Читать книгу: «Отторжение»

КНИГА 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Андрей Озирский

Сегодня утром я повернул камни на своём перстне так, что сверху оказались сапфиры. Это был сигнал окружающим о том, что шеф в дурном настроении. В моей фирме теперь каждый знал, что первым делом нужно смотреть на перстень. Я его и заказал специально – чтобы никто из сотрудников ненароком не попал под горячую руку. А, следовательно, не остался обиженным.

Встать не с той ноги может каждый – здесь нет греха. Да и на дню настроение может не один раз смениться. Я, как только перестаю ненавидеть весь белый свет, сразу перевожу наверх рубины. И тогда – милости просим! Я прохожу мимо секретарши Светланы Ружецкой, словно невзначай демонстрируя ей перстень. А она, в свою очередь, даёт отбой остальным. И в агентстве тут же начинается нормальная жизнь.

Это значит, что можно шуметь, разговаривать, хохотать, кататься по офису на креслах, пить кофе и даже пиво. А если есть в чём нужда, можно идти к шефу с просьбой. В «рубиновом» настроении он никому не опасен. Более того, приветлив и дружелюбен. Бывало даже, что сотрудники получали автомобиль в кредит, за счёт фирмы. Но для этого нужно было иметь давние и неоспоримые заслуги.

Дождливым сентябрьским утром я ехал с Фонтанки в Лахтинский разлив – на службу. Вокруг стоял серый туман, воняло выхлопами – даже на взморье. Руки болели так, что хотелось отломить их и выбросить. В черепе от такой погоды тоже было дымно. Раздражало всё, даже вымершая площадь у станции метро «Чёрная речка». Листва, ещё по-летнему зелёная, блестела от дождя. Тихие сонные «сталинки» образовывали длинное ущелье улицы Савушкина. Меня начало клониться в сон, несмотря на две чашки кофе, выпитые дома за завтраком.

Теперь на службу меня возил Аркадий Калинин – дорогой друг и верный соратник. Три года назад он был тяжело ранен, и теперь мог работать только водилой. Аркаша не прошёл милицейскую комиссию, из-за чего очень загрустил и едва не запил. Пулю в спину он получил на Ланском шоссе именно по моей милости, когда сопровождал на «стрелку» с бандитами.

По счастью, Аркашка тогда выжил. И я тоже выкрутился из страшненькой ситуации, а потому смог предложить другу место в своей фирме. Более того, я предоставил ему возможность в рассрочку, за полцены, приобрести отличный «бумер». Тогда, по дороге на Ланское шоссе, я в шутку пообещал подарить Калинину свою «пятёру», когда куплю новую машину. И надо же – сбылось! Только не подержанную «Ладу» вручил ему на день рождения, а новую сверкающую иномарку…

Вот и Аркадий сник, молчал всю дорогу. Не знаю уж, что у него там произошло. Может, с женой поругался, и или просто нездоровится. Сегодня пятое сентября, а похоже на глубокую осень. Такие люди, как мы, много раз раненые и заштопанные, да ещё и контуженные, очень плохо на это всё реагируем.

Когда наш джип «Чероки» проезжал мимо поворота на улицу Оскаленко, Калинин буркнул себе под нос:

– Когда гаишников сегодня ждёшь?

– В одиннадцать.

Сейчас мне особенно не хотелось жить. Я мысленно посетовал на то, что ни один бандит не добил меня до конца. Лежал бы сейчас на Серафимовском кладбище, рядом с женой Ленкой. Там сейчас тихо, пустынно. Пахнет травой и землёй. Кругом надгробья, кресты, венки, еловый лапник. И вечный покой. Спи себе рядом с Еленой, как когда-то в постели. Палая листва под головой, а травушка щёки гладит. Ни клиентов, ни бандитов, ни гаишников. А ведь последние вполне могут зарубить мой бизнес, лишить доходов и любимого дела. И, кстати, сами же во всём виноваты.

Шелестят деревья, вороны каркают, дождик шуршит. Изредка громыхнёт электричка по одноколейке, и снова – ватная тишина. Навстречу простучал колёсами трамвай номер тридцать семь. Оба вагона почти пустые; в каждом по пять-семь человек. Там тоже стёкла обильно «плачут», как и у нас. Ну и тоска – ни вдохнуть, ни выдохнуть…

– Чем кончится, интересно? Смогут гаишники нагадить?

Аркадий, хоть и видел мой перстень, не удержался.

– Не знаю. Постараюсь договориться с ними.

Калинин скрипнул своей шофёрской кожанкой – чёрной, с сизым отливом. Она от прадеда перешла по наследству. Настоящий раритет, не какая-нибудь декоративная. Грубовато скроенная и небрежно сшитая, а стоит дорого. Только Аркадий ни за что с иней не расстанется – это семейная реликвия.

Новый трамвай – синяя «двойка» с рекламой мороженого «Валио» – был настигнут нами и без труда оставлен позади. Калинин покосился на мой перстень и умолк. Он знал мою вспыльчивость и отходчивость, а потому решил подождать до лучших времён. Я чувствовал себя двоечником, которого вызывают к завучу, а то и к директору школы. И если моя мать, царствие ей небесное, подписывала все замечания не глядя, то теперь я могу огрести по полной. И огребу, скорее всего, потому что у этих гаишников имеются связи где-то наверху.

Всю жизнь надо мной довлеет начальство. Старшие чины на таможне и в милиции. Режиссёры и постановщики трюков – на съёмках. Разрешительный отдел МВД, налоговые инспектора, государственная власть… И ни разу я не сумел доказать свою правоту, хоть и старался. Мог только уйти на другое место, и там лучше не становилось. И сейчас тоже…

Богат я, а что толку? Теперь отвечаю не только за себя, но за штат сотрудников. Если прикроют лавочку, все останутся без работы. И винить будут меня – не гаишников. Как тоскую я по пьянящей, яркой и залихватской бедности прежних лет, когда был свободен и смел. Я и сейчас не трус, но вынужден юлить и договариваться. Положение обязывает считаться с общепринятыми правилами, что для меня – хуже смерти.

Дождь припустил сильнее. Заблестел асфальт, к которому уже прилипли жёлтые листья. Я хотел напомнить Калинину о том, что пора включить дальние фары, но он сделал всё сам. Стало совсем темно – не то утро на дворе, не то вечер. Сначала проскочили какое-то длинное – на весь квартал – здание в два этажа. Поставить его на попа – получится небоскрёб. А так – только место занимает. Дальше мелькнул поворот на ЦПКиО, к буддийскому храму. Справа, перед зданием районной администрации, торчала уродливая, облезлая лиственница. Я в очередной раз удивился, почему её до сих пор не спилили. Она росла тут и во времена моего детства – когда мы ездили в парк кататься на коньках.

Тогда я был другим. На что-то в жизни надеялся. Набежала тучка – и уплывёт; вновь засияет солнце. А теперь еду в тумане, который, похоже, никогда не рассеется. Вспоминал трамвай «двойку» тех лет – с синим и красным огнями, как мой перстень. А потом – разноцветные гроздья лампочек над катком. Как всё было просто, ясно, легко. Жили скромно, но не тяготились этим. Думали, что счастье обязательно придёт к нам. А оказалось, что из всей нашей тогдашней компании в живых остался один я. А им было бы сейчас не больше тридцати семи. Как на войне побывали…

Я видел, что Аркадий борется с собой, хочет о чём-то спросить. Ничего, подождёт. Он потом целый день будет отдыхать в ожидании новой поездки – играть на компьютере или смотреть телевизор в холле. А мне придётся, ещё до визита гаишников, разобраться с текучкой. Каждое утро началось с того, что Светлана составляла для меня перечень неотложных дел.

Аркадий с шиком свернул к подъезду агентства. Охранник Саша Бобков выскочил из дверей – в ночном камуфляже и в фирменном берете с нашивкой – эмблемой нашей фирмы. На поясе у него болтались кобура и электрошокер. Распахнув передо мной дверцу джипа, он встал навытяжку. Мне всё это совсем не нравилось, приходилось мириться. Раз я – директор, значит, надо терпеть. Тем более, мои ребята не станут ломать комедию перед нелюбимым шефом.

