Читать книгу: «Всё понятно»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Сарказм – это естественная защитная реакция психики против тупизны окружающих.

Чарльз Буковски

ВСЁ ПОНЯТНО
ИЛИ
ГЛОБАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОСТИ

Для того чтобы мысль преобразила мир, нужно, чтобы она сначала преобразила жизнь своего творца.

Альбер Камю

В детстве всё было предельно просто, потому что всё было понятно. Мир делился на добро и зло, и поэтому все в нём были либо хорошими и добрыми, либо плохими и злыми. Например, папа был хорошим, потому что строил загородный дом и покупал ей игрушки. А вот дядя Толя со второго этажа был, несомненно, плохим, потому что пил водку. Однако позже она поняла, что мир – это не чёрное и белое, а множество серого, и привычная картина мира начала рушиться. Оказалось, что папа, вроде бы такой хороший и добрый, строит дом не для неё с мамой, а для своей новой любовницы. Дядя Толя же, напротив, хоть и пьёт по-чёрному, но имеет для этого повод весьма убедительный – смерть жены. Мир перестал быть однозначным, а люди – делиться на абсолютно добрых и абсолютно злых, однозначно хороших и однозначно плохих. Теперь они стали просто людьми, самыми обычными, ежедневными. И Вика долго не могла понять, что же она чувствует на самом деле к ним ко всем вместе и к каждому из них в отдельности.

В период, когда сверстники стали значить больше, чем родители, измерять мир стало удобно иными категориями. Теперь всё стало нормальным, то есть разделяемым абсолютным большинством, и ненормальным – непринимаемым им. Пить и курить, плевать под ноги раньше было плохо, а теперь стало нормально, потому что так делают все. Нет, она, конечно, понимала, что нормально – не всегда хорошо, и не делала всего того, что делали другие, однако и не сопротивлялась этому. В конце концов, быть инакой – в глазах общества преступление едва ли не большее, чем сопротивление системе.

А все были патриотами – ярыми, слепыми и категоричными. И она, подчиняясь общему волнению, тоже преисполнилась желанием стать патриоткой. Ходить на демонстрации, рисовать плакаты, разоблачать коррупционеров и восстанавливать справедливость. Устраивать революции, в конце концов. Вопреки всему, даже здравому смыслу.

И всё-таки здравый смысл и слёзы матери одержали верх – Вика поступила в университет и начала постигать другой мир, с буйным восторгом открывшийся перед ней. Теперь центральное место в её жизни стала занимать идея. Она захотела изменить мир, устроить глобальную революцию и заставить всех людей понять, что всё, что им нужно, – это любовь! Однако мир упорно сопротивлялся. Равнодушные молодые люди занимались бизнесом и спортом, длинноногие ледяные девушки таскались по ночным клубам в поисках молодых людей, которые занимаются бизнесом и спортом, чтобы стать их любовницами, а если повезёт, то и жёнами. И никто, совершенно никто не разделял её идею о всемирной любви, способной принести всем людям на планете мир и покой. Именно поэтому любовь никак не наступала, а мир продолжали раздирать кровопролитные войны.

Да, до университета всё было понятно. Есть она, есть родители, есть друзья и знакомые, есть люди плохо знакомые и незнакомые вовсе. В университете всё изменилось, оказалось, что родители – это чужие друг другу люди, друзья – не больше, чем плохие знакомые, а совсем незнакомые люди иногда больше, чем друзья. После университета перестало быть понятным всё. Друзья стали незнакомыми, сослуживцы – врагами, а незнакомые – оппозиционерами. Вика совсем запуталась. Иногда, сидя дома, в своей комнате, совсем без света, и глядя на суетливых, снующих туда-сюда прохожих, чьи тени за окном безропотно ложились на ночные тротуары, она думала: кто они? кто она? и существуют ли все они реально или это всё блажь, обман сознания и массовый психоз?

Отчаявшись разобраться во всём и окончательно разочаровавшись в людях, она зависала во времени и пространстве, не зная, что же теперь делать со своей бесхозной жизнью. Идеи, одна бредовее другой, посещали её с завидным постоянством, и, разрываясь между ними, она пыталась то записаться в ополчение МЧС, то вступить в ряды армии, чтобы своим примером показать, что значит настоящий поступок борца за справедливость, то сбежать из дома и стать снайпером в какой-нибудь горячей точке. Наконец, решение было принято: отказаться от неблагодарного мира, стать отшельником и навсегда забыть о существовании человечества – отныне её единственно возможная дорога. А революция – подождёт. И она начала собираться в путь. Но в тот самый момент, когда она, преисполнившись решимости навсегда распрощаться с родным домом, хорошо знакомым городом, привычным ей миром, его правилами и законами, пришла на вокзал, с одним рюкзаком, в спортивных штанах и чёрт знает где откопанной драной джинсовке, и встала, подняв голову, перед табло, чтобы найти свой рейс, на неё в нерешительной задумчивости налетел, поглощённый своими мыслями, её будущий супруг, только что проводивший поезд, уносящий его неверную, но очаровательную пассию покорять гордую и неприступную столицу. Они встретились глазами, и все её планы на побег, революцию и отстрел злодеев разлетелись, как карточный домик. Революция, её внутренняя революция, закончилась оглушительным поражением. Вика была разгромлена, бездарно проиграв самой же себе и поняв, что она – такая же, как все, кто ищет в мире не сам мир, а лишь того, кто захочет разделить с ним его локально-субъективное мнение об этом мире. Зато всё снова стало понятно. Понятно и просто. Пришла любовь. А мир во всём мире остался в прошлом.

Свадьба Вики и Алексея прошла без эксцессов, и они зажили самой обычной жизнью самой обычной современной молодой семьи. Потом пошли дети. И с этого момента мир, представлявший собой одну глобальную проблему, рассыпался на множество мелких проблем и забот: надо было встать утром пораньше, чтобы, тихо прокравшись на кухню, успеть приготовить мужу и детям завтрак, затем всех разбудить, собрать кого на работу, а кого – в сад, собраться самой, договориться с мужем о том, кто сегодня закинет двоих отпрысков к бабушке, не опоздать на работу, не попасть под строгий взгляд начальства, забрать вечером детей из сада домой, приготовить ужин, всех накормить, постирать, погладить мужу на завтра свежую рубашку, выпить на ночь таблетки (детей уже вполне хватало), поцеловать всех на сон грядущий и совершенно разбитой завалиться спать в упорной надежде на то, что муж потерпит со всеми своими интимными делами до субботы. И так каждый день. Исключая воскресенье. Но и воскресенье не приносило облегчения.

Наступило очередное будничное утро. Вика стояла посреди комнаты и смотрела, как её растерянный муж в недоумении бродит по квартире в поисках носков, которые он куда-то сунул накануне, и понимала, что найти носки – это и есть самая глобальная проблема самой обычной человеческой жизни.

ЗАКОН ЖИЗНИ

Наряду с землей, водой, воздухом и огнём – деньги суть пятая стихия, с которой человеку чаще всего приходится считаться.

Иосиф Бродский

Юная экскурсовод была прекрасна в своём доставшемся ей от светловолосой и белокожей бабушки русском языке.

– А сейчас я хочу рассказать вам о полотне, которое расположено на стене прямо перед вами. На картине вы видите безукоризненной красоты женщину с печатью трагедии на лице.

Девушка огляделась. Перед ней стояла разноликая русскоязычная публика. Плотные женщины перезрелого возраста о чём-то шумно переговаривались, указывая жирными короткими пальцами с массивными кольцами на картину, о которой шла речь. Матовые изумруды и глубокие, как морское дно, тёмные сапфиры, неуместные этим ранним утром, мягко искрились в лучах выпрыгивающего из высоких окон солнца. По всему было видно, что экскурсия, на которую присутствующие попали в столь ранний час, волнует их мало. Гулкие голоса нервно перекатывались по залу, отскакивая от стен, и в создаваемом хаосе наталкивались друг на друга.

– Наверное, вы уже заметили, что эта женщина похожа на молодую прекрасную брюнетку с картины Карла Брюллова «Всадница».

Расчёт был верным: об упомянутой экскурсоводом картине знали все русские, даже те, кто до этого ни разу не посетил ни один музей. Женщины активно зашевелились, отрываясь от волнительных разговоров о вчерашнем банкете.

– Да, это именно она, – экскурсовод сделала небольшую паузу и окинула взглядом довольно просторный зал закрытого частного музея, размещённого в доме, некогда принадлежавшем самой богатой русской женщине, эмигрировавшей в Америку в конце неспокойного девятнадцатого века.

Подождав, когда бурное обсуждение картины немного утихнет, она продолжила:

– Вы помните, что в последние годы первого пребывания в Италии Брюллов написал свою знаменитую «Всадницу», грациозно сидящую на великолепном скакуне. Уверенная ловкость амазонки вызывает неподдельное восхищение. Скромную воспитанницу графини Юлии Павловны Самойловой – Джованину, художник осмелился изобразить так, как до него на картинах изображали только титулованных особ.

Экскурсовод практически безучастно цитировала текст из путеводителя по музею, который, как Катехизис, она знала наизусть.

