Читать книгу: «Детство Егорки»

Автор благодарен своей семье –

Ларисе Игнатенко,

Ларисе Рахматулиной,

Нине, Александру и Даниилу Кристьевым,

Валерии, Андрею и Тимуру Уманцевым,

Денису, Анне и Алисе Рахматулиным,

Яне Матушкиной, —

а также Александру Урманову,

Николаю Георгиевскому,

Екатерине Варламовой,

Владиславу Лецику,

помогавшим в работе над книгой.

Особая признательность –

министерству культуры и национальной политики

Амурской области,

Амурской областной научной библиотеке

им. Н. Н. Муравьёва-Амурского

за спонсорское содействие

в издании повести «Детство Егорки»

Калейдоскоп воспоминаний

Каждый из нас хранит воспоминания начиная от младенчества. У одних эти картинки живут в памяти с пелёнок. Другие помнят свой первый шаг, когда резко расширилась граница с окружающим миром. Кто-то бережёт впечатления, рождённые сильными ощущениями – теплом матери, вкусом грудного молока, ярким светом солнца, болью, страхом и радостью. Словом, начало жизни запечатлевает каждый по-своему. Подобно разноцветным осколкам в калейдоскопе, содержатся в мозгу, меняясь порой местами, разные случаи из того, что с нами происходило.

Егорка, как говорится, впитывал жизнь с молоком матери. Разумеется, понимание того, что с ним творилось, пришло значительно позже. Сил и ума набирался по мере роста.

Позднее знание, словно луч волшебного фонарика, помогает памяти проникать в толщу давних событий. Как ни ярки бывают картинки раннего детства, но они то заслоняют одна другую, то вовсе сливаются в нечто целое или же стушёвываются. Вырастая помаленьку, мы спрашиваем у родителей, что с нами происходило – при каких условиях и каким образом. А потом нам кажется, что такими смышлёными мы были в свои и год, и полтора, и три года.

Вот и Егорка многое видел в своём прошлом глазами матери и отца. Общее знание помогало личным переживаниям не теряться под наслоениями будней. Но случалось и так, что родители не могли ничего ни добавить, ни объяснить.

Листая страницы книжки, постарайтесь разделять собственно Егоркины впечатления от тех подробностей, которые додумал и дорисовал автор. А он вынужден был это сделать – иначе возникло бы много недоумённых вопросов. Прежде всего это относится ко времени и месту действия. Ведь говорить о точной датировке не приходится. Да и большинства слов, которыми описываются приключения, Егорка ещё не знал. Простите автора за невольный произвол – ведь подвиги главного персонажа начались так давно!

Это важно понимать, потому что родился Егорка посредине огромной войны. Людям жилось трудно и скудно, многого не хватало. Кусок хлеба был удовольствием, кружка молока – наслаждением, а липкая конфетка-подушечка – настоящим счастьем. Мера ценностей не совпадала с нынешними запросами.

То же самое касается людей, окружавших героя повествования. Что-то вам в их поступках и словах покажется странным с сегодняшней точки зрения. Но именно так всё и происходило. Запоминается ведь главное и настоящее. Разумеется, на первом месте стоит мать. За ней идут остальные родственники – отец, бабушки, дедушки, тётушки, дяди и так далее. Где-то рядом с Егоркой находился и я. Мы ведь с ним ровесники. Уверен, вы справитесь с несложной задачей и сумеете отличить, где Егорка, а где автор.

Ну вот и всё. Вступление сделано. Осталось только перелистнуть первую страницу «Детства Егорки» и начать путешествие по его прошлому, которое живёт в настоящем.

НЕИЗГЛАДИМЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Распутица

В жизнь герой нашего повествования въехал на санях. В селе Сосновка, где жили и работали его родители, Нина и Даниил, больница только строилась. Молодая женщина, готовящаяся стать матерью, волновалась и очень опасалась за здоровье будущего первенца. Надо было собираться в дорогу. Ближайший фельдшерский пункт находился за двадцать пять километров в деревеньке под названием Хохлушка.

Начинался месяц май. Просёлочные дороги развезло основательно. Мартовские бураны намели огромные сувалы. Остатки снега медленно дотаивали на полдневных солнечных сугревах. Ночью и по утрам грязь замерзала до ледяной твёрдости. Машины раздобыть нигде не удалось – в войну весь автотранспорт был на строгом учёте.