На крыльцо вышла и наша уборщица, мадам Ульянова. Она всегда улыбалась мне издалека, как родному. Я ей помог спасти сына от тюрьмы – оттого и почёт. Да ещё взял её в фирму после сокращения на работе. А, между прочим, мадам Ульянова окончила Саратовский университет имени Чернышевского. Это мне ещё и в плюс – даже уборщица с высшим образованием.

Пока, вроде, у них всё хорошо. Её сын, Владимир Ильич, теперь работает машинистом метро. Там за ним следят строго. Так что больше не напьётся и не устроит драку в чужом подъезде, как в тот раз. Теперь парню есть, что терять. Они с матерью долго жили в жуткой коммуналке, а теперь получили квартиру на Комендантском*. Так что полы драить мадам Ульянова умеет. Терпеть всякие неудобства – тоже.

Они с Бобковым увидели сапфиры на перстне и тихо слиняли. Я, одетый под чикагского гангстера, прошёл в приёмную. Плевать, что скажут гаишники – я сам себе хозяин. В раскрытое окно дул с залива влажный тёплый ветер; звенели планки жалюзи. В углу стоял пылесос «Ровента» – уборщица уже закончила свои дела. Если повезёт, я успею не только подготовиться к встрече с гаишниками, но и решить несколько мелких проблем.

План работы на день окончательно утверждали после доклада секретаря. Иногда я ошибался и автоматически называл Светлану Оксаной. Просто потому, что совсем недавно у меня в гостевом помещении проживало целое семейство из Москвы. Самая старшая сестра сидела в приёмной. Та, что помладше, была уборщицей. Именно её и заменила мадам Ульянова. Были ещё два маленьких брата, но они никем не работали.

Привёз я их из Москвы четверых, а уезжали уже пятеро. Моя бывшая секретарша родила дочь. Ребёнка нужно было регистрировать по месту прописки матери – в Москве. За это время Оксана обещала решить, стоит ли возвращаться в Питер. Может, надо устраивать свою судьбу в столице, если получится. Сказать честно, я скучаю. Мне не хватает «пяти олимпийских колец». Такое прозвище дали весёлой семейке в фирме, потому что имена всех пятерых начинались на букву «О».

Конечно, Оксана не была бы собой, если бы не попросила у меня какое-нибудь задание – на время вынужденного простоя. Она категорически отказалась от всякой помощи и пожелала получать деньги только за работу. Младших детей она держит строго, хоть и самой только исполнилось девятнадцать. И постоянно внушает им мысль о недопустимости халявы – в любом виде. И так получилось, что их семья сейчас работает на мою фирму – в полном составе.

Для этого дела требовались дети – как можно больше. Слежка за домом на Дружинниковской улице в Москве не должна была открыться раньше времени. А поскольку нужный дом находился недалеко от Звенигородки, где жило семейство Бабенко, можно было прогуливаться там с коляской сколько угодно. Что мои посланцы и делали – каждый день по два раза.

Одна из бандитских групп устроила явку в доме 11-а, где помешался магазин «Мишель». Сначала встречались непосредственно в торговом зале, а потом сняли над магазином квартиру. Теперь вот семейство Бабенко и болтается там подолгу – и с коляской, и без. Конечно, их подменяют и другие наблюдатели. Но всё равно ребята – молодцы. Кроме Оксанки, все малолетки. Но им пришлось рано повзрослеть. В октябре прошлого года они остались круглыми сиротами. Тогда же выяснилось, что Оксана ждёт ребёнка…

– Шеф, у вас в приёмной дама сидит. Уже час, наверное, – сообщил Бобков тоном дежурного первоклассника.

= Какая дама? – удивился я.

Неужели так равно явилась клиентка? Значит, дело важное. Возможно, что срочное. Тогда она должна хорошо заплатить. Если Бобков её не знает, она здесь никогда не бывала.

– Пиковая! Роковая женщина – сразу видно. Даже дрожь по позвоночнику…

Цели её визита охранник знать не мог. Первичный опрос осуществляла Светлана в приёмной. Там клиенты, как правило, и дожидались меня. Агенты теперь здесь не появлялись – в целях безопасности. Их принимали в деревянном лахтинском домишке. А там, где раньше обитало семейство Бабенко, теперь жила Светлана с дочерью Марьяной. Ребёнка не брали в детский сад до достижения трёх лет. В яслях малютка непрерывно болела, из-за чего Светлана лишилась прежнего места – в кассах «Аэрофлота». Оставалось дождаться конца октября и с лёгким сердцем отдать Марьяну в младшую группу.

Девчонка тихонько возилась в дальнем углу приёмной – одевала куклу «Барби» в бальное платье. Я привёз ей куклу со всем гардеробом. Моя дочка Лёлька уехала в интернат при элитарной дошкольной гимназии. В куклы она вообще не любила играть, но зато бегать с пистолетами и автоматами обожала. В интернате Лёльке так понравилось, что она не хотела уезжать и на выходные.

Дети в гимназии уже перезнакомились, и сейчас приступили к занятиям. Предметов было навалом, но Лёлька не жаловалась. И я был доволен – меньше времени останется на шалости. Пусть занимается аэробикой и учит языки – всегда пригодится. А внешностью её и так Господь не обидел.

– Пиковая дама? Старуха, что ли? – удивился я.

Как правило, пожилые люди мою фирму не жаловали, а меня называли рвачом.

– Да нет, лет тридцать пять.

– Что она сказала? – Я понятия не имел, кто это может быть.

– Говорит, что по личному делу. Не клиентка, а просто знакомая.

– Опиши её. – Мне стало совсем интересно.

– Рослая, яркая, эффектная. В китайском плаще нежно-изумрудного цвета. Внешность восточная. И фамилия на то же указывает…

– Она представилась? – Я уже узнал женщину. – Инесса Шейхтдинова?

– Да, именно! – обрадовался Бобков.

– На ней чёрные леггинсы и португальские туфли под крокодила?

– Точно!

– Она на машине? Ты показал, куда поставить?

– Да, на кремовой «восьмёрке». Загнали её на парковку, под навес.

– Ладно, иди, – разрешил я. – Тебе сейчас сменяться.

Бобков козырнул и быстро выбежал из коридора. А я отправился своей дорогой, прикидывая, что потребовалось Инессе Шейхтдиновой. Николаевой она так и не стала – несмотря на то, что вышла замуж за моего друга Сашка. Просто так, от скуки, она сюда не поедет. Значит, случай серьёзный.

В приёмной меня ещё не замечали, и потому разговаривали громко, свободно.

– Вот и загубили государство, потому что ещё двадцать лет назад плевали на безопасность!

Мадам Ульянова – в синем халате, галошах и резиновых перчатках – стояла посреди помещения. Около её ног, как живая, отдыхала «Ровента». Приёмная благоухала бактерицидным шампунем. Листья пальм покачивались от ветра – Светлана тоже открыла окно. Под одним из этих экзотических деревьев и сидела Инесса Шейхтдинова. Светлана Ружецкая несла свою вахту за секретарским столом.

– Вы думаете, за что меня в психушку засадили?

– И за что? – спросила Светлана.

Мадам Ульянова выставила редкие зубы, а густые брови свела на переносице. Она была женщина крепкая, ширококостная, кудлатая, крашеная хной. Двигалась всегда стремительно, рассекая воздух выставленным вперёд правым плечом. Кривоватыми ногами она впечатывалась в паркет, в паласы и в линолеум. Казалось, под напором её бешеной энергии рухнут перекрытия, лопнут стёкла и провалится крыша. Потом выяснилось, что ей, физику по образованию, с трудом удалось освоить моющий пылесос. Девчонка Липка с ним справлялась играючи.

– Со мной в коммунальной квартире жил недобитый власовец! Я это точно знаю, хоть он и еврей был. Я всё разузнала о его прошлом. Он служил у немцев карателем, стрелял коммунистам в затылки. А после войны притаился. Ему удалось скрыться, а я решила вывести негодяя на чистую воду. Света, что бы вы сделали на моём месте?

Инесса молча шевелила пальцами бусы. Светлана растерянно кусала губы.

– Ну, в органы сообщила бы… Наверное, в КГБ. Это ведь не милицейское дело.

– Вот именно – в КГБ! – Мадам Ульянова сдёрнула с рук резиновые перчатки. – И каков результат? Ноль!

– Неужели? – удивилась Инесса.

– Представьте себе! Я попала на приём к лицу, ответственному за розыск военных преступников. Принесла ему пули…

– Какие пули? – испугалась Света.