– Современные искусствоведы приписывают ей замужество с богатым французским дворянином. Однако муж её, видимо, был не так уж и богат, поскольку после заключения брака Джованина устроила тяжбу за своё наследство, куда была вовлечена ею и Самойлова, которая за всё время воспитания девушки так и официально её не удочерила. Тем не менее…

Скрежет мебели о пол прервал её речь. Женщина, крупная, высокая, с красным отёкшим лицом, мощными руками и толстыми ногами, в чём-то вычурно броском и режущем глаз, схватившись за спинку изящного антикварного стула, тащила его по полу через весь зал, чтобы загрузить на него своё давно потерявшее человеческие формы тело. Дотащив стул до толпы товарок, она грузно уселась на изысканную вещь. Стул скрипнул.

Девушка поморщилась. Ох уж эти русские туристки! Никакого уважения к произведениям искусства! Бросить бы всё и уйти отсюда. Убежать от этих дурно пахнущих, несвежих женщин, сесть в автобус и уехать на Смитсониан стрит,¹ где, сняв туфли, можно идти по тёплому асфальту просто так, босиком…

Но работа есть работа. И она, поджав губы, продолжила:

– Эта картина менее известна, чем блистательная «Всадница». Здесь Джованина изображена уже не юной девушкой, а зрелой женщиной, и не Брюлловым, а неизвестным американским художником. Портрет этот был сделан через несколько лет после переезда воспитанницы Самойловой в Америку в поисках богатого жениха, когда прелесть и свежесть красавицы начали уже увядать.

Стул снова заскрипел: женщина поменяла позу. Теперь она уселась, закинув ногу на ногу и облокотившись о резную спинку стула. Было понятно, что женщина видит себя властной и очень даже эффектной. Этой вычурной позой она, видимо, рассчитывала поразить всех своей мнимой красотой и изяществом, но получилось совсем не бонтонно, как она рассчитывала, а не по-хорошему смешно и сильно вульгарно. Край юбки застрял у женщины между ног, открывая нелицеприятный вид целлюлита на мощной ляжке. Лишённая упругости от возраста и невоздержанности в еде кожа рук складками свисала со спинки стула. Жирное, с обвисшими брылами лицо, отяжелённое неуместным вечерним макияжем, лоснилось в ярком оконном свете.

Создавалось ощущение, что женщине трудно передвигаться, и именно поэтому она так усердно старается занять удобное место. Массивные бриллианты, слишком рано надетые этой несвежей дамой с целью демонстрации её социального великолепия и невоздержанного богатства, казалось, тянули её к полу, так, что можно было подумать, что двигаться она не в состоянни исключительно из-за тяжести ювелирных изделий, инкрустированных великолепными камнями.

Экскурсовода, чья русская бабушка на старой полузатёртой фотографии поражала всех нежной славянской красотой и безупречным станом, слегка замутило. Она отвернулась, чтобы не видеть этого безобразного зрелища.

– Больше портретов Джованины не сохранилось, поэтому проследить её дальнейшую судьбу не представляется возможным. Однако известно, что она умерла в возрасте сорока восьми лет в нищете, так и не найдя достойной кандидатуры для замужества. Виной всему было сформировавшееся тогда в американском обществе мировоззрение, которое в мире получило название «американская мечта». Не имея достойного приданого, красавица оказалась никому не нужна.

– Ну, это основной закон жизни, – теперь грузная дама, перебравшись из центра зала к стене, подальше от яркого солнечного света, лившегося из окна и нещадно выдававшего истинный возраст присутствующих, развалилась на антикварной мебели XVIII века, широко расставив, как мужик, ноги с толстыми ляжками.

Что ж… За те деньги, что лежали на банковском счету этой дамы, она могла позволить себе сидеть даже на не имевшем цены королевском диване Людовика XVI.

СОБРАНИЕ

Человек борется, чтобы найти жизнь вне себя, не осознавая, что та жизнь, которую он ищет, находится внутри него.

Джебран Халиль Джебран

– Сегодня мы начинаем наше собрание… – вяло начал вещать со сцены ведущий весьма немолодого и довольно помятого вида.

– Микрофон! Микрофон! – раздались из зала раздражённые голоса.

– Микрофон! – выпрыгнул с места сухой лысенький старичок.

Бойкий молодой человек в сильно облегающих штанишках, немного не доходящих до лодыжек, взбежал на сцену, обрамлённую с обеих сторон грязно-бордовым огромным пыльным занавесом, бывшим когда-то вполне приличным и даже поначалу блестевшим, и сунул в трясущиеся руки ведущего новенький сияющий микрофон. Дрожащими от старости и продолжительных неврозов руками тот взял микрофон, повертел его, потом нажал кнопку и, выждав немного, повторил ещё раз:

– Сегодня мы начинаем наше собрание…

Зал немного расслабился, кое-кто из совсем неугомонных начал вертеть головой, выискивая знакомых, женщины завели, как и полагается на таких мероприятиях, лишённые всякой информативности разговоры…

«Ну что, началось…» – пронеслось в голове не очень молодого человека, со скучающим видом занявшего позицию на двадцать третьем месте шестнадцатого ряда. Внизу блестели лысинами мастодонты техники и технологии, слегка разбавленные представительницами некогда прекрасного пола. Мятые пиджаки перемежались с безвкусными кофточками, потасканные портфели – с дешёвыми сумками. Над залом тяжёлыми клубами повис смрад из смеси купленного на китайском рынке мужского и женского парфюма, жирных помад, давно нестиранной одежды и потасканной обуви. Скучающий немолодой человек осмотрелся, затем достал из портфеля книгу и, устроившись настолько удобно, насколько позволяла сложившаяся ситуация, погрузился в чтение.

«С тех пор как понятие прогресса было полностью дискредитировано, никто не осмеливался поставить вопрос о том, что же представляет собой история человечества в целом».²

– … избрать совет предприятия, – неожиданно закончил свою речь ведущий, и на сцене повисла тяжёлая пауза. Нарастающий гул зала оборвался. Все замерли в ожидании.

Ведущий пошамкал губами, будто над чем-то раздумывая, и продолжил:

– Есть предложение проголосовать.

В зале взвились жёлтые мандаты.

«Полное сумасшествие…» – прокомментировал про себя ситуацию человек с книгой.

– Кто «за»? Кто «против»? Единогласно, – пробубнил ведущий без всяких пауз, словно бормотал речитатив.

Зал зашуршал. Стало понятно, что мероприятие будет долгим, и присутствующие начали устраиваться в креслах со скользкими сиденьями под затёртыми лоснящимися накидками. Дело серьёзное – собрание затянется.

«Идея прогресса безнравственна, поскольку лишает все предыдущие поколения самоценности, представляя их только ступенями к конечной цели, а неведомое поколение счастливцев – вампирами, пирующими на могилах предков».

– В двух тысяч тринадцатом году… – снова заскрежетал на сцене ведущий. Присутствующие начали доставать телефоны и планшеты и погружаться в глубины ада – обиталище всемогущего и захватывающего своими возможностями дух Интернета. Сам Сатана, казалось, загружая страницы, ставит силки и отлавливает, смущая, то, что когда-то звалось душой.

Ведущий уступил место директору предприятия. Преисполненный чувства собственной значимости директор набрал воздух в лёгкие и громогласно, чеканя каждое слово, провозгласил:

– В этом новом году надо рассмотреть вопросы, рассмотренные на рассмотрении комиссии, собравшейся для рассмотрения вопросов, выдвинутых на рассмотрение.

Слова директора, отчётливые и внятные, раздавались со сцены, отскакивали от стен и пола и со всей своей убедительностью проникали в тяжёлые от раздумий о наживе умы людей.

«Чем примитивнее культуры и чем менее существенно различие между ними, тем выше чувствительность к минимальным различиям, способная возбудить взаимную ненависть».

– Есть предложение проголосовать.

В зале опять взлетели дружные мандаты.

– Кто «за»? Кто «против»? Единогласно, – трясущейся рукой ведущий что-то отметил в бумагах.

«Могла ли история развиваться иначе, и если да, то в какой мере?»

– Есть предложение проголосовать.

Взлетели мандаты.

– Кто «за»? Кто «против»? Единогласно.

«Даже планетарные катастрофы в истории биосферы становились творческим импульсом для качественного развития жизни».

– Есть предложение проголосовать.

Мандаты.

– Единогласно.

«Освобождённая энергия атомного ядра многое поставила под сомнение, в том числе и наш образ мыслей. Если человек так и не сможет думать по-новому, мы неизбежно будем двигаться навстречу беспрецедентной катастрофе».

Женщины трепались, мужчины сидели, широко расставив безвольные ноги и скрестив руки на бесформенных животах, кое-кто уже спал. Им было всё равно, что происходит на сцене. Жизнь шла своим чередом. А мандаты всё чаще и чаще взлетали кверху, ознаменовывая собой принятие важных решений и начало новой жизни, ведущей к светлому будущему и чисто гипотетическому прогрессу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Мы все когда-нибудь умрём. Но важно продержаться до конца, во что-то веря. В этом самая большая трудность, потому что, кажется, нет ни черта такого, во что действительно стоило бы верить.

Курт Воннегут

СТАРЫЙ ПЁС

Все мы немного у жизни в гостях.

Анна Ахматова

Мальчик уже не плакал. Всё слёзы он выплакал вчера, когда нашёл большого чёрного лабрадора мёртвым. Остывший труп собаки лежал у дверей загородного дома, купленного родителями мальчика два года тому назад, когда тому едва исполнилось пять.

