Читать книгу: «Цезарь в тесте»

Светлой памяти моего брата, Дубинина Владимира Ивановича, художника, поэта, тонкого юмориста, посвящаю.

Автор.

ГЛАВА 1

Синий глаз лежал на асфальте и нахально рассматривал прохожих. И хотя смотрел он, казалось бы, снизу вверх, все равно в его взгляде было что-то вызывающе-высокомерное. Все шарахались от него, пряча глаза, а я – ну вечно вляпаюсь в какую-нибудь историю! – подошла и взяла его в руки. Без век и ресниц этот обычный орган нашего тела выглядел как-то непривычно и даже диковато, как череп без волос, но был такой… теплый и нежный.

«Ну, зачем он мне?» – подумала еще я, но слишком поздно. «Буду твоим третьим глазом!» – вдруг произнеслось у меня в голове.

И не успела я опомниться – как круглый шарик подскочил на моей ладони и с треском вонзился мне в лоб. Я подскочила от удара и… проснулась.

Фу ты! И приснится же такое! Нет, надо прекращать чтение детективов на ночь! А то и во сне уже покоя нет. Я посмотрела на будильник. Было около шести часов утра. Вставать вроде бы еще рановато, но и заснуть нормально уже не получится. Я решила пока не подниматься, а обдумать новую ситуацию, в которой опять оказалась.

В тот день я добиралась домой на метро. Моя «копейка» находилась на ремонте после небольшой аварии. Нет-нет, не подумайте ничего страшного, вожу машину я достаточно аккуратно. Просто, эти мужчины за рулем – сплошное безобразие. Никакого, понимаете ли, такта и уважения к даме. Я ехала во втором ряду и вдруг случайно увидела справа от себя в витрине магазина удивительную шляпку. Вообще-то, я не очень люблю носить головные уборы, но именно эта так бы гармонично дополнила мой ансамбль из плаща и сапожек. Магазин со шляпкой быстро убегал назад, но я резко свернула вправо, чтобы припарковаться у тротуара. И уже мысленно примеряла на себе новый атрибут своего наряда, как вдруг мои уши резанул дикий визг тормозов, и меня резко швырнуло вперед. Голова сильно ударилась о лобовое стекло, но, к счастью, ни то, ни другое не пострадали. Видимо, они одинаковой прочности. Не знаю, откуда взялся тот злополучный «КАМАЗ», но то, что он явно не соблюдал дистанцию, мне было абсолютно ясно. Не буду воспроизводить здесь монолог разъярённого шофера. Что хорошего могут сказать недисциплинированные водители? Помню только, как он ошарашено замолк, когда я спокойно достала из сумочки кошелёк и спросила, сколько я ему должна за причиненный ущерб? Этот грубиян ошалело посмотрел на вмятый зад моей машины, на передок своего железного монстра, кстати, без единой царапинки, потом на меня и попятился назад. Вскочив в кабину, отчаянно газуя, этот горе-водитель умчался, даже не извинившись перед дамой. О шляпке теперь не могло быть и речи.

Так что я снова временно «безлошадная». И пользуюсь, как все простые граждане, общественным транспортом. Можно было бы взять машину у Нади или Владика, но они им самим нужны позарез. Да и, честно говоря, я люблю иногда проехаться «подземкой».

Я стояла на платформе, когда сверху, со ступенек выскочила растерянная, запыхавшаяся девица. Ее белые волосы растрепались, а симпатичное личико с умеренной косметикой сейчас обезобразилось гримасой страха. Она явно от кого-то убегала. Беглянка отчаянно завертела головой, в надежде вскочить в отправляющийся вагон, но – увы! – поездов нигде не было. Девушка забежала за колонну рядом со мной, судорожно выхватила из сумочки записную книжку, ручку и стала быстро что-то писать. Вырвав листок, она забегала взглядом по стоящим на платформе людям. Наконец наткнулась на мои вытаращенные глаза и подскочила ко мне:

– Умоляю Вас, помогите! За мной гонятся! Меня хотят убить! Передайте эту записку по адресу!

Со стороны соседнего перрона донесся шум приближающегося поезда. Девица сунула мне в руки бумажку и метнулась туда. Я посмотрела на свернутый листок. Там прыгающими буквами было написано: «Грибову Петру. Улица Каретникова, 43/68». Из-за колонны я уже не могла видеть эту странную особу. Но вдруг раздался отчаянный крик, затем визг экстренно сработавших тормозов, и начался переполох! Я вместе со всеми ринулась туда. Люди столпились у одного из первых вагонов и живо обсуждали только что происшедшее событие.

– Девушка под поезд попала!

– Она хотела первой сесть!

– Вот молодёжь пошла, нет бы старшим дорогу уступить!

Я сумела-таки пробраться к краю перрона и посмотрела вниз. Там под колесами лежало изуродованное тело моей несчастной незнакомки.

Не помню уже, как я добралась домой, ошарашенная всем случившимся. Но самое странное было в том, что, когда я открыла ту злополучную записку, там такими же нервными буквами был написан полнейший бред – «Цезарь в тесте».

Вдруг раздался негромкий щелчок и завизжал сошедший с ума будильник, который дождался, наконец, своего часа! Он лихо пустился в пляс на прикроватной тумбочке, исполняя свой любимый танец «7-40», радостно вопя от переполнявшей его свободы. Я привычно подскочила в постели, потревожив мопсих (они спят со мной) и уверенным жестом стукнула его пару раз по голове. Он обиженно затих, только четко стало слышно его недовольное ворчание: «Так ты… ты так? Так ты…ты так?». Вообще-то я не то, что люблю, а предпочитаю именно такие, советского типа, будильники. Они способны были поднять на работу любого труженика, спящего мертвым сном после напряженного отдыха. Я специально ездила за ним на «железный рынок» и купила его у пожилого бывалого продавца.

– Бери, дочка, – говорил он мне, – не прогадаешь. Свое отдаю. Мою глухую тёщу- царство ей небесное! – и ту поднимал. Правда, на голову ей выскакивал. Но функции свои добросовестно выполнял.

А современные электронные «пикалки» на меня не действуют. Наоборот, сладостно вплетаются в сюжет моих снов. Например, будто еду я в шикарном лимузине, а мужчины на машинах восхищенно так мне сигналят: «Пи-пи! Пи-пи!»

Я глянула на часы. Без двадцати восемь. Пора поднимать семью.

Для тех, кто еще меня не знает, представлюсь. Зовут меня Евстолья Анатольевна Ламанова. Вообще-то в детстве меня звали Кларой, Ларочкой. Но это была совсем иная жизнь. Мои злоключения начались с самого рождения, потому что я появилась на свет в довольно-таки обеспеченной семье. Если кто-то думает, что это всегда хорошо, то он очень даже ошибается. Да, у богатых нет проблем с деньгами, но полно всяких других забот, о которых даже не подозревают их неимущие собратья. И к тому же я родилась поздним и единственным ребенком. Мой папа, Анатолий Иванович Ламанов, был талантливым и, по-видимому, успешным конструктором. Он постоянно что-то творил, выдумывал, пробовал. И жил в этом своем обособленном мире. Все семейно-бытовые заботы взяла на свои могучие плечи его жена, моя мама. И творчески отрешенный муженек принял это как должное, подчиняясь и следуя ее правилам. Он всецело был поглощен своим делом. Когда у него получалось, папа радовался, как ребенок, и огорчался, когда что-то не выходило. Тогда он озадаченно моргал своими подслеповатыми глазками и обиженно оттопыривал губы.

К отсутствию детей отец относился с пониманием, не делая из этого особой трагедии. А когда в их жизни наконец-то появилась я, он отреагировал на это в своем духе:

– Ты смотри – получилось! Значит, я был все-таки на правильном пути!

Моя мама, Евдокия Яковлевна, в отличие от моего папочки, худосочного, иссушенного непосильным умственным трудом мужчины, была женщиной дородной, со всех сторон выдающейся. Работала она в оперном театре и втайне мечтала о славе примы-певицы. Но, видимо, Бог, когда лепил ее тело, все силы и таланты вложил именно в него, а на остальное уже ничего не осталось. Правда, кое-чего она все-таки отхватила и, надо признаться, отхватила с лихвой. Голосом моя мамуля обладала громоподобным, могучим, но вот с музыкальным слухом вышла явная промашка. Впрочем, она принадлежала к той категории счастливых людей, которые таким мелочам не придают особого значения. Мама совершенно искренне считала, что обладает замечательным голосом. И она имела резон. Не заметить его было просто невозможно. Голос-то у нее имелся, но вот назвать мою мамочку голосистой можно было только с учетом ее глубокого декольте. Как она поступила в консерваторию? Как ее закончила? Семейная история об этом умалчивает. Тайну об этом забрал с собой в могилу мой дед – Яков Моисеевич Иванов, большого размаха человек и тонкий знаток человеческой психологии.

В театре маме доставались эпизодические проходные роли и реплики типа – «Так вот вы где?!» После чего, как правило, наступал внеочередной антракт, так как артисты вследствие этого уже играть не могли. Им надо было снова распеваться, а иногда и просто помыться.

Веря в свою звезду, мама упорно шла к своей цели. Для этого она периодически принуждала руководящий состав театра прослушивать ее на предмет последующего задействования в спектаклях на ведущих ролях. И те вынуждены были соглашаться на экзекуцию, потому что это большое дарование буквально не давало им проходу в узких коридорах театральных лабиринтов.

Ей хорошо давались арии гудка паровоза в степи, крик заблудившегося испуганного животного или восторженная песнь молодого бугая, прорвавшегося в коровник. Но подобных ролей было маловато, можно сказать, совсем не было. А вот партия Офелии или Кармен не получались. Пугались не только партнеры по сцене, но и зрители в зале. Некоторые потом боялись выйти в антракте, а другие, наоборот, делали это слишком поспешно. И назад, как правило, уже не возвращались. Доходило до конфликтов. Игорь Пискунов, знаменитый бас, постоянный театральный Отелло, узнав, что на роль Дездемоны рвётся Ламанова, открыто заявил:

– Только не Евдокия! Иначе я действительно её задушу!

Хотя идея была заманчивой, но руководство театра пошло иным, бескровным путём, и роль несчастной влюбленной отдали другой артистке.

Жажда бурной сценической деятельности немного поугасла в маме, но с моим рождением вспыхнула в ней с новой силой.

«Вот кто осуществит мою мечту!» – решила для себя так и не взошедшая оперная звезда с первых же минут моей жизни. Но – увы! – Бог обделил этим талантом и меня. Если все нормальные дети при рождении кричат во все горло «Уа-уа!», то я пищала по-поросячьи «Уи – уи!». Короче, подложила маме свинью. Но светлая мечта сделать из меня знаменитую артистку не покидала маму и в дальнейшем.

Когда встал вопрос о моем имени, папа, работавший в системе ракетостроения, загорелся идеей назвать меня Катюшей. Но маме не очень понравилась ассоциация, связанная с ракетной установкой, и она грудью встала на защиту мирного имени своего ребенка. Папа грустно глянул на эту грудь и уступил. Клара – так звали маму моей мамы. Ничего против своей тещи Анатолий Иванович не имел, тем более, что к тому времени она уже умерла. Да и в бытность свою членом его семьи не очень докучала погруженному в свои дела зятю, а, наоборот, принимала посильное участие в создании семейного уюта.