– Те, что сосед в туалет подкидывал!

– А когда это было? – поинтересовалась Инесса.

– В семидесятых годах. Потом в милиции порох из них высыпали, составили протокол. Мне велели немного в коридоре подождать…

– Может быть, он патроны подкидывал? В пулях пороха не бывает…

Я выглянул из-за дверного косяка и заметил, что на руке Инессы нет обручального кольца.

– Ну, патрон, какая разница! Не в том суть. Они все уже были связаны круговой порукой! И гитлеровцев покрывали на самом высшем уровне… – Мадам Ульянова сунула перчатки в карман.

– И чем дело кончилось? Вам не поверили?

Светлана разыскивала что-то в ящиках стола. Со времени гибели мужа она ещё больше похудела, несмотря на рождение ребёнка. Высокая, круто завитая блондинка в синем брючном костюме и в белом блузоне, с широким обручальным кольцом на левой руке, она выглядела больной, измождённой. Светка рассказывала, что за сутки до гибели мужа потеряла кольцо, и нашла его только на девятый день.

– Не только не поверили, а вызвали психиатрическую «скорую помощь»! – Уборщица расхохоталась и хлопнула себя по коленям. – Прямо из коридора в дурдом забрали. А у меня дома пятилетний Володька. Муж уже сбежал к тому времени. Ладно, подруга забрала сына к себе, помогла, а иначе… Вот где корни нынешнего беспредела – там, в застое! Не прислушивались к сигналам, верили липовым справкам. В психушки сажали, кого не следует. Теперь, пожалуйста, над всеми бывшими райкомами – власовские флаги! Они победили. Одна радость – Финкельштейн не дожил. Помер пять лет назад от инсульта.

– Вам сказали, что он не был власовцем? Проверили это дело, или просто так вас забрали?

Инесса то и дело смотрела на часы. Видимо, она ждала меня с большим нетерпением.

– Сказали, что он, наоборот, политработником был на фронте. Имеет кучу наград. В плен никогда не попадал. Но всё это ложь, понимаете? Наглая ложь! Я через стенку слышала, как они с женой шептались…

– Здоровенько ночевали! – Я понял, что надо открыться. Иначе с мадам Ульяновой случится истерика. – Привет честной компании!..

Уборщица ткнула пальцем в пылесос:

– Сейчас только шампунь залью, и по приёмной пройдусь. А кабинет ваш готов. Я к восьми утра приехала…

Инесса шагнула ко мне:

– Андрей, доброе утро! Я вижу, пока посетителей нет. Примешь меня сейчас?

– А что случилось? – Я взял у Светланы папку с корреспонденцией.

– Я тебе всё расскажу. Можно пройти в кабинет?

– Светлана, до одиннадцати есть срочные вопросы?

– Пока нет. Если только неожиданно что-то появится…

– Тогда пошли.

Дождь ревел за окном так, что я убоялся потопа. Лахта находится в низине. Кругом вода – заливы и разливы. Окрестные высотки плыли куда-то, как океанские лайнеры. Грязь вокруг раскисла и превратилась в болото. Вряд ли в такую погоду приедут клиенты. Подождут, пока солнце подсушит дорогу.

– Да, кстати! – Светлана заглянула в настольный календарь. – Андрей, тебе два раза звонил мужчина, один и тот же. А так пока тихо. Аверин Николай Николаевич его зовут. Сказал, что вы с ним знакомы…

Я даже не думал, что могу так отреагировать. Икроножные мышцы задрожали, во рту стало горько. Инесса встревоженно взглянула мне в лицо.

– Это, конечно, не моё собачье дело… Но ты его примешь?

– А почему тебя это интересует? – Я старался сохранять спокойствие.

– Потому я знаю, что ты пережил по его милости. И, самое главное, чем он за это заплатил…

– Я тогда не за деньги работал. Пожалел его и сына. Странно, конечно, что потом профессор Аверин даже не позвонил, не пришёл в больницу. Впрочем, всё это быльём поросло. Давай не будем терять время. У тебя же есть какое-то дело.

– Заплатить не только деньгами можно, – настырно гнула своё Инесса. – И ты прекрасно это знаешь. Получилось так, что я писала роман о тех событиях. Решила с Авериным встретиться. Нашла его номер по справочному, позвонила…

– Ты говорила с ним?

Мне совершенно не хотелось, что всё это слышали Светлана с мадам Ульяновой. Уборщица возилась с пылесосом у порога, заливая шампунь. Её спина, обтянутая синим сатиновым халатом, рыжий затылок выражали живейший интерес.

– Да, говорила, – глухо ответила Инесса.

– Когда? – зачем-то спросил я.

– В марте позапрошлого года. Сразу после того, как мы с тобой вернулись из Москвы. Вы только что закончили «дело мясников». Между прочим, профессор тогда уже женился. Даже год не подождал…

– Женился?! – Вот этого я никак не ожидал. – Прыток, ничего не скажешь! А уж как убивался по благоверной! Впрочем, это его дело. Может, устал от тоски, от одиночества. На ном, интересно?

– На подруге своей погибшей дочери Ирины, продавщице из «Гостинки».

– Он тебе это сам сказал? – Я, наверное, довольно глупо моргал глазами.

– Нет, они в заграничном туре были. Медовый месяц, понимаешь ли! К телефону подошёл тот самый Антон, из-за которого ты столько выстрадал. Он ещё добавил, что мачехе двадцать три года. Можно на двоих с отцом её поделить…

– Сукин сын! – заявила мадам Ульянова из коридора.

– Минуточку! Только без эмоций. Что было дальше?

– Антон спросил, кто я, и что мне нужно от предка. Я объяснила всё, как есть. Ведь именно его тогда спасали. Если Антон поделится воспоминаниями о пребывании в плену у бандитов, буду очень признательна…

– Не рассказал?

По моим губам пробежали мурашки. Я примерно представлял, каков будет ответ.

– Он долго не мог понять, о чём идёт речь. А ведь ты говорил, что Аверин-младший клялся отмечать день своего освобождения как самый светлый праздник. Я напомнила про его девчонку, Лизу Сазонову, которую убили бандиты. Антоша выразился в том духе, что он много с кем ходил. Теперь у него классная подружка, которая работает в Финляндии. Кем – уточнять не стал. И вообще, у них с отцом есть правило – о плохом не вспоминать, иначе жизнь покажется невыносимой. Про «баньку», оказывается, отец ему ничего не сказал. Но предка сынок не осудил. «Они же менты. Это – их работа» – его дословный ответ.

– Вот мерзавец-то! – не выдержала Светлана. – Его райотдел должен был искать, а не Главк, не «антимафия». После этого помогай людям…

– Я ему говорю: «Ребята отца твоего пожалели. Боялись, что он один останется!» – продолжала Инесса. – А он: «Могли бы и не жалеть. И довольно, мадам, мораль мне читать! Предок через две недели только явится. Хотите – звоните ему. Я всё равно забуду». И первый положил трубку.

– Вы позвонили отцу? – Светлана сморщилась, словно от зубной боли.

– Позвонила – через две недели. Кстати, сынок не забыл – передал наш разговор. Папочка вежливо сказал, что был об Андрее Георгиевиче лучшего мнения. Это плохой тон – постоянно напоминать о своих добрых делах. «Он свой служебный долг исполнял, и только! За это он и зарплату получает». Вот, пожалуйста, уже и писатели подключились! А тщеславие, гордыня – смертные грехи. Добро надо делать тихо, незаметно. Чтобы, как говорится, правая рука не знала… Кроме того, вы сильно расстроили моего сына. Заставили его вспомнить те страшные дни. Так вот, милая моя, оставьте прошлое в покое. Живите, как и мы, будущим…»

Я тупо оглядывал приёмную и не понимал, где нахожусь. И это всё сказал жалкий, убитый горем вдовец, который едва ли не на коленях молил меня найти сына? В том, что Инесса дословно передаёт слова Аверина, я не сомневался.

– Я ему говорю: «Николай Николаевич! Вы что, не знаете, что с Андреем сделали бандиты? Что он лишь чудом избежал страшной смерти? Человек из-за вас муки принял…» Аверин удивлённо ответил: «Да? Ах, правильно, что-то слышал… Надо быть осторожнее, вот и всё. Ведь капитан Озирский – специалист. Неужели я должен давать ему указания? А поскольку там всё кончилось счастливо, так и говорить не о чем!» Напоследок профессор порекомендовал мне не западать на жареные факты и не искать героизм там, где его нет». Вот, а теперь решай, что будешь делать…

Глаза Инессы стали такими же зелёными, как её плащ, как газон за окном.

