Читать книгу: «The Haven»

Name: The Haven
Author: Илья Петрухин

Шрифт:

Пролог

Стою у аптеки.

Семь утра, градусов под пятнадцать, и небо такое... выцветшее, будто его много раз стирали в горячей воде. Морозное утро — это когда воздух звенит и кажется, что любое неосторожное движение разобьет тебя вдребезги.

Дверь аптеки еще закрыта. Я знаю, что она скоро откроется. Жду.

Под мышкой тяжелый пакет. Он не тяжелый физически, там всего пара книг, сверток с бельем и картина, завернутая в старую простыню. Но рука немеет, словно я держу не пакет, а глыбу льда.

Внутри, за стеклом, уже копошится тень. Это не она. Конечно, не она. Та, которая ушла, не будет открывать аптеку в семь утра. Это та, «передаточная», провизорша с усталыми глазами, которая всегда относилась ко мне ровно, нейтрально. Она просто выполняет работу. Ей все равно.

Дверь щелкает и открывается, выпуская облако теплого, аптечного воздуха.

— Заходите, молодой человек, холодно, — говорит она. Голос глухой, как вата.

— Я на минуту, — слышу я свой голос. — Передайте это, пожалуйста. Ей.

Я протягиваю пакет. Женщина смотрит на него, потом на меня. В ее взгляде мелькает что-то похожее на жалость, но она быстро прячет это за профессиональной маской.

Я начинаю выкладывать вещи прямо ей на прилавок, на стекло, под которым лежат лекарства и баночки с мазями. Зачем я это делаю? Чтобы та, другая, потом разбирала. Чтобы видела.

Вот это. Белье. То самое, которое я помню на ощупь, которое снимал с нее, когда занимались любовью. Оно теперь лежит здесь, рядом с коробками от давления. Тонкое, уже не пахнет ею, только морозом и полиэтиленом.

Вот книги. Мы читали их вслух, она водила пальцем по строчкам, изучала, делала пометки на полях. Теперь страницы намертво слиплись от холода.

Вот картина. Мы рисовали ее вместе. Мазали краской, смеялись, поставили кляксу в углу и решили, что так даже лучше. Теперь это просто кусок холста, свернутый в трубу. Я кладу его поверх книг.

Вот постельное белье. То, на котором мы спали семь месяцев. Семь месяцев её волос, её тепла, её снов. Сейчас оно лежит тут, как вещдок.

И военный билет. Её. И медицинское освидетельствование всех ее внутренних органов с фото. Забыла в моих документах. Случайно? А может, специально, чтобы было за что зацепиться? Я кладу зеленую книжечку сверху, на самый верх.

Аптекарша смотрит на эту гору. Понимает всё. Или не всё, но достаточно. Она кивает. Молча. Спасибо ей.

Я отхожу на шаг. И тут я замечаю свои руки.

Они дрожат.

Мелко, противно, предательски. Я не могу их унять. Я сую их в карманы, но дрожь проходит сквозь ткань, сквозь тело. Это не от холода.

Я смотрю на них и вижу: они спасаются. Это не просто трясутся пальцы — это мое тело сбрасывает с себя невидимые канаты. Якоря. Тяжелые, ржавые якоря, которые я тащил за собой все эти семь месяцев. Которые вросли в меня, в мои ладони, в мои запястья. Якоря с именами: «её смех», «её ключи», «её молчание по утрам».

Я передал вещи. Я отдал ей все. И теперь якоря выдираются с мясом, с кровью. Потому и дрожь. Потому и ломит кости.

Я стою на крыльце, спиной к пакету. Аптекарша, наверное, уже убирает это всё за прилавок, чтобы не мозолило глаза посетителям.

Мороз щиплет щеки. Или это слепы?

Я делаю шаг. Потом еще один.

Руки все еще дрожат. Но мне кажется — первый раз за долгое время — что я становлюсь легче.

Иду.

