Читать книгу: «Украина. Небо 2»

УСЗ 1. Любовь

Ворошиловградская народная республика. ПГТ Тзержинский.

Отдельная батарея специального назначения РРСЗО «Весна».

16 марта 2026 года.

Анна не спала.

Она лежала на узкой армейской койке в своей комнате и смотрела в пиксельный потолок. Вокруг было темно, информации в «Эльгу» поступало мало, поэтому в визуальном поле её зрения на потолке вдруг стали различимы трещины. Их было три. Они были похожи на следы молний. Одна тянулась от угла к лампе, вторая пересекала её под прямым, почти под углом, третья терялась у двери, исчезая в белой линии косяка. Анна поймала себя на том, что разглядывает их уже несколько минут, словно линии судьбы на руке. Раньше она не была суеверной. Вообще. Впрочем, раньше она «вообще» была другой.

За тонкой фанерной перегородкой, в соседней комнате, мерно посапывал Алексей. Дышал рвно, спокойно, по-мужски глубоко. Анна слушала это дыхание и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то вязкое и противоречивое, почти болезненное. Ей хотелось встать, пройти сквозь стену, разбудить его — и влепить пощёчину. За то, что без спроса вшил в её череп три железки, перекроил её тело под войну. А следом, в том же порыве, — обнять. Уткнуться лицом в его плечо и замереть, чувствуя, что он живой, тёплый, настоящий. Потом снова ударить — за то, что она теперь не знает, как с этим жить. Потом заплакать. Просто, без причины и без надежды.

Но она не сделала ничего.

Только лежала, смотрела в потолок и слушала, как за стеной дышит чужой, близкий человек.

Вчера они «тренили» с ним почти восемь часов без перерыва, до глубокой ночи. Теперь она знала на зубок состав батареи, ТТХ всех входящих в неё машин, позывные старших офицеров, характеристики всех своих реактивных юнитов, основные типы техники, используемой противником против РСЗО и БПЛА, градацию званий и подразделений ВС Гардарики, общую структуру РВСН как рода войск, и даже основы двух воинских Уставов — «Гарнизонной и караульной службы», а также «Сухопутных войск, часть 2», где говорилось о работе артиллерийских подразделений. Великолепная, почти фотографическая память, которая когда-то очень помогала Анне в учёбе не подвела и сейчас. Пусть по верхам, но она охватила за этот вечер просто гигантский пласт информации, на который у обычного человека, вероятно, ушло бы не менее недели. Кроме «зубрёжки» они ещё раз отработали и «боевое маневрирование», закрепили паттерны, попытались предположить варианты действий в тех или иных ситуациях на поле боя двух Роёв. Сделать это, конечно, можно было лишь умозрительно, потому что никто — включая руководителей Альбионского Роя и руководителей «Заслона-Антей» понятия не имел как могут противодействовать друг другу в реальности две столь разные системы БПЛА.

Однако Анну волновало не это.

За восемь часов, проведённых в одной комнате, они очень сблизились с Алексеем и теперь чувствовали себя рядом друг с другом словно старые друзья. Подобной близости у Анны не было ни с кем. Не просто «давно не было», а не было — «никогда вообще». Утончённый флирт, дорогие подарки, сложные подкаты, настоящие «операции-соблазнения» от блестящих бизнесменов, накачанных спортсменов, всемогущих чиновников — всё это было. Но она ни с кем и никогда не сидела на узкой койке в колхозном бараке, разбирая тактику атакующих дронов, весело смеясь над нелепыми — а порой очень грубыми и примитивными шутками, попивая дерьмовый чай с найденными где-то прапорщиком Кравцовым каменными пряниками, просто находясь рядом, дыша одним воздухом, пульсируя в одном ритме.

Анна сидела на койке, поджав под себя протезы, а Алексей пристроился рядом — так, что его бедро почти касалось её. Сначала это было случайно: тесно в комнате, узкая койка, не разбежишься. Но потом он потянулся к планшету с тактической схемой, и его рука легла на одеяло в сантиметре от её пальцев. Анна замерла. Она вдруг перестала слышать себя — ни пульса, ни дыхания. Только этот сантиметр воздуха, который вдруг стал горячим, почти осязаемым. Ей казалось, что если она пошевелится, то непременно коснётся его — и это будет похоже на короткое замыкание: искра, вспышка и темнота.