– Верно говорят – бесплатное не ценится, – заметила Света.

– Что ж, откликнусь! Аверин звонил вчера и сегодня? – Я повернулся к секретарше.

– Вчера – в 21.15, а сегодня – в 8.03. Я попросила перезвонить до одиннадцати. Пока молчит.

– Что у него произошло? – Честно, мне хотелось набить профессору морду.

– Говорит, сын пропал. Тот самый Антон, – отчеканила Света. – Двадцать лет, работает банщиком в Сестрорецке.

– Раньше он трудился на «Фармаконе», откуда таскал эфедрин. Когда он пропал, ты спросила?

– Три дня назад.

– Где баня находится? – зачем-то спросил я.

– Минутку. – Света взялась за компьютерную «мышь». – Улица Мосина, дом четыре. Аверин говорил, что сын был на машине. У него «Жигули» шестой модели.

– Неплохо для начала, – заметил я. – Почему он обратился к нам? К бане близко?

– Сказал, что вы знакомы. Он знает тебя как блестящего профессионала. И, самое главное, как бескорыстного доброго человека. Антон не вернулся из бани после работы. В последний раз с ним говорила Рося, мачеха. Сын звонил из магазина «Сотка», который торгует импортной мебелью. Там работает девушка Антона. Адрес магазина – улица Савушкина, 119. И потом всё, исчез с концами…

– Светлана, слушай меня внимательно. Когда позвонит профессор, будь с ним вежлива. Назови наши расценки. Ведь для сына ничего не жалко, правда? Похоже, что они – люди не бедные. У меня здесь не собес. Первичное обращение – пятьсот долларов. Каждый день работы – столько же. Работа ночью – по двойному тарифу. Выезд за пределы города, вознаграждение агентам – всё за его счёт. Вот пусть сядет и посчитает, какую сумму всё это потянет, даже если розыск продлится несколько дней…

– Ясно! – Света хитро улыбнулась. – Уж я ему задам жару!

– Только предельно вежливо, слышишь? Если будет выступать, переключи на меня. Больше никого не пускай – до одиннадцати.

– Можно мне пока выйти ненадолго? Я автоответчик отставлю. – Света вытащила из-под стола дочку и легонько шлёпнула её по мягкому месту. – Когда только тебе три года исполнится, егоза? Никакой работы с тобой…

– Закрой нас и иди. Так даже лучше.

Я кивнул Инессе, и мы вместе прошли в кабинет.

Инесса Шейхтдинова

Я даже не подозревала, как больно смотреть на слабость сильного, на позор славного. Вышло так, что я через пространство и время передала удар. Обрушила его на Андрея, не понимая, насколько тяжко ему всё это слушать. Но, с другой стороны, пусть знает, что представляет собой этот профессор. А то, чего доброго, опять бы пожалел, сделал скидку. Я не допущу, чтобы Озирский выглядел лохом – даже если для этого придётся сделать ему больно.

Кабинет директора агентства дышал достатком и довольством. Он был набит новейшей техникой и престижнейшей метелью. Кстати, здесь ведь работает и мой супруг. А я и забыла! Вспомнила лишь, когда увидела факсимильный аппарат «Панасоник» Сашка говорил, что он только кофе не подаёт. Ворчал, что Андрей выкидывает деньги на ветер.

– Инка, пива хочешь? – спросил Озирский, открывая холодильник.

– В жизни эту дрянь не пила, – с чувством ответила я. – Тебя что, уже к бутылке потянуло? А то, знаешь, пивной алкоголизм – штука страшная…

– От такой жизни потянет, – проворчал Андрей. – Это только с виду здесь красиво. А мне всё Литейный снится. Иногда так прижмёт – хоть вой. Так ведь не бросишь же фирму!

– Значит, мы оба ошиблись, – заметила я. – Ты – со своим агентством, а я – с замужеством.

– Это неудивительно, – спокойно ответил Озирский, наливая себе датского светлого пива, а мне – «Фанту». – Я вас с Сашком предупреждал. Не послушались – ваши проблемы…

– Ты только не думай, что мне была нужна исключительно квартира. Этого-то я добилась. А вот на душе – полный мрак. Три недели только прошло со дня свадьбы, а я уже о разводе думаю. Такое впечатление, что я с огромным трудом открываю дверь, а за ней тут же оказывается следующая. И её опять нужно открыть. Всю жизнь так – будто заколдованная. Вроде бы, переехала в прекрасную квартиру. Оставила позади весь этот ужас на Тихорецком…

– Ты родственникам уступила тот метраж? – Озирский с наслаждением выпил холодного пива.

– Да, и с огромным удовольствием. – Я тоже глотнула «Фанту». – Агнесса, царствие небесное, хлестала что пиво, что водку, что самогон. Наверное, поэтому и скончалась на сороковом году жизни…

– Так она же от родов умерла, ты говорила! – удивился Озирский.

– Да, именно. Сердце не выдержало наркоз во время кесарева. А почему? Потому ни к чёрту уже не годилось. Дебила Алёшу Николай тут же в интернат сдал. Другой мой племянник, Серёга, с отцом в квартире живёт. Младшая, Александрина, у тёти Маруси. И собаку, добермана, на лето туда отправили. Мамина сестра хочет Николая тоже в ПНИ поместить, а квартиру своей дочери отдать. Они там, в Дибунах, как селёдки в бочке. И никаких перспектив получить площадь в городе. А за это я попросила заботиться о дочери Агнессы, взять её под опекунство, а меня не тревожить. Сейчас девчонке полгода. Вроде, никаких отклонений. Такая нежная, голубоглазая. И тихая – даже плачет беззвучно. С одной стороны, жалко её. А с другой – страшно. Родители – пьяницы, так какие там ещё пороки вылезут?…

Дождь кончился, выглянуло солнце. И я вздрогнула, заметив, как постарел Андрей. Его прекрасная матовая кожа была в мелких морщинках, а между бровями залегла глубокая борозда. Хотя, конечно, ничего удивительного. Ведь он уже дед.

– Так в чём дело? – Андрей незаметно покосился на часы.

– Я к тебе пришла как к Сашкиному шефу.

– Интересно, – усмехнулся Андрей. – И что этот негодяй опять натворил?

– Он, понимаешь ли, постоянно старух в квартиру водит, – объяснила я. – Ты ему поручал это делать?

– Интересно! – вскинул брови директор фирмы. – Раньше он водил девочек. Ориентацию сменил, что ли?

– Да нет, я не о том. Сашка оказывает нотариальные услуги на дому…

– Ничего особенного, – перебил Андрей. – Нотариус может выезжать на дом. Как раз к старухам или к инвалидам. К тем, кому не прийти в контору.

– Ты не понял, что ли? Он не к ним выезжает, что было бы нормально, а приглашает их в нашу квартиру. Бабки эти вполне себе ходячие. Сашка сказал, что им в Лахту ездить неудобно, поэтому он принимает их на Васильевском. Причём бывает и так, что он за некоторых и платит сам. Если, конечно, не выходит слишком дорого. Например, копию документа заверить. Теперь бабушки к нам валом валят. И каждая хочет, чтобы ей скидку сделали – за счёт вашей фирмы.

– Ерунда какая-то! – поморщился Озирский и допил пиво. Потом бросил в рот горсть солёных орешков. – Давай сначала, и как можно подробнее. Я об этом ничего не знал…

– Вкратце дело обстоит так, – начала я. – Николаев Александр Керимович принимает у себя на квартире граждан, коим оказывает нотариальные услуги в пределах полномочий, указанных в лицензии. Эти граждане, а чаще гражданки преклонного возраста, прибывают к нам и днём, и вечером. Кстати, и по субботам тоже – весь день. Бывает, что устраивают очередь на лестнице. Когда соседи стали ругаться, Сашка разместил клиентов в прихожей…

– Ничего не понимаю! – честно признался Озирский. – Он не имеет права делать это дома. Или здесь, или – на выезде.

– Дайана и сама песни пишет. Пусть Оксана выучит несколько, чтобы убедительнее выглядеть, – решил Гай.

