал этому особого значения, но со временем в их жизни начали появляться противоречия, пока…

Ссора вспыхнула из-за пустяка, вернее, из-за того, что для Ромы пустяком это не было. Алёна, вечно опаздывающая и тонущая в творческом беспорядке, забыла про билеты на концерт. Рома, привыкший планировать каждый шаг, не сдержался:

– Ты хоть понимаешь, что из-за тебя мы опоздаем? Опять!

– Ну и что? – фыркнула Алёна. – Разве нельзя прийти чуть позже?

– Нельзя! – он резко повысил голос. – Если бы ты хоть раз собралась, как все люди…

Она вдруг замолчала. Рома сразу осознал, что переступил черту, но гордость не позволила извиниться. Вечер они просидели молча, уткнувшись в телефоны, будто в них были ответы.

Помирились из-за ерунды. Наутро Рома, разбирая стол, нашел забытый Алёной листок. Это был не просто список дел – настоящий поток мыслей: «Купить хлеб», «Позвонить маме», «Запомнить: Рома терпеть не может, когда я опаздываю», «Найти ту песню, от которой он растаял», «Признать: он прав насчёт расписания, но иногда можно и дышать свободнее».

Уголки его губ дрогнули. Потом он вздохнул. Потом написал ей:

«Твой список у меня. И да, я слишком резкий. Прости».

Она ответила почти сразу:

«А я слишком ветреная. Но ты же меня любишь именно такой?»

Он не стал спорить. Вместо этого принёс ей кофе с корицей – так, как она любила, – и поцеловал в макушку. Алёна прижалась к нему и пробормотала в плечо:

– Ладно, в следующий раз постараюсь не опаздывать.

– А я постараюсь не ворчать, – сказал он.

Илье, которому Рома рассказывал о каждой подробности ссоры, это показалось самым крутым хэппи-эндом. На долгие месяцы вперёд эта история стала для него примером того, что, какими бы разными не были любящие люди, нужно уметь находить общий язык и двигаться дальше. Если отношения должны быть, то только такими же, как у Ромы и Алёны.

VIII

Илья хотел измениться, но уже второй день ходил работать курьером по привычке. Непонятно, чего ему не хватало, да и он сам не мог этого объяснить. Как обычно, в десять утра он вышел на смену, полный сомнений и нежелания что-либо делать. Покурил перед электровелосипедом и открыл приложение. Экран загрузки. Десять секунд, тридцать – как же медленно иногда тянется время. Вся жизнь до этого мимолётного настоящего казалась быстрее, чем эти проклятые минуты. Приложение так и не открылось.

Илья попробовал зайти в мессенджер, чтобы спросить у модераторов, в чём проблема, но даже в него не получилось зайти. Дома же всё было! Тут он заметил, что мобильная связь ловит только на Eшку, то есть фактически не ловит. Смену пришлось досрочно закрывать. Звонки в поддержку… Бесконечное ожидание, и, наконец, прекрасный женский голос пожелал хорошего дня.

Наступил неожиданный выходной. Правда, завтра с этой же девушкой придётся выяснять отношения, поскольку сервис в таких случаях даёт штраф, соразмерный нескольким рабочим дням. Нервно… Небо вдруг стало голубым, а ветерок прохладным. Загорелая кожа ощутила благовоние клумбовых цветов, всегда терявшихся за мёртвым асфальтом. Благодать. Однако сердце по необъяснимой причине бешено колотилось, а пальцы то входили в кулак, то разжимались.

Электровелосипед поставлен. Илья убрал наушник. Мир без музыки поменял свет и атмосферу. Иногда слушаешь фонк, и чувствуешь себя героем крутого фильма. А теперь нет. Холодный подъезд. Серые стены, как в психбольнице, и надоедающее гудение ламп. Лифт.

Вместе с Ильёй в подъезд вошёл какой-то знакомый мужик. Потный. Бородатый. Они один раз встретились взглядом, вошли в лифт, обменялись парой фраз и поехали по своим этажам. Здесь, в тесной кабине, люди избегали зрительного контакта, словно боялись увидеть в глазах друг друга равнодушие к ним самим. Одни, как этот мужик, утыкались в телефоны, а другие, вроде Ильи, будто выжидали мгновения, когда дверь откроется и пассажир наконец-то выйдет. Иногда кто-то оставлял на стене надпись: «Здесь был Саша» или «Всё тлен», и Илья думал, что это, возможно, единственный способ хоть как-то заявить о себе в этом безликом многолюдном мире.

Но самое странное было в том, что лифт, несмотря на свою обшарпанность, казался самым честным местом в доме. Или даже в мире! Здесь не было показного блеска подъезда с его искусственными растениями и табличками «Чисто не там, где убирают, а там, где не сорят». Здесь не притворялись, не надевали масок – просто молча ехали, стиснув зубы, как и сам Илья, который уже давно перестал ждать, что однажды двери откроются в другую жизнь.

Он снова дома.

Наверное, в тяжёлые минуты только память способна хоть немножко нас поддержать. Каждый потёртый кирпичик, каждое трухлявое дерево величественно хранят внутри тёплое воспоминание давно прошедшего времени. Как будто всё это было не с тобой, а с другим человеком или так давно, что, кажется, произошло оно не в этой жизни.

Он попытался вспомнить что-нибудь из детства

Так нельзя.

Илья решил покататься. Свободно. Повалялся и понял, что не может сидеть дома. Вышел он под вечер, под лёгкий дождь. В лужах отражался город. О крыши брежневок бился проливной дождь, и Илью, как когда-то давно, окатил водой проезжающий автомобиль. Илья кого-то ждал на улицах, искал знакомое лицо среди вечно снующих прохожих. Только чьи-то голубые глаза… лишь прядь чьих-то рыжих волос. Только первую любовь.

Всё тщетно. Ходили только ворчливые пенсионеры и подростки-неформалы. Круги на воде напоминали о точно таком же вечере, в который Илья держал её за нежную руку, а от её волос пахло приятным парфюмом. Она улыбалась, и, казалось, именно эта улыбка разгоняла все тучи в округе. Резко зазвонил телефон, но Илья решил не отвечать… Наверное, Рома опять что-то скажет. Как же ему хорошо – его любит Алёна и готова разделить с ним любые невзгоды. Илья продолжал вглядываться в город.

Но на кого бы Илья ни смотрел, везде были хмурые лица. Промелькнул знакомый дом, откуда юношу гнала Кабаниха. Что-то заставляло Илью остаться здесь… Как будто прошлое зачем-то звало сюда. Да, Илья её любил, но прошло время, насыщенные годы, и сейчас он почему-то вспоминал только то, как они вместе сидели на лавочке в её дворе.

Всё перерастало в ливень. Илья сидел, не хватало лишь гипсофил, как в тот вечер. Было не холодно, напротив, тёплое воспоминание согревало в любую погоду. Как вдруг… Из того самого подъезда с мусорным пакетом вышла рыжая девушка. Её силуэт кого-то напомнил, Илья стал вглядываться. Это она! Это её голубые глаза! Он улыбнулся и решил подойти. Она заметила его прямо на том месте, докуда парень её всегда провожал. Сердце радостно забилось. Илья весело подбежал и спросил:

– Ты меня помнишь?

Она слегка замешкалась, а потом холодно ответила:

– Нет…

Девушка развернулась и ушла. Илья проронил слезу, которая слилась с каплями дождя, стекающего по его замерзающему лицу. Курьер решил вернуться домой и больше не выходить на улицу в этот проклятый дождь.

В одиннадцать часов вечера Илья поиграл в Valorant с Ромой, проиграл и плюхнулся на кровать. Тёплая, мягкая… Небольшой сон. Илья проснулся глубокой ночью. Он сел на край кровати, сложил руки в замок, окинул взглядом потолок.

– Нет, я так больше не могу, – сказал Илья Парацетамолу. Тот, конечно же, не понял, о чём говорит хозяин, но ласково лизнул его по руке. Мурашки пробежали по коже от шершавого язычка щенка. Илья пустил маленькую и жалкую слезу, такую, как выдавливает из себя неумелый актёр. С необычайным трепетом он надел на себя любимую футболку, набросил рубашку, застегнул брюки. Илья замялся, оглядел квартиру и тихо спящего щенка. Странно улыбнулся. Вышел из квартиры, а ключи от неё положил под коврик. Время было час ночи. Илья опять остановился, посмотрел на номер квартиры.

«545 – какое красивое число», – ухмыльнулся мысленно парень. Его пальцы нервно стали перебирать пуговицы на рубашке. «Какие гладкие», – подумал он. Неловко Илья достал телефон и в своём личном телеграм-канале написал:

«Всё.»

Без комментариев, без всего. Глубокий, сдавленный вдох. Выдох со свистом. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулом в висках. Ноги сами понесли его по бетонному полу к той самой деревянной двери на технический балкон. Скрипнула щеколда, и порыв ветра с дождём брызнул в лицо.

И он увидел её. Фигуру, почти перегнувшуюся через перила, размытую в промозглой мгле.

Реакция опередила мысль. Он рванулся вперёд, схватил её за куртку и резко дёрнул на себя, к стене. Они чуть не рухнули оба, спотыкаясь о бетонный выступ. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием и воем ветра.

– Зачем? – его голос сорвался на хриплый шёпот. – Вы совсем?

Она не ответила. Только сжалась в комок, мелко и часто дрожа. В свете, падающем из подъезда, её мокрые волосы слиплись и прилипли к бледному, испуганному лицу. Она была худая, почти девочка.

Илья, не глядя, защёлкал зажигалкой, наконец-то прикурил. Рука тряслась.

– Как звать-то? – спросил он, выдыхая дым.

– Диана… – её голос был тихим и сиплым, будто она сорвала его.