Она не пошевелилась. А он, не глядя, чуть сдвинулся, когда показывал что-то на экране, и их бёдра плотно соприкоснулись. Просто, протезом, — через ткань её джинсов. Но Анна почувствовала вдруг тепло его тела, его тяжесть, его спокойную уверенность. И внутри неё всё перевернулось. Это была не похоть — нет. Что-то другое, куда более страшное: желание раствориться в этом тепле, забыть, кто она сейчас и кем была раньше, просто закрыть глаза и выдохнуть, впервые за много месяцев. Она сходила с ума от этого лёгкого, почти невинного касания. Она боялась дышать, боялась, что он уберёт руку — или, наоборот, придвинется ещё на миллиметр. И в этот момент Анна поняла, что пропала окончательно. Шевченко перестал быть для неё чужим.

Сейчас она лежала одна, вытянув протезы рук вдоль тела. Металлические пальцы безжизненно покоились поверх одеяла. Анна привыкла к ним за эти дни так, будто они всегда были её плотью, но просыпаться с этой холодной тяжестью на плечах всё ещё было странно — словно кто-то невидимый держал её за руки, не отпуская даже во сне. Рядом, на тумбочке — обычной, солдатской, с облупившимся уголком и пятном от кружки, — лежали протезы ног. Две гладкие, изящные формы из матового пластика и титана, с миниатюрными стопами. У других людей на такой тумбочке стояли бы книги, очки, телефон, большая кружка с остывшим чаем. У неё — две части тела, которые она надевала по утрам, словно сапоги.

Анна вздохнула, напрягла пресс и села, не поднимая рук. Щёлкнула пальцами — титановые костяшки левого протеза ударились о ладонь, издав сухой, механический звук. «Я прибыл из будущего, чтобы убить тебя, Сара Коннор», — мысленно усмехнулась она.

Момент волшебной близости с Алексеем — прошёл. И сейчас Анна ни чувствовала ничего. Ни по отношению к нему, ни по отношению к собственным, захлестнувшим вчера её сознание, чувствам. Мы все — всего лишь животные, заключила она. Потрогал самец за лапку — и всё, едва не сошла с ума. Да кому ты нужна такая? Тетраамутантка, дура! Вот разве что — Минобороны. Вместо тепла и счастья — душу вдруг затопили отчаяние и злость...

Ладно, всё, успокоилась!

Анна включила ночник. Жёлтый, слабый, почти масляный свет окрасил комнату в пиксельные тона — белые линии мебели, чёрные провалы углов, отблески на металле. Анна взяла с тумбочки сначала правый ножной протез, потом левый. Пристегнула. Оба щелчка — короткие, сухие, как выстрелы детского пистолетика. Титановые штифты, вживлённые в кости, приняли нагрузку, и по телу пробежала знакомая вибрация — механика ожила.

Опираясь руками на спинку кровати и тумбочку, Анна, пошатываясь, поднялась.

Протезы ног в целом держали хорошо — жёстко, надёжно, хотя и требовали большой концентрации внимания. Сервоприводы отзывались на команды мозга вязко и неуклюже. Ходить по-настоящему она пока не умела — программы бега и нормальной походки были заблокированы, не откалиброваны, не готовы, как уклончиво объяснял тот же Алексей. Но стоять, опираясь руками о стены, или переставлять ноги одну за другой, медленно, осторожно, с концентрацией хирурга — она была вполне способна. Этого хватало, чтобы добраться до инвалидного кресла в углу, усесться в него, откинуться на спинку и выдохнуть.

«Уже достижение», — подумала Анна, натягивая на протезы джинсы и завязывая кроссовки на металлических стопах. — «Становую тягу со штангой, конечно, не сделаешь. И в теннис с ракеткой не поиграешь. Но хотя бы выйти на улицу можно самостоятельно. Полёт в космос по сравнению с этим — фигня!»