Хорошо, что в распоряжении Даниила был конь Гнедко. Ехать на телеге в такую пору тряско, это могло повредить матери и будущему ребёнку. Так что пришлось ранним утром запрягать коня в сани-розвальни. Поскольку железные подрезы¹ не годились для езды в эту пору, Даниил выбрал сани с голыми полозьями из прочной свилистой берёзы.

Положил на дно саней большую охапку сена, покрыл суконным одеялом и вынес из дому две подушки. На кожаном ремне, перекинутом через плечо, висел пистолет системы «Маузер» в кобуре из орехового полированного дерева. Ему, как военфельдшеру и заведующему районным отделом здравоохранения, согласно законам военного времени полагалось иметь оружие. Да и предстоящий путь по таёжной окраине заставлял быть начеку. Известное дело, по весне волки особенно опасны. Расплодилось их без ушедших на войну охотников бессчётно.

Покончив с приготовлениями, Даниил усадил со всеми предосторожностями молодую жену Нину, одетую по-зимнему в овчинную шубу-борчатку и валенки. Сверх того укрыл овчинным тулупом и примостил подушки наподобие кресла.

Сам снарядился в дорогу не менее основательно. Гулами – охотничья куртка из шкуры дикой козы до колен, красноватым пошарканным мехом наружу – подпоясана широким офицерским ремнём. На голове будёновка с пододетым шерстяным шлемом. Обут в яловые сапоги, которым ни снег, ни грязь нипочём. Рукавицы-верхонки позволяли держать вожжи, не давая рукам замёрзнуть на долгом пути.

Оглядев повозку и убедившись, что всё в порядке, Даниил взял вожжи, легонечко прихлестнул ими по спине Гнедка:

– Н-но, ретивый! Не вздумай рвать постромки!

Гнедко тронул с места рысцой. Берёзовые полозья ходко скользили по заиндевевшей земле. Однако на ухабах ощутимо швыряло, и пришлось, как ни спешили, перейти на шаг.

Двадцатилетняя Нина стойко переносила тяготы пути. Она даже находила силы улыбаться, думая о Егорушке. Почему-то им с мужем казалось, что у них обязательно родится сын. Имя подобрали заранее, мечтая о том, как будут растить и пестовать своего «мужичка».

По прибытии на место долго залёживаться не пришлось: тряская дорога сказалась.

Родился Егорушка с радостным криком. Старенький фельдшер Иван Иваныч поздравил мать и отца с первенцем.

– Получайте помощника! Путешественник будет – вон в какую даль приехал, ещё не родившись.

Отдохнув пару суток и набравшись сил, в обратную дорогу отправились посредине дня. Солнце растопило дорожный ледок, но застоявшийся сильный Гнедко уверенно тянул розвальни по неглубокой грязце.

Новый человек мирно спал на руках матери, запелёнатый фланелькой, укутанный в пуховый платок и заранее припасённое детское одеяльце.

Ничто не смогло помешать появлению новой жизни: ни майская распутица, ни грохочущая далеко на западе война.

А то, что рождённые в мае обречены всю жизнь маяться, так это бабкины сказки и суеверие. В мае появляются Тельцы, которые быстренько переходят на подножный корм. Молоденькая зелёная травка и яркое солнце напитывают их творчеством и стремлением двигаться на воле. Судьба Егорки станет тому подтверждением.

Морщинистые пальчики

Вначале Егорушку наладились купать в большом тазу. Эмалированной посуды тогда не было. Деревенский мастер изготовил таз из обыкновенной жести.

В доме топилась берёзовыми дровами печь. Отец приносил из колодца два ведра воды: одно ставил греться на печь, а другое – на пол у печи. Здесь же, в кухне, устанавливал напротив печной дверцы табурет, а на него – Егорушкину банную посудину. Мать наливала горячей воды и разбавляла холодной. Пробовала ладонью: не сильно ли горячо? Для большей уверенности опускала в таз локоть.

Когда всё было готово, малыша приносили из комнаты, раздевали донага и усаживали в таз. Поначалу Егорушка не понимал, что с ним происходит, и даже принимался реветь. Но после первых купаний полюбил булькаться и мог сидеть в тазике сколь угодно долго. Тем более что тут же рядом плавала серенькая резиновая уточка. Птице тоже нравилось купаться. Она забавно крякала и была довольна такой жизнью.

Егорушка хлопал по воде, поднимал волны, но уточка и не думала тонуть. Порой брызги летели на пол, шипели на плите. Мать не сердилась. Если ребёнок играет, значит, здоров и у него всё в порядке.