Лабрадор был очень старым и очень добрым. Он прибился к приезжим, как только те заехали в новый, пахнущий свежим деревом двухэтажный дом. Тогда мальчик не знал, как это – быть хозяином, и поэтому все разговоры родителей об умершем старике, сносе стоящего на краю купленного ими земельного участка ветхого дома и постройке нового пропускал мимо ушей. Всё, что его интересовало тогда, – это огромный, чёрный, как уголь, пёс, лежавший на ступенях старого флигеля и равнодушно смотревший на входящих в здание и выходящих из него людей – молодую женщину, высокого улыбающегося мужчину и светловолосого мальчика.

Новые люди казались ему совсем молодыми – от них шёл запах безудержно источаемой энергии. Но мальчик! Мальчик был совсем иным. Его энергия была тягучей и тёплой, она обволакивала тело ребёнка, и казалось, что вся она была направлена на создание невидимой защиты от какой-то неизвестной пока ещё никому опасности. Около мальчика было всегда тепло и спокойно, поэтому пёс, едва перебирая уставшими от жизни лапами, везде следовал за ним.

– А с этим что будем делать? – кивнув в сторону пса, спросил однажды папа. И посмотрел на собаку так, будто видит её впервые.

– Не знаю… – растерянно ответила мама.

И на этом разговор прекратился. Задумавшись ровно на две секунды, папа остановился, потёр лоб правой рукой в попытке принять единственно верное решение, но не смог этого сделать и предпочёл просто забыть о псе и более не думать о нём.

Да и нечего тут было думать. Пёс остался. Он был очень стар и не ушёл бы, даже если бы его прогнали. Идти ему было некуда.

Мальчик был одинок, и пёс чувствовал это. Родители мальчика были постоянно заняты друг другом, работой и новым домом. Конечно, они очень любили своего единственного сына, но темп жизни диктовал ей невыносимую скорость и порождал ненужную суету в ней. Успеть надо было многое, а времени на всё катастрофически не хватало. Иногда папа и мама заговаривали о втором ребёнке, что-то обсуждали, но неизменно, в конце концов, приходили к мысли о том, что нет, не сейчас, однозначно не сейчас, когда-нибудь потом. И успокаивались.

Соседских детей было мало, а те, кто был, не принимали к себе в игры странного для этой разухабистой местности молчаливого городского мальчика со светлыми волосами и огромными синими глазами. Часто бывало так, что он стоял в стороне, наблюдая за подвижными играми деревенской ребятни, но при этом не выказывал ни малейшего желания присоединиться к ним.

Пёс тоже был одинок, и мальчик тоже чувствовал это. Немного посмотрев на то, как развлекаются соседские дети, он гладил старого пса по широкому лбу и уходил. Пёс плёлся за ним. На берегу реки мальчик останавливался, садился на землю, открывал книгу и погружался в невиданные миры, недоступные псу, который, как только мальчик устраивался на траве, грузно ложился рядом и клал тяжёлую морду себе на лапы или на колени маленькому хозяину.

Так, незаметно для них обоих, у пса появился хозяин, а у мальчика – большой лохматый друг. Иногда, читая книгу, мальчик плакал, и тогда пёс поднимал голову и внимательно смотрел на него, как будто удивлялся такой необычной реакции, ведь когда мальчик смотрел на него, то никогда не плакал и даже, напротив, иногда улыбался.

Но вчера вечером большой чёрный лабрадор умер. К утру его тело совсем окоченело и застыло, охваченное вечным покоем. Мальчик мучительно плакал. Папа долго ходил кругами по террасе, а потом сел рядом с ним и взял его за руку. Он рассказал сыну о том, что у каждого из них, и даже у этого лохматого пса, есть душа, что душа эта вечная и что, когда тело умирает, она возвращается туда, откуда когда-то пришла. Рассказал он и о том, что душа этого пса сейчас непременно летит к Богу, доброму и хорошему, готовому взять её в свои большие тёплые руки. А мальчик, отчаянно схватившись за руку отца, удивлялся, сколько всего тот знает. А ещё он удивлялся тому, что его отец считает Бога добрым и хорошим, хотя тот убивает собак. Позже он много думал о том, что узнал в тот день. Думал, но ничего не спрашивал – у папы и без него было много забот.

После завтрака отец принёс большую тряпку из дома и завернул в неё остывшего лабрадора. Затем все они – папа, мама и сам мальчик – пошли далеко в сад, где высоко в небе раскачивались верхушки гуттаперчевых, умеющих разговаривать, немолодых, но всё ещё стройных осин. Папа нёс на руках собаку, мама одной рукой держала за руку мальчика, а другой скорбно прикрывала рот. Все молчали.

В конце сада открывался вид на реку. Здесь папа остановился и положил труп на траву.

– Хорошо, что сейчас лето, – задумчиво произнёс он.

– Да, хорошо… – как-то безучастно согласилась мама.

Затем папа принялся копать яму, предназначенную стать могилой умершему животному. Гибкие и пугливые осины звенели ажурными волнистыми листьями, пытаясь разбудить небо, чтобы оно, такое глубокое и бездонное, приютило в своём чреве ещё одну уставшую душу.

Но вот яма была выкопана, и папа положил туда собаку. Когда земля покрыла тело пса, мальчик понял, что дороги обратно не будет и что больше никогда он не увидит своего лохматого друга. Осиновый речитатив будоражил непокорную воду, отражавшуюся в небе, лёгкие случайные облака скользили над строптивой рекой, осторожный ветер пугливо ощупывал стволы и ветви деревьев, тени от которых большими крыльями ложились на землю.

Наконец, мужчина положил лопату и сел рядом с женой и сыном на траву. Разговаривать ни о чём не хотелось. Каждый из них думал о том, что тишина – знак вечности. Суета отступает перед смертью, и, может быть, впервые эти молодые люди, хоронившие сейчас старую чужую собаку, почувствовали, как время остановилось, а потом рывком скакнуло вперёд. И понеслось, отсчитывая мгновения их незаметно уходящей жизни.

Теперь мальчик не плакал. Теперь он всё понимал. Он понимал, что в жизни есть смерть, и что все когда-нибудь умрут. И даже он. Но сначала умрут все те, кого он любит.

НОЧНЫЕ ЗВОНКИ

Для Бога мёртвых нет.

Анна Ахматова

Во всём виновата ночь. И страхи ночи. Дневной страх разумен, ночной – не имеет границ!

Эрих Мария Ремарк

Ночные звонки не предвещают ничего хорошего…

Сначала всё кажется случайным. Случайно в глубине ночи раздаётся звонок… По какой-то странной случайности какие-то чужие люди набирают цифры твоего телефона и будят тебя ночью, чтобы сказать, что… Сложно уснуть. То, что было узнано этой ночью, навсегда будет сохранено в закоулках памяти, на задворках сознания, но ты пока об этом не знаешь, потому что искренне веришь – это не с тобой.

Однако потом, однажды, ты понимаешь: всё закономерно. И начинаешь привыкать. Ужас одной ночи сменяется равнодушным ожиданием другой. Время от последнего звонка до следующего – очередного в цепи закономерных случайностей, растягивается жгутом, а потом схлопывается, и ты остаёшься один на один с жутким, наводящим ужас гостем. Твоя жизнь – это ряд бесконечностей между несколькими ночными звонками. И всё становится неважным, кроме того, что ты здесь и нигде больше быть не можешь.

Ночные звонки случаются редко, но с каждым таким звонком ты теряешь часть своей жизни. Она утекает сквозь пальцы и испаряется, а ты даже не понимаешь, что именно было потеряно. И вот ты закрываешь глаза, лежишь и слушаешь тишину. Воздух звенит от напряжения мысли. А ты лежишь и боишься очнуться – вдруг всё кажется: ночь кажется, дыханье кажется, жизнь кажется… Но если жизнь кажется, значит, смерть тоже кажется? Но нет! Ты попал в логическую западню, ведь жизнь кажется, а смерть, увы, нет.

Ночные звонки заставляют проснуться, и проснуться не только ночью – они заставляют проснуться по жизни. Жизнь начинает делиться на ночь и не-ночь. Ночью огромные хищные птицы влетают к тебе в комнату и смотрят тебе в глаза, проверяя, настоящий ли ты. А ты и сам не знаешь, настоящий ты или нет. И никто не знает. А птицы всё не улетают, время эфиром застревает в пространстве, и кажется, что это навсегда, что будет только эфир и только птицы в нём, и что это – самое что ни на есть действительное настоящее. Но потом наступает утро и первые лучи солнца, похожие на мечи убийц-кочевников, прогоняют навязчивых птиц. Однако птицы вернутся, вернутся, как только наступит ночь. Утро не приносит облегчения, день не даёт забвения, вечер не предлагает ответы. И только махровая ночь знает всё и поглощает тебя, принимая в свою мистическую жизнь.

Ночные звонки напоминают твоей душе, о том, что она бессмертна. Но душа любит эту жизнь и не помнит ту, другую, из которой её когда-то выдернули. Она хочет остаться здесь, однако ночью опять прилетают тёмные птицы и смотрят тебе в глаза, проверяя, готов ли ты. Их зрачки напоминают планеты, они завораживают тебя – ты ещё не готов. Сегодня птицы улетят без тебя. Но не обманывай себя: их терпение бесконечно, они будут прилетать и улетать, снова прилетать и снова улетать – они дождутся тебя.