Ноги сами несут, хотя я не выбираю дорогу. Город просыпается, люди спешат на работу, трут замерзшие уши, дуют в кулаки. А я иду сквозь них, как сквозь воду. Они — по одну сторону стекла, я — по другую.

Лифт не работает, как всегда. Четыре этажа пешком. Каждая ступенька — как вязкое «еще». Еще шаг. Еще. Дверь подъезда хлопает где-то внизу, а я уже здесь, у своей двери.

Ключ поворачивается с противным скрежетом. Захожу.

И останавливаюсь.

Тишина.

Раньше в этой тишине всегда что-то было. Дыхание из комнаты, звук чайника, шаги. Сейчас тишина другая — вакуумная, плотная. Она давит на уши.

Квартира встречает меня пустотой. Но это не та пустота, которая бывает, когда ничего нет. Это пустота, из которой все забрали. Она чувствуется иначе. Острее.

Прохожу в комнату.

Диван. На нем уже нет того пледа, которым она укрывалась. Я смотрю на диван и вижу вмятину. Маленькую, почти незаметную. Там, где она любила сидеть, поджав ноги, с книгой. Вмятина еще есть. А ее уже нет.

Подхожу ближе. Трогаю рукой.

Холодный.

Книжная полка. Мои книги стоят ровно, как солдаты. А между ними — провалы. Те корешки, которые я знал на ощупь, которыми она шелестела по вечерам, — исчезли. Остались только пустоты, как выбитые зубы.

Я провожу пальцем по корешкам. Останавливаюсь.

Стол. На нем еще лежит ее кружка. Пустая. Я забыл ее помыть, а она забыла ее забрать. Кружка стоит и смотрит на меня. Глупая, керамическая, с отбитым краешком. Я брал ее в руки сотни раз. Теперь не знаю, что с ней делать. Выбросить? Оставить?

Беру кружку. Тяжелая.

И тут начинается самое странное.

Я сажусь на пол. Прямо посередине комнаты. Пол холодный, линолеум в мелкую трещинку. Я сажусь и начинаю собирать себя.

Как пазл. Как разбитую вазу. По кусочкам.

Вот кусочек — утренний мороз. Я помню его. Я дышал им, когда стоял у аптеки. Это мое. Ничье больше. Этот холод останется со мной.

Вот кусочек — дрожь в руках. Она еще не прошла, но я чувствую ее иначе. Это не боль. Это пульс. Жизнь еще бьется где-то внутри, просто очень глубоко.

Вот кусочек — запах. В комнате пахнет ею. Совсем чуть-чуть, на грани. Я открываю окно. Холод врывается внутрь, сметает запах, сметает тепло, сметает все, что было. Я стою у окна и дышу. Глубоко. Впускаю зиму в легкие.

Иду на кухню. Ставлю чайник. Щелчок кнопки — такой обыденный, такой человеческий звук в этой тишине. Пока греется, открываю шкаф. Там, на полке, лежит моя одежда. Моя. Только моя.

Я трогаю свитер. Простой, серый, шерстяной. Она его ненавидела. Говорила, колючий. А я люблю. Я надеваю его прямо на голое тело. Колючий. Живой.

Чайник закипает. Я делаю чай. Кладу сахар — три ложки, как я люблю, а она говорила "это слишком сладко". Плевать. Мой чай. Моя сладость.

Сажусь на табуретку. Смотрю в стену. Ничего не вижу.

И вдруг понимаю: я здесь. Я в своей квартире. Я пью свой чай. Я в своем свитере. И пусть вокруг пустота, пусть вмятины и провалы, пусть руки еще вздрагивают, когда я подношу кружку к губам.

Но я есть.

Я собираю себя по крупинкам. Медленно, неуклюже, как ребенок, который учится ходить заново. Один шаг. Другой.

Квартира молчит. Но это уже не вакуум. Это просто тишина.

Я допиваю чай. Смотрю на пустую кружку в своей руке. Чужую? Мою?