Илья молча кивнул, глядя в ночь. Глупо было говорить что-то вроде «ах какая красавица, жизнь прекрасна». Это не работало.

– Меня Илья. Идиот, в общем, – он горько хмыкнул. – Только что оттащил тебя, а теперь сам хотел вниз. Забавно, да?

Она резко повернулась к нему, и в её широко распахнутых глазах мелькнул не страх, а что-то другое – острая, животная догадка.

– Ты… ты же меня сейчас спасал. А сам… сам хочешь прыгнуть?

Он отвернулся, снова затягиваясь. Передернул плечами.

– Не знаю я уже ничего.

– Что с вами случилось? – спросил у неё Илья.

Она не ответила.

– Где вы живёте? Может, вас проводить? – проявил джентльменство юноша.

– Не стоит…

Дождь усиливался, и капли, словно слезы, стекали по её щекам, смешиваясь с тушью.

– Может, пойдём ко мне? – неожиданно предложил Илья, сам не понимая, зачем это говорит. – Чай, тёплое одеяло… Или просто посидим.

Она колебалась, но холод и отчаянная неосознанная потребность в чьём-то присутствии перевесили. Диана кивнула, и они молча пошли к его квартире, оставляя за спиной мокрый балкон и тень того, что могло бы случиться.

Парацетамол встретил их радостным вилянием хвоста, будто чувствовал, что в этот раз его хозяин вернулся не один. Илья налил чай, а Диана, укутавшись в его старый плед, оглядывала квартиру. Юноша заметил это и сам удивился своему бардаку. На компьютерном столе завал, скомканные вещи заполонили стул. Одно неловкое движение, и раздался бы гигантский шум. Пахло чипсами и свежезаваренным чаем.

– Я могу дать тебе футболку и штаны, – немного стесняясь, медленно, предложил Илья гостье.

– Да, можно, буду благодарна.

Илья залез в шкаф, оттуда выпало несколько кофт. Диана улыбнулась. После нескольких секунд поиска Илья дал девушке чёрную футболку с напечатанной репродукцией «Последнего дня Помпеев», спортивные шорты и указал на туалет, где можно было переодеться.

– Я могу сполоснуть голову у тебя?

– Да, конечно, – бодро ответил Илья.

Она ушла.

Он задумался. Что это сейчас было? На краю стола лежал её телефон. На обоях стоял маленький ёжик, а на чехле с обратной стороны красовался енот, завернутый в розовое полотенце. Любопытство взяло вверх, и Илья попробовал разблокировать телефон. Графический пароль. Задумавшись, юноша попробовал нарисовать молнию, которая, на удивление, сразу же подошла.

Илья прислушался. Из душа шумела вода. Самый подходящий момент! Парень зашёл в Телеграм и в закреплённых сообщениях увидел группу-дневник. Это было неправильно. Илья прекрасно это понимал. Но как ещё он узнает, почему она хотела спрыгнуть, если девушка молчит? Первым же постом он узнал всю трагедию её жизни.

На экране мелькали строчки, неровные, торопливые, будто вырванные из души. Илья листал, не читая, удивляясь количеству сообщений. Его внимание привлёк следующий пост:

«Сегодня мама опять сказала, что я ошибка. Что, если бы знала, какая я вырасту, не стала бы рожать. Отец, как всегда, молча курил на балконе.»

Илья почувствовал, как сжались виски. Пальцы сами листали дальше.

«В университете сегодня преподаватель назвал мою курсовую макулатурой при всех. Смеялись даже те, кто вчера умолял дать списать.»

С каждой минутой становилось тяжелее дышать.

«Третий день не выхожу из комнаты. Мама оставила еду у двери, даже не постучав. Как собаке. Может, я и правда пустое место?»

Дальше – переписка. Скриншоты сообщений от вероятного парня:

«Всё кончено. Ты всё испортила.»

Последняя запись, вчерашняя:

«Возвращаясь, проходила мимо высотки. Долго смотрела наверх. Интересно, кто-нибудь остановит меня, если я решу прыгать?»

Илья оторвался от экрана. В ушах звенело. Вода в душе уже не шумела. Он в спешке выключил телефон, но вопрос, который боялся задать, уже висел в воздухе.

Диана не просто хотела уйти из жизни. Её долго травили – медленно и беспощадно. А только что на балконе она проверяла: найдётся ли в этом мире хоть один голос, который крикнет «стой!»?

Дверь ванной медленно стала открываться. Диана подошла к кухне, пока Илья удалял сообщение «Всё» в своём телеграм-канале.

– Можно чай потеплее?

– Да, сейчас подогрею, – ответил Илья, нервно выдыхая.

Он стал любоваться девушкой. Смотришь и невольно погружаешься в мысли. Она была как небо в ясную погоду. Чистая, прохладная и бескрайняя. Без приторного знойного солнца. Такое же нежное и хрупкое, как и утро на следующий день после бури, с корнем вырывающей деревья. Такое же далёкое и вдохновляющее, как Земля для космонавта, сбившегося с маршрута и заблудившегося в кромешной темноте бескрайнего космоса.

Когда Диана смотрела на Илью, то весь мир приобретал таинственный смысл и появлялось желание творить. Причинять себе боль ради красивых стихов. Каждый раз приносить себя в жертву ради таинственной чистой незнакомки, едва смиренно не ушедшей в сумрак ночи.

– Ты правда хотела умереть? – оторвавшись от лицезрения женской красоты, спросил Илья.

Она вздрогнула. Прямо как Пятая симфония Бетховена! Её глаза посмотрели вниз, на хрупкие ножки, точно срисованные с картин великих художников. Диана положила одну ногу на другую, сложила руки в замочек, нервно поёрзала на стуле, мотнула головой, чтобы убрать мокрые волосы с лица. Она приподняла голову и, как жалобный котёнок, тихо, будто извиняясь, прошептала:

– Я не знаю…

– Что случилось?

Илья действительно искренне захотел услышать от неё, почему такая милая и хорошенькая девушка едва не шагнула в пропасть. Ведь ему всегда казалось, что смысла жить у женщин должно быть больше – их все любят, им посвящают поэмы, рассказы, картины. Им клянутся быть верными, их боготворят, им готовят завтраки по утрам и водят на свидания в гончарные мастерские. Дарят цветы и делают светлые подвиги, которые можно посвятить только той, которую по-настоящему любишь. Только ведь и вправду, похоже, такое бывает только в сказках. Диана прислонилась к спинке стула, взяла плед, в котором согревалась, села, подвернув одну ногу под другую, и проронила маленькую слезу. Илья вскочил со стула, сам испугался тому, как резко это сделал, а потом подошёл к Диане и приобнял её.

Илья молчал.

– Представь, что ты – ошибка… Простая опечатка в тексте, вот и я так же. У нас всё так бессмысленно, и я сама не знаю, зачем уже это всё!

Она прижалась сильнее к Илье. Ему стало тепло, как тогда, с его первой любовью, только здесь было что-то не так. Не как тогда, не как в те минуты, когда он гладил по рыжим волосам другого человека.

– Ты спас меня, хотя сам был на краю. Может, это знак? – вдруг сказала Диана, отстраняясь и глядя Илье прямо в глаза.

Илья замер. Его сердце бешено застучало, но не от радости, а от страха. Он не был готов к таким словам, не знал, как на них реагировать.

– Диана, – осторожно начал он, – ты сейчас в шоке. Давай просто переждём эту ночь, а утром…

– Утром всё вернётся на круги своя? – она горько усмехнулась. – Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Парацетамол, словно почувствовав напряжение, подошёл и ткнулся мордой в ногу Дианы. Она рассмеялась, и на мгновение комната наполнилась чем-то лёгким, почти домашним.

– Я думаю, что уже пора спать, – проронил Илья – я лягу на полу…

– Нет, оставайся рядом, просто с краю ляжешь…

Илья постелил чистое бельё, лёг, повернулся спиной к девушке и стал считать одинаковые бугорки на стене. Больше они не обменивались словами, лишь Парацетамол свернулся калачиком в ногах между ними.

Когда молчание длится десятки минут, то любое слово приобретает великую силу. В закромах сердца Ильи уже были готовы слова, которым он хотел дать волю, но в комнате стояла тишина. Лишь таинственно и маняще трещал холодильник. Нежные девичьи волосы отражали голубоватый лунный свет. Диана аккуратно, чуть заметно перебирала их своими тонкими пальцами. Она лежала на краю кровати, сохраняя дистанцию от юноши.

Когда она смотрела на Илью, то казалось, что глазки становились такими же жалобными, как большие глаза голодного щеночка. Прямо как тогда у Парацетамола, в день его спасения.

Илья глубоко вздохнул, чувствуя, как слова подступают к горлу.

Диана… – начал он, но голос предательски дрогнул. Она приподняла голову, и в её глазах ютилась тревога, которую испытывают дети, забывшие разморозить вовремя мамину курицу.

Парацетамол во сне вздрогнул лапкой, нарушив хрупкое равновесие тишины. Этот незначительный звук словно дал Илье толчок.

Я… я не знаю, как это сказать правильно, – прошептал он, сжимая край одеяла.

Диана медленно приподнялась, и лунный свет заиграл в её волосах, создавая серебристый ореол.

Говори, как есть, – ответила она так тихо, что слова едва долетели до Ильи. Стало так тихо, что можно было услышать проезжающие вдалеке машины.

Он почувствовал, как в груди разливается странное тепло.

Мне кажется, мы… мы с тобой очень похожи. И я… – он запнулся, ища нужные слова среди хаоса мыслей.

В этот момент Диана неожиданно протянула руку и коснулась его ладони. Её пальцы были холодными, но они обожгли Илью сильнее любого огня.