Посреди ночи раздался звонок телефона. Хикари встала, продираясь сквозь сон, и взяла трубку. Немолодой женский голос глухо, как из колодца, спросил:

– Я могу поговорить с Симидзу Хикари?

– Да, это я. Слушаю вас.

– Извините, пожалуйста, за столь поздний звонок. Вас беспокоят из центральной городской больницы.

– Что-то случилось?

– К сожалению, да. Сегодня в полночь ваш отец был доставлен в кардиологическое отделение и через два часа скончался. Врачи сделали, что могли. Примите наши глубокие соболезнования.

Тишина. Да, конечно, отец был уже очень стар, да и она совсем немолода, но даже в таком возрасте терять близких людей безумно больно.

– Когда я могу забрать тело?

– Подъезжайте утром, всё будет уже готово.

– Хорошо…

– Будем вас ждать, – женщина в телефоне отключилась.

Хикари села за стол, одной рукой подперев упавшую голову, а другой всё ещё держа телефон, из которого слышались равномерные гудки.

Зрачки-планеты завораживают тебя. Эфир растекается в пространстве, он душит тебя, ты просыпаешься…

А тебя и нет. Всё приснилось.

БОГ ПО ВЫЗОВУ

Как это приятно – ничего не чувствовать и всё же считаться живым.

Курт Воннегут

Здесь, под высокими потолками, гуляло солнце, окрашенное в синие, красные и зелёные цвета от устремлённых в небо витражей. Оно было винным, тяжёлым, маслянистым и благоухало крыльями ангелов. Оно было светом. А там, внизу, было темно и дымно от скупых свеч. Свет не проникал туда. Однако темно там было не от отсутствия света; темно там было от присутствия тьмы – душ и тел тех, кто медленно передвигался по выложенному пестрым кафелем полу от иконы к иконе, зажигал купленные по бросовой цене свечи и суетливо крестился перед тем, как воткнуть их, уже зажжёнными, в свободное гнездо канунного стола, непременно стоящего перед каждой иконой.

Здесь недосягаемое, неуловимое, невыносимое солнце слепило глаза и бросало вызов своей безупречностью. От жаркого света, растянувшегося высоко над головой, тошнило и выворачивало наизнанку. А там, в темноте, было прохладно и уютно. Пугливыми тенями скользили по кафелю прихожане, притащившие свои жалкие, алкающие земных благ души, чтобы распаковать их перед образами в очередной мелкой просьбе к богу.

Люди просили хорошей жизни и здоровья – себе и близким, несчастий и смерти – врагам, они просили денег, машин, квартир, низких цен на хлеб и мясо, свободных мест на кладбище… Они осуждали соседей, коллег, правительство… Зажигали свечи, шептали слова заученных молитв. Их голоса глухо шелестели, опускаясь всё ниже, к самому полу, и замолкали, едва достигнув его. Кто-то хотел прощения, кто-то успокоения, кто-то забвения. Никто не хотел одиночества. И все пытались избежать смерти. Откупиться от неё, вымолить себе вечную жизнь. Несчастные люди… Разве не знали они, что нет места на земле, куда не проникает смерть? Она везде и всегда. Она владычица и госпожа.

Люди просили и плакали. Их души изнывали от желаний, и, уже не вникая в суть молитв, прихожане торопливо, словно боясь забыть или не успеть известить бога о том, что они хотят, повторяли снова и снова заученные когда-то в детстве слова.

Молитвами они призывали бога. Свечи, зажжённые ими, плавились и догорали, на их место ставились другие, и те тоже плавились и тоже догорали, исчезая в небытии. От этих мнимых трансляторов людских желаний уходили вверх тонкие струйки чёрной копоти, но до купола они не долетали – растворялись где-то на границе света и тьмы, в полумраке, там, где заканчивался поток человеческих мыслей и начиналась пустота.

Бог никого не слышал. А люди просили и надеялись быть услышанными. Все просили – никто не благодарил. Они приходили и уходили, крестились, повторяли слова молитв, снова крестились и снова просили – себе, за себя, для себя…

Спиной к низкому мутному окну стоял Николай Угодник, закопчённый, лоснящийся от масла и блёклый от скользящих по нему людских взглядов. Перед ним, бессильно засунув руки в карманы длинного чёрного пальто, остановился немолодой мужчина. Он не зажёг свечи, не поднял лица к свету – просто закрыл глаза. Казалось, он не дышит, казалось, что жизнь в его груди замерла и остановилась. И весь он обратился в камень. Но только мысли делали его живым, и, извергая их из себя, он, умирая, никак не мог умереть. Звука его голоса не было слышно, но мысли его, поднимаясь вверх, становились плотными и обретали форму.

– Спасибо Тебе. Спасибо Тебе за всё, – исторгнутая из человеческого сердца благодарность достигла границы света и тьмы и пересекла её. – Спасибо Тебе за то, что у меня ничего нет. Спасибо за то, что у меня ничего не осталось. За то, что мне нечего больше терять. За то, что всё отнял. Мне некуда идти и некуда возвращаться. Я никого не ищу, и меня никто не ждёт. Моё сердце нечем ранить. Больше со мной ничего не случится…

Слова его разорвали подкупольную тишину, которая знала, что только человек, потерявший всё, заходя в церковь, ничего не просит.

ЧЕЛОВЕК В ОКЕАНЕ

Знаешь, что мексиканцы говорят про океан? Что у него нет памяти.

Энди Дюфрейн

Довольно неуместно называть планету – Земля, когда очевидно, что она – Океан.

Артур Кларк

Старик сидел на берегу, подставив лицо суровому зимнему ветру, дувшему с океана. Ветер теребил выцветшую одежду и серые, как мраморный песок – соль с перцем, волосы и бороду старика. Рядом на мокром песке разлёгся, положив морду на вытянутые вперёд лапы, огромный беспородный пёс. Глаза его были открыты, и он с тоской по чему-то давно ушедшему смотрел на беспокойную воду, подкатывавшуюся прямо к его лапам и едва не касавшуюся их.

Солнце падало с неба за горизонт, и весь мир погружался в беспробудный мрак ночи. Но старику было не важно, день сейчас или ночь, светом наполняется мир или тьмой, – он был слеп.

Пёс поднял голову и зевнул. Посмотрел на хозяина снизу вверх.

– Что, не лежится? – вздохнул старик. – Лежи, лежи, ещё посидим…

Он потрепал собаку по лбу. Пёс снова положил морду на лапы и стал наблюдать за океаном.

Океан словно ждал гостей, он поднимал свои воды, создавая неповторимый по силе и красоте перформанс. Скользя и сверкая, волны, стремительно догонявшие друг друга, набегали на шероховатый, согретый обманчивым субтропическим солнцем и ещё не успевший остыть после заката песок и, вздрогнув в последний раз у береговой черты, исчезали, поглощённые жадным, ненасытным, не способным напиться, холодным солёным океаном. Одна волна, точно разбуженная океаническим холодом, выскочила выше остальных, нарушив всеобщий ход, и, вздрогнув при входе на берег, качнулась, упала на песок и вдруг исчезла, уступив место следующей, такой же трагично-одинокой умирающей волне.

– Утром будет туман… – обращаясь к собаке и к пустоте, сказал старик. – Что скажешь, Капитан Риверо?³

Пёс повернул морду к хозяину и снова зевнул.

– Ну, ну, будет тебе… Сегодня не так уж и холодно… Чувствуешь, от воды идёт тепло? Океан любит нас…

Старик устремил свои пустые глаза вдаль. За горизонтом фиолетово-лиловыми всполохами догорала корона поглощаемого тьмой солнца.

– 38°46′51″ северной широты, 9°29′54″западной долготы, высота над уровнем моря – 140 метров.⁴ Верно? Вот, и ты знаешь, что всё верно…

Казалось, старик бредит.

Но это было не так. Судьба не была столь великодушной, чтобы вместе со слепотой наградить его ещё и безумием.

Да, он не видел настоящего, но он помнил прошлое. Он помнил названия и координаты всех городов, всех селений, всех портов, больших и маленьких, древних и только недавно заложенных, гостеприимных и неприветливых, где когда-либо ему приходилось вставать на якорь; он помнил рифы и скалы, впадины и расщелины тех островов, к которым когда-либо причаливал; помнил одурманивающее тепло и равнодушный холод течений в лагунах, когда-либо встречавших его своими водами, а потом снова провожавших в океан; он помнил горячие огни внимательных маяков, смотрящих, словно боги, свысока на блуждающие в волнах и словно ищущие погибели корабли, спасательных маяков, бросающих обжигающий надеждой свет во все стороны бесконечного мира.