– Неплохо бы девчонок познакомить, – предложил Озирский. – Живой контакт никогда не помешает. Получается, Дайане наплевать, что под её брата копают гебисты?

– Ей на всё наплевать, кроме наркоты, – проворчал Гай.

– Уж ты-то, Андрей, должен помнить, как сам таким был. – Я тоже закончил трапезу.

– Помню, Севыч. – Озирский ничуть не обиделся. – Такое не забывается. Так что, Прохор, будем на связи. Кстати, откуда у твоей жены такое странное имя?

– Её мать назвала в честь героини Лидии Сейфуллиной. Она тогда была учительницей литературы в школе.

– Ясно. – Озирский вышел в переднюю. – А ты когда у Дайаны будешь?

– Завтра утром. Проблем с ней немеряно. Её не только от наркомании, но и от других всяких хворей надо лечить. А нет ни денег, ни времени. Ведь девчонка уже и вешалась, и вены резала. Тяжёлый случай, а деваться некуда.

– Покажи ей вот это. – Андрей развернул носовой платок. Там блеснуло что-то голубое. – Такими стразами украшают женские джемперы и жакеты, а также – вечерние платья. Интересно, откуда у него эта штучка? Скорее всего, это вещественное доказательство.

– Давай, покажу. Думаешь, Дайана может что-то знать об этом?

– Чем чёрт не шутит! Нашли эту штуковину около трупа парня, которого я знаю как злостного наркомана. Дайана говорит, что её приятеля порезали в Питере. И у этого – тринадцать ударов ножом. Вот я и хочу узнать, не связаны ли эти события. Может быть, она вспомнит, кто из знакомых девиц носил такие. Конечно, если это окажется именно тот парень.

– Антон Аверин – я запомнил. – Гай спрятал вещдок в сейф. – А пока ты агитируешь Оксану, я успею на недельку слетать к отцу. Теперь же все – выездные; даже сотрудники ФСК.

– Да, совсем забыл спросить… – вскинулся Андрей. – Срослось у вас с родителем? Или как у меня – ни Богу свечка, ни чёрту кочерга?

– Мы же ещё лично не виделись. Но вмешались обстоятельства. Недавно скончался его единственный законный сын. Именно он больше всего пострадал от последствий атомной бомбардировки. Детей у сына не было. Таким образом, я остался единственным наследником Хироси Эндо. Конечно, нужно пройти экспертизу. Потом решать вопрос через суд. Но главное – не возможность что-то получить. Всеволод, ты мои проблемы знаешь…

Гай смотрел на меня в упор, словно просил как-то подтвердить свои слова.

– Всю жизнь я мечтал иметь отца, чтобы не считаться подзаборником. И в тридцать семь лет это желание по-прежнему со мной. Я ненавижу выражение «незаконный ребёнок». Говорю на французский манер – «натуральный». Хироси Эндо сказал, что обязательно пройдёт тесты. А раздумает – так и не надо. Важно, что я его увижу. Может быть, мы вместе сфотографируемся. И дети узнают своего деда – чем плохо?

– Очень даже хорошо, – расплылся в улыбке Озирский. – Да и наследство тебе не помешает. Семья большая, потребляет много. Кстати, насчёт той штучки, что нужно Косаревой показать. Я рассматривал её в лупу, и увидел волокна шерсти. Похоже, что раньше это стёклышко украшало кофту или джемпер, а потом было оторвано. Если тот убитый – Антон Аверин, пусть девчонка расскажет всё, что знает. До самых мельчайших подробностей. Ради этих показаний я и «коку» достал бы. Всё равно нюхать будет – с нами или без нас. А так хоть польза.

– «Коку» лучше не надо, – предупредил Гай. – Поймают – греха не оберёшься. Ну, всё, не буду тебя больше задерживать. Скоро придёт машина, подождите минут двадцать. Значит, очередное дело в Москве кончаете?

Озирский кивнул, по обыкновению выпятив губу.

– Представляете, ребята, что они придумали? В ветвях каштана подвесили взрывное устройство. И всех троих конкурентов – насмерть. Оставшиеся в живых после того барбекю обратились к нам в агентство. Теперь уже кончаем их разрабатывать. На днях наступит развязка. Оксана как раз по этому делу и работает. Вот освободится – и поговорим. Девица она железная – уж ты мне поверь. Обожает ходить по краю. Предпочитает всё острое и горячее. Когда вернёшься из Калифорнии, приступите к тренировкам. А я уже в Питер уеду…

– Что это за группировка? Те, что бомбу на каштан повесили? – заинтересовался я. – На Литейном про таких и не слышали.

– Всё случилось в Подмосковье, – объяснил Андрей. – А к нам обратились по рекомендации. Банда эта связана с аэропортом «Домодедово» и с уральской мафией. Брать их трудно. Так что ругайте меня, на чём свет стоит…

Озирский прошёл в комнату Прохора, взял с тахты гитару. Пока не пришла машина, нужно было чем-то занять время. Он ударил по струнам, чудом их не порвав, и запел с нарочитой хрипотцой.

 
Моя мёртвая мамка вчера
Ко мне пришла.
Всё грозила кулаком,
Называла дураком…
 

Я и не знал, что Андрей так здорово знает творчество Егора Летова. Вообще, рок он пел классно. И эти слова про мёртвую мамку – даже мороз по коже!

– Прохор, машина не пришла ещё?

Озирский на минуту прекратил бренчать. Он стоял в прихожей, прислонившись к дверце гардероба.

– Потерпи немного. – Гай тоже с интересом слушал ту же самую песню, которую начал петь сам.

 
А сегодня я воздушных шариков купил,
Полечу на них над расчудесной страной…
 

– Приехали за вами, – сообщил Прохор. Он стоял у окна на кухне и смотрел во двор.

– Отлично! – Андрей отбросил гитару.

Открыл стенной шкаф, он надел серый плащ, такую же шляпу. Я поспешно натянул отцовское кожаное пальто. Гай своей маленькой рукой так стиснул мои пальцы, что до макушки пронзила острая боль. А искалеченной ладони Андрей пришлось, наверное, ещё хуже.

Чёрный блестящий автомобиль с тонированными стёклами подъехал не под номерной знак дома, а прямо к дверям. Мы схватили свои кейсы и быстро сбежали по лестнице, нырнули в салон. Через минуту с визгом тормозов лихо вывернули на Комсомольский проспект.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Оксана Бабенко

11 сентября 1994 года. Сегодня воскресенье – и мокрое, и солнечное. Даже на нашей жуткой Звенигородке стало чуть потише. Моя Отка всю ночь не спала – орала. У неё опять кишечные колики. Она так страшно корчится, что я выпадаю в осадок. Но в поликлинике сказали, что у грудных это бывает. Правда, если настоящие судороги начнутся, надо срочно вызывать «неотложку».

Моя дочка – естественница, берёт только грудь. С чего бы проблемы кишечника? Правда, я даю ей разные соки. Специально выжимаю из свежих овощей и фруктов. Но от некоторых моя красавица покрывается сыпью, и опять вопит. Да ещё так вертит головой, что совсем облысела. Теперь болтаются жалкие клочья, и видно родимое пятно. Хоть бы оно заросло скорее! Одни бабки говорят, что я испугалась пожара, и это сказалось на дочери. Другие уверяют, что Октябрина будет очень счастливой.

Сейчас я хожу по квартире полусонная, в мятом фланелевом халате. Между прочим, до обеда не удосужилась причесаться. В голове такой туман, что я отрешена от всего мира. Сестра Олимпиада отправилась гулять – с Откой и братьями. А я, не умывшись, не почистив зубы, разрезала гранат и стала выедать по зёрнышку. Невероятно хочется спать. Истома разливается по всему телу. Я чувствую себя пылинкой, танцующей в солнечном луче.

У нас сегодня выходной, и на Дружинниковской улице дежурят другие люди Озирского. Зато завтра, в понедельник, ожидается развязка. Наверное, бандитов возьмут, и мы поживём спокойно. Саша Николаев обещал встретить Липку с ребятами на перекрёстке. В парк «Красная Пресня» они пойдут вместе. Конечно, дальше двора детей нельзя отпускать одних. Липке четырнадцать, но всё же она – ребёнок. И доверять ей других детей на дороге никак нельзя.

А так я не волнуюсь. Саша – человек надёжный, ответственный. Баловаться мелкоте не разрешит. И Липке с коляской поможет. Сегодня мы ночевали без него. Сашу пригласили в гости какие-то родственники.