Военная форма, обещанная Шамилем должна была скоро подойти, причём как «полевой вариант» — в цифре и с кепкой, так и «парадный мундир» — с юбкой да пилоткой. Вроде пошили индивидуально для неё — аж целого младшего лейтенанта. По спецзаказу. Впрочем, пока приходилось щеголять в джинсах и блузке. В своих.

Переставляя протезы, Анна добралась до окна. На улице было темно, только редкие прожектора разгоняли тьму жёлтыми пятнами. В пиксельном мире ночная база выглядела как схема: параллелограммы зданий, сложные фигуры техники, зелёные силуэты часовых на постах. При концентрации на одном предмете можно было рассмотреть детали.

Но сейчас этого не требовалось. Анна хотела впитать саму атмосферу — той новой реальности, в которой ей предстояло существовать. Одной. Без красивых самцов с планшетами в руках.

Где-то далеко, на западе, небо почему-то казалось светлее — и это было странно. Разве заря поднимается не на востоке?

Анна задумалась над этим и уже собралась активировать виртуальную карту, но не успела. Вокруг оглушительно завыла сирена.

Из соседней комнаты почти мгновенно выскочил Алексей. Он был в одних штанах и ботинках, взъерошенный, с красными глазами, но с планшетом. Совсем не такой как вчера, когда касался её бедром.

— Что случилось? — спокойно спросила Анна.

— Понятия не имею! — Алексей уже тыкал пальцем в экран, листая какие-то данные. — Вижу, сработал сигнал воздушной тревоги. На удалённых базах, как у нас, такой обычно включается автоматически при обнаружении целей для ПВО. Но цели для ПВО у меня на планшете — а значит и на радарах — отсутствуют.

— И какого хрена тогда происходит?

— А я откуда знаю? Сигнал тревоги можно врубить и в ручную.

В этот момент из конца коридора выбежали двое военных — один в форме, другой в армейских трусах и майке серо-зелёного цвета, зато в сапогах. Они что-то закричали, но Анна не разобрала слов — сирена заглушала всё.

— В штаб! — крикнул Алексей. — Сейчас, подожди!

Он исчез в дверях, выкатил коляску. Анна, опёршись о его плечо, тяжело опустилась в кресло. Алексей развернул каталку и подтолкнул к штабу. Анна, включив моторчик, покатилась по буеракам сама.

И вся, мать её, любовь.

***

Так называемый «штаб» находился в бывшей конторе фермы — одноэтажном кирпичном здании на въезде в базу — четыре небольших офисных комнатки, в одной из которых ночевал Шамиль, а в другой находился крохотный склад. Когда Анна с Алексеем вбежали внутрь, в «комнате заседаний», где ранее, вероятно, «заседала» только колхозная бухгалтерия, уже было полно народу. Офицеры в форме и без, несколько старшин. Все говорили одновременно, жестикулировали, смотрели в развешанные по стенам большие плоские экраны. Гул голосов смешивался с воем сирены, создавая невыносимый шум.

Шамиль стоял у самого большого монитора, демонстрировавшего карту местности. Но не прилегающей к базе, а какой-то иной. И на что-то показывал рукой. Увидев Анну, он кивнул, жестом приглашая подойти. Все расступились, пропуская её с Алексеем, толкающим коляску. Коляска впрочем ехала сама, Алексей лишь тащился за ней, держась руками за поручни.

— Что происходит? — спросила Анна, подъезжая ближе.

Шамиль повернулся к ней. Лицо его было серым, осунувшимся — казалось, он не спал несколько суток. Под глазами залегли тени.

— Альбионский рой. Пятнадцать минут назад, — произнёс он глухо. — Сделал второй залп.

Анна почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— И это, как я понимаю, не Пахмут? — спросила она. — В смысле, не продолжение наступления через Пахмут.

Шамиль упёр на неё взгляд.

