Читать книгу: «Басни», страница 6

Демьянова уха

 
        «Соседушка, мой свет!
        Пожалуйста, покушай». —
«Соседушка, я сыт по горло». – «Ну́жды нет,
        Ещё тарелочку; послушай:
Ушица, ей-же-ей, на славу сварена́!» —
«Я три тарелки съел». – «И полно, что за счёты:
            Лишь стало бы охоты, —
        А то во здравье: ешь до дна!
        Что за уха! Да как жирна:
Как будто янтарём подёрнулась она.
        Потешь же, миленький дружочек!
Вот лещик, потроха, вот стерляди кусочек!
Ещё хоть ложечку! Да кланяйся, жена!» —
Так потчевал сосед Демьян соседа Фоку
И не давал ему ни отдыху, ни сроку;
А с Фоки уж давно катился градом пот.
    Однако же ещё тарелку он берёт,
        Сбирается с последней силой
И – очищает всю. «Вот друга я люблю! —
Вскричал Демьян. – Зато уж чванных не терплю.
Ну, скушай же ещё тарелочку, мой милый!»
            Тут бедный Фока мой,
    Как ни любил уху, но от беды такой,
                Схватя в охапку
                Кушак и шапку,
            Скорей без памяти домой —
        И с той поры к Демьяну ни ногой.
 

Тришкин кафтан

 
    У Тришки на локтях кафтан продрался.
Что долго думать тут? Он за иглу принялся:
    По четверти обрезал рукавов —
И локти заплатил. Кафтан опять готов;
    Лишь на́ четверть голее руки стали.
        Да что до этого печали?
        Однако же смеётся Тришке всяк.
А Тришка говорит: «Так я же не дурак
            И ту беду поправлю:
Длиннее прежнего я рукава наставлю».
        О, Тришка малый не простой!
        Обрезал фалды он и по́лы,
Наставил рукава, и весел Тришка мой,
        Хоть носит он кафтан такой,
        Которого длиннее и камзолы.
 
 
Таким же образом, видал я, иногда
                    Иные господа,
        Запутавши дела, их поправляют,
Посмотришь – в Тришкином кафтане
                                                                щеголяют.
 

Осёл и Соловей

 
                Осёл увидел Соловья
И говорит ему:
                            «Послушай-ка, дружище!
Ты, сказывают, петь великий мастерище.
                Хотел бы очень я
            Сам посудить, твоё услышав пенье,
            Велико ль подлинно твоё уменье?»
Тут Соловей являть своё искусство стал:
                Защёлкал, засвистал
На тысячу ладов, тянул, переливался;
            То нежно он ослабевал
И томной вдалеке свирелью отдавался,
То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался.
                Внимало всё тогда
                Любимцу и певцу Авроры:
Затихли ветерки, замолкли птичек хоры,
                И прилегли стада.
            Чуть-чуть дыша, пастух им любовался
                    И только иногда,
Внимая Соловью, пастушке улыбался.
Скончал певец. Осёл, уставясь в землю лбом:
            «Изрядно, – говорит, – сказать неложно,
            Тебя без скуки слушать можно;
                А жаль, что незнаком
                Ты с нашим петухом;
            Ещё б ты боле навострился,
            Когда бы у него немножко поучился».
Услыша суд такой, мой бедный Соловей
Вспорхнул – и полетел за тридевять полей.
 
 
Избави, бог, и нас от этаких судей.