Я подошла к окну в кухне и увидела соседку с третьего этажа. Она опять гуляла со своими пуделями – белым и чёрным. Пудели разные – карликовый и очень большой. Маленького, чёрного зовут Микки. Большого, белого – Рокко. Оба – кобели, и к ним на случки всё время водят сук соответствующей породы. Эта Мария давно торгует щенками. Да ещё палёной водкой, из-за чего на лестнице всё время гудят алкаши. Ещё мама говорила, что разводят они с любовником это пойло в области, прямо в грязной ванне.

Зато у Марии итальянские сапоги с вязаными голенищами за двести баксов*, кожаная куртка «Анжелика». Точно также она гуляла здесь и год назад, в субботу. И я стояла около окна, смотрела на неё. Думала, о том, что произошло четыре дня назад. И как прореагирует мама, когда узнает об этом. А ведь я уже залетела, только ещё не знала об этом…

Так мама ничего и не узнала – ни о моём падении, ни о внучке. Разве только с того света нас видит. Стерва я последняя – на кладбище давно не была. А когда ехать, если времени совершенно нет? Вот разберёмся с бандитами, тогда и навестим моих родителей.

А год назад у нас была большая стирка. Машина грохотала чуть не целый день. Мы втроём орудовали в ванной, а потом развешивали белье – в том числе и на балконе. Мама в те дни часто дежурила в буфете. Я тоже ночевала в «Белом Доме». Все уже знали, что готовится разгон. Хозяйство мы забросили. И только в субботу бросились находить порядок. Стирали все вместе в последний раз. Вот так же солнышко светило, и деревья желтели прядями. И Мария гуляла с собаками. А как началась на Пресне заваруха, уехала в тур, на Кипр.

Я чувствую себя неважно. Грудь болит, живот. Наверное, не надо было коляску одной тащить на шестой этаж. Лифт стоял сломанный целую неделю – только вчера починили. Ладно, Саша сейчас помогает. Заругал меня, что его не дождалась, тяжести поднимала. А я уже привыкла – год почти, как старшая в семье. Иногда так обидно, что слёзы льются сами. Рано всё на меня свалилось! Другие до пенсии под опекой, а тут всего девятнадцать лет…

Но надо крепиться, держаться. Ещё только моего нытья и не хватало. У меня есть Октябрина, и этого достаточно для счастья. Человечек мой родной, такой любимый! Как взгляну на неё, сердце прыгает в горло. В ней собралось всё, что мне дорого. И мамина кровь, и папина, и моя, и… Стоп! Об этом не надо думать. Так больно вспоминать всё это, и вместе с тем сладко.

Он мне ничего не обещал. Всё сразу было ясно. Сейчас, кажется, на родину к себе уехал. Нет его в Москве. А я всё хожу под окна с коляской, когда вырываюсь на прогулку одна. На Садовом кольце воздух плохой, конечно. Но, если углубиться в арбатские переулки, становится лучше. Я гуляю под окнами его дома и надеюсь, что оттуда нас видно. Семья-то ничего не поймёт, а вот Откин отец обо всём догадается…

Особенно люблю там бывать вечерами, когда прощальное солнце горит в сплошных стёклах окон. Обязательно проезжаем и мимо бывшего приюта Лены Косулиной. Она прятала нас год назад, когда меня хотели арестовать, и Андрея тоже. А потом её убили бандиты, и приют разогнали. Теперь там продовольственный склад.

Странно ещё, что у меня молоко есть. Столько всего пережила, так много ревела! Но это только если оставалась одна. При детях нельзя – испугаются, сами расплачутся. Конечно, Андрей Озирский очень нам помог. Зиму мы пережили у него в агентстве, в Питере. Но ведь мальчишек нужно было в школу отдавать, Отку регистрировать – и мы вернулись. Всё это время жили, как на войне – никаких поблажек. Я на них, конечно, не претендую, но иногда становится грустно.

Я вообще не была в декрете – ни до родов, ни после. Сидела в приёмной даже утром тридцать первого мая. Уже схватки начались, а я могла только по приёмной туда-сюда бегать. Андрей уехал на задание, другие ребята – тоже, и я осталась в офисе за старшего. Со мной – только Липка и братья, от которых никого толку. Хорошо, что Саша Николаев приехал. Так ведь он – чужой мужчина; при нём не разродишься.

Кончилось тем, что я буквально взвыла. Оставила Сашу на хозяйстве, а сама позвонила Арине Скресановой. Это – доктор, которая вела меня на протяжении нескольких месяцев. Она первая и взяла на руки мою дочку. Всё произошло в ванной комнате жилой квартиры. А Арина мне ещё и завидовала, потому что самой ей пришлось рожать в чужом дачном домике.

После родов я вернулась в приёмную через неделю – как после ОРЗ. Понятно, «Брянский лес». Партизанам некогда разлёживаться. Каждые три часа бегала кормить ребёнка. Так ведь в приёмной ещё самая лёгкая работа. Другим сотрудникам Андрей вообще спуску не даёт.

Пока Арина сидела рядом со мной в ванной, рассказывала всякие истории из своей практики. Я ведь «в воду» рожала – по методу Чарковского. Во-первых, Арина хотела проверить действенность этого метода. Она ведь педиатр. И молодые мамаши часто спрашивают, полезен этот метод или вреден. Во-вторых, я в Питере не прописана, на учёте в консультации не стояла, и с роддомом могли выйти сложности. Начнут там спрашивать, что да как – ну их в баню. Решили обойтись своими силами, и не ошиблись.

Так вот, Арина один потрясающий случай вспомнила. При ней «в воду» рожала очень странная женщина. Рассказывала, что во время беременности ежесекундно испытывала неизъяснимое блаженство. Все девять месяцев она чувствовала такое счастье, какое невозможно описать. Вернее, это чувство правильнее назвать благостью.

Роды прошли нормально, но мальчик прожил всего четыре дня. И умер он непонятно от чего. Он отдал матери всю любовь, всю нежность сразу, а потом ушёл. Арина назвала это «синдромом внезапной смерти». Ребёнку не понравился этот мир. Конечно, что в нём может понравиться сейчас?

А вот мою Октябрину, видимо, всё устраивало. Она так торопилась «на выход», что мы обе чуть не погибли. Дочь пошла плечиком. Пришлось «рожать её обратно». Удовольствие ещё то. Хорошо, что я занималась гимнастикой – до шестнадцати лет. Пришлось выскакивать из ванны и срочно вставать на голову. А то бы кранты – и «скорая» не успела приехать.

По крайней мере, Отку бы я потеряла. А это и мой конец. Где я ещё такую же возьму? Арина умница, сообразила, что в положении «на голове» плод провалится обратно – под действием силы тяжести. Я плохо помню, как это происходило. Растрёпанная, голая, вся в крови… Потом нас с Ариной крупный озноб бил три дня кряду. Интересно, почему сегодня только плохое вспоминается?

Я опять вернулась окну – со стаканом морковного сока. Попивая его мелкими глотками, стала наблюдать уже за другой соседкой – Антониной Петровной. Вот, идёт из ближайшего магазина. Как всегда, в сумке полбулки хлеба, батон и пакет молока. На бабушке – рыжее, с искрой, пальто. И год назад она точно так же пересекала двор, жмурясь от солнца.

Пятого октября она вернулась с дачного участка. И очень удивилась, что «Белый Дом» стоит сожжённый. Так заработалась на огороде, что ничего не слышала. И до сих пор не понимает, что там такое случилось. Везучая она – мне бы такой дурой быть! И ведь не старая – шестьдесят пять лет всего.

Я боюсь дня годовщины. Мне кажется, что опять произойдёт трагедия. Со мной, с Откой, с кем-то из детей… И зажмуриваюсь, чтобы не видеть тихой солнечной осени. Лишь бы Саша не застал меня с распухшим лицом и красными глазами! Ведь у него, вроде бы, есть ко мне какие-то чувства. Хоть и женился, а всё равно есть – я же не слепая. Жалко его очень. Видно, что одинок и неустроен. Брак с Инессой долговечным не будет – ежу понятно. Ей была нужна только квартира.