Я росла хилым худосочным ребенком. И как ни старалась мама, видевшая во чревоугодии один из своих смыслов жизни, впихнуть в меня килограммами всевозможные яства, я ничуть внешне не менялась. Видимо, телесной конституцией я удалась-таки в папу. И потому была худая, как партизанская лошадь. Так как-то сказал про меня соратник отца, седой старикашка, испытавший, наверное, на себе все тяготы и лишения партизанской жизни.

Сказать, что в детстве я болела, это ничего не сказать. Вирусы и бактерии визжали от восторга, увидев меня. И, как эстафетную палочку, передавали из уст в уста. Мой нос напоминал старую незаживающую рану, из которой постоянно что-то сочилось. То ли это был хронический ринит, то ли аллергия на мою зажиточно-неблагополучную жизнь. Педиатр Майя Самсоновна, занимавшаяся моим здоровьем, а вернее, моими болячками, вызванная на очередное проявление моего катара невесело ухмылялась:

– Что, опять «клара верхних дыхательных путей»?

В школе я ни с кем не дружила, наверное, потому, что бывала там редко. Да вы и сами знаете, как относятся дети к слабакам. Но иногда они проявляли ко мне уважение:

– Слышишь, Ларёк, двадцатого у нас контрольная, ты уж не подведи – явись. Надо пару раз на уроке в обморок упасть.

А еще я любила петь. Это единственное, чем я удалась в маму. Ну, «петь» – это громко сказано. Я не пела, а пищала. Причем мой писк имел нехорошую особенность проникать во все уголки нашей большой квартиры. И бывало папа, вообще-то относившийся ко мне трепетно, выскакивал в ужасе из своего кабинета, держась за голову:

– Ларочка! Солнышко! Я тебя умоляю, займись делом, поиграй лучше в куколки.

– А я и играю, – невинно отвечала я. – Это я ей пою колыбельную песенку.

– Боже! Я думал, что летит снаряд и сейчас как грохнет! – растерянно говорил отец. – Дусик, уведи ребенка, я работаю!

И мама, нашептывая мне непреклонные заповеди о том, что, когда папа работает, ему нельзя мешать, вела меня на кухню. И там залепляла мой рот пирожными, чтобы оттуда – не дай Бог! – снова не вырвался звук, так напугавший нашего хрупкого ракетчика.

Вообще-то, в нашей семье существовало железное правило: если папа дома – петь категорически запрещалось. Конечно, это было сурово, но мама помнила, как однажды, когда она дала волю своему таланту, наш конструктор невольно сделал ошибку в своих расчетах. И ракета полетела совсем не в том направлении. Приезжал генерал и лично просил уважаемую Евдокию Яковлевну в целях укрепления обороноспособности нашей страны и усиления безопасности граждан воздерживаться впредь от проявления своего редкого по воздействию дарования. Мама, как могла, терпела, но иногда – часто это бывало летом у нас на даче в Соловьёво – устремлялась, переполненная чувствами, в лес (на певческую охоту, как говорил папа) и там облегчалась от голосового воздержания. И, как правило, возвращалась домой не с пустыми руками. Это были лесные птицы, получившие разрыв сердца от звукового воздействия. А однажды даже пришлось вызывать «скорую помощь», так как наш соловей-разбойник (по определению папы) не заметила за деревьями группу невинно отдыхающих людей. Причем, врачи впоследствии отмечали особенность воздействия маминого голоса. Он каким-то образом резко активизировал бактерии, вызывающие бурное послабление кишечника.

Червь ущемленного самолюбия постоянно донимал маму. И хотя она понимала, что певицы не выйдет и из меня, это отнюдь не мешало ей видеть во мне будущего выдающегося музыканта. А поскольку процесс этот длительный и требовал развития музыкальных способностей еще с детства, то мои страдания, как вы догадываетесь, начались достаточно рано. Сначала надо было решить принципиальный вопрос, какой инструмент в будущем принесет славу ребенку? Мама, как человек практичный, решила испробовать всё, начиная от губной гармошки и кончая роялем. Но поскольку я была существом слабосильным и подолгу не могла удерживать тяжелые предметы, то от больших по размеру инструментов пришлось отказаться сразу. В ходе эксперимента мне несколько раз больно прибивало пальцы крышкой пианино, и я панически боялась прикасаться к клавишам. А однажды меня даже привалило контрабасом, пока моя няня Соня ненадолго куда-то отлучилась. И если бы не издаваемый мною отчаянный писк, то есть звук совершенно не свойственный данному инструменту, никто бы не догадался заглянуть под мирно лежащую большую скрипку. В ходе музыкальных выборов мама все больше стала склоняться к щипковым инструментам, чтобы я сама могла в будущем аккомпанировать своему пению. Но папа втайне, наверное, желая под благовидным предлогом перекрыть выход моим певческим потугам, вдруг начал вести сладкие разговоры о милозвучности духовых инструментов: флейты, кларнета, саксофона. На удивление, мама быстро с ним согласилась. В конце концов, остановились на кларнете, что тоже имело для меня негативные последствия. Меня постоянно донимали по этому поводу. Вы помните, конечно, скороговорку «Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла кларнет». Каких только вариантов на этот счет я ни наслушалась. И – «Карл у Клары украл доллары», и – «Клара у Карла украла кларнет, а Карл у Клары наклал в клозет». И так далее до бесконечности. Но, тем не менее, в будущем игра на этом инструменте стала моей профессией. Я окончила консерваторию и одно время даже концертировала вместе с оркестром. Но особым талантом, как вскоре выяснилось, в этом деле я не блистала. И тем более частое мое отсутствие на репетициях в связи с постоянными болячками переполнило казалось бы бездонную чашу терпения нашего дирижера. И мне пришлось уйти. Но мама, как ни странно, этому особо не огорчилась. К тому времени наш папа уже отошел в мир иной, и она считала своим долгом окончательно устроить меня в жизни, то есть удачно выдать меня замуж. Я, к сожалению, из гадкого Утенка не превратилась в прекрасную Лебедь, а стала, как и следовало ожидать, гадкой Уткой. При росте около ста семидесяти сантиметров, я была тощей, как гоночный велосипед, весом едва перевалив за пятьдесят килограммов. И там, где у женщин обычно бывают округлости, у меня были незначительные припухлости. А вот с ногами, вернее, со ступнями, творилось что-то невообразимое. Они вытягивались, как лыжи, и их размер приближался к моему весу. Да еще моя манера ходить давала полное основание няне Соне говорить мне:

– Ларочка, не шлепай ластами, ты же не Ихтияндр!

Но даже в таком тщедушном теле имелось сердце, и его тоже одолевали чувства. Однако Коля Гущин, мой сокурсник по консерватории, к которому я питала слабость, заявил мне откровенно:

– Знаешь, Ларец, ты человек хороший, но я – мужчина, а не собака. На суповой набор не бросаюсь.

И я поставила на себе крест. Но мама была обо мне иного мнения.

– Да я всю жизнь мечтала о такой фигуре! – убеждала она меня, тряся от возбуждения своим третьим подбородком, который плавно переходил у неё в коленные чашечки. – Ты посмотри какие девки ходят на подиуме. Берёзки! Тонкие и звонкие. Так что насчёт замужества даже и не сомневайся, – уверяла меня опытная женщина, – с этой задачей мы справимся. Это не они берут тебя в жены, а ты выбираешь себе мужа. Они еще проситься будут, а мы им: «В очередь, сукины дети!» – громыхала будущая теща, и мелко дрожали стекла открытого окна у нас в квартире. А во дворе дома, невидимая нам толпа покупателей у киоска, вдруг перепугано вытягивалась в правильную цепочку.

У моей родительницы на примете было множество вариантов, но все кандидаты по разным причинам не годились ей в зятья.

– Ну что ты, Ларочка, – просвещала она меня, – мужчины и созданы для того, чтобы ублажать нас, потакать нашим капризам. Они должны нас по жизни, если не носить на руках, – тут она делала паузу и поясняла, – не каждому это под силу! – то, по крайней мере, возить на шикарных машинах.

Наконец мне был подобран достойный муж. Он оказался двоюродным племянником троюродной сестры одной хорошей знакомой нашей соседки по даче. Вася, так звали моего суженого. Впрочем, был он как раз наоборот – расширенным: развернутые плечи, рельефная мускулатура. Чернявый, кареглазый симпатяга и к тому же культурный – кандидат в какие-то науки. Но это в прошлом, а сейчас, в связи с развалом страны, мой жених ушёл в бизнес и довольно-таки успешно, с его слов, там промышляющий. Я покорно подчинилась маминой воле. Мне было все равно. Мой муж полностью оправдал мамины надежды. И хоть не носил меня на руках, по той простой причине, что я не позволяла, во всем остальном он был безупречен. Даже мою фригидность воспринял с пониманием и не настаивал на близости. Он переселился к нам, и мы зажили все вместе в нашей большой квартире, пока мама, обрадованная счастливым исполнением своего последнего долга, не отправилась следом за папой. Всеми хлопотами по хозяйству занималась моя незаменимая няня Соня, а Василий целыми днями пропадал на работе и поздно ночью валился без ног от усталости в постель. Причем, его благородство проявилось еще в том, что, дабы не беспокоить меня, он поставил свою кровать в отдельную комнату. Жизнь моя текла, как и прежде, вяло, уныло и безрадостно. Впрочем, одна радость у меня все же имелась. Это мои любимые детективы. Какие там были герои! Сильные, бесстрашные, умные! Как ловко они разгадывали запутанные злодеяния преступников и выводили убийц на чистую воду. Куда мне до них! Но я хоть мысленно становилась иногда на их место.

Василий Ломов зарабатывал, наверное, неплохо, потому что жили мы безбедно. Любой мой каприз тут же исполнялся. Впрочем, какие там капризы? К драгоценностям я относилась равнодушно, наряжаться было не к чему, а на еду я вообще не могла смотреть из-за почти тотальной аллергии. Я целыми днями валялась в постели, не то сонная, не то больная. Читала детективы и глотала таблетки с микстурами по расписанию, заботливо составленному моим мужем.

И вот однажды моя жизнь круто изменилась. А началось все с того, что в тот роковой день кто-то позвонил в двери. Няня Соня, как всегда, надолго ушла на рынок, а Василий крутился на работе. Так что пришлось мне отложить в сторону детектив, остановив на время падающую с крыши дома жертву на уровне третьего этажа и затормозив убегающего преступника, а самой выползать из-под пухового одеяла и плестись к дверям. На пороге стояла молодая вызывающе красивая девица.

– Вы – Клара Ломова? – тоном следователя по особо важным делам спросила она.

– Да, – машинально кивнула я.

– Это Вам, – красавица ткнула мне какой-то пакет.

– Вернее, я не Ломова, – сказала я.

– А кто Вы? – изумилась посетительница.

– Я – Ламанова.

Тут надо пояснить, что фамилии у нас с мужем разные. Мама настояла, чтобы я оставила за собой фамилию отца.