— Откуда ты... — начал он, но тут же помотал головой. — Да, это так называемый «Жаховский выступ». Нечто вроде треугольника или дуги, образованной ЛБС, проходящей через пункты Болтавка, Зофиевка, Гучеров Яр, Новый Тонбасс, Бродинское. Вот здесь! — он показал на карте рукой. — Крупнейшее поселение в центре этого выступа — посёлок Жахово. Поэтому выступ — Жаховский. До Пахмута от него ехать — километров шестьдесят, может чуть дольше. Вчера там стояла 97-я гвардейская воздушно-десантная дивизия.

— Стояла? — переспросила Анна.

Шамиль снова посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на карту.

— Данные разведки неполные. Но судя по всему... 97-й больше нет.

В штабе стало тихо. Даже сирена, казалось, стала орать потише.

— Полная... полная аналогия с Пахмутом и Басовым Яром сутки назад, — продолжил Шамиль. — Разведка, подавление ПВО, массированный, почти мгновенный удар. Огневое воздействие, вернее, массированная атака умных БПЛА длилась примерно столько же — около десяти минут. Но есть огромная разница в масштабе. Под Пахмутом и Басовым Яром — Альбионский рой применил менее трёх тысяч дронов одновременно. Здесь — более шести тысяч.

— Шесть тысяч? — переспросил кто-то из офицеров.

— Шесть с половиной, — поправил Шамиль. — Включая тяжёлые. Хорнеты. Они не просто атаковали участок фронта. Они просто сожрали его. Организованной обороны на данном участке физически не существует.

Он повернулся к Анне.

— Потери только в живой силе — не менее четырёх тысяч человек. Возможно, больше. В частности, два батальона ПВО уничтожены полностью. Артиллерия — тоже. Бронетехника и автомашины — сотни единиц.

Анна помолчала. Четыре тысячи и шесть тысяч. Дронов и Хомо Сапиенс. Юнитов.

— Обороны на данном участке физически не существует, — повторила она за Шамилем. — Но прорыв фронта есть?

Офицеры шумели, но Шамиль резко вскинул правую руку. Все замолчали.

— У меня данных нет, — просипел он. — Я всего лишь командир батареи, пусть и подчинённой напрямую ГШ. А что такое?

— В случае если хотят прорвать фронт... — Анна помотала в воздухе рукой. — Через какое время после огневого налёта начинается выдвижение штурмовых групп для непосредственного захвата участка?

Шамиль фыркнул.

— Ни через какое. Наземные подразделения идут вперёд одновременно с работой артиллерии и авиации работающей на подавление огневых точек. Начало выдвижения обычно совпадает с «пиком» артподготовки. Атака должна развиваться сплошным накатом — чтобы штурмовики вошли на вражеские позиции сразу или почти сразу после того, как на линию обороны упал последний снаряд.

— И кто-то вошёл?

— О чём ты?

— Кто-то занимает позиции ВС Гардарики, на Жаховском выступе?

Шамиль молчал очень долго.

— Ты хочешь сказать...

— Они не прорывают ваш фронт. Они просто пожирают его. Цель — не прорыв, не стрелочки на карте, не захват городов или областей. Цель — физическое уничтожение армии.

— Но Пахмут ведь они взяли.

— Это была пиар-компания. Нужно было показать успехи по телику. Небольшие. А сейчас вероятно, когда Рой прошёл апробацию в поле, они начинают играть с ним по-настоящему. Четыре тысячи за десять минут. Подвоз БК — и ещё раз. Подвоз БК — и ещё раз. Думаю, к вечеру ситуация повториться. И завтра утром — тоже.

— Тогда... тысяч по десять в стуки. Месяц — и половины армии нет.

— Я думаю быстрее, — Анна нахмурилась. — Простой арифметический расчёт. Если данные по количеству техники в полку «Тентакль» верные, они могут в течение одного залпа обрабатывать ЛБС шириной не в тридцать, а в девяносто-сто километров. Ведь это же полк, а не батарея. Судя по элементарному расчёту численности легко заключить, что под Пахмутом и на Жаховском выступе — работало около трети штатной численности состава полка, даже меньше. А если так... — Она задумчиво потрогала подбородок. — Полагаю, половины армии не будет в живых уже через две недели. Плюс минус пара дней на пасхальные выходные и альбионский ланч с кофе-брейками. Это ведь альбионцы — снобы до глубины простаты.