Ставлю на стол.

Завтра будет новый день. Я проснусь. Я снова буду собирать себя. Снова и снова, пока не соберу целиком.

А пока — я просто сижу на полу, в пустой квартире, в колючем свитере, и слушаю, как за окном начинается новый день.

Мой день.

Айсылу (Первая Любовь) Птица

Десять лет назад. Комната в родительской квартире

Экран монитора светится в темноте.

За спиной — дверь в коридор, оттуда слышно, как отец смотрит новости, мать гремит посудой на кухне. Обычный вечер. Обычная жизнь.

А у меня — весь мир в маленьком окошке браузера.

Я сижу в старом кресле, которое помнит еще школьные годы, поджав ноги. На мне растянутая футболка, волосы торчат в разные стороны. В наушниках играет что-то громкое, но я слышу только стук своего сердца.

Она ответила.

Сообщение всплывает на экране, и я перечитываю его в пятый, в десятый раз. Обычные слова. «Привет, как дела?» Но между ними — что-то еще. Ток. Провода, по которым бежит напряжение.

Она из другого города. Я даже не знаю точно, как он выглядит, тот город. Для меня он существует только на карте и теперь — в её фотографиях, которые я уже успел рассмотреть до пикселя.

На одной — она смеется, запрокинув голову. Волосы падают на лицо. На другой — стоит у какого-то памятника, щурится от солнца.

Я смотрю на эти фото и чувствую, как внутри разливается тепло. Оно не похоже ни на что, что я знал раньше.

Пальцы зависают над клавиатурой.

Что написать? Как не спугнуть? Как сказать всё и ничего одновременно?

Я печатаю. Стираю. Печатаю снова.

В итоге отправляю просто: «Тоже хорошо. Расскажи про свой город. У вас там правда такая набережная красивая?»

Отправляю и замираю.

В комнате тихо, только гудит старый системник. Я слышу, как за стеной родители обсуждают завтрашний день, какие-то покупки, планы. Обычные люди. Обычная жизнь.

А я — нет. Я уже не здесь.

Я там. В её городе. Гуляю по набережной, которую никогда не видел. Смотрю на воду, которую знаю только по картинкам. Дышу воздухом, который пахнет незнакомо.

Сообщение приходит через минуту, но она длится вечность.

«О, ты не представляешь! Мы сейчас как раз там гуляли. Ветрено, холодно, но красиво нереально. Фонари отражаются в воде, знаешь, как в кино?»

Знаю. Хотя не знаю. Но уже знаю.

Я улыбаюсь. Сам себе. Монитору. Клавиатуре, на которую капает чай из кружки, потому что я забыл, что держу её в руках.

Мы будем писать до утра. Потом до следующего утра. Потом — каждый вечер станет нашим.

Я еще не знаю, что через десять лет буду стоять у аптеки с пакетом вещей. Что буду собирать себя по кусочкам в пустой квартире. Что это тепло, которое сейчас разливается по груди, однажды станет холодом, от которого дрожат руки.

Я ничего не знаю.

Сейчас есть только этот момент. Только экран. Только её сообщения, которые приходят одно за другим, как обещание.

Мать стучит в дверь:

— Спать иди, завтра на учебу!

— Сейчас, мам, — отвечаю я, не отрываясь от экрана.

И пишу ей:

«А давай как-нибудь созвонимся? Не по переписке. По-настоящему?»

Отправляю.

Сердце колотится где-то в горле.

В комнате тепло. За окном — темнота спального района. В наушниках всё еще играет музыка.

Я жив. Я молод. Я влюбляюсь.

И это — лучшее, что случалось со мной за последние годы.

Десять лет спустя

Я сижу на полу в пустой квартире, сжимаю остывшую кружку.

Вспоминаю тот вечер. Тот экран. Ту надежду.

И думаю: а стоило ли оно того?

Но ответ приходит сам, без моего участия.