– Дайте сюда! – девушка вырвала у меня из рук пакет.

– Но я – Клара.

– Вы жена Василия Ломова?

– Да.

– Тогда это Вам, – она снова вручила мне сверток.

– Что это? Мой муж передал? Вы с его работы? – заинтересовалась я. – Заходите, чаю попьем. – Я вежливо посторонилась, приглашая ее к себе.

Но девица только сверкнула глазами и, бросив мне уже через плечо: «Посмотрите сейчас же!», спешно стала спускаться по лестнице.

Да, строго держит мой муженек своих сотрудников, подумала я, не разрешает в свою квартиру заходить. А со мной такой вежливый, податливый. И я еще раз с благодарностью вспомнила свою мамочку за то, что она подыскала мне такого хорошего мужа.

В пакете лежала видеокассета и записка: «Смотри одна!». Вася написал это почему-то печатными буквами. Чудак, неужели бы я смотрела ее с няней Соней? Ведь сам же прислал что-то секретно-интересное, заботливый мой. А эта девица еще командует: «Смотри сейчас!» Ага, брошу я тебе детектив на самом интересном месте. Вечером посмотрю.

Я небрежно кинула пакет на стол, а сама снова заползла в уютное лежбище и… отпустила жертву падать вниз!

Спустя полчаса снова позвонили, но это был уже телефон. Я даже подскочила в кровати! Тут как раз моя героиня шла по кладбищу и наступила на торчащую из-под земли кость, а она как… зазвонит! Я схватила косточку, то есть трубочку, и выпустила в неё адреналин:

– Алло!!!

– Вы уже посмотрели кассету? – голос был женский и злорадный.

– А, это Вы! – догадалась я. – Нет, еще не успела.

– Как не успела? – растерянно послышалось из трубки. Затем девица, видимо, пришла в себя, потому что тон снова стал нахальным. – Немедленно посмотрите! Я перезвоню! – И в моё ухо понеслись обидные звуки «пи-пи-пи…»

Ну, ты глянь какая! Она еще будет мне указывать! Не буду ей подчиняться! Вот придет Вася, вместе и посмотрим.

Я снова взялась за книгу, но настроение уже испортилось. Исчезло состояние полного проникновения в канву повествования и наслаждение от чтения. Ладно, решила я, поставлю кассету, все равно не даст покоя эта нахалка.

Сначала я была шокирована! На экране возились два обнаженных тела. Мужчина был снят со спины, а вот в девице я сразу узнала свою гостью. Ах, вот оно в чем дело! Какой же все-таки заботливый у меня муж. Видимо, он, обеспокоенный моей холодностью, решил прислать мне пособие по брачной жизни, а сам вручить постеснялся. Я сперва смотрела с опаской, а потом увлеклась. Они такое там вытворяли! У меня сердце заколотилось! И тут вновь затрезвонил телефон. Я по привычке подскочила на месте.

– Ну что, посмотрели? – уже с надеждой в голосе спросила героиня фильма.

– Слышишь, так классно! – Я от восторга перешла с ней на «ты». – У тебя еще такое есть? Давай приноси!

– Как – «классно»? – опять растерялась девица. – Вы до конца посмотрели?

– Еще нет.

– Так посмотрите! – она сорвалась на крик.

И тут я все поняла. Лицо мужчины наконец-то появилось на экране, и я узнала в нем… своего мужа. Но главное было не это. Главное были его глаза – невиданно счастливые! В телевизоре еще продолжались действия, но я уже ничего не замечала. А когда в очередной раз зазвонил телефон, я машинально подняла трубку и, как сквозь ватное одеяло, глухо воспринимала роковые слова: «Мы с Василием любим друг друга… У нас будет ребенок… Отдайте мне Вашего мужа…»

Я не ощущала в душе ни ревности, ни сожаления, ни боли. Там была пустота. И я вдруг осознала простую истину. Я ни-ко-му на этом све-те не нуж-на!

Упав на постель, я где-то с час мучительно наслаждалась этим откровением. Потом встала и спокойно решила: надо прощаться с жизнью. Но как? Повеситься! У меня сразу перехватило горло и стало трудно дышать. Потом перед глазами возникли картинки висельников, виденные в страшных фильмах – одутловатые перекошенные морды с вытаращенными глазами и багрово-синим языком. Брр! Говорят ещё, у них все сфинктеры раскрываются. Так что обосрамлюсь по полной программе. Нет, это мне не подходит. Выброситься из окна! Но у нас хоть и пятый этаж, все равно лететь долго и потом… больно биться об асфальт. Не хочу. Может, отравиться газом? Точно, сейчас открою все краны, а сама лягу на кухне, можно даже головой в духовку. Но ведь газ распространится по всему дому, кто-то из соседей обязательно чиркнет спичкой, и… все взлетят на воздух! Невинные жертвы мне не нужны. О! Надо застрелиться! Бац и все. Только вот… пистолета у меня нет. Нужно что-то быстренько решать, потому что в любой момент может вернуться няня Соня и все испортить. Я поспешно накарябала записку: «В моей смерти прошу винить меня», положила ее на кровать мужа и придавила злополучной кассетой. Пойду из дому, куда глаза глядят, решила я. Устану, простужусь, заболею и… умру. Так мне и надо.

А то, что на дворе еще довольно-таки теплый сентябрь, про это я и не подумала. Поняла лишь тогда, когда вышла из дома. На мне был спортивный костюм и лыжеподобные кроссовки. И все. Я даже ключи с собой не взяла, чтобы не возвращаться назад. Просто захлопнула дверь и…свою жизнь.

А на улице сновали машины, озабоченные люди спешили куда-то по своим делам. И лишь я брела неизвестно куда, никому не нужная.

Стемнело и стало прохладно. Я устала и…захотела есть! Такого со мной давно не бывало. Вот сейчас возьму и наемся всякой гадости, которая мне категорически запрещена, сразу возникнет аллергическая реакция, меня всю обсыпет, начнется приступ удушья или даже шарахнет аллергический шок, и я наконец-то умру!

Но судьба продолжала издеваться надо мною. Кошелек-то остался дома! Я наудачу пошарила по карманам, но там лежала какая-то мелочевка: две по сотенке долларов и еще несколько двадцаток. Ничего, на отраву хватит!

И я направилась в супермаркет. Поменяла деньги и накупила всякой убийственной всячины: несколько качалок копченой колбасы, балыка, селедки, три килограмма апельсинов, кучу шоколада много еще разной смертоносной снеди. Пришлось приобрести большую хозяйственную сумку, чтобы все это куда-то упаковать. Молодая приветливая продавщица, выбив мне чек, помогла уложить продукты.

– На день рождения закупаете? – поинтересовалась она.

– На похороны, – мрачно пояснила я и поволокла сумку к выходу.

Хотя она и была на колесиках, но передвигалась с трудом. Я направилась к мосту через Москва-реку, пристроилась возле парапета и, отдышавшись, начала процесс аллергизации. Как ни странно, отрава оказалась вкусной. Я обмазывала нечищеную палку колбасы майонезом, горчицей и кетчупом и, жадно откусив, неистово жевала ее, заедая сочными апельсинами. Затем добавляла жирной селедки с шоколадом, запивая эту смесь клубничным йогуртом. Как я ни старалась, много съесть не удалось. Но и этого, наверное, будет достаточно. Я прислонилась спиной к мраморному ограждению и стала ждать смертельной реакции. Но мне было хорошо. В животе ощущалась горячая тяжесть, даже потянуло на сон. Прождав безрезультатно полчаса, я поняла, что попытка аллергического отравления не удалась. Осталось последнее – топиться в Москва-реке. Почему-то в памяти всплыл старый анекдот, как один самоубийца решил повеситься. Нашел дерево на берегу реки, привязал веревку за ветку и повис. Ветка не выдержала и обломилась. Он с высоты плюхнулся в воду и стал захлёбываться. Перепуганный, выскочил на берег: «Так же и утонуть можно!»

Я доползла почти до середины моста и остановилась. Назад дороги не было. Только вниз. Я посмотрела туда, но ничего кроме темноты не увидела. Надо сразу камнем на дно, пока никого нету, да и чтоб не замерзнуть. А то вода, наверное, холодная. Но где взять камень? А сумка на что? – осенило меня. Она на десяток хороших кирпичей потянет! Я попыталась поставить ее на ограждение. Но не тут-то было. Не с моими физическими данными. Тогда я сделала по-хитрому. Выложила почти все из неё, подняла ее наверх и снова затарила. Ты смотри, какая я сообразительная, когда мне что-то действительно нужно, порадовалась я за себя. Теперь следовало просунуть голову в ручки сумки и оттолкнуться. Я стала взбираться на ограждение, одновременно вставляя голову в петли. И не успела я ничего сообразить, как сумка, сдвинутая с места, сорвалась и потянула меня за собой. Я полетела кубарем вниз. Во время одного из пируэтов в воздухе, ручки слетели с моей шеи, и мы понеслись каждый по отдельности.

– Ой, мамочка! – успела заверещать я и со всего размаху шлепнулась вслед за сумкой об твердую, ребристую поверхность воды. Что-то сильно хрустнуло, а вот всплеска я не услышала. Последнее, что мне запомнилось, был гневный женский голос:

– Итить твою мать!!!

ГЛАВА 2

Моя кровать почему-то мерно покачивалась, а рядом плескалась вода. Наверное, Василий принимает ванну, решила я. Но почему в моей спальне?

Я разлепила глаза и вместо потолка увидела темное звездное небо.

– Крышу, наверное, снесло, – вслух подумала я.

– Это точно! – вдруг раздался рядом женский голос, и я увидела над собой незнакомое лицо.

– Где я, еще на Земле?

– Нет, уже на воде.

Я попыталась встать, но тело пронзила боль, принудив снова замереть в той же позе. Сознание окончательно вернулось ко мне, и я все вспомнила.

– Так я не под водой? – робко поинтересовалась я.

– Ты в лодке.

– В подводной?

– Ты чё, правда чокнутая?! – разозлилась женщина. – Ну не ёлки-палки! В кои веки выбралась на природу, подышать свежим воздухом, покататься на лодке. Так – на тебе! Какая-то чувырла валится прямо на голову с месячным запасом продуктов!

Мне стало неловко, я заёрзала, и снова боль дала о себе знать.

– Ой, – невольно вырвалось у меня. – Я, наверное, разбилась.

– Ничего ты не разбилась. Как говорится, обделалась легким испугом. Все у тебя нормально, я тебя прощупала.

– Зачем? – смутилась я.

– Затем, что я – врач.

– Но я слышала, как что-то хрустнуло.

– Ага, хрустнуло. Весло пополам. Кто теперь на лодочной станции расплачиваться будет?

Я расплакалась.

– Ладно, не реви, – примирительно сказала докторша. – Тоже мне – девушка с веслом!

– А Вы какой врач? – поинтересовалась я.

– Проктолог.

– А это что?

– Ну, лечу то место, через которое у нас все делается.

– Так Вы гинеколог?

– Ты что – озабоченная? Говорю же тебе, то место, которым ты думаешь! Слушай, ты что, специально прыгнула? Или экстремалка – по парапету с сумками ходишь?