Я понимаю, – сказала она, и в её глазах сверкнул луч рассветного солнца, хотя до восхода оставалось несколько часов.

Знаете, иногда нам только и не хватает того, чтобы нас кто-нибудь понял. Неожиданно и без бесчисленных объяснений. Тихо, как дребезжание холодильника, или ясно, как солнечный свет в голубых глазах. Можно прожить всю жизнь с друзьями, которые поддержат в трудную минуту, но так и не узнают, кто ты внутри. Лишь схожие трудности и испытания, которые произошли в жизни двух людей, способны дать понимание… И прежде всего понимание, кто же ты такой.

IX

«Это неправильно!» – подумал Илья в ту минуту, когда проснулся, – «я должен извиниться!»

На часах было восемь утра. Воскресенье. Город едва шевелился – где-то вдалеке гудел мусоровоз, а на улице скрипели шаги ранних прохожих. Диана спала, свернувшись калачиком на краю кровати, её дыхание было ровным, но лёгкая дрожь в плечах выдавала тревожные сны. Илья осторожно накрыл её пледом, поймав себя на мысли, что впервые за долгие месяцы его собственный сон был тихим.

На кухне, пока закипал чайник, он разглядывал свой телефон: десяток пропущенных звонков от Ромы, сообщение из сервиса доставки о штрафе и… очередной поток лицемерия в новостных пабликах. Главной новостью ночи стала вчерашняя драка бизнесменов.

Торговый центр «Шайба» давно славился своими подковёрными войнами, длившимися ещё с девяностых. Владельцы магазинов делили не только клиентов, но и каждый квадратный метр пространства – от парковки до мест на фуд-корте. Но вчера вечером всё вышло за рамки обычных склок.

Конфликт начался с мелочи: хозяин магазина «ТехноМир», грузный мужчина с лицом боксёра-любителя, обвинил соседа из «Цветочного рая» в том, что тот распускает слухи о нём. Но настоящая драка вспыхнула, когда выяснилось, что владелец «ТехноМира» – родственник местного чиновника, который решил лоббировать снос «Цветочного рая» под «реновацию». Флорист, оказавшийся бывшим зеком, в ответ достал ножницы для обрезки стеблей и рявкнул: «Ну попробуй, тронь мой магазин!»

Полиция долго пыталась восстановить ход событий. Первым упал охранник, случайно попавший под удар бутылки из-под энергетика. Потом в драку влезли продавцы, клиенты, даже бабушка из ларька с чебуреками – все, у кого были свои претензии к «ТехноМиру» или «Цветочному раю». Стеллажи с телефонами рухнули, горшки с орхидеями разбились вдребезги, а по полу растекалась липкая смесь грунта и крови.

Когда приехала полиция, выжившие участники вдруг стали невинными овечками. «Он первый начал!» – кричал флорист, пряча окровавленные ножницы за спину. «Да вы что, я просто стоял!» – орал хозяин «ТехноМира», вытирая разбитый нос.

А ведь какой красивый фасад у «Шайбы»! А вывески! Каждый раз, когда Илья приходил в это здание, там играла приятная классическая музыка, а из Лэтуаля прекрасно благоухало парфюмом. Случившаяся драка оказалась такой же неправильной, как и поступок Ильи. Он склонил голову к столу, придерживая подбородок левой рукой. «Может, признаться?» – прозвучало в его голове.

Диана нехотя потянулась. Её пальцы лёгким движением поправили волосы, завалившиеся на лицо, и подтянули футболку.

Как спалось? – спросила она.

Хорошо, тебе как?

Тихо, спокойно… Как дела?

Нормально, даже хорошо: сегодня на работу не надо.

А кем ты работаешь? Я у тебя тут грамоты видела и поделки… В школе?

Нет, я просто курьер.

Откуда у тебя тогда всё это?

Да, так… Было время.

Ты, я вижу, тоже не из болтливых.

Тоже?

Ну…

Диана призадумалась.

Мне, наверное, нужно идти.

В зенитном небе полыхали тучи. Сезон дождей, изнуряющий жителей города, был в самом разгаре. Ливни то и дело стучали по железным крышам советской застройки. Вид удручающий. Деревья хмуро наклоняли свои головы, а обшарпанные стены застыли, словно «Отчаяние» Эдварда Мунка. Порой так и кажется, что из громадных щелей на фасаде хрущёвок кто-то смотрит на тебя. Пристально… Высасывая из проходящих людей весь оптимизм и счастье.

Возможно, поэтому мы романтизируем эти старые дома. В них жили наши родители, и когда-то в бетонных коробках кипела жизнь: рождались дети, на кухнях зарождалась любовь. Сейчас одна смерть. Тот, кто родился, умирает в одиночестве, тот, кто любил – давно ненавидит и сожалеет об этом… Один лишь трёхэтажный дом живёт и помнит свою молодость. Мы и вспоминаем то время, когда здание счастливо жило. Те минуты, которые попали на фотоаппарат. Мгновения, где улыбаются дети и смеются молодые дедушки и бабушки. Может, оно и к счастью, но воспоминания о былом, где нас не было, захватывают наш ум. Куда ни глянь, везде soviet aesthetic: от шрифтов до комсомольских значков у политизированной молодёжи. Словно мы шагнули вперёд, но так и не смогли оторвать от себя частичку прошлого. Не хрущёвки, не что-то осязаемое, а память… Может, поэтому мы так часто бежим от реальности, потому что несуществующее былое захватило наш ум?

Ницше писал про бездну. Об этом знают все… Но чем больше ты вглядываешься в хрущёвки и состаренные советские плакаты, то тем больше начинаешь скучать по той эпохе. Образы сами рисуют жизнь, и молодёжь зачастую не интересует чёрный ход этой новеллы коллективизма. Новое поколение не хочет знать о репрессиях, казнях, беспределе и многих несправедливостях, цветущих в тени парадов и улыбчивых девушек с красными повязками. Вглядываешься. Сильнее присматриваешься в грубоватый выступ карниза, и ты уже сам становишься частью этого образа.

Современные здания выбиваются из всеобщей картины. Дом Ильи недавно родился. Здесь живут люди, благоухает любовь и растёт юношеская надежда, что всё в этом мире подвластно целеустремлённому человеку. Трещин нет. Смерти нет. Только рождение. Только лучи зенитного солнца, которых не видно из трёхэтажных бетонных коробок.

Илья провожал Диану. Моросил лёгкий дождь. Их шаги разносились по всей улице. Пусто. Воскресный пасмурный день давал о себе знать.

Они шли молча, и только хруст мокрого песка под ногами нарушал тишину. Диана куталась в лёгкий плащ, её пальцы нервно теребили край ткани, будто пытаясь ухватиться за что-то неуловимое. Илья смотрел на неё искоса, замечая, как капли дождя застревают в её ресницах, словно крошечные бриллианты.

Диана остановилась.

Дальше я сама, тут соседний дом… Вдруг мама увидит.

Дождь усилился. Капли уже не просто скользили по асфальту – они бились о него с тихим, настойчивым стуком, словно торопились что-то вымыть, стереть. Илья почувствовал, как влага просачивается под воротник его куртки, но не стал поправлять одежду.

Ты уверена?

Да…

Дай хотя бы свой номер телефона или хоть что-нибудь, чтобы связаться с тобой, – попросил Илья.

А какой в этом смысл?

Вдруг с тобой что-нибудь случится! – чуть повысил голос Илья.

Диана посмотрела в сторону, туда, где за пеленой дождя угадывались контуры нового района – стеклянные фасады, яркие вывески, жизнь, которая не знала трещин в стенах и теней прошлого. Туда, где жизнь ещё только рождалась, а не туда, где медленно дотлевали угольки. Диана так и не рассказала Илье о том, что её так тревожило и чуть не заставило прервать существование.

Она всё-таки спросила номер Ильи. Потом шагнула в сторону от юноши. Обернулась. В её глазах сверкало чистое небо, которого давно уже не видел город NN. С дрожью в голосе она шепнула:

Прощай…

И ушла.

В воздухе застыли капли дождя. В одно мгновение исчезли все звуки. Счёт времени остановился. Жизнь, смерть – всё перемешалось в одну кучу. Образы, друзья, поражения. Он мог бы бросить всё и рвануть за Дианой, забрать её, сделать так, чтобы был хотя бы один человек в этом мире, о котором стоит заботиться.

Дождь затянул город серой пеленой, когда Илья вернулся в пустую квартиру. Парацетамол встретил его радостным вилянием, тычась мокрым носом в потрепанные кроссовки, но щенячий восторг не мог заполнить тишину, оставленную Дианой. Илья машинально налил воды в миску, глядя, как капли стекают по стеклу балкона. Он сел играть в компьютер, набрав по Discord’y Рому.

Ну что, романтик? Как твоя ночная гостья? Небось, чайком угощал? – после всей услышанной истории Ильи спросил Рома.

Нормально. Ушла утром.

Слушай, а ты уверен, что всё чисто? Встречать незнакомку с балкона в час ночи… Это ж подозрительно как-то. Может, она проблемная? Ты же не знаешь, кто она, – по-дружески сказал Рома.

Оставь, Ромка. Не учи меня жить!

Да я не учу! Просто… береги себя. Город-то наш знаешь – то наркоманы, то мошенники. Могла и подставу замутить.

Ага, специально прыгать собралась, чтобы курьера с девятнадцатого этажа ограбить. Гениально, – саркастично проронил Илья.

Не смеши. Серьёзно. Такие встречи… они как фальшивая купюра – красиво, а потом бац, и проблемы. Ты ж сам говорил, она с того света шла.

