Читать книгу: «Всё сначала», страница 5
Проклиная всех скопом, Большой тяжело переступил, будто шагал по палубе во время качки, вытащил из рюкзака алюминиевую кружку и налил. Жидкость забулькала. Горлышко чуть звякнуло о край.
– Ну, за тебя, Геннадий! — торжественно провозгласил он тост самому себе и залпом опрокинул в горло. Никому больше не предложив.
— Ну, началось… — тихо, с безнадежной усталостью протянул взводный, слишком хорошо зная сценарий этой пьесы.
— Что началось?! — Большой взвился мгновенно, как будто только и ждал приказа. — Ты мне что-то хочешь сказать?!
— Что тебя так расстроило, Геннадий? — спросил взводный, играя по написанным правилам.
Этот вопрос был сигналом. Большой только его и ждал.
— Я сейчас разговаривал с прокурорскими… — начал он свой бесконечный монолог, делая паузы, полные мнимой значительности. Его голос то взлетал до высокого крика, то падал до конспиративного шепота. Он вываливал наружу груды слов — страхи, сплетни, обрывки воспоминаний, фантазии, похожие на бред. Ему казалось, что его внутренний ураган должен быть интересен всем. На самом деле, он просто тонул в нем сам и тянул за собой окружающих в этот липкий, пьяный омут. За первой бутылкой, как по расписанию, появлялась вторая. Тишина ночи в палатке рвалась на клочья. Кого-то он будил, тыча в плечо влажной лапой, кому-то кричал прямо в ухо, сам не зная зачем. Валерий, проживший рядом с ним несколько месяцев, уже выработал своеобразный иммунитет — просто отключался, уходя в себя, как в глухую оборону. Они не любили друг друга молчаливо и спокойно, но и не нарывались. Даже в угаре Большой инстинктивно обходил Валерия стороной, а тот платил ему той же монетой — железным, презрительным молчанием. В эту ночь чаша терпения переполнилась у кто-то из молодых. Раздался глухой удар, короткая ругань, и затем воцарилась благословенная, звенящая тишина. Большой, сраженный одним точным ударом, забылся тяжелым, мертвым сном. Он ничего не помнил.
Утром Валерий вышел из палатки, вдохнув воздух, пропахший дымом и запахом еды с полевой кухни. Ночь убрала все следы суеты, снова отдав мир снегу. Он падал с низкого неба большими, неторопливыми хлопьями, забирая с собой звук. Валерий закурил, запрокинул голову и следил за бесшумной круговертью. Он пытался думать о снеге — только о нем, о его холодной геометрии, чтобы не думать ни о чем другом.
— Я перед тобой ещё не извинялся?
Валерий опустил взгляд. Рядом стоял Геннадий. Под его глазом цвел свежий, лиловый синяк, но в самом взгляде не было ни вчерашней агрессии, ни театральности. Только усталая, почти детская растерянность.
— Извини меня, пожалуйста, — сказал он просто, без пафоса.
— Ты береги себя, — так же просто ответил Валерий, кивая. Он не стал спрашивать, не стал вникать. Здесь все было понятно без слов.
— Начнём сначала? — Геннадий протянул руку, крупную, исчерченную морщинами.
Валерий помедлил на секунду, потом пожал её. Ладонь была холодной и шершавой, как наждак.
В этот миг мимо них, взрывая хрустальную тишину топотом и лязгом, пробежал пехотный взвод в полной выкладке. Ребята дышали частым паром, лица были напряжены и собраны. Они уже знали свой вектор. Мир снова качнулся, напоминая о своем единственном, настоящем порядке.
Перед самым Новым, 1983-м, мама послала Валерия в магазин за хлебом. Натянув ушанку и сунув руки в колючие варежки, он выскочил из подъезда с авоськой в руках — и замер.
Двор был погружен в абсолютную, немыслимую тишину. Снег падал густо и торжественно, большими, пушистыми хлопьями, которые медленно кружились в холодном солнечном свете. Он укрыл мир идеальным, нетронутым слоем ваты: газоны, кусты, детские горки, одинокую «Победу» у бордюра — всё стало частью одного белого скульптурного рельефа. Ни одного следа.