Стоило. Потому что тот парень в растянутой футболке, который боялся отправить сообщение, — это тоже я. И я не имею права его предавать.

Август, три года назад. Город у реки

Самолет трясло на посадке, но я не боялся.

Я вообще ничего не боялся в тот день. Даже когда колеса коснулись полосы и меня бросило вперед, я только улыбнулся. За иллюминатором было небо — такое синее, будто его только что нарисовали.

Август. Самый его конец, когда лето уже выдохлось, но еще не сдалось.

Я вышел из аэропорта с маленькой спортивной сумкой. Внутри — пара футболок, джинсы, зарядка для телефона и дурацкий подарок, который я вез две тысячи километров. Плюшевый заяц. Серьезно. Я вез плюшевого зайца девушке, с которой никогда не виделся вживую.

Мне было двадцать. Я был идиотом.

Счастливым идиотом.

Автобусная остановка встретила запахом пыли и жареных пирожков. Я купил воду, влез в автобус, набитый людьми с сумками, и мы поехали.

Час.

Я считал минуты.

Автобус тащился по трассе, останавливался в каких-то поселках, подбирал бабушек с ведрами, высаживал рабочих в спецовках. Я смотрел в окно и не мог насмотреться.

Чужая земля. Чужие деревья. Чужое небо.

И все это — уже немного мое. Потому что здесь живет она.

Потом — река.

Автобус пошел по мосту, и я прилип к стеклу. Река была неширокая, метров двести, не больше. Теплая, наверное. Вода блестела на солнце, у берега стояли лодки, кто-то удил рыбу с мостков.

Я подумал: «Здесь она купалась. Ходила по этой воде. Смотрела на этот берег».

Мост кончился, и начался город.

Он был разный. Въезд — новые высотки, свежие, еще пахнущие краской и стройкой. Потом пошли старые кварталы — двухэтажные дома, облупившаяся штукатурка, палисадники с мальвами.

Потом мелькнула мечеть. Новая, с золотым полумесяцем. А через пять минут — церковь, белая, с голубыми куполами.

Я смотрел и впитывал. Как губка. Как будто этот город должен был стать моим вторым домом. Как будто я примерял его на себя.

Автобус петлял по улицам, заворачивал во дворы, выруливал на проспекты. Люди входили и выходили. А я все ехал.

В самую дальнюю часть города.

Туда, где она.

Она ждала у подъезда.

Я узнал ее сразу. Хотя видел только на фото. Стояла в легком платье, придерживая рукой волосы, потому что ветер. Каштановые, темные, падают на лицо. Прямой нос. Небольшие губы. Глаза — я еще не видел их близко, но знал, что они голубые.

Айсылу.

Она улыбнулась, и я забыл, как дышать.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Неловко, долго, как два дурака. Потом она сказала:

— Привет. Ты голодный?

Я кивнул.

Я был готов кивнуть на что угодно.

Квартира оказалась на пятом этаже. Лифт не работал.

Мы поднимались пешком, и я слышал ее дыхание, стук ее каблуков по ступеням, и это было самое прекрасное, что я слышал в жизни.

Квартира была маленькая. Уютная. Чистая.

Я сразу заметил потолок. В углу — темное пятно, разводы. «Соседи заливали», — сказала она, перехватив мой взгляд. — «Хозяин обещал сделать, но пока...»

Потом окна. Она попробовала открыть — не поддались. Засохли, перекосились.

— Летом душно, — сказала она виновато. — Но я привыкла.

Я кивнул. Мне было все равно. Я был в ее доме. Я дышал ее воздухом. Я видел ее книги на полке, ее кружку на столе, ее тапочки у двери.

— Ты устал с дороги, — сказала она. — Давай я постелю.

Она постелила. Достала свежее белье, пахнущее кондиционером. Взбила подушку.

Я лег. Сумка стояла в углу, неразобранная. Плюшевый заяц так и остался внутри.