А что мне ещё делать?! – тут Илья взорвался и даже с силой ударил мышкой по столу, – Сидеть в этой конуре и смотреть, как ты с Алёной счастлив? Плыть по течению, как бревно, пока жизнь мимо проходит? У тебя есть девушка, дом, работа… а у меня? Пустота, Ром! И эта «подозрительная» девчонка – первый луч за год!

Иль…

Повезло тебе – встретил человека, который тебя любит. А я? Я даже не знаю, зачем утром просыпаюсь! Так что не лезь с советами. Может, мне и надо хоть раз рискнуть, а не бояться теней!

Пауза. Лишь окно загрузки боя прерывало тишину.

Ладно… прости. Просто волнуюсь.

Я знаю… Сам не хотел орать. Просто… завидно иногда.

Понял. Держись, ладно?

Ага… Пока.

Илья выключил компьютер. Экран погас, отрезав последнюю ниточку к внешнему миру: к Роминым предостережениям, к штрафам, к пустым уведомлениям. Тишина в квартире стала вдруг густой, осязаемой, давящей на уши. Только прерывистое сопение Парацетамола, свернувшегося клубком в углу, нарушало ее. Он подошел к окну. Дождь стучал по стеклу монотонно, настойчиво, смывая остатки дневной грязи с асфальта во дворе.

Он прислонился лбом к прохладному стеклу. Запах пыли и одиночества в квартире смешался с влажным духом улицы, проникающим сквозь щели. Мысли о Диане, о ее «прощай», о Роминых словах вихрем кружились в голове, сливаясь в тягостный гул. Чтобы заглушить его, Илья попытался найти что-то другое. Что-то твердое, простое, не требующее объяснений.

И вспомнил отца. Не пьяного и брюзжащего, а другого. Раннее утро, суббота. Илье, наверное, лет десять. Отец будит его еще затемно, шепотом: «Подъем, рыбак!». Запах бензина и машинного масла в гараже. Старый «Москвич», который вечно капризничает. Отец копается под капотом, руки в черной смазке, лицо сосредоточенное. Илья подает ключи, тряпки, держит фонарик. Отец что-то бормочет себе под нос, ругается не зло, а с какой-то деловой досадой: «Ах ты, железная скотина…». Потом мотор наконец заводится с громким, победным ревом, и отец оборачивается, улыбается во все лицо, вытирая руку о спецовку: «Поехали, сынок!». В памяти не было яркого солнца или особой радости – было чувство нужности в этом совместном деле, в этом мужском ритуале борьбы с железом. Простота действия: подать, подержать, услышать этот рев мотора – знак того, что они справились. Дорога на озеро в предрассветной дымке, холодный ветерок в лицо из приоткрытого окна, термос с невкусным, слишком крепким чаем. Они могли весь день просидеть молча у воды, наблюдая за поплавками. Отец не учил его жизни, не спрашивал про школу. Просто был рядом, занятый своим делом, и этого было достаточно. В те минуты не было пустоты. Была тишина, наполненная смехом, скрипом удочек и плеском воды.

Сейчас эта тишина была другая. Глубокая и бездонная. Он отошел от окна, прошелся по комнате. Взгляд упал на пустую кружку, оставленную Дианой. Он взял ее, поднес к лицу – слабый, едва уловимый запах девушки всё ещё витал. Призрачный. Как и она сама. Ушла. «Прощай». Без номера, без обещаний. Рома, наверное, прав в своем цинизме. Мир не сказка. Но почему тогда это воспоминание об отце в гараже, такое обыденное, казалось сейчас самым настоящим? Почему оно не ранило, а просто… было?

Он плюхнулся в кресло, закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встал Ромин голос, его озабоченность. И сразу же – образ, который Илья невольно представлял и раньше: Рома и Алёна утром выходят из квартиры. Девушка что-то шепчет ему на ухо, смеется, поправляет воротник его рубашки. Рома смотрит на нее так, будто вокруг никого нет. Потом она сует ему в руки термос, машет, и он уезжает, обернувшись еще раз. Небольшой жест, бытовой – термос с кофе. Но в нем была какая-то укоренившаяся нежность, привычная забота. Твердая почва под ногами.

Илья открыл глаза. В пустой квартире дождь стучал по стеклу все сильнее. Зависть накатила не острой болью, а тяжелой, унылой волной. Не к Роминой работе или машине, или его счастью. А к этому простому, такому недостижимому для него сейчас уюту вдвоём. К термосу с кофе по утрам. К уверенности, что за твоей спиной не пропасть, а другой человек. К этой самой обычной, такой прочной и необходимой близости, которой у Ромы с Алёной было в избытке, а у него не было вовсе. И, казалось, уже никогда не будет.

Сон пришел обрывками, как старый фильм с порванной плёнкой. Илье снился то девятнадцатый этаж под дождем, где он ловил себя на мысли о прыжке, то хлипкие перила хрущевки, где дрожал Парацетамол. Просыпался юноша в липком холодном поту, сердце колотилось, как курьерский электровелосипед на последнем заряде. За окном бушевал ливень – тот самый, вечный спутник города NN, барабанивший по крышам и превращавший двор в мутное озеро. Проблемы с интернетом оказались не прихотью сервиса – интернета не было по необъяснимым причинам. Новостей не было. Экран смартфона упорно показывал зловещую букву E вместо привычного 4G. Приложение курьера молчало, будто выключенное. На работу опять не поехал. Ощущение было странное: не свобода, а западня. Пустота, которую раньше заполняли маршруты и клиентские двери, обнажилась во всей своей неприглядности.

Он варил дешевую лапшу в кастрюльке, доставшейся еще от матери. Термокороб валялся в углу прихожей, немой укор напрасной утренней готовности. Парацетамол тыкался носом в пустую миску, требуя внимания. Илья машинально насыпал корм, глядя, как дождь рисует узоры на грязном окне. Мысли путались: то вчерашний разговор с Ромой, то хрупкий силуэт Дианы на балконе, то ее «прощай», сказанное так тихо и так окончательно. Кудрявые волосы его были взъерошены, лицо – оттёкшее за ночь.

Ровно в обед – стрелка на дешевых электронных часах показала 13:00 – телефон наконец пикнул. Не уведомление от сервиса доставки, а сообщение в Телеграме. Илья потянулся к нему без особой надежды – наверняка Рома с новыми нравоучениями или спам.

Имя отправителя заставило сердце на мгновение остановиться: Диана!

Диана: Привет.

Простое слово. Без смайлов, без точек. Просто «Привет». Илья замер, пальцы неловко зависли над экраном. В голове пронеслось: «А вдруг это не она? Вдруг телефон украли? Или это розыгрыш?». Но логика подсказывала – кто ещё напишет ему просто «Привет» в час дня? Он глубоко вдохнул, чувствуя, как ладони стали влажными. Набрал, стёр, набрал снова:

Илья: Привет.

Пауза. Три точки на экране показывали, что она печатает. Он представил её тонкие пальцы, скользящие по стеклу смартфона. Вспомнил, как вчера она нервно теребила край пледа.

Диана: Интернет еле ловит. У тебя тоже?

Илья: Да.

Ничего особенного. Разговор о сломанном интернете. Потом ещё и о погоде что-нибудь напишет. Ни слова о вчерашнем. Ни о балконе, ни о его взгляде в её телефон, ни о её «ошибке». Как будто стерли самое главное. Илью это одновременно раздражало и успокаивало.

Диана: Ты… сегодня свободен вечером?

Илья: Да. Работы нет.

Диана: Может… прогуляемся? Если дождь стихнет. Просто так.

«Просто так». Эти слова отозвались эхом в пустоте его квартиры. Просто прогулка… Он посмотрел на Парацетамола, мирно грызущего свой корм. На грязное окно, за которым бушевала стихия. На термокороб – символ его унылого автопилота. Вспомнил Ромины слова о риске. Вспомнил зависть к их с Алёной простоте – к термосу с кофе, к утреннему смеху у подъезда. Рискнуть? Или снова отсидеться в холостяцкой студии на краю города, жуя утренние макароны?

Пальцы сами вывели ответ.

Илья: Давай. Где и когда?

Диана: В семь? У того парка… напротив кафе. Знаешь?

Илья: Знаю. Напротив итальянского.

Диана: Да. Там.

Илья: Ок. Дождь к вечеру обещают слабый.

Диана: Ок. До вечера.

Разговор кончился так же внезапно, как начался. Ни «пока», ни смайла. Просто оборвался. Илья отложил телефон. Дождь за окном, кажется, немного ослаб. Не радость, не предвкушение, а какое-то странное, тягучее напряжение наполнило комнату. Он встал, подошёл к зеркалу в прихожей. Лицо было бледным, тени под глазами – глубокими. Он умылся, словно пытаясь стереть усталость. Потом взгляд упал на его единственные приличные кроссовки, стоящие у двери, те самые, в которых он ходил на свидание с Аней, а потом провожал Диану. Они были грязные после вчерашней прогулки под дождем.

Он наклонился, взял их в руки. До вечера оставалось несколько часов. Лапша остывала на плите. Парацетамол требовал выгула. А Илья стоял, сжимая в руках грязные кроссовки, и думал о Роме и Алёне. О том простом, таком прочном тепле между ними, которого ему так отчаянно не хватало. Эта зависть была горькой, как дым «Parliament», но именно она, кажется, и толкнула его сегодня сказать: «Давай». Рискнуть. Хотя бы на прогулку под легким дождем в грязных кроссовках.

Время после сообщения Дианы растянулось, как резиновый жгут. Мобильный интернет пропал по необъяснимым причинам – экран телефона упорно показывал лишь зловещий восклицательный знак рядом с иконкой сети. Тишина в квартире стала гулкой, звенящей, нарушаемой только прерывистым дыханием Парацетамола и далёким гулом города за окном.