Я снова расплакалась и вперемешку с соплями и слезами рассказала ей всё.

– Так тебе некуда идти? – тихо спросила она.

– Некуда.

– Ладно, – вздохнула она. – Поплыли к берегу.

– Куда?

– Ко мне домой. Куда же еще?

Так я оказалась в семье Надежды.

А с мужем я потом развелась. Он оказался совсем не тем, за кого себя выдавал. И прикидывался хорошеньким вынужденно, потому что моя мамочка всё устроила так, чтобы он содержал меня, и себя, конечно, на мои деньги.

Надежда Анатольевна, как вы уже поняли, была хирургом-проктологом, специалистом по заболеваниям прямой кишки. Причем, хирургом, как говорится от Бога. Невысокого росточка, щупленькая, с короткой стрижкой каштановых волос, она выглядела совсем не солидно для кандидата медицинских наук. Её маленькие умелые ручки творили буквально чудеса, хотя чаще всего к ней попадали сложные, запущенные случаи. Вы же знаете, как мы относимся к подобным болячкам. Стыдно, да и оскорбительно не то, что показать, а и повернуться даже к доктору таким местом. К ней записывались на прием, ее знали в лицо. А у нее была чисто профессиональная память. Иной больной, явившийся на послеоперационный осмотр, удивленно спрашивал:

– Вы меня не помните, Надежда Анатольевна?

Она коротко бросала:

– Раздевайтесь.

И лишь взглянув на знакомое место, радостно восклицала:

– А! Так это Вы, Иван Степанович! Ну, как Ваши дела?

Вообще-то проктологом она стала почти случайно. Да, в хирургию она рвалась. Имея решительный мужской характер, она не терпела полумер. Если есть проблема – вскрыть, отрезать, удалить! Но чаще на наш выбор профессии влияют конкретные личности. Сколько восторженных девочек стало впоследствии учителями, желая походить на свою классную руководительницу Марью Ивановну. А Наденька в студенческие годы влюбилась в профессора госпитальной хирургии Александра Александровича Спакоцкого. Это была уникальная личность. И как специалист – мастер своего дела, и как человек – добрый, остроумный, с юмором.

– Запомните, – учил он своих студентов, – дефекация, то есть акт опорожнения кишечника – это как поцелуй. Если не получаешь удовольствия, значит, уже патология.

А с каким вдохновением он читал лекции по проктологии! Его любимой темой была «Инородные тела прямой кишки». Об этом он мог рассказывать часами. У него на кафедре имелась даже коллекция таких предметов, которой он очень гордился. Но самый ценный его экспонат, об этом профессор всегда рассказывал с обидой и горечью, исчез хоть и не бесследно, но навсегда. А дело было так. К ним поступил пациент с резкими болями в низу живота и чувством распирания в прямой кишке. Срочно пошли на операцию, и через время на свет появилась… палка сухой колбасы. Спакоцкий был в восторге! Такого экземпляра в его коллекции еще не было. «Инородное тело» соответствующим образом обработали, и Александр Александрович поручил медсестре отнести его в свой кабинет. Размывшись после операции, он поспешил полюбоваться новым приобретением. Но будущее украшение коллекции… бесследно исчезло! Напрасно мотался он, рассердженый по кафедре, вопрошая у каждого встречного: «Где мой экспонат?!» Это был глас вопиющего в пустыне. Как оказалось впоследствии, медсестра положила операционную находку в ординаторскую на стол, а пришедшие на ночное дежурство ассистенты подумали, что это очередной презент одного из благодарных пациентов и без зазрения совести…съели его. Было тогда всем!

Надежда, как человек увлеченный, сидела глубоко, по самые уши в этой своей работе, совершенно не занимаясь домашними делами. И двое мужчин, попробовавшие по очереди побыть в роли ее супругов, вскорости не выдержали испытания на мужество. Во-первых, зачем нужна такая жена, если ее постоянно нет дома, а, во-вторых, какой дурак захочет иметь жену умнее себя? Так что Надежда осталась сама. Вернее, после двух краткосрочных браков ей неожиданно досталось наследство: старший сын Влад – двадцати четырех лет, высокий, слегка сутуловатый брюнет и двенадцатилетний пухленький русоволосый Данилка с хитрыми прищуренными глазками озорного бесенка. Причем, оба сына не ее родные. Первый – от третьей жены второго мужа, а меньший – двоюродный племянник третьего мужа второй жены Надеждиного первого мужа. Все они живут дружной семьей и зовут ее мамой. Кстати, Влад уже женат на маленькой симпатичной Шурочке. Он называет ее ласково Шурупом. А она его Оладиком. Так что, как видите, ладят. Своих детей у них пока нет, и я не знаю, хорошо ли это для нас или плохо. Есть у нас еще один полноправный член семьи. Точнее, одна. Это четырнадцатилетняя Тоня, которая прибилась к нашему берегу совершенно случайно. Точно так же как и меня Надежда подобрала её где-то на улице. Жить стало веселей, потому что они с Данькой постоянно спорят, ссорятся и даже дерутся. Данилка не хочет ни в чем уступать Тоне по праву своей принадлежности к мужскому полу, а девочка отстаивает свое верховенство, считая себя намного старше и умнее его. Но страдаем от этого мы, взрослые, потому что нет от них покоя.

Кроме того, в доме живет куча всякой живности. Я сначала была в ужасе от такого зверинца, но потом привыкла и даже полюбила их всех. Две мопсихи – Жуля и Лада, стаффордширская терьерица Стрейчел и двортерьер Тамик. Мы его с Тосей случайно нашли в большой коробке для тампаксов. Сначала была идея так и назвать щенка – Тампакс. Но воспротивился Данька.

– А если кто услышит, как я его зову: «Тампакс, иди ко мне!»? Что обо мне подумают?

– Можно располовинить название, – не сдавалась девочка. – Или Тамик, или… Пакость.

Естественно, остановились на первом варианте. А еще у нас есть черная кошка Пирамида, белый кот Мяус и лягушка Герпруда. История их имен тоже не безынтересна. Кошку приволок в дом Данилка, сжалившись над черным комком несчастья, дрожавшим возле мусоросборника. Он самостоятельно вымыл его шампунем в ванной, но котенок от этого ничуть не посветлел. «Здорово!» – воссиял новый хозяин животного и тут же дал ему кличку Эбонит, вспомнив, по-видимому, опыты по физике с черной палочкой. Но взрослым это имя почему-то не понравилось. А когда несколько дней спустя вечером приползла с работы уставшая Надежда и прилегла на диван с мигренью, эта черная шапочка умостилась у нее на голове и сняла дикую боль.

– Да он же, как пирамидон! – воскликнула выздоровевшая больная.

Так Эбонит стал Пирамидоном. Но на этом чехарда с его именами не закончилась. Как-то по весне заболело само «обезболивающее средство». Оно то носилось с дикими воплями по комнатам, то жалобно мяукало, забившись в угол, а то, вытянув вперед задние лапы, гребло передними, скользя задницей по ковру. Я тогда страшно перепугалась, так как не имела абсолютно никакого опыта общения с животными, но Надежда отнеслась к этому по-философски спокойно:

– Что поделаешь? Природа зовет. Месяц март – коты на старт! Тут два варианта: либо мы отпускаем его на волю, либо ему надо отсечь… фабрику любви.

– Как это? – изумилась я.

– Кастрировать, – по-хирургически просто пояснила Надя.

– Так ему же, наверное, будет больно.

– С любовью всегда больно расставаться, – заметила умудренная опытом несчастной любви женщина.

Но к нашему счастью мучить бедную животинку не пришлось. Потому что Пирамидон оказался… кошкой! Мы дружно набросились на Данила.

– А я откуда знал?! – оправдывался еще не искушенный в таких делах малец. – На них же ни платьев, ни брюк нет!

– Так надо было под хвост посмотреть! – упрекнул его Влад.

– А чё я? Сам бы и смотрел!

– Я тебе доверял.

– Ага! Если бы ребята в школе узнали, что я котам под хвост заглядываю – засмеяли бы!

– Мать, так это ж ты у нас специалист по задним местам, – переключился старший сын на Надежду.

– Ну да! На работе целый день насмотришься, так еще и дома норовят мордой под хвост тыкнуть! – огрызнулась проктолог.

Так Пирамидон автоматически стал Пирамидой. Впрочем, Данилка еще зовет ее иногда «Пи-пи-рамидой» за склонность мочить свою репутацию и наши ковры.

А Мяуса уже и не помнят, кто назвал.

– Просто у него мягкий ус, – сказала Шурочка.

– Нет, он прикольно мяукает, – пояснил Данилка.

– Это он так мяса просит, – поставил точку Влад.

Короче, кличка кота ни у кого не вызывала возражения. А вот то, что лягушку назвал Герпрудой Данька, все помнят точно. Он неизвестно где ее выловил, притащил в дом и долго восхищенно возился с ней, приговаривая: «Ну, красавица! Ну, героиня!». И, в конце концов, дал ей имя – Герпруда.

– Эх, ты «Герпруда»! – укорила его литературно осведомленная Шурочка. – Надо говорить – Гертруда. Так звали королеву датскую в «Гамлете». Вы что, Шекспира ещё не проходили? Или ты, как всегда, прошел мимо?

– Сама ты прошла мимо со своим Шекспиром! – возразил умный мальчишка. – Нам историк рассказывал, что в первые годы советской власти детям давали имена в духе того времени. Мальчики были Кимами, Тракторами, а девочки носили имена – Пятилетка, Октябрина, Гертруда, что значит – героиня труда. А моя Герпруда – героиня пруда! Вот.

Логика была железная, и никто не стал возражать. Героиня так героиня.

А еще у нас живут три хомячка – Кеша, Леша и Миша. Как видите, все со своими прозвищами. Кстати, у меня тут тоже появилось новое имя. Когда Надя привела меня в дом, и мы начали знакомиться, мне не захотелось называть себя по-прежнему. Опять начнется «Карл у Клары…». А я и Клара теперь не пара! Не хочу! С той жизнью было покончено. Раз и навсегда. И я назвалась старым русским именем, которое когда-то вычитала в журнале, и оно вдруг почему-то сейчас выплыло из моей памяти:

– Евстолья!

– Как?! – изумились все.

– Евстолья! – гордо повторила я.

– Ух, ты! – сказал Владик. – И не выговоришь сразу. А сокращенно как будет?

– Столик! – хихикнул Данилка.

– Так это же мужской род, – возразил старший брат.

– А какое это имеет отношение до стола? Он же не будет размножаться, – прыснул бесенок и тут же получил подзатыльник от мамы.

– А мне нравится – «Столя», – тихо сказала Шурупчик и мило улыбнулась. Я ответила ей тем же, поняв, что мы подружимся.

На этом их изощрения по поводу моего имени не закончились, они продолжаются до сих пор в зависимости от настроения и обстановки. Как только меня не называют: и Столян, и Стольник, и Столпудель, и Столюнчик, и даже Столешница! Но я не обижаюсь, мне нравится, потому что говорят они это дружески, от всего сердца. Вот так мы и живем. Я занимаюсь домашним хозяйством, Надежда сутками пропадает в своей больнице, Влад с Шурочкой работают в каких-то фирмах, а Даня с Тоней ходят в школу и по многочисленным, постоянно меняющимся кружкам.