Но ничего, потом Саша поймёт, что такое женская любовь – бескорыстная, жертвенная. Да, у меня есть ребёнок от другого мужчины. И что? Теперь мне ни на кого и посмотреть нельзя? Тот, другой, точно не встанет у Саши на пути, не разобьёт семейное счастье. И почему он такой нерешительный, боязливый? А ведь на самом деле – герой. Столько раз ранен был, и вешали его в мафиозной шайке, и голым выбрасывали на мороз. Так неужели, выдержав всё это, Саша побоялся сделать мне предложение? Я ведь не прошу удочерить Отку…

Ё-моё, о чём я? Откуда взяла, что Саша мог бы так поступить? Да, он всегда говорил со мной ласково, нежно. Подолгу молчал, тяжело вздыхал. А мне казалось, что до заветных слов остаются какие-то секунды. Тогда Саше не пришлось бы удирать из дома в командировки. Я ведь верная, преданная – как собака. И Саша это прекрасно знает.

Я знаю, что Андрей услал сюда Сашу по просьбе Инессы. Зря она так, зря… Я понимаю, что со своей нынешней женой Саша познакомился давно. Я же свалилась, как ком с горы. Но не во времени дело, а в людях. Наверное, меня ревность и зависть мучает; поэтому и думаю об Инессе плохо. Но ведь она была без жилья, а у Саши – отличная квартира в центре Петербурга.

Когда не любишь, а замуж идёшь, значит, преследуешь иные цели. За квадратные метры убивают сейчас, так отчего штамп в паспорт не тиснуть? Потом она подаст на развод, и половину площади – себе. Но ничего, я Сашу в Москву пропишу, если он захочет. Перебесится, глупенький, и оценит меня.

Эх, нельзя мне пить, а то бы приложилась к бутылке. Я бросилась на незастеленную кровать. Под бок попала пачка памперсов. Я никак не могла поднять руку, чтобы вытащить их из-под себя. Передо мной всплыло Сашино лицо – встревоженное, бледное. Он переживал, когда рожала, что прямо не находил себе места. Ходил взад-вперёд по приёмной, кусал губы – будто ребёнок был от него. Оказывается, мы с Ариной так кричали и ревели, что Саша подумал о самом плохом и едва не вызвал «скорую помощь».

Ну вот, опять под душ не успела! Щёлкнули замки на двери. Вроде бы, послышался Сашин голос. Сколько они гуляли? Два часа! А я и не заметила. Всё, застёгиваю халат, несколько раз провожу массажной щёткой по волосам, пудрю нос – и бегу встречать свою семью.

Дорогие мои, любимые! Как мне было без вас больно и страшно! Одиночество кончилось, и завтра мы пойдём гулять вместе. Я не рискну больше оставаться одна дома и прекращу попытки заглянуть в собственную душу. Слишком темно там и страшно…

12 сентября. Ну вот, всё и кончилось! Понедельник выдался тяжёлым, как и положено. Мы дежурили у магазина «Мишель», который помещался в нужном нам доме. Там бандиты устроили явку. А детская коляска тем хороша, что в ней можно спокойно установить скрытую камеру. Кому придёт в голову, что из кучи погремушек и пелёнок за ним наблюдают?

Я работала портативной камерой «Polaroid Vision» для мгновенной фотосъёмки. Ребята так разместили её в коляске, что всё выглядит естественно. Наклоняясь к ребёнку, можно снять нужных людей в разных ракурсах. А со стороны кажется, что я меняю памперс или ищу потерянную дочкой пустышку. Потом ребята из московского филиала нашего агентства всё распечатывают, связываются с милицейскими оперативниками.

Но это уже не моё дело. Я только слежу за теми, кто появляется на Дружинниковской улице, и фиксирую их на камеру. Сегодня в скверике, где почти год назад свистели пули, было замечательно. Играли дети, сплетничали старухи. В траве запутались солнечные зайчики. И стоял Дом – белый-белый, за решёткой – как памятник самому себе.

Этот «Полароид» будто бы специально для шпионов делали. Не знаю, где Андрей нашёл такое чудо. Появление новой фотографии не прерывает процесса съёмки. Фотки накапливаются в отсеке с прозрачной крышкой. Доставать их оттуда не нужно. Фокус и выдержка устанавливаются автоматически, а вспышки не видно вовсе. И всё это прячется в итальянской пёстрой коляске, украшенной огромными бантами и глубокими складками.

Одно время нас явно проверяли. Подсылали каких-то малышей. Те просили показать ребёночка. Видимо, хотели убедиться, что в коляске – не кукла. Соседи рассказали, что за нами во двор приходили чужие люди. Они интересовались, действительно ли мы тут живём. Но это было в августе, когда всё начиналось. Потом нас оставили в покое.

Мы с Сашей отправились в парк имени Павлика Морозова. Было два часа дня. Отка спала – жёлтенькая, как цыплёнок. Я надела ей кофточку с зашитыми рукавами – чтобы не лезла пальчиками в глаза. И такой же колпачок – а то простудится. Ведь сейчас уже осень, и лужи не сохнут. Потом, проснувшись, ребёнок принялся сосать пустышку-ромашку и махать ручками, пытаясь достать до висящих игрушек.

Я. конечно, сделала невероятную глупость. Вместо джинсов, кроссовок и кожаной куртки надела туфли «декольте» на шпильке, расклёшенную юбку в клетку и белую блузку с кружевным воротником. И поверх всего этого – тёмно-бирюзовый плащ и канадского жатого микрофазера. Иначе и не могла поступить. Будь рядом со мной кто угодно, даже Озирский, оделась бы не так. А рядом с любимым человеком надо быть нарядной и элегантной.

Саша, например, при мне в варёнках и кроссовках не ходит. Он всегда в «классике» – белая сорочка, однотонный галстук, костюм цвета «мокрый асфальт». И отличный пепельный макинтош, на котором каждая складочка продумана. Может, мне просто кажется, что Саша невероятно красив и аккуратен. Но я его люблю. И как несправедливо, как обидно получается, что его женой стала другая!

И недавно стала, кстати. А ведь Саша мог бы, мог обратиться ко мне, объясниться! Но не буду его винить. Кто знает, какие там обстоятельства? Я и так слишком много на себя беру. Верно сказал козёл Диомидовский – «я дочка шофёра и буфетчицы». И Саше не пара – ни с какой стороны. Да ещё с таким обременением – сестра, братья, внебрачный ребёнок!

Но всё равно – сердцу не прикажешь. Ведь никто в жизни ещё не подавал мне плащ. Не открывал дверей, не называл «Ксюшенька, милая». Даже неполное имя для дочери придумал Саша. Маму-то Риной все называли. От этих всех ласк мне в сердце впивается тонкая иголка, хочется рыдать.

А Инессе это почему-то не нравится. Не понимает она, какая везучая на самом деле. Такого мужа отхватила, будучи уже в возрасте – заботливого, внимательного! Глупости, что он бабник. Мог бы тысячу раз ко мне пристать. Я не отказала бы. Бояться мне некого. Хотя Ромка Брагин, конечно, взбесился бы. Но я ему не жена. Сделать он ничего не может, хотя хочет, наверное.

А Саша к моей двери ночью даже не подходит. Только: «Доброе утро, Ксюшенька! Как чувствует себя доченька?» Это на фоне других мужиков, у которых на одно слово – три мата! Просто быть рядом с Сашей – одно удовольствие. Чувствуешь, как повышается уровень твоей культуры. Он произносит фразы по-латыни. И забывает, что я. полено, ни одного слова не понимаю. Потом, правда, спохватывается и переводит на русский язык.

Инесса нарочно убеждает себя в его изменах – чтобы не стыдно было выгонять человека из дома. В квартиру-то она уже прописалась. А теперь хочет от Саши избавиться. Может, и изменяет ему. Всегда вор первым кричит: «Держи вора!»

… Мы шагаем по Дружинниковской улице, щурясь от яркого солнца. На пальцах у нас блестят обручальные кольца – изображаем супружескую пару. Я надела мамино кольцо – почти в сантиметр толщиной. То самое, что с неё, в мёртвой, сняли в «Белом Доме». У Саши колечко тонкое, скромное. Его надела мужу Инесса – не любя, даже ненавидя.

Один раз я видела её в офисе агентства. Женщина яркая, модная, умная; но что-то в ней есть и отталкивающее. Она не злая – скорее, равнодушная. Но это только до того времени, пока не встанешь у неё на пути. Какая бы я ни была грешница по жизни, имею право на своё мнение. Обидно за Сашу – ведь жена убивает его морально. Чувствую – если они не разведутся, случится какая-то трагедия. Например, Саша может убить себя. Ну, не созданы они друг для друга – надо это понять.