Илья застыл посреди комнаты, ощущая, как беспокойство накатывает волнами. Кудрявые волосы он нервно ерошил рукой, пока не почувствовал, что пальцы начинают дрожать. Нужно было двигаться. Что-то делать. Иначе эта пустота, это ожидание, этот страх, что вечером что-то пойдёт не так (или что она просто не придет), сожрут его изнутри.

Он резко вскинул голову. Взгляд упал на угол прихожей. Потом на грязный пол, усыпанный крошками от вчерашних чипсов и следами лап Парацетамола. На стол, заваленный мусором. На кухонную раковину, где грустно маячила гора немытой посуды.

Так нельзя!

Он рванул к швабре и ведру под раковиной. Вода хлынула из крана с таким напором, будто хотела смыть не только грязь, но и его тревогу. Мытье полов стало первым актом бессмысленной, но отчаянной борьбы. Он тёр с остервенением, вжимая швабру в щели между плитками, сгоняя пыль и крошки в углы. Каждый вымытый квадратный метр казался маленькой победой над хаосом внутри и снаружи. Парацетамол, испуганный неистовством хозяина, забился под кровать.

Потом пришла очередь посуды. Тарелки, кружки, ложки – всё летело в раковину, звенело и скрежетало под струёй воды. Пена клубилась, пузыри лопались с тихим шелестом. Он тёр каждую тарелку так, будто на ней был запечатлен лик его страха.

Потом – уборка стола. Пустые банки с грохотом полетели в мусорное ведро. Пачки сигарет он швырнул в ящик стола, захлопнув его с таким усилием, что дребезжала вся тумбочка. Книги, валявшиеся на полу и давно не открывавшиеся, были водружены в подобие стопки, кривой и ненадежной. Он переставлял стул туда-сюда, поправлял криво висевшую футболку с Дартом Вейдером на спинке, вытирал пыль с экрана ноутбука салфеткой, оставшейся от какого-то давнего заказа из «Вкусно и точка».

Каждое движение – резкое, порывистое, лишенное обычной курьерской расчетливой экономии сил. Он ловил себя на том, что задерживает дыхание, пока трет одно и то же пятно на полу, или что челюсти сжаты так, что болят виски. Мысли путались: «А вдруг она передумает? А что, если Рома прав, и это подстава? А что я ей вообще скажу? Она же видела бардак… видела меня…». Образ Ромы и Алёны, их простого утра с термосом возникал снова, вызывая знакомую горькую зависть. У них все было настоящее, а у него – только нервная уборка перед встречей с призраком, который сказал: «Прощай».

В какой-то миг он остановился посреди комнаты со шваброй в руке и посмотрел в окно. Дождь кончился. Небо оставалось низким и серым, тяжелым одеялом, натянутым над городом, но косых струй, бивших в стекло, больше не было. На асфальте во дворе остались лужи, тёмные и неподвижные. Круги на их поверхности больше не расходились. Тишина снаружи стала иной – не гнетущим гулом ливня, а приглушенным, влажным затишьем. Воздух в комнате, наполненный запахом моющего средства, казался спертым. Он открыл форточку – пахло сырой землей, бетоном и легкой прохладой. Пасмурная погода застыла в ожидании.

Илья вздохнул. Внезапная усталость навалилась на плечи. Суета не помогла. Пустота лишь ненадолго отступила, а теперь возвращалась, еще более осознанная. Он посмотрел на часы. До семи оставалось меньше часа.

Он сгрёб в охапку грязную одежду с пола, сунул её в корзину, создавая хотя бы видимость порядка. Парацетамол осторожно высунул нос из-под кровати. Илья налил ему воды, автоматически потрепал по загривку. Потом подошёл к зеркалу в прихожей. Он смочил руки, попытался пригладить волосы, но они тут же начали снова завиваться.

Он натянул черную однотонную кофту – простую, без рисунков, как его дни. Последним штрихом стали те самые старые кроссовки. Грязь на них вчерашняя, подсохшая, въевшаяся в ткань. Он не стал их мыть. Пусть будут как есть. Правдивые.

Проверил карманы: ключи, телефон. Взял поводок для Парацетамола – выгулять перед уходом, чтобы не скулил. Пес радостно завилял хвостом.

X

Илья глубоко вдохнул сырой, пасмурный воздух, стоя на пороге своей холостяцкой студии. Взгляд скользнул по вымытому, но все еще неуютному пространству, по Парацетамолу, ждущему у ног. Зависть к Роме и Алёне сжала сердце тугой пружиной. У них был дом. У него – точка старта для нервной прогулки в грязных кроссовках под вечным серым небом NN. Он щелкнул выключателем.

«Поехали», пробормотал он Парацетамолу не то в шутку, не то всерьез, и шагнул в серый, влажный вечер, захлопнув за собой дверь.

Илья решил не ехать на общественном транспорте, чтобы не находиться в большом скоплении людей. Маршрут предстояло пройти пешком. Дорога до парка лежала через промзону – потрескавшуюся изнанку города. Илья шагал быстро, почти бежал от собственных мыслей, грязные кроссовки хлюпали по мокрому асфальту. Пасмурная погода затянула небо сплошным серым полотном, отчего кирпичные корпуса заброшенных фабрик казались еще мрачнее. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом сырой земли, машинного масла и чего-то горелого. Он шёл без наушников. Телефон лежал в кармане черной кофты мёртвым грузом – от позавчерашнего интернета не осталось и следа, экран лишь тупо отражал серое небо, если его достать. Без привычного цифрового щита мир наваливался со всей своей осязаемой, неприбранной реальностью.

Илья свернул на улицу, которая должна была вывести его к центру. И тут его, как удар, настиг контраст. Ярко-зеленый неоновый знак: «Пятёрочка». Новенький, сияющий, с идеальными витринами, за которыми ровными рядами красовались упаковки в фирменной красно-зеленой гамме. Реклама кричала о «Низких ценах каждый день!» и «Удобном приложении!». Какой-то парень в начищенных до блеска ботинках деловито фотографировал витрину смартфоном – наверное, для соцсетей, где все так же гладко и привлекательно.

Но Илья знал, что это не так. Он не стал подходить к парадному входу, а прошел чуть дальше, к служебному проезду. Здесь пахло иначе: кислым мусором из переполненных баков и дешевой химией моющих средств. У открытой двери для разгрузки стоял грузовик. Двое парней в фирменных зелёных жилетках молча и устало с тупой злобой швыряли коробки на мокрый асфальт. Над ними возвышался тип в белой рубашке с бейджиком «Супервайзер». Он орал:

Валентин! Скорости ноль! Как будто первый день работаешь, дебил! – Слюна брызгала изо рта. – Иванов! Коробку помял! С тебя вычтут! Быстро переложил!

Валентин, паренёк лет восемнадцати, с прыщавым лицом и испуганными глазами, засуетился, чуть не уронив следующую коробку. Иванов, постарше, сгорбился, пробормотал что-то невнятное под нос. Супервайзер, довольный произведенным эффектом, отвернулся, достал телефон. Илья узнал в нем того самого хамоватого мужичка в очках, который кидал в него едой. Тот же писклявый голос, те же резкие жесты. Лицо Ильи скривилось от омерзения. Красивое приложение, удобная доставка, акции – всё это держалось на вот этом: на дедовщине, унижении и страхе потерять копеечную зарплату.

«Простые рабочие тоже не люди» – пронеслось в голове Ильи.

Он плюнул под ноги и пошёл быстрее, оставляя крики супервайзера позади. Без гаджетов поколение Ильи чувствовало себя как рыба без воды. Он ловил себя на том, что рука автоматически тянется к карману – проверить время, погоду, хоть что-то. Но там была только холодная пластмасса. Он пытался вспомнить маршрут – обычно доверял навигатору. Сейчас ориентировался по вывескам, по смутным воспоминаниям. Мир без постоянного фонового шума уведомлений, музыки, подкастов казался оглушительно тихим и… пустым. Чем заполнить эту пустоту? Собственными мыслями, которые сейчас были похожи на стаю нервных воронов? Наблюдением за людьми? Но люди вокруг тоже были погружены в свои экраны, в свой цифровой кокон. Без него они казались потерянными и раздраженными. Сейчас не было ни игр, ни пива, ни даже возможности написать Роме. Только он, серый город, грязные кроссовки и томительное ожидание встречи, которая могла и не состояться.

Он вышел к парку. Тот самый, напротив итальянского кафе, где они сидели с Аней неделю назад… или две? Дни сливались. Фонари уже зажглись, их тусклый жёлтый свет дрожал в сыром воздухе, отражаясь в лужах, на поверхности которых больше не расходились круги. Дождь прекратился, но влага висела в воздухе, оседая мельчайшей пылью на лице и одежде. Парк казался заброшенным: скамейки пусты, дорожки темны и скользки. Илья замедлил шаг, нервно ощупывая в кармане пачку сигарет. Время? Не знает. Семь уже? Опоздал? Или она не придёт?

Он подошел к знакомой скамейке у входа, той самой, где они сидели с Аней. Включил зажигалку, чтобы прикурить, но ветерок тут же задул пламя. Второй раз – снова. Он сжал зубы, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с подступающей паникой. И тут его взгляд скользнул чуть дальше, за очередной фонарный столб.

И тогда он увидел её.

Она стояла чуть в стороне, под высоким старым фонарём, свет которого пробивался сквозь густую листву плакучей ивы. Силуэт Дианы был узнаваем сразу – хрупкий, немного ссутулившийся. Она не смотрела по сторонам, не листала телефон. Она просто стояла, обхватив себя руками поверх лёгкой куртки, будто замерзла, хотя на улице было не очень холодно. Голова её была чуть опущена, взгляд, казалось, был устремлён куда-то вниз, на мокрый асфальт у своих ног. Свет фонаря выхватывал из полумрака её профиль, бледные щёки, светлые пряди волос, выбившиеся из-под капюшона. Она выглядела такой же потерянной и одинокой, как он сам чувствовал себя всю эту долгую, томную дорогу. Как обычная машина, выключенная из сети и не знающая, что делать дальше. Она еще не видела его.