— Отдыхай, — сказала она. — Я на кухне, если что.

Она вышла.

Я лежал на чужой кровати, в чужом городе, в квартире с плохим потолком и неоткрывающимися окнами. Лежал и улыбался в темноте.

Я был дома.

Десять лет спустя

Я стою у окна в своей пустой квартире. За окном — серый февраль.

Вспоминаю тот потолок. Пятно в углу. Как я смотрел на него перед сном и думал: «Какое счастье».

Вспоминаю, как она зашла ночью проверить, не раскрылся ли я. Стояла в дверях, тонкая, в длинной футболке. Я притворялся спящим, чтобы она еще постояла.

Ничего этого нет.

Но есть память.

И она теплее, чем любые батареи.

Аптека. Первый день

Утром я проснулся от того, что в комнате уже было жарко.

Окна не открывались, духота стояла, как в парнике. Я полежал немного, глядя на тот самый потолок с пятном, прислушиваясь к звукам квартиры.

Тихо.

Она ушла на работу.

Я встал, умылся, надел свежую футболку. Вчерашняя эйфория немного отпустила, и теперь внутри было спокойное, теплое волнение. Сегодня я увижу ее снова. Приду к ней. В ее мир.

Адрес аптеки она написала на листочке и оставила на столе.

Я вышел.

Город встретил меня августовским зноем. Пыль, асфальт, машины, люди. Я шел и рассматривал все подряд — вывески, деревья, прохожих. Пытался представить, как она ходит здесь каждый день. Вот этой улицей. Мимо этого магазина. К этому светофору.

Аптека оказалась небольшой, встроенной в первый этаж старой хрущевки. Стеклянная дверь, вывеска с зеленым крестом, ступеньки вниз.

Я толкнул дверь.

Внутри было прохладно. Кондиционер гудел где-то под потолком. Пахло лекарствами — тем особенным аптечным запахом, смесью трав, химии и стерильности.

Я увидел ее сразу.

Она носилась по маленькому помещению, как птица. От стеллажа к стеллажу, от кассы к столу с рецептами. В руках — коробки, бумажки, какие-то пузырьки. Белый халат, волосы убраны под шапочку. Она не смотрела по сторонам — только на заказы, только на бумажки.

Я подошел ближе. Встал у прилавка.

Она не замечала.

Я смотрел, как она работает. Быстро, четко, профессионально. Совсем не похожа на ту наивную пташку, которая встречала меня у подъезда. Здесь она была другая — собранная, деловая, чужая почти.

— Айсылу, — тихо позвал я.

Она вздрогнула. Подняла голову. И лицо ее изменилось — сначала удивление, потом радость, потом смущение.

— Ой! Ты... Ты пришел. Я закрутилась совсем, прости.

Она выдохнула, отложила бумажки, подошла к прилавку. Щеки раскраснелись, на лбу блестела легкая испарина.

— Ничего, — сказал я. — Я посмотрю пока. Работай.

Мы говорили минут пять. Спокойно, будто виделись вчера. Я рассказывал про дорогу, про впечатления, показывал фотки в телефоне — вот мои друзья, вот мы на озере, вот этот придурок с гитарой. Она смеялась, кивала, задавала вопросы.

Но я видел, что она отвлекается. Бегает глазами к стеллажам, к кассе, к двери, за которой, видимо, был кабинет.

— Слушай, — сказала она наконец. — Тут такое дело... Мне еще часа два возиться. Ты не против посидеть в подсобке? Там монитор есть, интернет ловит. Я быстро, честно.

— Конечно, — сказал я. — Без проблем.

Она провела меня через служебный вход, в маленькую комнату. Стол, стул, старый монитор, чайник, чьи-то куртки на вешалке.

— Располагайся, — улыбнулась она. — Я скоро.

И ушла.

Я сел на стул. Осмотрелся. На столе лежали какие-то бумаги, инструкции к лекарствам, забытая кружка. Я не трогал ничего. Просто сидел и ждал.