Его одинокая старческая жизнь перестала искать опору в том, что происходит сейчас, она была пунктиром нелинейного времени, прерывистой линией прошлого, в котором утопал старик. Он давно уже жил тем, что было когда-то давно, не помня, какой сейчас день, какой год. Летняя жара сменялась моросящими днями осени, а те в свою очередь – холодными завывающими ветрами зимы, а старик, невзирая на погоду, приходил на берег в сопровождении прибившегося к нему пса, чтобы поговорить с океаном. Он садился на сломанное бурей, ветхое от влаги дерево и сидел так часами, не шевелясь, отдаваясь душой океану, бывшему для него столько лет и домом, и постелью, и мечтой, и трагедией, и разочарованием…

Всю свою жизнь он провёл в океане: он жил в океане, он жил с океаном, он жил океаном. Вся его жизнь была связана с ним, всей душой и всем телом он был привязан к океану, как мать к собственному ребенку. И вся его жизнь была океаном – огромным путешествием, открывавшим ему мир, плотно закрытый сейчас.

Он видел многое, и то, что он видел, хватило бы не на одну обычную человеческую жизнь. Но его жизнь, жизнь капера, была далеко не обычной. Каждое новое плаванье было новой маленькой жизнью, которая могла завести непонятно куда.

Да, он видел многое, слишком многое. Он видел косяки рыб, меняющие своё движение по прихоти волн и течений; место над океаном, где рождаются и поднимаются массивными горами тяжёлые высокие грозовые тучи; солнце в полуденный зной, скрывающееся за ватными клочками рассыпанных по небу мелких облаков; гордых чаек, неизменно занимающих на закате дня свой пост на покинутых рыбаками после тяжелого рабочего дня лодках; горячий белый песок экзотических пляжей, струящийся между пальцами; крадущуюся по поверхности океана волну длиною в несколько километров, ищущую берег, чтобы обрушиться на него тридцатиметровой стеной и разрушить всё, что создано природой и человеком…

Он видел крушение кораблей, людей, сброшенных волной с палуб, выдавленных ею из кают, в ледяной воде бездонного океана отчаянно сопротивлявшихся стихии или безропотно подчинившихся ей – но всё равно уходивших на дно под гул воды и песни китов, чтобы стать добычей миног и миксин. Он видел, как люди перестают быть людьми, увидев золото и ассигнации, как они становятся животными, лишёнными разума, в одиночестве необитаемых островов, как перерождаются в чудовища и поедают себе подобных, сходя с ума от голода, животного страха и близкого запаха смерти. Он видел бездны коварства и глубины предательства, на которые опускались иные люди, видел их и не переставал удивляться ни тому, что люди способны предавать, ни тому, что для своего падения они избирают порой совершенно непрямые пути.

Он видел воду, и знал её, и чувствовал… Он видел умеренные и тропические широты Тихого океана, он знал все климатические пояса Атлантического океана, он мог рассказать о коралловых рифах и впадинах Индийского океана… Все говорили, что он прирождённый моряк, что вода – его стихия, его жизнь, его смысл. Вода была целью и причиной его существования, он был отдан ей всем своим существом, и поэтому ни к кому из людей не привязывался. Видимо, потому-то у него и не было ни друзей, ни врагов, ни любимых, а только случайные собутыльники и временные женщины.

Он знал океан. Прекрасно его знал! Он знал все его долготы и широты. И тогда, когда изобретённые человечеством приборы оказывались бессильными, он становился зверем, ведомым инстинктами, и только звёзды открывали ему путь, ведя через просторы нескончаемой и нескончаемо опасной воды. Он знал, насколько ужасной может быть разрушительная сила неуправляемой океанической стихии. Но не боялся её, так как был уверен, что, получив рождение в воде, там же и должен умереть. Вода – его колыбель, его постель и его же могила…

Океан был его собеседником и его одиночеством, его сумасшествием и его единственной реальностью. Иногда, сидя на разгорячённом песке где-нибудь на острове, вдали от пристани и людей, и расслабляясь от виски, он, глядя на стайку юрких крабов, ускользающих в море, задумывался: а не кажется ли крабам, рыскающим по дну своей странной походкой, что рыбы летают? И сам же улыбался своим сумасшедшим мыслям.

Он видел многих людей, людей разных, странных, непредсказуемых. Однако никто его не интересовал, кроме таких же, как и он, волков, принадлежавших океану. Но таких он обходил стороной, сближаясь с ними лишь в пьяных ночах, проводимых в порту, когда скука и безделье ведут туда, куда ходить не следовало бы. Он сторонился своих, обходил стороной чужих, но все ему были рады: свои – выпить и открыть душу, чужие – послушать рассказы о далёких мистических странах, мужчины – испробовать свою силу, женщины – обменять на деньги свою слабость.

Он знавал и побеждённых, и победителей, встречал и героев, и предателей, видел тех, кто живёт в океане, и тех, кто никогда в океане не был. И все они были разными, и в то же время каким-то образом однообразно одинаковыми, будто всех их пронизывала одна лента ДНК.

Он видел людей белых, как молоко, и чёрных, как уголь, тёмных, как горький шоколад, и светлых, как горячее какао, людей со словно обожжённой в печи кирпичной кожей и людей с кожей цвета неуверенного восходящего солнца.

Он видел ломаное фламенко⁵ и нежное харабе тапатио,⁶ слышал надрывное фаду⁷ и героические хейкёку,⁸ участвовал в зрелищных танцах страстного и завораживающего сабара⁹ и наслаждался видом чувственного нишан юи.¹⁰

Он знал многих женщин – бледных рыжеволосых скандинавок, смеющихся раскованных славянок, нервных ревнивых пустых испанок… Не одну ночь он провёл с чёрными и гибкими, как пантеры, женщинами Африки и преклоняющимися перед мужской страстью, безотказными, гуттаперчевыми азиатками… Смотрел в независимые, цвета оливок глаза француженок… Слушал звуки разрывающих сердце песен, слетавших с уст томных женщин Мексики… Особенно по вкусу ему были смелые американки с коротко стриженными волосами и дерзкими разговорами. Однако всех их он помнил в целом и никого в особенности: все их лица, тела, улыбки и ласки слились вместе в единый образ пьяной ночи, впускающей его в себя, чтобы он мог насладиться великолепием своей мужской силы и ненасытностью женской слабости.

Да, каждая из них в отдельности для него не существовала. Но одну женщину он запомнил очень хорошо. Не юная, но гибкая и сочная, с длинными, чёрными, как смола, волосами и ослепительно белой кожей, она отдалась ему не за деньги и не по любви, а по какой-то непонятной прихоти судьбы. Он любил её жарко, неутомимо, а утром, когда первые лучи солнца начали воровато пробираться в комнату, ещё не остывшую от мучительной страсти, он, нежно убирая непослушную прядь с её лица, впервые подумал о том, что эта царственная ночь, хоть на столь короткое время, но объединившая их, была первой и последней – по сути единственной в череде других ночей – тёмных, пьяных, беспросветных, с другими женщинами, с другими мужчинами, – когда не хотелось засыпать. И тогда он впервые пожалел о том, что им придётся расстаться, что это не его дом и что он никогда больше не почувствует тепло её терпкого тела.

Было ли это любовью? Он не знал. Да и не задумывался. Потому что сила привычки упорно твердила ему, что он никогда никого не сможет полюбить так, как любит океан.

Они больше не встретились. Но каждый день, приносивший чувство бытия, приносил и мысли о ней – она стала неотъемлемой частью той большой воды, что окружала его всю жизнь. И сейчас в темноте своего существования он видел тёпло-зелёные глаза, непослушные завитки волос, узкие запястья… Она не просила его остаться, он не просил её ждать его… Что случилось тогда? Что пошло не так? Почему он не мог просто взять её с собой? Глупо задавать эти вопросы сейчас. Глупо, потому что никто из них двоих не сможет теперь ни ответить на них, ни что-либо изменить. В конце концов, что он, солёный и пьяный, разгульный моряк, без крова и дома, мог дать ей, кроме этой ночи? Что он, не будучи богом, мог предложить этой богине?

Да, он не знал, было ли это любовью. Но какое-то тяжёлое пламя сжигало его изнутри. И даже холодная вода океана не сразу смогла потушить пожар души, зажжённый ласками и объятиями его ночной гостьи.

Шли дни, месяцы, годы… Он стал остывать. Случайные женщины опостылели ему. Ни в ком из них он не мог найти то, что давала ему той ночью прекрасная незнакомка, забыть которую он так и не смог. Она стала его идеей, его страстью, его наваждением, как океан, она стала глубокой водой, в которую он погружался в забытьи своего одиночества. Слепота обострила его чувства: и чем темнее становился его мир, тем ярче в нем разгорался образ женщины, имя которой он потерял в штормах.

Сколько лет прошло… Теперь он даже не может вспомнить, когда в последний раз видел женское лицо. И всё, что ему остаётся, – это снова и снова очерчивать в привычной уже ему темноте пятна былых воспоминаний и события ушедших дней.

…Да, он видел многое. И, словно в наказание за то, что всё это он действительно видел, судьба одарила его невозможностью видеть мир – но не мир его жизни, а мир изменившейся реальности. Расплата или благодать – стать слепым после всего увиденного? Быть прикованным старостью и слепотой к маленькому клочку берега, на котором единственной радостью было слушать, что вспоминает океан – его единственная жизнь и сохранившаяся память? Ведь, в конце концов, что могла показать ему земля, когда он видел океан!