Илья остановился, сделав последний глубокий вдох влажного, пахнущего городом и осенью воздуха. Грязные кроссовки внезапно показались ему постыдными. Но отступать было некуда. Он шагнул вперёд, из тени деревьев на тускло освещенный пятачок, навстречу её одиночеству под фонарем.

XI

Мерцающий электрический огонь выхватывал из серого сумрака её лицо – бледное, с тщательно скрываемой напряженностью в уголках губ. Дешевые джинсы, чуть потертые на коленях, и облегающая бежевая кофта из тонкого синтетического трикотажа, которая не спасала от влажного холода – она выглядела не просто скромно, а как-то… оголенно, лишенно привычных защитных слоев. Не та ухоженная, пусть и нервная, спасенная незнакомка в его футболке, а кто-то еще более хрупкий и незащищенный.

– Привет, – голос Ильи прозвучал хрипловато. Он сглотнул, внезапно осознавая всю нелепость: он в грязных кроссовках и черной кофте, она – дрожащая фигурка под фонарем в пасмурном парке.

– Привет, – ответила Диана, не улыбаясь. – Дождь вроде… кончился.

– Да, но сыро. Очень. – Он кивнул, чувствуя, как неловкость сковывает язык. «Здравствуйте, ваш заказ… До свидания» – вот его привычный скрипт. Не это.

Они двинулись по аллее, гравий хрустел под ногами. Разговор катился по рельсам банальности:

– Как добрался?

– Пешком прогулялся. Интернета нет… навигатор не работает. – Он показал на безжизненный телефон в кармане.

– У меня тоже. Все сломано сегодня. – Она обняла себя крепче.

– Ужас. – Илья машинально потянулся за сигаретами, но остановил себя. Пахло сырой землей, прелыми листьями и едва уловимо – её дешёвым парфюмом, сладковатым и немного приторным.

Молчание повисло снова, плотное и неловкое. Они миновали тёмный провал детской площадки – качели скрипели на ветру, как неугомонные призраки. Именно тут Диана вдруг заговорила по-другому. Голос её стал тише, но твёрже, утратив нервную дрожь. Она смотрела не на него, а куда-то в темноту между деревьев.

– Ты никогда не задумывался… как это страшно? – начала она. – Не про меня или тебя. Вообще. Люди… они все время в толпе. В метро, в магазинах, в сетях этих… – Она махнула рукой в сторону невидимого, но вездесущего цифрового мира. – Водоворот людей! Один за одним… Но при этом каждый в своей скорлупе. Как будто все играют роли. В приложении – вежливый оператор. В «Пятёрочке» – улыбчивый кассир. Даже… даже курьер, который говорит: «Здравствуйте, ваш заказ». – Она на мгновение скользнула взглядом по Илье. – А внутри? Пустота. Или боль. Или просто… лёд. И никто этого не видит. Никто не хочет видеть. Проще поверить в улыбку из приложения, чем разглядеть человека за ней.

Илья слушал, завороженный и раненый. Её слова били точно в цель, в его собственную, так хорошо знакомую пустоту, в его опыт. Она говорила не о себе – она точно говорила о нём. О его жизни на автопилоте, о маске усталой улыбки, о том, как легко стать невидимкой в толпе обезличенных людей. Ему вдруг дико захотелось рассказать ей про хамоватого супервайзера у служебного хода «Пятёрочки», про мужичка, кидавшего едой, про своё ощущение, что он всего лишь функция, а не человек. Но слова застряли комом в горле.

– Да… – выдавил он. – Знаешь, иногда кажется, что настоящих… живых людей почти не осталось. Все какие-то… картонные. Или как в плохом кино. – Он вспомнил Лёшку Зюпкина, ряженого «французского шефа», и горькая усмешка тронула его губы. – Сплошная игра. И ты сам в ней участвуешь, потому что иначе… иначе просто не выживешь. Или сойдешь с ума от того, что ты… один. По-настоящему один.

Именно, – прошептала Диана, и в её голосе прозвучала такая глубокая, бездонная усталость и понимание, что у Ильи сжалось сердце. Она остановилась, повернулась к нему. В тусклом свете фонаря её голубые глаза казались огромными, полными невысказанной боли. – И самое страшное… что даже когда кто-то подходит близко… вроде бы видит… он все равно не может пробиться сквозь эту скорлупу. Или не хочет. И ты остаёшься один. Всегда. Со своей пустотой. Со своей… ошибкой.

Последнее слово она произнесла так тихо, что Илья едва расслышал. Но оно отозвалось в нем резонансом. «Я – ошибка», – вспомнил он её запись в дневнике. Жалость нахлынула на него такой мощной, горячей волной, что перехватило дыхание. Он видел её на балконе, дрожащую от холода и отчаяния. Видел её сейчас – хрупкую, в дешёвых джинсах, говорящую о вселенском одиночестве, которое он знал как свои пять пальцев. Она была не «проблемной», как говорил Рома. Она была раненой. Как он. И, возможно, единственной, кто видел его сквозь грязь и пустоту.

– Диана… – его голос сорвался. Он сделал шаг вперёд, неосознанно. Рука сама потянулась, чтобы коснуться её руки, сжимавшей локоть. – Ты не… одна. Правда.

Она не отдернула руку. В её взгляде было что-то нечитаемое – то ли надежда, то ли вызов, то ли просто отчаяние, ищущее хоть какой-то якорь. Казалось, вся сырая, тёмная тяжесть мира, весь холод пасмурного вечера сконцентрировались в этом мгновении между ними.

Илья не помнил, кто сделал первый шаг. Возможно, они двинулись навстречу одновременно, повинуясь импульсу сильнее страха и разума. Его пальцы коснулись её холодной щеки. Она вздрогнула, но не отстранилась. Её дыхание, короткое и прерывистое, смешалось с его. Пахло сыростью, дешёвым парфюмом и чем-то неуловимо горьким.

Потом его губы коснулись её губ. Сначала осторожно, почти невесомо, как будто боясь разбить хрупкое стекло. Потом сильнее, глубже, отчаяннее, словно глоток воздуха для утопающего. Её губы были мягкими, но в ответном поцелуе была какая-то странная, почти механическая податливость, как будто она выполняла ожидаемый ритуал. Илья, захлебываясь волной жалости, надежды и внезапной, болезненной близости, не заметил этого. Он чувствовал только её холодные пальцы, вцепившиеся в рукав его чёрной кофты, и собственную дрожь, уже не от холода. В этот миг, в тусклом свете фонаря, ему казалось, что он нашел то, что искал всю жизнь – понимание, спасение и конец пустоте.

XII

Их отношения стали развиваться стремительно. Им хватило пары дней, чтобы сойтись так близко, словно они знали друг друга годами. Они сходили в то самое итальянское кафе, где теперь Илья почувствовал себя живым. Устроили романтическое свидание при свечах в его холостяцкой студии – свечи купили в «Пятёрочке», дешёвые, парафиновые, коптящие чёрным дымом и наполнявшие комнату химическим ароматом «морской свежести». Парацетамол вилял хвостом вокруг их ног, а Илья чувствовал себя победителем, хозяином положения и жизни. Продолжили вечер на его потертом диване, где облегающая бежевая кофта Дианы оказалась на спинке стула, а её холодные пальцы согревались в руках юноши.

Они существовали в своем пузыре, где пустота отступала под напором совместных действий. Утро начиналось не с термокороба, а с её попыток сварить кофе на его старой плитке – всегда слишком крепкий, всегда пролитый. Илья мыл посуду под её смех, звонкий, но какой-то резковатый, будто не до конца натуральный. Она могла часами сидеть на подоконнике, кутаясь в его чёрную кофту, смотря на пасмурную погоду и рассказывая о звёздах, которых не было видно за смогом NN, или о философских книгах, названия которых Илья тут же забывал, очарованный звуком её голоса и линией шеи. Она всегда держала телефон при себе, будто продолжение руки, и отводила взгляд, если он спрашивал, что там интересного. «Ничего, просто привычка», – отмахивалась она с лёгкой улыбкой, которая не всегда доходила до голубых глаз.

Илья горел. Он звонил Роме, голос его звенел от непривычного восторга:

– Ромка, ты не представляешь! Она… Она такая! Мы родственные души, серьезно! Как будто меня всю жизнь ждала! Она понимает все, про одиночество, про эту… пустоту! И про работу! Она слушает! – Он взахлеб рассказывал про совместные завтраки, про её смех, про то, как она гладила Парацетамола, про их разговоры о жизни, которые они, казалось, оба знали как свои пять пальцев.

Рома слушал. Молча. Потом осторожно спросил:

– Илья… а ты точно её знаешь? Где она живёт? Чем занимается?

– Да брось ты! – отмахивался Илья, раздраженно щёлкая зажигалкой. – Не все же как ты с Алёной – анкеты друг другу заполняли! Это… глубже! Она раненая, Ромка, как я. Мы… я её спасаю. Ты не понимаешь!

– Понимаю, – голос Ромы был ровным, но твердым. – Понимаю, что за пару дней человек может сыграть любую роль. Особенно если видит, что другой в неё верит. Илья, просто… будь осторожен. Не вкладывай всё сразу. Узнай её сначала по-настоящему.

– Ты просто завидуешь! – вырвалось у Ильи с неожиданной злостью. Он тут же пожалел, но гордость не позволила взять слово назад. – У тебя есть твой идеал, а у меня… у меня наконец-то тоже появился шанс! И я не позволю тебе его испортить своими подозрениями!