Смотрел в монитор, но не видел его.

Слушал, как за дверью звучат ее шаги, ее голос с покупателями.

Ждал.

Через час дверь открылась.

Вошла девушка.

Темные волосы — распущенные, длинные, падают на плечи. Глаза темные, почти черные. Джинсы, простая футболка, никакой косметики.

Ксения.

Я не знал, кто это. Просто вошла и остановилась, увидев меня.

— О, — сказала она. — А ты, значит, тот самый.

Я встал, неловко улыбнулся.

— Тот самый, — подтвердил я. Не зная, что еще сказать.

Она прошла к столу, взяла какую-то папку, мельком глянула на меня.

— Ксения, — представилась.

— Знаю, — сказал я. — Айсылу рассказывала.

— Что рассказывала? — она приподняла бровь.

— Что вы дружите. Работаете вместе.

— А-а, — она усмехнулась. — Ну да, работаем.

Она села на край стола, свесила ноги. Смотрела на меня спокойно, изучающе. От нее не пахло ни духами, ни мылом — просто чистая кожа, просто воздух.

— Долго летел? — спросила она.

— Часа два с небольшим.

— Издалека, значит.

— Ага.

Разговор не клеился, но и не напрягал. Просто две минуты неловкости, пока она ждала чего-то.

Вошла Айсылу. Увидела нас, улыбнулась.

— О, вы уже познакомились? Ксюх, это тот самый, я рассказывала.

— Догадалась, — кивнула Ксения.

Они заговорили о работе. О каких-то заказах, сменах, начальнице. Я слушал вполуха, разглядывал их обеих. Такие разные. Айсылу — светлая, открытая, суетливая. Ксения — темная, спокойная, будто всегда чуть в стороне.

Потом они переключились. Начали говорить обо всем — о погоде, о планах на вечер, о какой-то девчонке с их потока. Я вклинивался иногда, вставлял что-то, шутил. Ксения реагировала сдержанно, но в глазах мелькало что-то похожее на интерес.

Айсылу носилась между подсобкой и залом. То убегала к покупателям, то возвращалась, хватала бумажки, снова убегала.

А мы с Ксенией оставались.

И разговаривали.

О чем? Не помню уже. О музыке, наверное. О фильмах. О том, как живется в разных городах. Просто треп, ни к чему не обязывающий.

Но я запомнил, как она слушала. Не перебивая. Смотрела темными глазами и слушала.

Смена кончилась.

Айсылу влетела в подсобку, стягивая шапочку, распуская волосы.

— Уф, все. Свободны! — выдохнула она. — Слушайте, а давайте встретимся вечером? Посидим где-нибудь?

— Я не против, — пожала плечами Ксения.

— А ты? — Айсылу посмотрела на меня.

— Конечно, — сказал я.

— Тогда через час? Я переоденусь только.

— Давай.

Мы вышли из аптеки. Солнце уже не пекло, августовский вечер дышал теплом и покоем.

— Ну, я поехала, — сказала Ксения. — Увидимся.

Она кивнула мне, махнула рукой Айсылу и пошла к остановке. Волосы качнулись за спиной, темные, густые.

Айсылу сжала мою руку.

— Ты как? Не устал ждать?

— Нет, — сказал я. — Все отлично.

— Я быстро, правда. Ты иди пока к себе, отдохни. А я позвоню, как буду готова.

— Хорошо.

Я пошел в сторону ее дома. Оглянулся — она стояла у аптеки, смотрела вслед. Маленькая, уставшая, родная уже.

Я улыбнулся и зашагал быстрее.

Кальянная. Вечер

Я вызвал такси в десять.

Сидел в квартире с плохим потолком, смотрел в телефон и ждал. Она написала адрес — какая-то кальянная в центре. «Там встретимся, Ксюша тоже будет». Я нахмурился, но ничего не ответил.