— Да что ты... такое говоришь! — вспыхнул Шамиль. — Да как ты смеешь...

— Отдайте приказ по батарее немедленно выдвигаться, — сквозь зубы процедила Анна. — Полагаю противник всё же бросит несколько прифронтовых бригад вперёд, но не на глубокий прорыв, а на то, чтобы занять более удобные позиции восточнее прежней линии ЛБС. Ведь хоть как-то командование Збройных сил на данном участке обязано использовать тактический успех, подаренный им альбионцами. А нам... нам надо уже показать этим поедателям падали, что у нас тоже есть яйца. В смысле — ИИ и БПЛА!

УСЗ 2. Рассвет

Рассветало медленно, нехотя — мартовское утро никак не могло решить, то ли ему быть, то ли остаться дрыхнуть предсмертном стазисе. Снег, выпавший ночью, уже превратился в жидкую кашу под ногами шныряющих по базе солдат. Грязь чавкала, смешиваясь с песком, которым здесь щедро посыпали кривые дорожки, но песок тонул в раскисшей земле, делая её ещё более вязкой и скользкой.

Анна стояла у крыльца «штаба», опираясь на свою коляску, и смотрела, как батарея поднимается на дыбы. В пиксельном мире раннее утро выглядело особенно контрастно: чёрное небо на востоке начинало сереть, но это был не свет — просто фон становился чуть менее плотным, открывая контуры облаков. Белые линии зданий, техники и людей — всё это двигалось, носилось, шумело, перестраивалось, жило своей, незнакомой Анюте адовой жизнью.

Рядом, переминаясь с ноги на ногу, мялся Алексей. Он был уже полностью экипирован: поверх тёплой флисовой кофты — бронежилет, разгрузка, на поясе — кобура с пистолетом. На голове — тактическая каска с наушниками, закреплёнными на боковых рельсах.

— Холодно, — произнёс он, дыша в ладони. — Вроде март, а ощущения, что февраль. Ты не замёрзла?

— Нет, — ответила Анна мрачно. — У меня лапки пластиковые. Или титановые, хер знает. И верхние и нижние. В смысле — не мёрзнут. А жопа — от удивления подгорает. Так что можешь не переживать.

— Я не о том.

— А о чём?

Алексей посмотрел на неё. В пиксельном мире его лицо было почти неразличимо — только зелёный контур, скулы, глаза, которые сейчас казались двумя тёмными провалами.

— О том, что будет через пару-тройку часов, — сказал он, — когда дотянем до ЛБС. Ты готова ко всему этому?

— Конечно, не готова, — Анна состроила рожицу. — А разве это имеет значение? В смысле, если я не готова, оставите меня здесь?

Алексей вздохнул, открыл рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент из здания штаба вывалился Шамиль. Он был в полевой форме, и почему-то без бронежилета — только разгрузка поверх камуфляжной куртки. На поясе — планшет в герметичном чехле, фляга, подсумки. Лицо — сосредоточенное, недовольное.

— По машинам! — Рявкнул он коротко, проходя мимо. Словно выплюнул, даже не замедляясь. — Вы оба за мной, в КШМ. — И, не оглядываясь, зашагал к площадке, где в три ряда замерли «Торнадо», «Панцири» и командный фургон.

Анна кивнула. Алексей взялся за спинку её коляски и они покатили следом.

Машины возвышались на центральной площадке базы. Техники в зимних комбинезонах сновали между ними, проверяя последний раз крепления, натяжение тросов, уровень топлива. Кое-где уже работали двигатели — дизели фонили на низких оборотах, выбрасывая в холодный воздух клубы белого пара.

Двенадцать «Торнадо-С». Анна знала сколько их, но всё равно непроизвольно пересчитала, когда коляска поравнялась с первой машиной. Двенадцать огромных, приземистых исполинов на колёсах «КАМАЗ-6350», с четырьмя рядами направляющих на задней части. Каждая направляющая — как длинная труба, внутри которой покоилась готовая к пуску ракета. Направляющие были покрыты маскировочной сеткой, но Анна видела их пиксельные контуры — идеально прямые линии, уходящие в небо под углом.