Он резко положил трубку, оставив Ромино предостережение висеть в мертвом эфире разорванного соединения. Он вошёл в комнату со своего балкона. Гул пустоты на мгновение вернулся, но тут Диана обвила его сзади руками, прижалась щекой к спине. Весь мир снова обрёл смысл. Рома не понимал. Он просто не мог понять, каково это – найти родственную душу. Илья закрыл глаза, чувствуя её дыхание на своей коже, и отогнал назойливый, как комар, голос разума. Все было хорошо.

Студия на краю города больше не казалась Илье холостяцкой берлогой – теперь там пахло женским парфюмом, валялась косметичка, а на подоконнике красовался увядающий букет гипсофил, купленный по дороге с работы. Курьерство было в тяготу. Лишь бы оплатить эти цветы и комбо из «Вкусно и точка», которые любила Диана.

Одним вечером решили посмотреть «Бегущего по лезвию 2049». Илья устроился на диване, Парацетамол у ног. Диана примостилась рядом, укрывшись пледом, её голубые глаза светились в полумраке экрана холодным отражением неоновых пейзажей Лос-Анджелеса. Илью захватил образ К. – репликанта, ищущего свою человечность в бесчеловечном мире. Особенно впечатлила сцена молчаливого страдания героя Райана Гослинга под дождем.

– Вау, – не удержался Илья, когда титры поплыли вверх. – Гослинг… он же гений. Вот эта сцена, где он просто смотрит… Ни слова, а всё понятно. Как будто всю боль мира вобрал.

Диана фыркнула. Звук был резкий, неожиданный.

– Чувства? – её голос прозвучал ледяными осколками. – Это не чувства, Илья. Это игра в чувства. Красивая картинка для тех, кто хочет видеть глубину там, где её нет. Как и он сам. Красивый манекен с пустотой внутри. Ровно как его герой.

Илья остолбенел. Его кумир, его отождествление с потерянным, ищущим персонажем – всё это было растоптано в одно мгновение.

– Ты чего? – голос его срывался. – Он же… он передаёт тоску! Безысходность! Как мы все иногда…

– «Как мы» все? – она повернулась к нему, в её зрачках сверкнула молния. – Ты сравниваешь нас с этим?.. С существом, которое лишь имитирует эмоции? – Она встала, плед соскользнул на пол. – Может, ты и прав. Может, ты тоже только играешь? Играешь в чувства? В эту… нашу «родственную душу»? – Её слова били точно в больное место, в его недавнюю гордость перед Ромой. – Легко сопереживать вымышленному репликанту, да? Красиво, безопасно. А попробуй понять живого человека, который рядом! Который видит эту пустоту в тебе и пытается… – Она сделала паузу, искусно изобразив комок в горле. – А тебе важнее твой Гослинг с его бутафорскими страданиями!

Это был чистый яд. Точный удар. Илья почувствовал, как внутри него живот сжался в тугой, болезненный комок.

– Диан… – он встал, голос дрожал. – Я не это имел в виду. Просто… фильм зацепил. А ты… ты для меня важнее любого кино. Правда.

Она отвернулась, делая вид, что вытирает несуществующую слезу. Молчание повисло тяжёлым, удушающим покрывалом. Парацетамол жалобно заскулил, чувствуя напряжение. Илья стоял, чувствуя себя униженным, как курьер перед хамоватым клиентом, но в тысячу раз хуже.

Он не мог вынести этой тишины. Жест примирения родился сам собой, унизительный и знакомый до боли. Он двинулся на кухню. Автоматически достал кастрюлю, пачку спагетти. Залил водой. Включил конфорку.

– «Готовлю макароны», – глухо сказал он в тишину комнаты, не оборачиваясь. – С сыром. Как ты любишь.

Он не видел её лица в этот момент. Он слышал только тихий шорох – она подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Холодные пальцы впились в его предплечья.

– Прости, – прошептала она, и в голосе снова была та самая натренированная уязвимость. – Я прост так боюсь, что это всё ненастоящее. Что ты увидишь мои проблемы, и уйдешь.

Илья замер у плиты, глядя на закипающую воду. Жар конфорки обжигал лицо.

XIII

Каждый день он умирал и рождался снова со звонком будильника. Диана ставила ему растворимый кофе и нарезала салат из помидоров и огурцов. По утрам она ходила в пижаме, висящей на ней и делавшей её уютной частью студии. Девушку хотелось обнять всякий раз, как она проходила рядом, её хотелось взять за талию. Каждый день он умирал счастливым человеком, осознавая близость приятного наощупь женского тела. Кто она? Гладкая, как обработанный мрамор. Благоухающая, как люпины в сезон цветения… И желанная, как миска молока для кота.

Диана сторонилась прошлого. Она сбежала и не думала о нём. Ей перестали быть интересны дома, их прошлое, философские книги и прочая жвачка для ума. Рядом с ней жил Илья, не имевший ни высшего образования, ни прибыльной работы. Они становились одним целым, как обычно и становятся влюблённые люди. Только что это было? Любовь? Влюблённость? Илья и Диана не знали, да они и не задумывались.

Общение с Ромой прекратилось. Друзья больше не садились за пиво, не размышляли о жизни и не делились впечатлениями. Компьютерные игры перестали забирать время Ильи. Им взамен пришли длительные поцелуи, нежные касания и романтичные разговоры. Пара мечтала. В их беседах мелькали курорты, на которые можно было бы поехать, мелькала заграница – тихое место, где у тебя не могут забрать всё, что ты имеешь. Особое место занимало и то, каким должен быть настоящий человек. Диана посвящала этим нравоучениям столько времени, что если бы по ним писались сочинения, то мы бы получили трактаты больше Цицерона.

Мир прогнил. Все страдают. Сильные бьют слабых. Каким стоит быть человеком? Нужно стремиться к силе, пытаться прийти на их место. Бороться с ними? Эту мысль Диана уничтожала на корню:

– Их не победить, – говорила она.

Если сначала она размышляла о вечном: жизни, смерти и смысле, то в конечном итоге её слова скатились в осуждения миропорядка. Мир ненавидел её, человечество довело её до самоубийства, и лишь Илья смог прервать порочный круг ненависти. Юноша был согласен с тем, что мир погряз в лицемерии. Он насмотрелся на актёрскую игру сферы обслуживания и хамское отношение. Их опыт совпадал. Диана пару раз проговорилась, что подрабатывала официанткой в свободное от учёбы время. Она уставала. Изнемогала за копейки… Вот только решить эту проблему они хотели по-разному. Илья считал, что такой уклад вещей нужно принять как смену времён года, а вот Диана хотела всё возглавить и изменить.

За её красотой, за её тишиной скрывалась жажда справедливости. «Пусть погибнет весь мир, но совершится правосудие» – записала она как-то в своём дневнике. Её действия не совпадали с её идеями. Она боялась, но знала, как должно быть.

Поначалу Илья дискутировал с ней о неоднозначности этих жизненных устоев, но быстро сдался. Ему не приносило удовольствия говорить. Он жадно глотал время, которое они проводили вместе. Рома его не понимал, историк и сам говорил об этом курьеру… Диана же понимала… Поэтому предпочтительнее стало то общество, где каждому слову Ильи придавался сакральный смысл.

Как же было хорошо рассказывать Диане о том, что наболело. Она всякий раз внимательно слушала своего парня и обнимала, гладила по кудрявым волосам своими нежными руками. Ему было хорошо, а когда всё прекрасно, человеку не хочется думать и он готов согласиться на всё.

Время, как материя, изменила свою форму. Оно стало лететь, как Спирит по бескрайним прериям, как Шумахер на Формуле 1. Илья уходил в десять утра, возвращался через двенадцать часов, только теперь ему готовили ужин, меняли постель каждые три дня и встречали тёплым поцелуем на пороге. Так шли недели, настала осень. Недели были солнечными. Иногда зной пробирал до дрожи и хотелось оставаться только в прохладных объятиях Дианы.

Отец исчез из жизни. Память о нём больше была не нужна. Счастливые воспоминания, лечившие его душевные раны, оказались выброшены в болото, как невинные котята, жалобно пищащие о пощаде. Теперь всё, что происходило в жизни Ильи, было связано исключительно с голубыми глазами Дианы.

Ему было хорошо, но спустя месяц их совместной жизни изменившийся мир выпустил свои шипы. Однажды Илья вернулся после особенно изматывающего дня: термокороб пах луком от чьей-то шаурмы, в кармане лежал штраф за опоздание, а мышцы ныли от десяти этажей пешком. Лифт снова «временно» не работал. Диана встретила его с кофе – слишком сладким, как всегда. Он машинально поморщился.

– Что? – её голубые глаза сузились.

– Да ничего… Сахарку многовато.

– А ты бы сам сварил! – голос её зазвенел, как разбитое стекло. – Или думаешь, я обязана? Настоящие мужчины сами решают, сколько сахара в их кофе. И вообще… – она презрительно оглядела его заляпанный ботинками пол. – Настоящие мужчины не носят грязь в дом.

Илья замер с чашкой в руке. Фраза «настоящий мужчина» резанула его как клише из дешёвого ток-шоу. Раньше она говорила о силе духа, а не о сахаре и чистоте ботинок.

Или в выходной Ильи Диана затеяла «великую уборку». Вытряхивая старый школьный рюкзак из-под кровати, она подняла облако пыли.

– Фу! Как тут можно жить? – она закашлялась, размахивая руками. – Ты что, никогда не убираешься? Это же… непотребство какое-то!

Илья вспомнил свои недавние нервные уборки, вылизанный до блеска пол после её первого визита. Он промолчал. Пыль осела на его кудрявые волосы и на его идеализированную картину их быта. Она ждала восхищения своей хозяйственностью, а он видел лишь раздражение в её голубых глазах.