Волны шумели, устраивая бега, и как будто соревновались, кто быстрее погибнет. Он слышал их: их шёпот, их вздохи, их стоны. Сколько человеческих судеб несли они на своих гребнях, сколько человеческих желаний и страданий тонули в их пене. Они звали его с собой, звали погибнуть вместе с ними в пламенном закате, но он всё шептал:

– Ещё рано… Не сейчас… Я ещё не готов…

Он знал: они дождутся его. И однажды и он станет вздохом погибающей волны.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Необъяснимая штука – душа. Никто не знает, где находится, но все знают, как болит.

Антон Чехов

ТЕРПКИЙ ВКУС

Зачем мне играть в выдуманные игры, когда на свете так много настоящей игры.

Курт Воннегут

В купе было светло, невнятно пахло сиренью и чем-то ещё. Женщина едва улавливала этот настораживающий запах и, желая избавиться от всяких сомнений, небрежно бросила незнакомому мужчине, устроившемуся у окна с газетой в руках.

– Душно… Вам не кажется?

Сработало. Мужчина поднял глаза и удивлённо посмотрел на неё.

Посмотрел-то, да, посмотрел, но не как обычно, не так, как она привыкла. Не так, как это делают другие в подобной ситуации – с головы до ног и обратно, задерживаясь на особо пикантных местах, которые, словно специально для этого подчеркивают все красивые женщины, не сладострастно, мысленно раздевая спрятанную от глаз чужую красоту, а прямо в глаза, как будто измеряя: а глубоко ли там?

Женщина едва усмехнулась: глубоко, вам-то едва достать. И, рассчитав, что опустить раму ей будет явно не под силу, немного кокетливо в непременном желании добиться помощи от этого странного господина с газетой поджала губки:

– Может, что-нибудь откроем?

Мужчина перестал читать и отложил газету в сторону:

– Коньяк или шампанское? – он смотрел в упор, наблюдая за малейшими изменениями, происходящими на лице спутницы, и желая увидеть в них если не удивление, то как минимум недоумение.

Да, она удивилась. Приподняла брови в раздумии: что делать дальше с наглецом и стоит ли вообще с ним что-либо делать. Но момент, когда проигнорировать замечание спутника было ещё возможно, иссякло, и теперь уже сделать вид, что ничего сказано не было, было бы не только странно, но и даже глупо. Надо было как-то отреагировать и, желательно, отреагировать адекватно, так сказать, достойно выйти из сложившейся ситуации – например, высокомерно отказать этому незнакомому мужчине – привлекательному, прочем, мужчине, и отказаться составить компанию по распитию алкогольных напитков, но дама вдруг почувствовала трепетное желание действительно что-нибудь выпить – возможно, не коньяк, но вино или шампанское определённо.

Мужчина читал её лицо, её глаза, и в тот самый момент, когда женщина намерилась дать ответ, он, непринуждённо, будто между ними и не возникало никакого неудобного молчания, изрёк:

– Ещё есть портвейн. Осталась бутылка с последней поездки в Португалию.

Женщина оценила степень наглости, но теперь её лицо осталось прежним – ни взглядом, ни улыбкой она не дала понять настойчивому собеседнику, что удивлена, не дала ему возможности прочитать её мысли, поэтому предположить, что там кружится в её хорошенькой головке, возможным не представлялось даже такому опытному знатоку женских сердец, каким считал себя отутюженный путешественник.

Однако вдруг выражение её лица резко изменилось, и она капризно, будто пытаясь сбить с толку и увести на ложный путь, ответила:

– Только не портвейн. Не люблю.

– Не любите?

– Нет.

– Совсем?

– Да. Совсем.

– Ни красный, ни белый, ни розовый?

– Никакой.

– Никакой? Совсем никакой?

– Вообще никакой.

– Но почему?

– Я не пробовала.

– А откуда тогда знаете, что не любите?

Женщина нахмурила лобик…

– Откуда вы знаете, то не любите, если не пробовали? – мужчина мягко, но настойчиво повторил свой вопрос, глядя ей прямо в глаза, осторожно, но одновременно решительно, так, будто искал брод, чтобы перейти реку и попасть на другой берег. Он делал один шаг за другим, останавливаясь после каждой попытки, чтобы убедиться, что под ногами твердь, а не омут. Но здесь, похоже, был омут…

– Не знаю… Мне всегда так казалось…

– Ну так откроем?

– Даже и не знаю…

Вот это не знаю было маленькой победой – сомнением, разрушающим уверенность.

Он слегка наклонил голову и приподнял брови в знак вопроса: открыть? Женщина считала информацию и решила дать ему шанс:

– Пожалуй… Только совсем немного, буквально один глоток.

Мужчина раскрыл саквояж и бережно достал бутылку настоящего португальского портвейна, два декандера, всё аккуратно вытер извлечённой оттуда же, из недр саквояжа, замшевой салфеткой, потом откупорил бутылку, ловко открутив крышку, и разлил ароматную розовую жидкость по декандерам: один – себе, другой – нежной спутнице, нерешительно устраивавшейся на диване.

Рассеянно наблюдая за его манипуляциями, женщина растерянно – о, вот где скрывается настоящий театр! – села удобнее за столик со своей стороны купе, повернувшись лицом к загадочному спутнику. Взяла свой декандер.

– За нас? – мужчина поднял руку с бокалом и бросил на женщину проникновенный взгляд.

Ну вот, уже раздевает. Женщина удовлетворённо держала бокал тремя пальцами и желала одного – уже начать пить. Но… Игра есть игра.

– Боюсь, что за нас, пожалуй, ещё рано, – прикрыла глаза красавица и обворожительно улыбнулась.

– Мммм… Тогда, думаю, следует исправить допущенную оплошность. Шарль.

Женщина слегка удивлённо приподняла брови.

– Меня зовут Шарль. А вас?

– Хайди.

– Мммм… Значит, Аделаида?

– Нет, Хайди. Без Аделаида. Как Адель и Алиса – просто без Аделаида.¹¹

– Хорошо. Значит, Хайди, – он снова приподнял руку и чуть придвинулся ближе. – Тогда предлагаю выпить за сегодняшний день, за этот трогательный разговор и за нашу встречу.

Хайди улыбнулась в знак согласия. Она позволяла ему вести в этом танце. В конце концов, оба они вкладывали в слова чуть больше, чем чувствовали на самом деле.

Мужчина наблюдал сквозь слегка прищуренные глаза, как женщина, чуть поморщившись, подносит к губам декандер, делает первый глоток – её глаза открываются, зрачки расширяются, меняется выражение лица.

– Восхитительно! Я не пробовала, пожалуй, ничего, что могло бы сравниться…

– Я знал, что вам, Хайди, – Шарль сделал многозначительную паузу, закрепляя обращением по имени к своей спутнице, знакомство, – понравится.

– Но… Откуда? Откуда Вы могли знать?

– Всё очень просто: перед вкусом портвейна не может устоять никто, разве что только, – он сделал неопределённый жест рукой, – человек, так сказать, с крестьянским желудком. Но вы-то, вы, – он позволил себе окинуть откровенным взглядом её всю, – явно обладательница изысканного вкуса. Это сразу видно.

– Крестьянским желудком? – переспросила Хайди, как будто пропустив мимо ушей столь явный, хоть и естественный для такой откровенной красоты, как она, комплимент. Но всё ложь! Женщина слышит всё, даже то, что ещё не сказано, но только подумано.

– Да, именно.

– Это как?

– Это когда человек, на первый взгляд ест всё, и ест всё без разбора, но в реальности ест только примитивную грубую пищу, и не то чтобы оценить, но даже воспринять утончённые блюда в принципе не способен.

– Да, понимаю! – глаза Хайди заблестели особым блеском, какой бывает только у сближающихся спутников.

Мужчины так устроены, что, каким бы плохим ни был театр, какой бы дешёвой ни была игра актрисы, но, если он чувствует, что его боготворят, он будет думать, что он бог. А игра была – безупречной!

Хайди томно вздохнула, прикрыла глаза, и разговор перешёл в иную плоскость.

– Я даже не представляла, что портвейн такой…

– Изумительный? – соблазнительно подхватил Шарль.

– О! Как точно вы сказали! Изумительный! Именно об этом я и подумала.

– И теперь вы его любите?

– Да, теперь – да, – Хайди улыбнулась.

– О! Вы даже не представляете, сколько всего из того, что вы ещё не знаете, вы на самом деле любите.

Хайди рассмеялась. А красавчик-то был не прост. Достойный соперник.

Она мельком взглянула на часы – ещё три часа, можно и поиграть – хоть какое-то развлечение.

– Вы не перестаете меня удивлять. Как можно, не зная о чём-либо, любить это? – её лесть была менее груба и откровенна, чем лесть её попутчика, но тем и различаются мужчина и женщина, что только мужчине может быть позволено быть сильным, если он бог и если он поклоняется богине.

– Просто! Очень просто. Вот скажите, что вы любите?

Хайди сделала глоток и, будто невзначай, коснулась кончиком языка, поймав им стекающую каплю, края декандера. Не поднимая головы, бросила дерзкий взгляд на соперника.

– Сыр люблю. Дор блю.

– А помните тот момент, когда вы не пробовали этот сыр?

– Помню.

– Но сейчас вы не можете представить себе, что можно было когда-то не знать и тем более не любить дор блю. Разве не так?

– Вы правы.

Мужчина победоносно улыбнулся. Как приятно быть обманутым собеседницей, обманывая её саму.

– Ну раз я прав, то, может, мы перейдём на ты?