— Все пойдут с нами? — спросила она.

— А есть причины чтобы пошли не все? — вопросом на вопрос ответил Шамиль. — Полный залп это как раз четырнадцать машин. Меньше ракет — меньше совокупная мощность залпа.

— Четырнадцать машин, — опять повторила повторила за Шамилем Анна. — А «Торнадо-С» тут двенадцать. Я так понимаю «Искандеры» с нами не пойдут?

— А зачем? Работать, судя по всему, мы будем по ЛБС, не дальше. «Искандеры» и отсюда прекрасно дотянуться до точки, куда будут лупить «Торнадо». Да и к тому же... «Лилии» с «Искандеров» это тяжёлые ракеты, для вскрытия очень укреплённых или очень крупных целей. Ты вряд ли будешь лупить с «Искандера» по группе штурмовиков. Андерстенд?

— Андерстенд.

Рядом с «Торнадо» стояли четыре заряжающих машины — ЗИЛ-131 с кранами-манипуляторами и контейнерами для ракет. Высокие, угловатые, с гидравлическими стрелами, сложенными в походном положении. Каждая могла перезарядить всю батарею за пятнадцать минут — если, конечно, успеют до ответного удара.

За ними — стояли два «Панциря». Анна присмотрелась, а ИИ услужливо подсказал: две спаренные пушки 2А38М были сняты. На «Панцирях» красовались лишь направляющие для зенитных ракет. 57Э6Е — сверхзвуковые, с осколочно-стержневой боевой частью. Дальность — до двадцати километров, высота — до пятнадцати. Двадцать четыре ракеты на каждой машине. Сорок восемь — всего.

— Это всё ПВО, что прикрывает нашу колонну? — спросила Анна.

— И колонну на марше, и позицию во время развёртывания, и позицию после развёртывания, — кивнул Шамиль.

— А почему всего две машины ПВО? «Резерв Главного Командования», столько понтов. А машин прикрытия пожалели?

Шамиль обернулся и посмотрел на неё внимательно.

— Потому что в штатном режиме — батарею РСЗО вообще не прикрывает «собственное ПВО». То есть обычно с батареей выдвигается к ЛБС — ноль машин ПВО, понятно? Прикрытие осуществляется «общевойсковое», то есть силами РЭБ и ПВО бригады, в рамках единой системы на участке фронта. Но мы — экспериментальное подразделение РВСН, «Резерв главного командования», созданный, как ты понимаешь, по аналогии с ВОВ. Поэтому нам выделили — собственные «Панцири».

— Ух ты, как в воду глядели, — съязвила Анна. — Я ведь правильно понимаю: после атаки Альбионского Роя на участке фронта куда мы едем — общевойскового прикрытия не существует вообще? Как вы недавно выразились — физически.

Шамиль, уже готовый было продолжить быстрое движение к КШМ, вновь остановился.

— А ведь верно... — задумчиво протянул он, — раз «войска» на участке после утренней атаки уже нет, то и «общевойскового» прикрытия, очевидно, тоже. Дьявол, да куда же мы тогда прёмся с двумя «Панцирями» к ЛБС? Быть может, приостановить выдвижение?

Коляска Анны, игнорируя душевные терзания подполковника, жужжа моторчиком, обогнала его и поколесила дальше. Шамиль, немного поколебавшись, быстрым шагом поспешил за ней.

В хвосте колонны Анна заметила ещё несколько машин: два «Урал-4320» с контейнерами РЭБ — «Красуха-4» и «Борисоглебск-2». Широкие, квадратные, с множеством антенн на крыше. Ну а замыкали колонну три «КАМАЗ-5350» с брезентовыми тентами — в них ехал личный состав сопровождения: техники, мотострелки охраны, дополнительные бойцы пусковых установок. Две УАЗ-«буханки» для офицеров связи и, наконец, сама КШМ — командно-штабная машина на базе всё того же «КАМАЗ-5350», только с прямоугольным корпусом-фургоном, утыканным антеннками.

— Двадцать четыре машины, — прокомментировал подошедший к её коляске Шамиль, видя что Анна пересчитывает состав колонны. — Плюс наш КШМ — двадцать пятая.