Хотелось, чтобы только она. Только мы. Но она сказала — с парнем живет. Значит, нельзя одной. Значит, так надо.

Машина приехала ровно в десять. Я сел на заднее сиденье, назвал адрес. Водитель кивнул, и мы поехали по ночному городу. Фонари, витрины, редкие прохожие. Город жил своей взрослой жизнью, а я ехал сквозь него с бьющимся сердцем.

Через полчаса я стоял у входа.

Кальянная называлась как-то по-восточному, с завитушками на вывеске. Вход — массивная дверь, над ней тусклый фонарь. Люди заходили — парами, компаниями, кто-то смеялся, кто-то курил на крыльце.

Я встал в стороне. Смотрел.

Я искал ее глазами среди входящих. Вот девушка — не она. Вот еще — нет. А может, она уже внутри? Ждет там, за этой дверью, в дыму и полумраке?

Я переминался с ноги на ногу. Августовская ночь была теплой, но меня знобило.

Решился. Толкнул дверь.

Внутри было темно и сизо от дыма. Где-то играла ненавязчивая музыка, народ сидел за столиками, булькали кальяны. Я подошел к ресепшену.

— Добрый вечер, у вас забронировано? — спросила девушка в униформе.

— Я... не знаю, — растерялся я. — Должны были подойти...

И тут дверь открылась.

Они вошли вдвоем.

Я сначала не понял, что происходит. Две девушки, похожие как отражения. Одинаковые платья — легкие, летние, светлые. Одинаково распущенные волосы. На секунду мне показалось, что у меня двоится в глазах.

Потом я узнал их.

Айсылу и Ксения.

Они шли к ресепшену, и я смотрел на них и не мог отвести взгляд. Две копии. Две темноволосые девушки в одинаковых платьях.

Но я видел только одну.

Они подошли, переглянулись с девушкой на входе, сказали что-то — я не слышал, что. Потом повернулись ко мне.

— Ты чего тут застыл? — улыбнулась Айсылу. — Пошли, у нас столик в углу.

Мы сели.

В помещении было много дыма. Они курили кальян, я пил чай. Ксения сидела молча, откинувшись на диван. А я смотрел на Айсылу. Влюбленными глазами. Дурацкими, слепыми. Смотрел, как она смеётся, как поправляет волосы, как затягивается и щурится. Почти не слушал — просто смотрел.

И думал: почему она не может быть со мной одна? Почему привела Ксению? Из-за того парня, с которым живет?

Я злился. Но злость тут же тонула в нежности, когда она ловила мой взгляд и улыбалась.

Мы вышли на улицу, когда кальян кончился, а разговор иссяк.

Воздух показался пьяняще свежим после духоты. Ночь уже накрыла город — тёмная, августовская, тёплая.

— Пойдёмте погуляем, — предложила Айсылу.

И мы пошли. Бродили по улицам вдоль и поперёк. Город ночью был совсем другим — таинственным, притихшим, чужим. Ксения шла чуть поодаль, иногда закуривала, смотрела по сторонам. Она была как тень — молчаливая, тёмная, не мешающая.

А мы с Айсылу говорили. Вернее, говорила в основном она. Я слушал. Смотрел на неё в полумраке ночных улиц. На профиль в свете фонарей. На руки, которыми она жестикулировала.

— Красиво у вас, — сказал я, когда мы вышли к набережной.

— Да, — кивнула она. — Я люблю этот город ночью.

Мы стояли у парапета, смотрели на воду. Ксения отошла в сторону, читала вывеску на закрытом кафе.

Я повернулся к Айсылу.

— Почему ты не могла встретиться со мной одна?

Она отвела взгляд.

— Я же говорила. Я живу с парнем.

— И поэтому?

— Поэтому. Так честнее.

Полночь наступила незаметно. Часа в два, когда город затих, она посмотрела на часы.

— Мне пора.

— Я провожу.