– Может, перейдём. Или нет, – женщина вызывающе рассмеялась.

– Ну если нет, то не смею настаивать, – капитулировал её противник.

Хайди улыбалась, выискивая в глазах мужчины отметку: дно.

– Неужели моё несогласие вы уже восприняли как отказ?

Случайно положив руку критично близко к его руке, она ощутила тепло, исходящее от нетерпеливого мужского тела, и азарт – от его возбуждённого ума.

Хайди было просто приятно в непринуждённой позе сидеть на диванчике купе, пить – к слову сказать, не в первый раз – действительно великолепный портвейн, наслаждаться взаимным обманом, окутывающим её и её загадочного спутника, и знать, что лёгкость ситуации, в которую они оба были вовлечены игрой судьбы, заключается в том, что ей не в чем отказать этому волшебному обманщику, ведь он ничего не просит.

Только теперь она поняла, что за запах насторожил её в самом начале пути, как только она переступила порог купе, – то был терпкий запах флирта, острый, как первое знакомство, и пряный, как ожидание.

БЕЗ ВАРИАНТОВ

Он имел дурное обыкновение связывать красоту со счастьем.

Юкио Мисима

Женщина сидела напротив Хелены на низком кожаном диване шоколадного цвета, вытянув вперёд ноги и слегка запрокинув голову. Губы её были поджаты, глаза прищурены. Вопрос Хелены не то чтобы застал её врасплох, но несколько озадачил. Она подбирала нужные слова, пытаясь выразить свои чувства, но было видно, что это давалось ей с трудом. Хелена молчала, не желая нарушать тишину. В конце концов, внутренняя беседа клиента с самим собой – необходимый шаг к познанию им же самого себя. И к пониманию.

Наконец, женщина перевела взгляд в другую сторону, потом опустила глаза и, поджав уголок губ, приподняла брови.

– Сложно сказать, – медленно, растягивая слова, произнесла она.

– Вы не можете сказать, нравится ли вам то, что происходит в вашей жизни или нет? – повторила свой вопрос Хелена.

– Нет, не могу. Однозначно – не могу. Да, согласна, кое-что мне нравится, мне импонирует, что вокруг меня есть люди, которые дают мне новые возможности.

– Новые возможности?

– Да, именно, – женщина посмотрела на Хелену с лёгким удивлением, мол, это же так прозрачно, что тут пояснять?

Но Хелена уловила её недоумение и скорректировала свой вопрос:

– Мне важно увидеть, как это понимаете вы. Безусловно, существует объективная сторона этого вопроса, но на неё толстым слоем шелухи всегда накладывается субъективное мировосприятие.

– Ах, да, – женщина приятно улыбнулась. – Я понимаю, о чём вы. Новые возможности, в моём понимании, это те аспекты действительности, которые ранее были неактуальными для личности и даже по большей части непотенциальными, а с появлением новых людей стали актуальными и в большинстве случаев реализованными, если, конечно, личность ими воспользовалась. Хотите пример?

– Пожалуй, – Хелена улыбнулась про себя: интересная клиентка – как точно она подмечает правила игры, фиксируя каждое слово Хелены, как будто это не Хелена, а она ведёт частный приём и выявляет психологические особенности личности пациента.

– Хорошо. Допустим, человек любит детективы и всю свою жизнь смотрит только детективы. Конечно, он знает, что в кинематографе существуют другие жанры, но так сложились его жизненные обстоятельства и так сформировались его вкусы, что ничто другое его не интересует на том лишь только основании, что он либо никогда то, другое, не смотрел, либо смотрел, но прошлый опыт его не удовлетворил. И так он доживает, скажем, лет до пятидесяти. И вот однажды, гуляя по городу, он замечает у афиши бездомного ребёнка, с интересом рассматривающего анонс мультипликационного фильма. И ему становится жалко этого ребёнка. Просто жалко. Он покупает два билета в кино и один из них отдаёт малышу. Они идут в зал, и в тот момент маленький бродяжка, сам того не замечая и не понимая, открывает для уже очень взрослого человека какую-то иную действительность этого мира. Конечно, может получиться так, что, просмотрев мультипликационный фильм, человек лишний раз убедится в том, что зря потратил деньги и время и что ничего лучше детективов всё равно нет и не может быть. Но это позиция людей с законсервированной душой. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Прекрасно понимаю! Вы говорите о людях, закрытых для восприятия мира, живущих в соответствии со сложившимся укладом, так сказать, по привычке, не желающих ничего менять в своей жизни, но не потому, что их всё устраивает, а потому, что из всего мира их устраивают только они сами.

– Именно. Но может случиться и так, что человеку откроется новый мир, отказаться от которого он уже больше не захочет. И вот, мультфильм заканчивается, и вместе с тем к человеку приходит ощущение, а может, и понимание, что это именно то, чего ему не хватало по жизни. Они расходятся. Но через неделю, ровно в это же самое время, человек снова идёт к этой же самой афише, выглядывая уже знакомого ему ребёнка. И находит его! Он снова покупает билеты, и они снова идут в кино. И так каждую неделю. Их встречи, фильмы, разговоры – приправа к той постной жизни, которую они ведут в течение недели, и каждый из них, как только заканчивается одно воскресенье, с нетерпением ждёт следующего, чтобы пойти на новый сеанс. И теперь уже не понятно, чем закончится эта история. Может быть, реализовав одни возможности, они смогут открыть и другие, и с течением времени один их них станет наставником, а другой – благодарным учеником.

– Но это же прекрасно! Новые люди – новые возможности.

– Ну… На первый взгляд, да, прекрасно, – женщина неопределённо пожала плечами. – Вы же понимаете, что история, которую я вам рассказала исключительно в качестве примера, носит идеальный характер. Но если посмотреть глубже…

– Всё не так идеально? По крайней мере, для вас?

– Вы верно заметили – не для меня. С одной стороны, это, конечно, помогает не стоять на месте, постоянно пробовать что-то новое, узнавать неизвестное, – иными словами, не превратиться в камень, покрытый мхом. С другой – расходует много сил и энергии на то, чтобы понять, что из того, что тебе было дано и открыто, действительно тебе нужно и важно.

Хелена с интересом смотрела на женщину – не часто в её кабинете сидят такие глубокие личности.

– Новые возможности в массе своей, – меж тем продолжала клиентка, – хороши для молодости, когда ты ещё только выбираешь свой путь, а потом, с течением времени, они становятся нужны очень ограниченно, потому что путь уже выбран и даже частично пройден, и если на этом пути всё устраивает, то менять направление, думаю, не следует.

– Значит, вы бы хотели отказаться от некоторых из них?

– Вполне возможно.

– Например?

– Например, от того, что приходит в личную жизнь. Семейные отношения – это ситуция с закреплёнными возможностями, с которыми ты уже знаком, которые можешь использовать и, самое главное, знаешь, как использовать. А вот новые отношения… Не все, конечно, новые люди, а только некоторые из них, приносят то, что вдруг показывает жизнь с другой стороны. Я понимаю, вы снова скажете, что это прекрасно. Возможно. А что делать с теми отношениями, которые есть и которые в целом устраивают? Как сделать выбор? И нужно ли его делать? Может, проще вообще не знать того, что может дать тебе новый человек, не иметь представления о том, как он может изменить твою жизнь?

– Вы бы хотели от чего-то отказаться в своей жизни? Утратить предыдущий опыт каких-то отношений?

– В том-то и дело, что сейчас, когда жизнь моя уже изменилась, – нет. Я просто не могу себе этого позволить, но и жить с этим не так-то просто.

– Вы в чём-то раскаиваетесь?

– Нет, абсолютно ни в чём. В идеале я бы хотела оставить всё так, как есть, – по лицу женщины было видно, что никакого чувства вины она действительно не испытывает. – Но… Кое-что сильно меня беспокоит.

– Что именно? Есть ощущение понимания?

– Скорее, да… Меня пугает то, что я, как мне кажется, живу не своей жизнью…

Хелена нахмурилась и усмехнулась про себя: вот оно как!

Уточнила:

– Как это, не своей жизнью?

Женщина, расположившаяся напротив неё, была откровенно красива: высокая, нескромно эффектная, в плотно обтягивающем её свежее тело трикотажном платье цвета индиго, под которым выступала упругая грудь и угадывались натренированные мышцы живота, шикарные волосы, падающие волнами ниже лопаток. То, какое затруднение она испытывала, пытаясь сесть на низкий кожаный диван и удобнее устроить свои длинные, безукоризненно прямые ноги, выдавало многолетнюю привычку ходить на высоких каблуках. Да, однозначно, красива и, главное, естественно красива. По-любому, на неё невозможно было не обратить внимание. Однако всё в ней: жесты, манера говорить, позы, которые она выбирала, – свидетельствовали о том, что женщина привыкла к тому вниманию, которое оказывают ей люди, но не гоняется за ним.

Хелена поймала в висящем на стене зеркале своё отражение. Да… Какая разница между ними… Несмотря на то, что Хелена не относилась к своему телу халатно и пыталась поддерживать свою уже увядающую молодость, свежести в нём не чувствовалось: несколько полнее, чем хотелось бы, уже обвисшая грудь и дряблый живот, слабые мышцы на ногах и руках. Ходила на фитнес, потом на йогу – не помогло. Бросила. А ведь ей всего тридцать девять… Или уже тридцать девять?