ГЛАВА 3

Дикий рёв этого Будила прервал мои размышления. И, главное, никто не слышит грохота этого железного чудовища, но стоит мне запеть моим тоненьким голоском – «Вставай, поднимайся, рабочий народ!», как все, будто ошпаренные, выскакивают из своих комнат и таращат на меня глаза:

– Ты что, Столпудель, с ума сошла?! Орешь на весь дом. Так же можно и вообще не встать!

Я знаю силу своего голоса. Он ракетам траекторию менял.

Самая дисциплинированная – Надежда. Она молча направляется в ванную, потом быстро завтракает и убегает на работу. Следом идет Шуруп. Со всколоченной головой и в смятой облегающей пижаме, она и вправду похожа на свое прозвище. Затем на автопилоте, с закрытыми глазами бредёт Влад. Труднее всего поднять детей. Тоня – настоящая соня. Но с ней еще как-то можно справиться. А вот Данилка… Он зарывается в одеяло, под подушку и ни на что не реагирует. Затем гребёт ногами, пытается продырявить головой матрац, чтобы скрыться от моих настойчивых притязаний. Но, поняв бесполезность своих действий, наконец, выныривает на поверхность.

– Ты знаешь, Столюнчик, у меня что-то болит живот.

Я молча показываю ему касторку.

– Да нет, – поясняет он, – это, наверное, от спины так тянет и ноет.

Я достаю заготовленную заранее настойку со скипидаром. Он уже как-то попробовал на себе ее действие. Я теранула ему тогда не только спину, но и чуть ниже. Он носился по квартире, как метеор, горланя во всю мощь:

– Ой, горю! Подуйте кто-нибудь!!

Наконец поднимается и он. Час утренней суеты и суматохи быстро пролетает, и все спешно вываливаются из дома. Спустя время снизу доносится вопль:

– Эй, Столя, сбрось ключи, забыл на вешалке!

Я беру их и, не глядя, бросаю в открытую форточку. Теперь надо выгулять собак, накормить и их, прибраться и можно будет заняться той странной запиской.

Я ехала в метро к неизвестному мне Петру Грибову, и все время думала об этой дурацкой фразе «Цезарь в тесте». Что это значит? Ну, понятно – «котлета в тесте» или «сосиска». А «цезарь»? Может, это сорт колбасы или еще какое-нибудь кулинарное изощрение? Честно говоря, я разбираюсь во всем этом, как наша Герпруда в парфюмерии. Сейчас хоть что-то научилась готовить, а раньше был просто конфуз. Как я после этого жива осталась, ума не приложу. Да и убивать меня не надо было. Просто заставить съесть то, что я сама приготовила и всё. Но семья у меня оказалась на редкость милосердная. А в кулинарных книжках как пишут? «Приготовить, скажем, картофель до полной готовности». До полной готовности чего или кого? Продукта или голодной оравы, ждущей чего бы поесть? Да они уже давно готовы… и меня сожрать вместе с этим продуктом! Хорошо, что меня вовремя подучила одна торговка на базаре, у которой я расспрашивала о секретах кухонного мастерства.

– Ты не показывай виду, что готовить не умеешь. Не тушуйся и марку держи. Сейчас столько различных блюд существует! А чем они отличаются? Какой-то изюминкой. Вроде, всё, как всегда, но немножечко не так. Главное в нашем деле что? Придумать название для получившегося блюда! Пересолен суп? Нет! Это такая его разновидность. «Морская прелесть» называется. Пирог подгорел? А вот и не угадали! Это же «Негр на противне»! Вместо каши какая-то размазня получилась? Ну, что вы! Перед вами «Медуза в жемчуге»!

Золотые слова! Как они часто выручают меня в повседневной жизни!

Но вряд ли девица, которую преследуют и хотят убить, думает в тот момент о куске мяса, запеченном в тесте. Хотя, может, это ее последнее желание. Возможно, ей его всю жизнь запрещали. Или она пыталась похудеть и сама воздерживалась. А теперь, перед смертью, всё можно. Ей нож в бок, а она – сосиску в тесте! Ее под поезд, а она – пирожное! Потому и написала своему другу или мужу – кем он там ей приходится? – что она сейчас не то, что котлеты, а и его самого, любимого Цезаря, съела бы с тестом!

Впрочем, что я мучаюсь в догадках? Сейчас приеду к этому Петру Грибову, вручу ему записку, пусть сам разбирается в предсмертных желаниях своей подруги.

Лишь подойдя к нужному мне дому, я поняла, что сейчас должна буду не просто передать записку. Это не тот случай, как если бы я случайно разговорилась с женщиной в парке на лавочке, и она меня попросила:

– Я, пожалуй, еще немного побуду здесь, а Вы, не будете ли так любезны, передать моему Пете, что бы он принес мне сюда «цезаря в тесте»? Вы ведь все равно будете идти мимо. Я сейчас ему напишу.

– Да, конечно.

А потом:

– Петя! Вот Вам записка!

– Ой, спасибо Вам большое, даже не знаю, как Вас и благодарить.

– Ну что Вы, не стоит благодарностей.

И, мило улыбаясь, разойтись, довольными друг другом. Сейчас я должна буду сообщить Петру Грибову страшную новость о гибели близкого ему человека. Наверняка, он еще не знает об этом. И провел бессонную ночь в тревожном ожидании.

Найдя нужную мне квартиру, я стала перед ней в нерешительности. Но делать нечего, надо действовать до конца, раз уж ввязалась в эту историю. И я нажала на кнопку. Потом ещё и ещё, но внутри никто никак не реагировал. Тогда я постучала в дверь согнутым средним пальцем. И она слегка приоткрылась.

«Ну вот, опять начинается!» – испуганно подумала я, и меня привычно обдало холодом. Но все же я вошла во внутрь.

– Петр Грибов! – позвала я.

Тишина.

– Эй, Цезарь!

Тихо.

– В тесте, – шепотом добавила я.

Справа была кухня. Я её, как говорится, терпеть ненавижу! Это для меня – комната пыток, но я люблю рассматривать такие помещения у других людей. Интересно ведь, как они приспособились к этому кошмару. Да-а, кухня меня порадовала! Здесь было всё перевернуто кверху дном. На полу валялись всякие баночки, скляночки, коробочки, ящички и очень живописно рассыпанные мука, сахар, крупы и прочее. Не иначе тут буйствовал доведенный до отчаяния невкусной едой скромный семьянин или же здесь… что-то искали. В зале картина погрома выглядела красочнее, с элементами одежды. Но не это бросалось в глаза. На диване лицом вниз лежал мужчина, одетый в темно-синий костюм, без обуви, в черных носках.

«Спит!» – мысленно произнесла я уверенным тоном, настойчиво убеждая себя в этом. Я приблизилась к нему и дотронулась до плеча.

– Вы – Грибов? Вам записка.

Если бы он сейчас вдруг повернулся и сказал: «А! Давайте сюда», я бы, наверное, испугалась гораздо сильнее. Но он не шевельнулся. Я потянула за плечо и посмотрела на него. На меня уставились вытаращенные стеклянные глаза на одутловатом багрово- синем лице.

– Мама! – взвизгнула я и отскочила до дверей.

Это был труп. На меня подобные встречи всегда действуют одинаково. Все внутри сильно сжимается, а потом вдруг резко разжимается. Хорошо, что в государственных квартирах планировка, как правило, однотипная, поэтому я вычислила местонахождения туалета правильно и вовремя. Там, вывернув наизнанку свои внутренности в двух противоположных направлениях, я очистила себя таким образом от испуга и брезгливости. И была способна теперь немного соображать.

«Вот тебе и сосиска в тесте! – подумала я. – Что же теперь делать? Смыться! – тут же подсказал инстинкт самосохранения. – Нет! – воспротивился во мне неутомимый детектив. – Остаться и расследовать!»

Но без уведомления официальных органов наверняка не обойтись. И тут я сразу вспомнила про своего доброго друга, соседа и почти родственника майора милиции Константина Николаевича Сухожилина. Он хорошо относится ко мне и всегда кроет меня отборными ласковыми словами, оберегая от изнурительной и опасной работы общественного следователя. Но я-то его отлично знаю и за напускной строгостью вижу его истинную заботу обо мне.

– Какого хрена ты суешь нос не в свои дела! – говорит мне мой друг серьезным голосом. – Чтоб я тебя тут и близко не видел! Иди на кухню и занимайся там своими горшками, дневными и ночными!

Милый Костя! Я ведь знаю, что этим он хотел сказать мне:

– Столюшка! Ты такая интересная, умная, красивая! Смотреть бы на тебя, не насмотреться. Но – мне работать надо. И спасибо тебе огромное. Право, даже как-то неудобно, что ты помогаешь мне в моем нелёгком деле!

Так что я решила позвонить сейчас именно ему.

– Привет, Костя! Это я, Столя.

– Ну, – буркнул он в трубку, пряча свою нежность за грубостью. – Что там у тебя еще?

– Костя, ты, наверное, будешь смеяться, но у меня тут снова труп.

– О Господи! – взвыл Сухожилин на том конце провода. – Ты где?

Я назвала адрес.

– Сиди там спокойно, ничего не трогай, мы сейчас подъедем.

Пока не приехали работники милиции, я решила еще раз осмотреть квартиру. Она была трехкомнатной. И в каждой из них все, что только можно было, кто-то поразбросал и выпотрошил. Но даже несмотря на это я нисколько не сомневалась в том, то здесь жил холостяк. Отовсюду веяло какой-то холодноватой необжитостью и растерянной неухоженностью. Я еще толком не успела оценить ситуацию и запустить на полную мощность свой аналитический мыслительный процесс, как в квартиру уже заходила милицейская бригада во главе с Сухожилиным. В форме Костя выглядел подтянутым, строгим. А его худощавое лицо с аккуратными усиками выдавало в нем неутомимого борца с преступностью. Кивнув на мое приветствие, он только спросил:

– Где?

Я указала рукой в зал. Все направились туда и закрыли за собой двери. Я осталась стоять в коридоре. Спустя время ко мне вышел Гриша Моргилин, Костин помощник, судмедэксперт. Выглядел он слегка растерянным.

– Ну, что там? – бросилась я к нему. – Тебе не плохо? А то, вроде, побледнел немного.

– Да не люблю я, – скривился специалист, – умрет, а еще и смотрит!

Следом показался Костя и тут же съехидничал:

– Ну, а ты-то как тут оказалась?

Я вкратце рассказала всю предысторию и протянула ему злополучную бумажку.

Он прочитал и кивнул головой:

– Ясно.

– Ясно? Тебе все ясно?! – я чуть не упала в обморок от восторга, негодования и своей беспомощности. Я почти сутки прокручиваю в голове различные варианты, а он, видите ли, пришел, увидел и… нашел! – И что же тебе ясно?

– Искали «цезаря».

– Какого «цезаря»?