— А медицинская есть? — почему то вспомнила Анна. — Ну, или катафалк.

— Тьфу на тебя, — возмутился Шамиль и действительно, сплюнул через левое. — В одной из «буханок» оборудован полевой мини-госпиталь на колёсах. Фельдшер, два санитара, бинтик, йодик. Всё! А катафалк тут — любая машина, что катается ближе тридцати километров от линии фронта в оба берега.

Анна кивнула. Внутри неё всё сжалось — не от страха смерти, от осознания масштаба. Двадцать пять машин. Полторы сотни человек. Сто сорок четыре ракеты. И всё это — ради одного залпа. Ради десяти, а может даже пяти минут боя. Или как тут принято говорить — «работы»...

Вскоре база осталась позади. Анна видела в пиксельном мире, как удаляются белые контуры зданий, как тают в серой мгле зелёные силуэты часовых на постах. Потом потянулись поля — бесконечные, чёрные, расчерчённые бледной сеткой координат.

Дорога была паршивой. Грунтовка, пару раз пройденная грейдером, которая в сухую погоду ещё как-то держала форму, сейчас превратилась в месиво из грязи, щебня и снега. Колёса КШМ скользили, машину заносило на поворотах, Анну нещадно мотало в кресле, несмотря на сплетающие её ремни.

«Сука, где мой розовый кабриолет и ганноверские автобаны?» — подумала она.

— Долго? — спросила вслух.

— Часа два. А может два с половиной. Но может и три, — ответил Шамиль, не отрываясь от монитора. — Сто двадцать километров.

— Странно, вроде на легковой машинке такое расстояние можно минут за сорок...

— А ты попробуй. Попробуй тут на легковой машинке. Ухабы, ямы. Трупы. В смысле, трупы других машин. Не дорога — песня. Правда, матерная. Средняя скорость где-то километров тридцать от силы. Иногда, подальше от ЛБС — километров шестьдесят сможем идти. Но иногда — даже десять километров в час это предел. Вот и считай.

— Чего считать? Тут даже ИИ не поможет, — буркнула Анна, — слишком много неизвестных в расчёте.

Шамиль хмыкнул, подался вперёд.

— Ладно, пока есть время и мы всё равно трясёмся по этой дороге, расскажи-ка мне про ускоритель восприятия. Вы вчера с Алексеем разобрали, как он работает? Я надеюсь.

Анна бросила быстрый взгляд на Алексея. Тот сидел рядом, на откидном диване, пристёгнутый к переборке.

— Разобрали, — ответил он осторожно. — Но только в теории. Сам дофаминовый дозатор не включали. План тренировок в «Заслон-Антее» подразумевал, что Анна погоняет в ускорителе два-три раза перед боевым выездом. Но за несколько часов до реального залпа я посчитал излишним заливать её мозг гормонами.

Шамиль переменился в лице.

— А вы оба не охренели? То есть мы сейчас будем делать первый в истории реактивный роевой залп, а наш оператор ни разу не находился в боевом режиме?

Алексей развёл руками.

— Ну а что было делать? Дофаминовый экстрактор сработает точно — при экспериментах сбоев не случалось ни разу. При вбросе гормона в синаптическую щель в соответствующей дозировке — восприятие времени ускоряется гарантировано, без вариантов. Зато варианты начинаются после. У человека может быть разная реакция на большую дозу дофамина: от кратковременной потери сознания до фатальной аритмии, приводящей к острой сердечной недостаточности. И даже к летальному исходу — например, при аллергии на избыточную концентрацию. Но стандартно, после первого погружения, — у подопытного просто сильная мигрень, тошнота, головокружение. И главное — запрет на применение экстрактора на ближайшие сутки, с угрозой устойчивого расстройства психики.

Он вздохнул. Очень печально и очень трогательно, отметила Анна. Сучёныш.