Сквозь дорогой трикотаж платья клиентки едва проступали кружева чулок. Конечно! Она могла их себе позволить, а вот Хелена уже нет – распрощалась с ними задолго до рождения дочери.

И, воспользовавшись образовавшейся паузой и тем, что клиентка закрыла глаза, пробираясь в лабиринтах своих мыслей и поисках нужных слов, психолог опустила голову и уставилась в анкету. Там было написано: Даная Иоанниди, 42 года. Хелена едва удержалась, чтобы снова не поднять глаза и не начать опять разглядывать столь необычную посетительницу: ни на первый взгляд, ни на второй больше двадцати семи дать той было совершенно невозможно. Ну разве что глубина глаз и усталость души выдавали её реальный возраст. Но… Если бы Хелена не видела анкету, то нет, ни за что в жизни не смогла бы сказать, сколько лет этой женщине.

Она едва подавила вздох зависти: как, наверное, легко живётся красивым женщинам! Они нравятся всем, все хотят быть с ними, все желают стать обладателями такой красоты. Таким женщинам даже ничего не надо делать – одно их появление заставляет мужчин забывать обо всём на свете. И не только мужчин… А вот обычным женщинам живётся совсем не так. Обычной женщине, как, например, Хелене, желающей не заплесневеть в подвалах одиночества, надо из кожи вон вылезть, чтобы заставить мужчину обратить на неё внимание. Но этого мало! Надо завоевать его и выстроить форт, чтобы удерживать взятого в плен. Надо охранять все тылы, чтобы у пленника не возникало даже мысли, что побег возможен. Надо, в конце концов, вести освободительные войны со всеми вторгающимися на их территорию женщинами, чтобы у тех не появлялось ни малейшего желания организовывать наступательные походы на чужое семейное счастье. Сколько сил, сколько времени и нервов бездарно уходит на эту ожесточённую борьбу – не за счастье даже, а против несчастья, против одиночества, холодных ночей и тихого сумасшествия в разговорах с самим собой. И всё же… Даже этого, порой, бывает недостаточно… Как часто Хелена перехватывает взгляд мужа, падающий на чью-то пышную грудь или скользящий по чьей-то статной ножке. На неё он давно уже так не смотрит. А смотрел ли?…

Она поковыряла ноготь. Да и вообще, что уж греха таить, иногда, в те редкие ночи, когда они с мужем занимаются любовью, ей всё чаще думается о супе, который она забыла поставить в холодильник, или о родительском собрании в школе, на которое надо обязательно не забыть сходить. Страшно подумать, о чём тогда думает её муж! Явно тоже не о ней… О том, что надо поменять летнюю резину на зимнюю? Или о годовой премии, которую опять обещают урезать? Нет… Безусловно, он представляет себе какую-нибудь молодую красотку, которая в реальности и близко его к себе не подпустит… Но думать-то не запретишь. Вот и получается, что он занимается сексом с какой-то женщиной, которую случайно увидел где-нибудь у входа в дорогой ресторан, а она – с супом, который забыла поставить в холодильник. А вот муж этой клиентки явно занимается сексом только с ней, и реально, и, так сказать, виртуально. И его можно понять! Как можно думать о ком-то другом, да и вообще о чём-то другом, кроме страсти, когда в твоих объятиях такая потрясающая красота!

Хелена была непримиримо убеждена, что красивые женщины намного счастливее, чем все остальные. Поэтому справедливо, что они так редко встречаются в обществе. Ведь, если бы их было, допустим, столько же, сколько и некрасивых, то некрасивые ещё пуще бы сетовали на свою злосчастную судьбу. А так некрасивых женщин много, и даже не просто много, а подавляющее, нет, абсолютное большинство, и, даже если вдруг где-то на горизонте засияет какая-нибудь красотка, им, вроде, как и не сильно обидно, ведь некрасивых – большинство неоспоримое, а это значит, что все другие так же несчастны, как и они сами.

Конечно, кто-то может всё списать на то, что разница между красивой женщиной и некрасивой заключается всего-то лишь в том, что первая ухаживает за собой, а второй лень это делать, или, допустим, всё равно, считают ли её красавицей или нет, поэтому и не ухаживает. Но это далеко не так! Откровенная красота, притягивающая взоры, – это дар, как дар писать книги или дар строить дома, с разницей только в том, что если научиться писать проходные истории или строить дома худо-бедно ещё можно, то научиться быть красивой – нереально! Природа сделала красивым женщинам очень дорогой подарок, ведь красоту невозможно подделать, невозможно сфабриковать. И сколько бы обычная женщина ни пыталась выдать себя за неё, истина останется истиной. Даже самый последний плебей на улице ткнёт пальцем в такую фальшивку, не поверив ни дорогой одежде, ни сумочке в тон туфель, ни золотым серёжкам с жемчугом. А красивым женщинам не надо ничего делать с собой, они всегда, даже ранним утром, даже непричёсанные и заспанные, и тем более уж без одежды – прекрасны.

Именно о таких женщинах и пишут в книгах. Раньше она, читая об утренней романтике влюблённых, всегда издевательски смеялась над фантазиями автора – ну где он видел, чтобы женщина с утра да без косметики была так чертовски привлекательна? Но сейчас, глядя на задумавшуюся красавицу перед собой, она начинала верить и в то, что и с утра можно быть весьма обворожительной, и в то, что утренняя романтика действительно существует.

Да и мужчины, наверняка, у клиентки не абы какие, а богатые ухоженные красавцы – под стать ей, не то, что её муж, последний раз ходивший в футбол-то играть в доисторические времена… И Хелена вдруг вспомнила сегодняшнее утро, самое обычное будничное утро, торопливые сборы на работу, суету, присущую замужним женщинам, чьи мужья не отличаются ни смекалкой, ни понятливостью, вспомнила, как забежала за колготками в спальню и бросила взгляд на своего похрапывающего супруга, спящего на спине в позе морской звезды, с раскинутыми в стороны руками и ногами, в семейных трусах, с открытым ртом, с полуоткрытым левым и дергающимся правым глазом. Зрелище ещё то, надо сказать… Поэтому-то и сексом они занимаются исключительно в темноте. Конечно, все – люди, и шикарная сегодняшняя её клиентка тоже замужем за человеком. Вот только никак Хелена не могла представить, что эта красавица заходит утром в спальню, чтобы поцеловать мужа перед уходом на тренировку, вся такая благоухающая и свежая, возбуждающе дурманящая, а там – такое…

Хелена сменила позу и села так, чтобы не видеть себя в зеркале.

Клиентка сосредоточенно пыталась подобрать нужные слова, чтобы как можно понятнее объяснить суть проблемы, но каждый раз, как только ей начинало казаться, что она вышла на правильный путь, всё рассыпалось и проблема переставала быть проблемой. Она рассеянно поднимала глаза на Хелену и разводила руками, что вот, мол, и есть проблема, да только выразить её уж больно трудно.

Хелену одновременно восхищала и раздражала красота клиентки. Зачем она пришла на консультацию? Что ей надо? Что у неё может быть такого в жизни, что ей вдруг потребовалась консультация некрасивой женщины? Конечно, эта некрасивая женщина – дипломированный психолог с широкой практикой, но даже будучи психологом, она продолжала оставаться самой обычной, совсем непривлекательной женщиной.

Хелена впервые начала понимать, почему обычные люди неадекватно воспринимают людей красивых. И ей как психологу доставляло особое удовольствие ковыряться в себе, выискивая в себе не специалиста в области прикладной психологии, а прежде всего женщину. Она представала перед собой сейчас в двух лицах – в лице пациента, ищущего спасения у доктора, и в лице самого доктора, обязующегося спасти погибающего пациента. Ей важно было понять и объяснить себе, почему она, образованная женщина без спеси и предрассудков, специалист в своей области, чувствует сейчас то, что чувствовал бы на её месте самый обычный человек, не знакомый с психологией.

И она нашла простое объяснение. Каждая женщина хочет быть красивой и чаще всего даже считает себя таковой. И уж тем более каждая женщина хочет слышать от своего избранника возвышенные слова о её неоспоримой для него, хоть и преувеличенной красоте – чем больше, тем лучше. Но когда она видит действительно красивую женщину, то начинает воспринимать чужую красоту как собственное оскорбление, но оскорбление того, чего реально не существует. Получается, что красивые люди оскорбляют общество уже просто своим в нём наличием. И пугают. Люди не понимают красоту и начинают бояться её, ведь они всегда боятся того, чего не понимают. Поэтому-то и разжигались костры инквизиции – чтобы уничтожить то, что не поддавалось никакому объяснению и что вызывало неимоверный страх. И реальным страхом было попасть в зависимость от красоты. Но если раньше, в языческие времена красоте поклонялись, её боготворили, то католичество с его необузданным аскетизмом во всём свело на нет идею поклонения прекрасному. Что в глазах мужчины-богослова может быть ужаснее, чем преклонение перед обворожительной женщиной, чем полное подчинение себя ей? Ничто! И по всей Европе пылали костры с прекрасными девами, виноватыми лишь в том, что бог наделил их неземной красотой. Ничто не изменилось и сейчас. Только на смену кострам пришли более изощрённые способы уничтожения прекрасного.