– Скорее всего, это драгоценный камень. Ты, наверное, знаешь, что у наиболее выдающихся представителей самоцветов есть свои гордые имена. У твоей таинственной незнакомки были веские причины опасаться за судьбу своей реликвии. Вот она, по-видимому, и сунула ее в последний момент в замешенное накануне тесто для пирожков. Но перед лицом смерти решила уведомить своего сообщника о местонахождении дорогого её сердцу камешка.

Я хлопала от изумления глазами.

– Надеюсь, ты не выбросила миску с тестом в мусоросборник по той простой причине, что оно прилипло тебе к одному месту.

Голос у моего друга был сейчас такой вежливо-участливый, что хотелось задушить его в своих крепких объятьях.

Боже мой! Какая же я дура! Не догадаться сделать самого простого и элементарного – найти тесто. Ведь у преступника не было на руках такого откровенного пояснения.

– Я сейчас посмотрю! – ринулась я на кухню.

Но Сухожилин преградил мне путь.

– Нет! Спасибо. Дальше уже мы сами. А тебе, дорогая Столюшка, пора домой. Собаки не выгуляны, разносолы не приготовлены, в квартире, небось, не прибрано.

Да, хуже нет иметь такого соседа зануду.

– Но ты хоть сообщишь мне результаты расследования? – я старалась придать голосу близкодружеские оттенки.

– Непременно! – расплылся в улыбке мой почти родственник. – Не пройдет и месяц, а то и два, как я тебе все обстоятельно доложу, товарищ следователь куда не надо по всем вопросам тебя не касающимся.

Вот так всегда! Только я нащупаю что-то интересное, таинственное, как у меня вырывают инициативу из рук и не дают ничего делать. А еще Сухожилин забыл, что его подружка Столюшка является детективом сыскного агентства «Пердимонокль». Не думайте, что, судя по названию, оно занимается решением проблем вздутия живота при помощи очков. Нет, просто нам с Альбиной, моей начальницей, понравилось это загадочное французское слово. А поскольку вышеназванная Альбина находится сейчас в длительной командировке, а кроме нас двоих там больше никто не работает, то я сама себя нанимаю на эту работу.

Вот так-то!

ГЛАВА 4

Надо отдать должное проницательности Сухожилина. Дома меня ждала свора собак с переполненными мочевыми пузырями, пустые кастрюли и неблагодарный домашний сизифов труд. Единственное, что меня утешало, так это то, что я сейчас видела разкардаш похлеще нашего.

Первым делом я выгуляла собак. Девочки дружно присели у подъезда. А Тамик, как цирковая лошадь, стал радостно нарезать круги, останавливаясь через каждые два метра метить территорию. И поднимал при этом ногу, подстраховываясь, наверное, чтобы на него – не дай Бог! – не упало дерево или забор.

Вообще-то, интересная штука получается. Как только в доме появляются животные, ваша жизнь кардинальным образом меняется. И сколько бы вы не тешили себя мыслью, что это именно вы распоряжаетесь и руководите ими, всё выходит с точностью до наоборот. Понаблюдайте ранним зимним утром за людьми, которые выгуливают собак. Они постоянно зевают, зябко кутаются в одежды, то и дело поглядывают на часы, в то время, как их собачки весело носятся по двору, не замечая превратностей непогоды и неудобств своих хозяев. Так кто кого, скажите честно, сейчас выгуливает? С каким бы наслаждением владельцы животных спали в эти минуты в своих тёплых постельках! Но, как говориться, купил спаниель – забудь про постель. Ну, в смысле, про сон. Правда, благодаря собакам я приобрела много новых знакомых. Трудно, согласитесь, заговорить с незнакомым человеком на улице. А собачатники сходятся быстро и легко. Они сродни молодым мамам. Те соберутся в парке и живо, с восторгом обсуждают действия своих первенцев.

– Моя сегодня целую бутылочку кашки съела!

– А мой так пукнул, что аж пелёночка подскочила!

– А у моего всегда подушка мокрая. Я думала, потеет сильно, а, оказывается, мальчики писают фонтанчиком!

Так и владельцы живности взахлёб рассказывают о своих питомцах, потому что они для них, словно дети.

Чаще всего я встречаюсь во дворе с Николаем Петровичем, степенным мужчиной из соседнего подъезда. У него есть маленькая собачонка. Не знаю, какая это порода, всё не удосужусь спросить. Ножки у неё длинные, ушки большие, а сама малюсенькая, в кармане хозяина помещается. Он так и зовёт её – Малюкин. Однажды мы гуляли во дворе, и его собачка столкнулась с нашим Мяусом. Пёсик сразу поднялся на ножках, весь взъерошился и даже зарычал. На что Николай Петрович ему сказал:

– Успокойся, Малюкин. Вспомни, что было прошлой весной.

Тот виновато глянул на хозяина, сразу сдулся и отошёл в сторону.

У меня, естественно, взыграло любопытство: что же такое произошло?

– Да кошка ему нос поцарапала. Он тогда так жалобно визжал! Теперь, когда Малюкин начинает корчить из себя волкодава, я ему просто напоминаю о былом и возможных последствиях.

Да, кличка для собаки имеет большое значение. И для её хозяина, кстати, тоже. Я помню, у нас на даче, в Соловьёво, жили два враждующих соседа. Казалось бы, люди уважаемые, а вот невзлюбили друг друга и примирить их было невозможно. Скорее всего, они просто не могли договориться, кто из них главнее и заслуженнее. Уж, как только они не изощрялись в том, чтобы досадить противнику почувствительнее. А фамилию один из них имел – Полкан. Вроде бы вполне приличная, особенно для гордого полководца. Но что удумал его злобствующий оппонент? Он приобрёл новую собаку и дал ей именно такую кличку. И целыми днями стал громогласно, на весь дачный посёлок, поносить ее всякими словами:

– Полкан, ко мне! Сидеть! Лежать! Голос! Заткнись! Ну, и дурак же ты у меня, Полкан!

– Полкан, сволочь, мерзавец, что ты по грядкам топчешься?! Морда ты поганая, Полкан.

– Убить тебя мало, Полкан!

И так далее в том же духе. Сосед, естественно, возмутился и подал на него заявление о публичном оскорблении личности. Приезжали разбираться из соответствующих органов.

– А я-то тут при чём? – корчил из себя невинность злой шутник. – Ну, такая мне собака бестолковая попалась. Ругаю её, это правда. Но бить – не бью. Вы ведь не из общества защиты животных? А что у заявителя фамилия такая, как у моего пса, так это его проблема. Пусть поменяет. Вы же сами знаете, что каждую третью псину так кличут.

Логика по-военному железная, против неё не попрёшь. Как говориться, после лома – не все дома.

Итак, собак я выгуляла, теперь надо подумать о том, чем заполнить желудки и этой ораве, и моим домочадцам, которые сейчас сбегутся рвать меня на части. Причём, должна заметить, что на аппетит никто из них не жалуется. Так что только давай – успевай! На первое у меня будет суп с фрикадельками, потому что мужички на мясное хорошо реагируют. А на второе сделаю макароны по-флотски. В нашей семье на флоте никто не служил и потому настоящего блюда наверняка не пробовали, так что возможны варианты. Да и у меня самой был только один флотский знакомый – папин друг, вице-адмирал дядя Гоша. Он очень гордился своей принадлежностью к такому роду войск и всегда это подчёркивал, говоря при случае и без него:

– Моряки горячей воды не боятся!

Что в его понимании свидетельствовало о стойкости моряков и их готовности в любой момент стать на защиту светлых идеалов.

Первым домой примчался Данька.

– О! Как вкусно пахнет! Ты что, Столик, новый освежитель для туалета купила?

Но, тем не менее, сразу побежал на кухню, а не в «уголок уединённых размышлений». И ну шарить по кастрюлям! Затем застыл над супом, закачал головой с закрытыми глазами и сладко застонал:

– У-у-у! Столичка, что это?

– Суп с фрикадельками.

– Так это ж мой любимый супчик!

– А ты вчера говорил, что твой любимый – с грибами.

– Когда я голодный, Столюнчик, у меня любой суп любимый. А фрикадельки настоящие?

– В смысле?

– Ну, из мяса?

– Конечно, а разве они другими бывают?

– Бывают. Врикадельки называются. Шурупкин иногда нам готовила. Или теста намешает с овощами, или какого-нибудь мясозаменителя положит.

– А это ещё что такое?

– Лёгкое или вымя. Брр! – юный гурман так брезгливо скривился, что меня саму затошнило.

Но он уже открывал следующую посудину. На этот раз он просто застыл с открытым ртом.

– Макароны по-флотски, – пояснила я.

– Ну, Столица, тебе надо памятник поставить!

– Вот умру – поставите.

– Столя, не умирай! – вцепился в меня мальчишка. – Кто нам тогда есть будет готовить?

– Ладно, ещё поживу, – согласилась я. – Давай, мой руки и – за стол.

– А зачем их мыть?

– Как зачем? Ты же кушать собираешься.

– Так я же ложкой.

– А хлеб? – нашлась я.

– Макароны с хлебом?! – изобразил удивление наглец.

Эти современные дети часто ставят меня в тупик. Я, выросшая в сплошных запретах, даже и не задумывалась над их смыслом. Нельзя, так нельзя. Надо, значит, надо. А, оказывается, в половине из них нет здравой логики.

– Так, бегом в ванную, иначе ничего не получишь! – проявила я диктаторские наклонности.

Данька мигом смотался к рукомойнику и уже через минуту аппетитно чавкал набитым ртом, умудряясь при этом издавать звуки восторга. Честно говоря, нет для повара лучшей награды, чем созерцать, как его блюдо уминают с таким удовольствием.

Вскоре пыл его поугас, и он, как пиявка, отвалился от стола.

– Всё. Переполнился. Спасибо, Столюнчик! Пойду на кровать. Посижу немного… на спине.

Он вышел в коридор, и тут в квартиру влетела Тоня.

– Ой, чем это таким вкусненьким пахнет?

– Это Столя купила дезодорант для туалета, – пояснил противный мальчишка.

– Умираю от голода! Дайте хоть что-нибудь перекусить!

– Есть бельевая верёвка и медная проволока. Что предпочитаешь? – продолжал вредничать Данька.

– Отцепись! – рассердилась девочка. – Сам уже, небось, натолкал полный живот. Вижу, вижу, вон пупок выпирает через рубашку! – И уже обращаясь ко мне, спросила:

– Столичка, есть что-нибудь покушать?

Я, улыбаясь, кивнула ей. А наеденный Данилка менторским тоном произнёс:

– Иди сначала в ванную, помой руки, а потом уже на кухню.

Сказано: сытый голодного не разумеет.

Потом настала очередь семейной пары. Они явились вместе, Влад заезжает за Шурочкой на работу. Было слышно, как они возились у двери, снимая обувь, затем заглянули на кухню.

– Ой, Столичка, ты дома! – радостно воскликнула Шурупёнок. – Классно! Значит, покушать что-то есть?

– Конечно, – сказала я.

– А мы думали, – пробасил Влад, – ты, как всегда, где-то шатаешься и купили на всякий случай пельмени.

– И яиц, – добавила его жена.