— Вот и считайте, — продолжил Алексей бодро. — Чисто логически: я точно знал, что сегодня при выезде к ЛБС Анна сможет отстреляться. Войдёт в ускоренный режим, выпустит ракеты, сможет ими управлять. Но вот потом — возможно, ей будет плохо. А если бы я опробовал экстрактор на ней вчера ночью — плохо, возможно, было бы уже сегодня утром. Причём с противопоказанием на погружение на сутки и более. А значит — отстреляться сегодня утром она бы точно не смогла. Логично?

— Понятно, — процедил Шамиль сквозь зубы.

— Шизде-е-ец…— подала голос Анна. — Мне кажется, вы тут оба охренели. Ничего, что я рядом сижу?

— Ничего, — ответил Шамиль. — Ты нам не мешаешь.

— То есть, — Анна пропустила реплику Шамиля мимо ушей и уставилась слепым взглядом на Алексея, — применение «ускорителя» могло окончиться летальным исходом?

— Для тебя — точно нет, — ответил Алексей спокойно, как врач, который в сотый раз объясняет тупому пациенту, что удаление почки это нормально. — На базе мы вкалывали тебе пробную микродозу — аллергической реакции нет. Так что смерть при применении экстрактора тебе железобетонно не грозила. Как минимум процентов на девяносто. К тому же — тебе уже говорили неоднократно, у тебя очень сильный и крепкий организм. Ты же спортсменка. Здоровая, как Терешкова перед стартом. Я даже сомневаюсь, что у тебя будут мигрень или тошнота. Разве что в первый раз. Ну и... в КШМ есть салфетки.

— Это всё не важно! — отрезал Шамиль, хлопнув ладонью по столику. — Я хочу точно знать, что мой оператор сможет всем этим управлять. — Он повернулся к Анне, в глазах не было даже намёка на снисходительность. — Повтори, как управляется экстрактор!

Анна сильно хотела начать грубить, жёстко послать обоих — в пешее эротическое к фанатам харкорного секса, обозвать, а может быть, начать драться, кидаться предметами, бить, грызть, кусаться... Но потом вдруг почувствовала внутри полное опустошение. Она сидела в обшарпанном военном фургоне и двадцать пять боевых машин катили её к точке, где недавно умерли люди. Тысячи людей.

Она глубоко выдохнула и активировала интерфейс.

Указала на линию иконок внизу визуального поля. Шамиль и Лёша — видели то же самое на своих планшетах.

— Переключение такое же, как между камерой во лбу, внешними камерами и картой местности, — произнесла она абсолютно ровным, почти мёртвым голосом. — Мысленно жму соответствующую иконку. Управление экстрактором — пользовательское, максимально удобное. Две иконки: верхняя — ускорение, нижняя — замедление. Всего три уровня. Три щелчка-клика — я на максимуме. Погружение в ускорение можно осуществлять предельно быстро: щёлкнуть три раза подряд. А вот возвращаться обратно «в норму» с третьего уровня сразу нельзя — вырубит сознание. Только ступенчато: с третьего на второй, подождать пару секунд внутреннего времени, потом на первый, ещё пауза — и только потом выход в обычный временной режим. Имплант сам дозирует дофамин и антидофамин, но грубый сброс гормона система не переварит.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнул Шамиль. — Как осуществляется общение в ускоренном режиме?

Анна пожала плечами.

— Говорить с вами в ускорении я физически не смогу — губы, язык, гортань не способны двигаться с пятидесятикратным или стократным увеличением скорости. Для того, чтобы общаться, использую протезы. — Она подняла правую руку-протез и шевельнула пальцами. — Рядом с двумя иконками ускорителя в визуальном поле есть третья иконка — «телеграфистка», пиктограмма печатной машинки. Нажимаю её — и в «дополненной реальности» возникает клавиатура. Обычная, как в ноутбуке, только разделённая на две половинки: одна половинка клавиатуры всегда лежит под правой рукой, вторая под левой — всё время, пока активен режим «телеграфистка». Где бы ни находились мои конечности — на бёдрах, на столе, в воздухе, — я могу печатать на этой клавиатуре «дополненной реальности». Пальцы-протезы выдают четыре тысячи знаков в минуту. Примерно в сто раз быстрее, чем человеческая рука. Так что буду строчить вам письма как пулемёт. Очень быстрый пулемёт.