Но главным ударом по Илье стала их новая ссора. Вроде бы из-за мелочи. Илья, уставший, попросил просто разогреть суп. Диана, уткнувшись в телефон, буркнула: «Сам не можешь? Я не голодна». Он вскипел:

– Ты же целый день дома! Я двенадцать часов на ногах, термокороб таскаю, а ты…

– А я что? Твоя бесплатная прислуга? – она вскочила, голубые глаза сверкали ненавистью.

– Я не для того сбежала от прошлого, чтобы вляпаться в в такую жалкую жизнь. Где настоящий мужчина, который может обеспечить меня? Ты – курьер, Илья! Безмозглый доставщик, которому платят копейки за то, что он таскает чужую жратву! Как этот твой Лёшка Зюпкин в ресторане! Только тот хоть рядится во француза, а ты… ты даже притворяться не умеешь!

Она схватила свою тарелку и швырнула ее на пол. Фарфор разлетелся с душераздирающим треском. Осколки, куски макарон, соус – всё это смешалось на вымытом ею же полу.

– Вот твоя жизнь! – выкрикнула она, задыхаясь. – Осколки и помойка! И ты хочешь, чтобы я в этом варилась?! Я думала, что ты настоящий мужчина!

Илья стоял посреди кухни, глядя на осколки тарелки и на её искаженное яростью лицо. Запах вчерашних макарон смешался с запахом разлитого соуса и дешёвого парфюма. Пустота внутри превратилась в чёрную дыру, затягивающую последние остатки розовых очков. Он не видел больше ни голубых глаз, ни желанного тела. Он видел чужого, озлобленного человека, разбившего вдребезги хрупкий мир их студии на краю города. Звон разбитого фарфора еще висел в воздухе, а ответа на вопрос «Что теперь?» не было. Только тишина, тяжелая и зияющая, как провал в знакомом полу. Не получается у него отношений, как у Ромы и Алёны.

XIV

Диана тяжело дышала, её грудь высоко вздымалась под тонкой синтетикой кофты. Голубые глаза, еще минуту назад бывшие для него окном в спасение, теперь сверкали ледяным, незнакомым презрением. Весь хрупкий образ, так манивший Илью, вдруг обнажил стальной каркас озлобленности.

– Ты… – начал Илья, голос сорвался в хрип. – Ты что несёшь? «Жалкая жизнь»? Это ты пришла сюда! Это ты…

– Пришла? – Диана засмеялась резко, беззвучно. Звук был страшнее крика. – Пришла в надежде! В надежде, что ты правда поможешь мне, как говоришь своим друзьям! Что за этой унылой рожей курьера есть хоть капля амбиций, хоть искра того, кем ты притворялся в школе! Президент! Ха! – Она презрительно фыркнула. – Президент помойки на краю города! Я видела твои грамоты, твою корону из картона! Жалкий театр для жалкого человека! Ты не спас меня, Илья. Ты просто удобная подставка, пока не нашлось ничего лучше. А ничего лучше, видимо, не нашлось. – Её голос дрогнул от сдерживаемой ярости. Она резко махнула рукой, указывая на осколки. – Вот твоё президентство. Осколки и помойка. Наслаждайся.

Она развернулась и резко шагнула в коридор к шкафу. Илья, ошеломленный, парализованный шквалом её слов, машинально последовал за ней. Его ноги двигались сами, как тогда, когда он развозил заказы на автопилоте. В комнате пахло её парфюмом и Парацетамолом, который жалобно заскулил, прижавшись к стене.

Диана лихорадочно срывала с вешалки свои немногие вещи – ту самую облегающую бежевую кофту и джинсы. Она швырнула их в сумку, не складывая. Потом схватила свою косметичку, стоявшую на подоконнике рядом с увядшими гипсофилами. Цветы она почему-то не тронула.

– Диана… – Илья нашел в себе силы произнести её имя. Оно звучало чужим. – Подожди… Давай поговорим…

Он думал, что получится всё решить разговором. Она обернулась. В её взгляде не было ни капли той уязвимости, что манила его на балконе, ни тени понимания, о котором они так красиво говорили под фонарём. Была лишь усталая, ледяная решимость.

– Поговорим? – Она горько усмехнулась. —Ты играл в спасителя. В мужчину, у которого вдруг появился смысл. Мы оба притворялись, Илья. Только я, в отличие от тебя, устала. Устала от этой дешёвки. От этих грязных кроссовок. – Она бросила взгляд на его ноги. – От этого запаха лука, который ты приносишь с работы. От твоей вечной готовности смириться! Ты не борешься! Ты просто плывешь, как бревно, и тащишь за собой в трясину всех, кто рядом! Я не хочу тонуть с тобой!

Она резко застегнула сумку. Парацетамол, почуяв неладное, жалобно завизжал и подбежал к ней, тычась мокрым носом в ногу. Диана на мгновение замерла. Её рука инстинктивно потянулась погладить его, но остановилась в сантиметре от шерстки. Она резко отдернула руку, как от огня.

– И этого… этот маленький комочек жалости оставь себе, – проговорила она сквозь зубы, глядя на щенка, но избегая его преданного взгляда. – Он твой уровень. Жалеть и быть жалким.

Она шагнула к двери. Илья стоял как вкопанный посреди своей студии, которая внезапно снова стала холостяцкой берлогой, только теперь загаженной осколками и чужим запахом. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки. Он должен был что-то сказать. Схватить её. Удержать. Заставить понять… Что? Что он её любил? Даже сейчас, под шквалом её ненависти, какая-то исковерканная часть души рвалась к ней. Но слова застряли комом в горле, забитые жестокостью. Он был жалок. Он плыл. И он не умел бороться.

Диана открыла дверь. Сырой, пасмурный воздух с улицы ворвался в комнату, смешавшись с запахом разбитого фарфора и парфюма. Она не оглянулась, не сказала «прощай», как тогда в парке. Диана просто переступила порог. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Звук эхом отозвался в пустой комнате и внутри Ильи. Он стоял, глядя на щель под дверью, где на мгновение мелькнула тень её ноги, а потом исчезла.

Тишина. Гулкая, всепоглощающая. Только прерывистое сопение Парацетамола, который наконец осмелился подойти и тыкался мордой в его грязный кроссовок, жалобно поскуливая. Илья медленно опустился на корточки. Он не обнял щенка. Он просто уставился на осколки тарелки, валяющиеся у порога. Один из них был крупный, с завитком синего узора по краю. Он машинально протянул руку, подобрал его. Край был острым, холодным.

За окном, не обращая внимания на чью-то личную катастрофу, завыл ветер, гоняя по асфальту мусор и первые пожухлые листья. Начинался дождь. Мелкий, холодный, бесконечный дождь NN. Он стучал по крыше, по подоконнику, напоминая о балконе на девятнадцатом этаже, о каплях, стекавших за воротник у свежей могилы матери, о фальшивом уюте кафе с раздражающим официантом.

Илья сжал осколок в ладони. Острая боль пронзила кожу. Капля крови, тёмная и густая, выступила на белом фарфоре. Он не разжал пальцы. Боль была единственным, что связывало его с реальностью, что доказывало – он еще не совсем машина. Пока ещё нет. А Диана? Как так получилось, если они понимали друг друга и прошли одни и те же испытания по жизни? Неужели одни и те же проблемы способны сделать людей разными?

Парацетамол лизнул его окровавленную ладонь. Илья вздрогнул. Он поднял глаза и встретился взглядом с щенком. В огромных, тёмных глазах пса не было ни осуждения, ни философии, ни жажды справедливости, только безграничная, глупая собачья надежда.

За окном дождь усиливался, затягивая город в серую, безысходную пелену. Илья всё так же сидел на корточках среди осколков своей разбитой сказки, сжимая в окровавленной руке холодный фарфор, а в другой – теплую, дрожащую лапу существа, которое не умело притворяться. Не получалось у него. Ничего не получалось. Как у Ромы и Алёны. Как у всех нормальных людей. Только дождь.

XV

Когда наступила ночь, все звуки стихли. Он что-то забыл на балконе девятнадцатого этажа… Дальше вы уже знаете. Он остался один. Во всём мире. Ни друзей, ни любви, разве что пёс, ждущий его в квартире.

Если бы мы были в фильме, то сейчас бы заиграл Сплин. Что-нибудь вроде «Бог устал нас любить».

Молчание.

Крупным планом перед нами расположилось бы лицо Ильи. Кудрявые волосы, отражающие городской свет, а потом и сам NN – грустный, вечно дождливый и боящийся новой дневной суеты.

Как в «Кухне» очередную серию закончил бы Максим Лавров:

«Жизнь – это доставка заказа, который ты не выбирал. Но ты можешь выбрать, как его нести и с кем. Мы не контролируем всё в этом мире, от нас далеки законы природы и государств. Мы не можем уничтожить пороки всего человечества, искоренить зло и мошенников. Наш путь тернист и не обязательно ведёт к звёздам. Здесь, на балконе, всё началось и закончится. Может, этого ничего и не было? Может, Илья просто отошёл покурить, и всё это причудилось, и жизнь всё так же идёт своим чередом? Она и сейчас идёт своим ходом. То быстро, то медленно – главное, что идёт, а вот как ей распоряжаться – дело каждого. Мы можем бросить эту дорогу, шагнуть в пустоту девятнадцатого этажа… Но будет ли в этом смысл? Кажется, с абсурдом жизни нужно бороться ещё большим сюром – плыть против течения и умирать за свою идею».

Экран затемняется. Дождь усиливается. Илья выдыхает и идёт жить дальше. И никому не известно, что будет завтра…