– Вот и хорошо, – успокоила я их, – будет неприкосновенный запас. Может, когда-нибудь пригодится.

А про себя подумала, что, судя по развивающимся событиям, это «когда-нибудь» наступит очень даже быстро.

Вскоре мои молодые, постанывая от удовольствия, поглощали обед. Первым справился Влад, мужчины ж вообще-то не едят, они заправляются.

– Всё, Шуруп, – сказал он, вытирая салфеткой жирные губы, – если ты не научишься так готовить, я тебя брошу и женюсь на Евстолье.

Шурочка, разморенная работой и горячим супом, тупо уставилась на своего мужа-предателя и от растерянности заморгала глазами.

– Вспомни, какой гадостью она нас кормила, – продолжал безжалостный обличитель. – Самое лучшее, что у неё получалось, так это – пирожки с ливером. Да и то, они были куплены у случайной бабки на базаре. А сейчас, смотри, научилась. Значит, можно, если нужно?

– Я её научу! – вступилась я за парализованную мужской непостоянностью молодую женщину.

Влад милостиво согласился немного подождать и, таким образом, я спасла сразу две семьи, одну от разрушения, а другую – от создания.

Поздно вечером приползла с работы уставшая Надежда. И все домашние собрались на кухне, чтобы просто побыть с мамой, пока она кушает и никуда не спешит. Надя принимала пищу не торопясь, откусывая хлеб мелкими кусочками. Так красиво есть могут только женщины. Вспомните, как восхитительно элегантно обращалась со сдобной булочкой кавказская пленница Нина, и с каким умилением смотрел на это Вицин.

Сказав «все домашние», я имела в виду действительно всех. Пирамида на правах своей кошачьей свободы умостилась у мамочки на коленях. Мяус тёрся об Надеждины ноги. А наши собаки сидели клином. Впереди Тамик, а сзади мопсихи Жуля и Лада, и стаффордширская терьерица Стрейчел. Неотрывно следя за движениями хозяйки, они в унисон двигали головами. На руках у Дани и Тони были хомячки, и – вы не поверите! – зелёная Герпруда тоже прискакала сюда. Настоящая семейная идиллия!

И когда все разошлись, Надежда подошла ко мне и, обняв, сказала:

– Столик, я так благодарна судьбе за то, что ты тогда так внезапно свалилась мне не голову!

ГЛАВА 5

Утро, как всегда, началось с дикого визга будильника и его традиционного танца «7-40». С задачей – поднять, покормить, выпроводить, я справилась довольно-таки успешно. И, как обычно, снизу донёсся голос:

– Столя, сбрось сумочку, на вешалке забыла!

Я молча выбросила в окно сумку. Но этим проблема не решилась. Со двора заверещали возмущенно:

– Это какая-то хозяйственная, с овощами! Чуть не убила! Давай другую, а эту забери!

Пришлось спускаться вниз, делать обмен, заодно и выгуляла собак.

Я занималась домашней работой, но живущий во мне неутомимый сыщик бунтовал и требовал действий. Ладно, решила я, надо заняться этим делом. Итак, что мне известно? У одной женщины имелся какой-то драгоценный камень, но кто-то хотел его отобрать. Она, естественно, с этим была не согласна, за что и поплатилась жизнью. Но перед самой смертью попыталась сообщить через случайную прохожую своему другу, где она спрятала драгоценность. Так вышло, что этой прохожей оказалась я. Пётр Грибов наверняка не знал местонахождения злополучной вещички, потому что, во-первых, я опоздала с запиской, а, во-вторых, убийца или убийцы перевернули всё кверху дном, но, по-видимому, так и не нашли ничего. Потому и прикончили упрямого, на их взгляд, хранителя тайны. Кем были эти несчастные жертвы? За что и от кого они пострадали? Это и предстояло мне выяснить. Расспрашивать сейчас Сухожилина не имело никакого смысла. Он сам ещё не владеет нужной информацией. И потом надо подобрать удобный момент за общим столом с изобилием мясных продуктов, чтобы выудить из него необходимые сведения. В пределах разумной секретности, безусловно. Сухожилин – профессионал. И лишнего никогда никому не скажет. Надо самой ехать на квартиру к Грибову и попытаться что-то выяснить. И хотя до меня там уже хорошо поработали и преступники, и милиционеры, всегда можно найти что-то незамеченное. Проблем с ключами для меня не существовало. В своё время Костин сотрудник капитан Антон Медверев подарил мне после моих изнурительных домоганий универсальную отмычку. Правда, взял с меня сверхтвёрдое обещание использовать её в исключительных случаях и только в благородных целях.

Нужный дом по улице Каретникова я нашла быстро, как никак, ехала сюда повторно. А квартира, естественно, была закрыта и опечатана. Первым делом я осмотрелась и залепила жвачкой глазок двери напротив. Но не успела я отойти и на метр, как она распахнулась и оттуда выскочила взъерошенная тётка в белом медицинском халате.

– Что Вы себе позволяете?! – заверещала она. – Я не для того поставила себе обзорную линзу, чтобы её наглым образом затыкали обслюнявленной резиной!

– Извините, – стушевалась я. – Вырвалось.

– Вырвалось! – перекривила она меня, при этом отлепляя жвачку от своего оптического прибора. – О! – вдруг радостно воскликнула женщина, приблизив белый комочек к своим глазам. – Да у Вас же прикус неправильный!

Её гнев сменился на милость. Она смотрела на меня заинтересованно.

– Вот Вы-то мне как раз и нужны. А ну-ка, откройте рот! – тоном, не допускающим возражений, приказала соседка, и я почему-то покорно его раззявила.

Она покрутила мою голову в нужных ей направлениях, поцокала языком и печально произнесла:

– Хлопот – полный рот. Я так и предполагала. Шестёрка и семёрка западают, а клыки выпадают. И куча зубного камня.

– Мне это не мешает, – пролепетала я.

– Ну да, не мешает! Камни-то, поди, тяжёлые. Вон как челюсть отвисла. Что ж, будем работать!

– Я в следующий раз, – попыталась отказаться я, поняв, что нарвалась на частного дантиста.

– А деньги у тебя хоть есть? – забеспокоилась стоматологша.

– Есть.

– Тогда заходи! – обрадовалась тётка и затолкала меня в свою квартиру.

Больше всего на свете я боюсь двух вещей – мертвецов и зубных врачей. Если с первыми я уже научилась как-то мириться, то последние до сих пор вызывают у меня панический страх. В детстве, помню, я сильно страдала зубами. В доме тогда начинался переполох. Папа срочно съезжал в командировку, настоятельно рекомендовав маме серьёзно заняться девочкиными зубами. На дом срочно вызывался опытный детский стоматолог, потому что ни о какой поликлинике не могло быть и речи. Мама намертво зажимала меня в своих мощных объятиях, в рот мне вставлялся роторасширитель, и начиналась экзекуция. Иногда мне на мгновения удавалось освободиться и тогда доставалось всем. И когда на следующий день гости видели маму с перевязанными покусанными пальцами и плохо запудренным синяком под глазом, то участливо спрашивали:

– Что, у Ларочки опять болел зубик?

Квартира была небольшая, хоть и трёхкомнатная. И одну из них переоборудовали под стоматологический кабинет.

– Давай проходи! – сказала хозяйка. Но, увидев, как перекосилось моё лицо, как я отшатнулась и упёрлась пятками в пол, изменила решение. – Ладно, пошли сначала чайку попьём, а камни подождут.

На кухне, обложенной белым кафелем, царила стерильная чистота. Всё аккуратненько и удобно развешено, расставлено и было буквально под рукой. Чувствовался медицинский порядок.

– Тебя-то как зовут? – спросила стоматологша.

– Евстолья Анатольевна. Можно просто Столя.

– Ишь ты! А меня Вера Евстигнеевна. Чай или кофе пьёшь?

– Лучше чай. Без сахара и с лимоном.

Вера Евстигнеевна была дородной женщиной лет пятидесяти. Но крашеные в позднюю осень и химически завитые волосы вносили определённую живость в её увядающий образ. А белый медицинский халат, надетый по случаю трудовой вахты, еле сдерживал рвущуюся на свободу былую роскошь.

Она разлила чай и присела вместе со мной за столик.

– Признавайся, – добродушно попросила хозяйка, – зачем мне глазок залепила?

Я достала из сумочки красную книжечку сотрудника ФСБ и молча протянула ей. В своё время я приобрела её у расторопного юноши метро. С виду она похожа на настоящую, даже фотография есть с печатью. Но это – типа прикола. Профессионал сразу определит фальшивку. А на простых людей действует безотказно. Часто ли они видят настоящие документы? Я тогда себе накупила всяких удостоверений: и сотрудника налоговой инспекции, и работника санстанции, и прочих. В моей работе частного детектива иногда использую. Помогает.

Вера Евстигнеевна внимательно прочитала содержание удостоверения и как-то странно на меня посмотрела. Я даже загордилась. Ещё бы! Пусть себе думает, мол, с виду хрупкая, а – сотрудница таких серьёзных органов.

– И к кому же ты за этим приходила?

– К Петру Грибову.

– Давно пора! А что, заказал кто или вы там сами?

– Вот это я бы и хотела выяснить.

– Опоздала ты, милая. Убили его. Догулялся кобель ненасытный!

Какие-то смутные подозрения родились у меня в голове. Я взяла удостоверение из рук женщины и обомлела! О, Боже! Я всё перепутала! Книжечка, вроде, такая же, но там большими чёрными буквами было напечатано: «Опытный специалист по кастрации».

– Нет, нет, это не то! – я залилась краской и судорожно начала искать в сумочке нужный документ.

Но в ней, как и в голове, царил полный беспорядок. В сумке полно отделений, можно ведь всё аккуратно разложить. Руки не доходят. Вот! В этом наша главная ошибка. Доходить должны ноги, а руки делать. Наконец нашлась нужная книжица. И снова лицо у Веры Евстигнеевны вытянулось. Я на всякий случай ещё раз перепроверила надпись. Нет, теперь всё точно: сотрудник ФСБ.

– Так это… Евстолья… Анатольевна, – проговорила явно испуганная женщина, – я вчера Вашим… милиции… всё рассказала.

– Вера Евстигнеевна, не надо волноваться. Я расследую это дело в несколько ином ракурсе. И мы просто побеседуем с Вами мирно и без протокола. Согласны?

– Да я, собственно говоря, ничего и не знаю. Вчера, как назло, ушла с утра, а когда вернулась, тут уже всё случилось. И глазок тоже был залеплен жвачкой. А когда ты… Вы… сегодня снова замазали мне обзор, я подумала, что явилась его очередная лахудра и не хочет, чтобы ее видели. Еще хотела Вас подлечить, копеечку какую-то заработать.

– Давайте договоримся так, – предложила я, – сегодня мы не будем заниматься моими зубами, а Вы мне расскажите всё, что знаете. А чтобы компенсировать Ваше рабочее время, я внесу небольшой аванс на будущее.

Зелёная бумажка на столе быстро уговорила жаждущую работы стоматологшу принять моё предложение. И вот что я узнала.