Я вижу, что Саша сейчас думает не о бандитах, а об Инессе. Мы должны подать сигнал опергруппе, когда заметим прибытие «клиентов». Но мой напарник, толкая впереди себя коляску с Откой, мысленно что-то доказывает своей супруге. Та, конечно, совсем не обрадуется его возвращению. А они и месяца в браке не прожили. Зачем тогда вообще было идти в ЗАГС? Ах, да – квартира!

Никогда я таких баб не понимала. Это же надо совсем не иметь ни души, ни сердца! Наверное, поэтому ей противны Сашины нежности. Или Инесса себе цену набивает? Ну, как Сашу не любить? Кроме того, что красивый, он ещё и сильный духом. Год назад лишился глаза. Его лицо изуродовало на добрую половину. А сейчас почти ничего не заметно. Разве только тонкие шрамчики, которые почему-то не загорают.

И никогда не скажешь, что Саша – инвалид, а ведь это так. Ходит легко, неслышно. Не натыкается на деревья и заботы. И это в то время, когда левый глаз видит всё хуже. И вот в таком состоянии человек держится, не ноет, не изменяет ни одной своей прежней привычки…

Я заметила, что справа, подперев спиной ствол тополя, стоит Руслан Величко, он же Божок. А Саша его не видит, и это ужасно. Божок жуёт спичку – это условный сигнал. Он показывает, что «клиенты» на явку ещё не прибыли. Будь они там, мальчишка курил бы сигарету. Его велосипед валяется на травке – «расстрельной» стены стадиона «Асмарал». Мне даже взглянуть туда жутко. Кажется, что не краской написаны буквы на плитах, а человеческой кровью.

Божок делает вид, что нас не знает. Со стороны он – обычный школьник, в «варёнках» и серой ветровке. Конечно, сегодня он опять прогулял занятия. Впрочем, мне бы помолчать. Моя сестрёнка Липка, похоже, и девяти классов не окончит. И в вечернюю школу её не пропрёшь. Ладно, если мужа хорошего найдёт. А вдруг самой пробиваться в жизни придётся?

Озирский обещает об её личной жизни позаботиться. А я думаю – просто трахнет, когда Липка подрастёт, и сделает ей ребёнка. Конечно, будет на него платить. Но выйти замуж Липке, как и мне теперь, станет очень трудно. Сейчас благотворительность не в моде. Оказывается, Божок две банки «Тоника» выпил, пока нас ждал. Вон, рядом валяются. Надо потом их в урну отнести.

В прошлый раз, когда ждали «гостей», Божок кушал арбуз, сидя в седле велосипеда, прислонённого к стене. Это было три дня назад. Но тогда бандиты не приехали – главарю «забили стрелку» в другом месте.

Мы с Сашей прогуливались по Дружинниковской и болтали, о чём придётся. Обсуждали московскую погоду, цены на фрукты. Решили переставить Откину кроватку в уголок – подальше от осенних сквозняков. Потом увидели, что за «Белым Домом» мужики с машин торгуют картошкой. Саша предложил, когда закончится операция, купить килограммов десять – про запас.

– Тебе же трудно нести такую тяжесть! – испугалась я. – А в коляску не поместится. И тары нет – мы же не собирались…

– Тара у меня в кейсе, – сообщил Саша. – И мне совсем не тяжело. Я должен помогать, пока у вас живу.

Сегодня он особенно благоухал одеколоном. Я вдыхала горьковатый запах, чуть смешанный с нафталином и табаком. Еле сдерживала слёзы, изо всех сил кусая губы и сжимая кулаки. Как же Сашу наградить за всё? Может, намекнуть ему? Пусть приходит, когда дети заснут…

Я и так старалась облегчить Сашину участь. Когда у него кружилась голова, сама принимала участие в просмотре отснятых кадров, делала пояснения ребятам из РУБОПа. Каждая физиономия тщательно изучалась. Тут же поднималась картотека, и компьютер выдавал на принтер справку о «засветившемся» братке. Таким образом, нам удалось обнаружить пятерых рецидивистов – в основном, с Урала. Двое из них, так сказать, самовольно покинули колонии. И вот теперь нужно из всех взять.

Так опротивели мне эти протокольные рожи! Они мешали нам с Сашей видеться, общаться, говорить о погоде и картошке. Ведь думали мы совсем о другом…

– Ничего, братья и сёстры! – успокаивал нас Андрей Озирский. – Если кто и уйдёт, его всё равно скоро достанут. Это я вам говорю!

Шеф, всегда, от скромности не умирал. Впрочем, я знала, что он имеет в виду. Все плёнки непременно копировались им. Кроме РУБОПа, в курсе оказывались члены той группировки, главаря которой взорвали бомбой с дерева. А уж они, будьте покойны, кого угодно достанут – ребята без комплексов.

Сам Андрей сейчас находился неподалёку – на улице Красная Пресня, угол Малой Грузинской. С ним была опергруппа, включающая в себя собровцев* и милицейских спецназовцев. Все только и ждали нашего сигнала. Я представила, как мечется сейчас Озирский, будто лев в клетке. Будь у него хвост, исхлестал бы себе все бока. Выкурил, конечно, пачку сигарет. Боится, что его план провалится, и вместо поздравлений придётся принимать колотушки.

Я ничего против Андрея не имею – многим ему обязана. Но выпендрёжных мужиков всегда недолюбливала. У меня от них элементарно болит голова – как от ярких файеров и громкой музыки. Мне нравятся интеллигентные, воспитанные, выдержанные. Я это поняла окончательно, когда увидела в офисе агентства нотариуса Николаева – тогда ещё холостого. Глупенький он – не увидел самой верной тропки, забрёл в болото. Но я тогда с пузом ходила, и не могла его соблазнить…

Мы уже начали беспокоиться, потому что в начале четвёртого бандиты не приехали. Отка долго спала, и в любую минуту могла расплакаться. От площади Свободной России Саша развернул коляску обратно. Он тоже устал – на лице выпустили капли пота.

Здесь на меня всегда нападала тоска. Сегодня она получилась сладкая, мятная. Сердце трепыхнулось – словно по нему ударили кулаком. Я так хорошо знала этот Дом изнутри! Представляла, как сияют сейчас чисто вымытые сплошные стёкла, и тёплые жёлтые квадраты ложатся на ковровые дорожки коридоров! И, как тогда, открывается с высоты панорама Москвы. Изгибается река, и копошится людской муравейник на Новом Арбате. И несётся по набережной поток машин – как тогда…

– Кого я вижу? Оксана!

Знакомый женский голос заставил меня сильно вздрогнуть. Он донёсся будто из тех, навсегда ушедших дней.

Людмила Аркадьевна, буфетчица с шестого этажа, мамина приятельница, стояла на дорожке и улыбалась. Похоже, она работала на прежнем месте, не усложняя себе жизнь воспоминаниями. Полная, цветущая, в кожаной куртке с узором, в юбке из плотного шёлка и в рыжих шнурованных ботинках на каблуках-рюмочках, она была очаровательна. Те же карие весёлые глаза, платиновые кудряшки волос.

С ней были две официантки, которых я знала чуть похуже. Тоже в коже и замше, так что явно не бедствуют. По-моему, они тогда работали в столовой, но очень быстро перестали приходить, затаились. А вот мама оставалась в Доме до последнего. И потому у неё даже могила символическая, а эти духами благоухают, на солнышке греются…

– Здравствуйте. – Мне очень хотелось куда-нибудь сплюнуть. – Познакомьтесь – Александр, – представила я своего спутника.

По его лицу я поняла, что таким поворотом дела он доволен. Значит, надо поддерживать разговор. Мы можем, не вызывая подозрений, стоять напротив «Мишеля» и наблюдать за происходящим вокруг.

– Это – твой муж? Ну, блин, какого красавца себе отхватила! Оксанка, самая-то покажись! Прямо топ-модель, правда, девочки? И никакого живота!

Рыжая, носатая официантка Таня цокала языком. Она вертела меня за локти, дёргала за рукава плаща. Людмила Аркадьевна между тем склонилась над коляской. Отка уже проснулась и внимательно разглядывала незнакомую тётеньку.