Вера Евстигнеевна Дортман прожила в этой квартире всю свою жизнь. Сюда принесли ее счастливые родители, когда ей было всего несколько дней. Отсюда она пошла сначала в садик, затем в школу и институт, и, наконец, на работу. Здесь она жила с двумя своими старшими сёстрами, которые быстро повыходили замуж и разъехались кто куда за своей судьбой. Отсюда отправились в последний путь дорогие её сердцу отец с матерью. Сюда же она привела скромного, застенчивого студента филологического факультета Борю Дортмана, который, как только увидел масштабы и перспективы московской невесты, тут же лишился и скромности, и застенчивости; и влюбился сразу во всё это. Верочка, не очень избалованная мужским вниманием, не смогла устоять перед таким сладостным напором и уступила. И всё началось сначала: дети, садик, школа. Сейчас дочка с семьёй живут хоть и в Москве, но отдельно. Сын же избрал долю военного скитальца. А Боря, Борис Яковлевич, так и остался застенчивым, то есть жил всю жизнь, как за прочной стеной. И этой стеной, женой, нянькой, мамкой была его Верунька. Именно она тащила на себе весь груз семейно-бытовых проблем. А муж очень удачно приспособился быть большим болезненным ребёнком. Вот и сейчас он уехал в свою провинцию отдохнуть от городской суеты, поправить пошатнувшееся здоровье. А Вере Евстигнеевне приходится подрабатывать частным образом, чтобы помочь и себе, и внукам.

Многие соседи, живущие в многоэтажках, в лучшем случае знают друг друга в лицо и здороваются при встречах. На этом их взаимные познания, как правило, и заканчиваются. Но с Грибовыми Дортманы не только дружили, а даже чуть не породнились. Их Яшенька с Петром Грибовым ходили в один класс и проводили вместе большую часть времени. А Лизонька, младшая от них на три года, вначале просто игнорировалась и не допускалась в их компанию. Но с наступлением пубертата, то есть периода полового созревания, с Петюней начало твориться что-то невообразимое. Основным смыслом его существования стало общение с противоположным полом. Этот пубертант подстраивал ситуации, создавал обстоятельства, выдумывал эротические игрища, которые плавно, а то и резко переходили в сексуальные. Не минула сей участи и наивная Лизонька. Однажды их случайно застали в одной постели. На экстренном семейном совете обеих заинтересованных сторон было решено не делать из этого трагедии, а в будущем оформить всё официально. Но к счастью, это не вылилось в какие-то конкретные проблемы. А вскоре половой озорник и вовсе переметнулся на другие соблазнительные субъекты. Лизонька немного погрустила и тоже не осталась без внимания.

Сексуальная энергия бурлила в молодом Грибове крутым кипятком. Он бросался на всё, что только шевелилось. В тот вечер, когда он однажды проходил по парку, в кустах шевелилась Инночка Рисухина. Она присела под кустиком, видимо, с целью сорвать листочек для своего очередного гербария, так как была натурой художественной, открытой для красот окружающего мира. Но Петя, очевидно, открыл ей такие пласты непознанной природы и именно в ней самой, что радостно ошеломлённая девушка не захотела ограничиваться этой случайной встречей в парке. Их отношения продолжились и дальше, но только на этот раз, к сожалению, для дамского соблазнителя, имели соответствующие последствия. Узнав о беременности дочери, отец Инночки, известный художник Александр Иванович Рисухин, сразу взял в оборот метнувшегося было в сторону нашкодившего Донжуана; причём довольно-таки круто. И Грибов понял, что его сексуально беспорядочной жизни настал конец, а его самого насильно втискивают в узкие семейные рамки. Но деваться было некуда. К этому времени он уже окончил институт и работал психологом в одной брачной конторе. Родители его три года назад погибли в автокатастрофе, а сестрёнка Полина, младшая на десять лет, жила у бабушки. Так что молодая жена с сыном поселились в его квартире. Но примерного семьянина из него всё-таки не получилось. И, устав от его постоянных загулов, оскорблённая до глубины души, Инночка забрала сына и ушла в свой мир, полный надежд и радостных ожиданий. А Грибов, как узник, вырвавшийся на свободу, полностью отдался своей стихии. В его квартиру тёк нескончаемый поток желающих насладиться сладостной свободой. Причём, Петруня имел дело исключительно с незамужними особами, не желая, скорее всего, омрачать своё радостное состояние ненужными ему разборками. Но, наверное, всё-таки на кого-то нарвался. И вот, поплатился за это жизнью.

Его сестричка Полина поддерживала с ним родственные отношения, иногда приезжала к нему. Она тоже уже взрослая, работает кондитером в кафе «Сладкий вздох».

«Стоп! – подумала я. – Кондитер. Это уже зацепка».

– Так, значит, она занимается с тестом? – ляпнула я глупость.

– Что значит занимается? Да она ещё в детстве такие торты пекла, что мы с Нинкой, ее матерью, только диву давались, откуда у девчонки такие способности? В то кафе пол-Москвы ездит, чтобы попробовать её сладкие фантазии. Даром, что девчушке чуть больше двадцати, а это уже мастер. Полинка на международные конкурсы ездила. Она – мисс «Взбитые сливки-2000»!

– Скажите, а Петру она привозила что-нибудь с работы?

– А как же! Баловала его. Но он не очень-то был охоч до сладкого. Часто мне отдавал. Возьмите, говорит, тётя Вера, подсластите свою горькую жизнь. Это он шутил так. Только, просил, Полинке ничего не говорите, чтоб не обиделась. А что ж ты девок своих не угощаешь? – спрашивала его. – Им фигуру соблюдать надо, отвечает. А Вам – здоровье подкрепить. Да вот дня три назад тоже кекс принёс. Я про него совсем забыла.

– А у Вас ни кусочка не осталось? – робко выразила я надежду.

– Да говорю же Вам – забыла! Где-то в холодильнике весь и лежит. Сейчас угощу.

В такую удачу я и верить не смела! Полина, если погибшая девушка была именно ею, спрятала драгоценность в кекс и отвезла брату. Зная его нелюбовь к кондитерским изделиям, она, наверное, надеялась, что день-другой кекс полежит нетронутым, а потом она сумеет перепрятать камешек в более надёжное место.

Вера Евстигнеевна порылась в холодильнике и поставила на стол… чудо! Боже, это было настоящее произведение искусства. Неровная поверхность кекса служила ландшафтом удивительного уголка природы, раскрашенного в естественные цвета. А у куста калины с ярко красными ягодами стояли, обнявшись, парень с девушкой. И было во всём этом такое пронзительное чувство нежности, что аж сердце сладко млело в груди. Но самое ценное в нём, конечно же, находилось внутри.

– Вера Евстигнеевна! – воскликнула я. – Отдайте его мне!

– Ну, я не знаю, – замялась хозяйка.

– Продайте, – попросила я. – Детям хочу показать. – И ещё одна зелёная бумажка появилась на столе.

Стоматологша сразу смягчилась, видимо, к малюткам она питала слабость.

– Ну, если только ради детей. Забирайте.

Домой я ехала полная радужных надежд. Еще бы! Наконец-то я утру нос этому задаваке Константину. Теперь я уже у него спрошу: «Ну и как у Вас тесто, не прилипло к одному месту?»

В квартиру я влетела из последних сил. На пороге меня встретила орава радостных собак.

– Подождите, девочки и мальчики! – отмахнулась я. – Тётя Столя сама чуть не присела у подъезда!

И, побросав сумки, ринулась в туалет. Чай, сделавший внутри своё дело, срочно просился наружу. И сейчас эта всегда желанная комнатка была для меня не «уголком для размышлений», а «квадратом для облегчения души». Через минуту, счастливая, я вышла в коридор и… обомлела. О, ужас! Эта наглая свора уткнулась мордами в пакет с кексом!

– Что вы делаете?! А ну прочь! – заорала я и кинулась к ним.

Собаки отпрянули от пакета и посмотрели на меня. Лада то поднимала, то стыдливо опускала глаза, Жуля невинно таращила свои бульки, Стрейчел была в искреннем недоумении, а Тамик, тот вообще гордился собой.

– Ах, вы ж вредители! – Я схватила первую попавшуюся тряпку и начала их стегать. Поджав хвосты и взвизгнув, они испуганно ринулись врассыпную. Но это не спасло положения. Пакет был пуст, и лишь крошки напоминали о том, что кекс действительно существовал в прошлом. Сколько усилий, стараний, денег, наконец, ушло на его добывание. И вот, оказывается, что всё напрасно. И так мне стало обидно. Я опустилась на пол и разревелась. Очнулась я оттого, что кто-то языком лизал мои слёзы. Я открыла глаза. Это была Лада. Остальные с виноватым видом стояли поодаль.

– Ага, – сказала я, – пришли мириться? Ничего не получится! Кекс исчез, но не бесследно. И я знаю, куда ведут следы. И не успокоюсь, пока не получу обратно то, что мне нужно.

Конечно, я не имела в виду пожеванные и начавшие перевариваться куски былого кондитерского изделия, его действительно уже не вернуть. Но за камешек можно ещё будет побороться.

– Так, – сказала я притихшей своре. – Объявляется досадное положение. Гульки отменяются. Всем по рюмочке касторки и – на горшок!

Собаки жалобно завыли.

– Никакой пощады вредителям! – отрезала я.

Вой прекратился. А я уже обдумывала план дальнейших действий. Может, им промыть желудки? Влить по литру воды и – два пальца в пасть! Нет, самой не справиться. Касторка надёжнее. И надо соорудить приёмники для драгоценных какашек.

Первым, как всегда, явился домой Данилка. Я как раз процеживала в ванной первые порции кексо-касторовой смеси. Из прихожей донёсся его радостный хохот.

– Столик! Что это за парад подгузников? Зачем ты их так вырядила?

И снова закатился от смеха. А веселиться было отчего. На мопсих я надела памперсы, сделав внутри отверстия для сбора материала, Стрейчел достались штанишки с подшитым карманом, а Тамик шелестел целлофановым пакетом, натянутым поверх всякого тряпья. Собаки ходили понурые, но покорные своей судьбе. Я вышла к ним.

– Да понимаешь, Даня, положила свои серёжки на тумбочку рядом с пирожными, пока отлучилась на минутку, кто-то из них всё слопал, – изложила я свою легенду.

– А, может, они упали куда-нибудь?

– Да я уже всё обыскала, нету!

– Надо их на рентген свозить, – предложил умный мальчик.

– А какой смысл? Всё равно не достать. Надо ждать, пока сами не выйдут.

– Так из-за кого-то одного все страдают, – пожалел своих любимцев Данька.

– А нечего мои серёжки жрать!

– Вообще-то, да, – согласился со мной рассудительный мальчик.

Мне потом пришлось выслушать ещё немало советов и насмешек от остальных членов семьи. Они даже пытались помочь искать серёжки. Но, естественно, не нашли, потому что перед этим я их надёжно спрятала. Весь следующий день мне пришлось провести дома и, как старателю, тщательно перемывать пахучую массу в надежде обнаружить искомую «крупинку золота». Но всё впустую. Значит, в кексе «цезаря» не было. Вот так всегда. Всё я делаю через одно место, как ещё в самом начале точно подметила Надежда.