Хуже было под конец купания, когда мать намыливала ему голову и тёрла раскрасневшееся тело старой фланелевой пелёнкой. Жёсткую мочалку она боялась пускать в дело, а детской в доме не было. Мыльная пена щипала глаза. Егорушка громко выражал недовольство. Спеша опередить возможный рёв, отец из ковша поливал голову наследника тёплой водой – и глаза переставало щипать. Мать вынимала Егорушку, накрывала сухим полотенцем, ерошила льняные волосёнки, промокала пухлые ручки и ножки. Потом сажала себе на колени и быстро облачала в распашонку. Напоследок причёсывала сына. Егорушка молчал, рассматривая пальчики на руках и ногах. Нежная детская кожа на подушечках собиралась в упругие складочки. Было немного щекотно и смешно.

– Морщинки! – улыбался отец.

Мать поила сына «после баньки» тёплым молоком с мёдом. Подступала зима, и здоровье следовало беречь.

Время летело быстро. Вскоре Егорушка перестал помещаться в тазу. На смену пришла ванна. Её, поскольку жили небогато, смастерили тоже из жести. В этой же ванне мать после купания Егорушки замачивала и стирала в оставшейся мыльной воде бельё.

Морщинки на пальчиках появлялись после купания ещё долго. А когда они исчезли – Егорушка и не заметил.

Лисица и маузер

На коврике, прибитом над кроватью родителей, висит выделанная под воротник шкурка рыжей лисицы. Рядом маузер в деревянной кобуре. Мать вынимает сына из качалки и укладывает на свою постель, где удобнее его переодевать. Ребёнок останавливает взгляд больших карих глаз на странных предметах и затихает на время, достаточное для смены белья. Вскоре сын начинает тянуть ручонки к интересным штуковинам, но дело сделано. Маши руками сколько хочешь.

Обложенный подушками с краю постели, малыш остаётся один. Мать уходит на кухню топить печку и варить завтрак.

Комната сразу делается пустой, и часы-ходики принимаются громко стучать. Егорушка начинает искать глазами источник звука. Но часы находятся в дальнем краю комнаты, над рабочим столом отца. Устав ворочать крупной русоволосой головкой и вращать зрачками, малыш начинает сердиться и вскоре ударяется в плач.

Из кухни выглядывает мать. Убедившись, что сын по-прежнему на постели и подушки надёжно предохраняют от падения, мать снимает лисицу со стены и даёт сыну поиграть. Маузер благоразумно не трогает: играть с этой грозной штуковиной рано.

А сама вновь уходит стряпать. Плач прекращается.

За окном сентябрь начинает окрашивать в малиновый цвет листья черёмухи. Егорушке пятый месяц от роду. Идёт третий год Великой войны. Где-то далеко от этих краёв гремят выстрелы и рвутся бомбы. Командиры машут маузерами и ведут в бой солдат.

Люди воюют за мир для Егорушки и его сверстников.

Мамино молоко

Молоко нравится Егорушке. Оно вкусное и тёплое. Но добывать любимое лакомство непросто. Надо дождаться, пока мать примостится на кровати. Затем она привлекает к себе сына и обнажает круглую грудь с большим коричневым соском. Егорушка припадает к источнику питания и начинает чмокать, с усилием втягивая в рот сладковатую жидкость. Молока маловато, малыш начинает теребить грудь ручонками, требуя продолжения кормления. Мать прячет опустевшую грудь и достаёт другую.

Насытившись, Егорушка принимается за игрушки. У него их целых три – плюшевый бурый медвежонок, деревянная разноцветная пирамидка и погремушка, сделанная отцом из маленькой жёлтой тыковки. Внутрь насыпан горох, и погремушка славно бренчит.

Недавно Егорушке исполнилось десять месяцев. Идёт четвёртый год войны, на которую его отец не попал только потому, что был врачом и отвечал за здоровье тружеников тыла в их таёжном краю…

До полутора лет сосал Егорушка материнское молоко. Уже и стесняться стал посторонних глаз. Но однажды мать его не позвала, а он заигрался и позабыл напомнить о себе. И ничего, с голоду не пропал.

«Кино» на стенке

Вечером сельская электростанция, представлявшая собой паровой локомобиль с генератором, давала электричество до десяти часов. Родители спешили к этому времени закончить домашние дела. Но всё равно что-то не успевали, и приходилось зажигать керосиновую лампу.

Укладывали спать Егорушку как раз к сроку, когда висящая под потолком «лампочка Ильича» мигала напоследок и медленно гасла, словно кто-то невидимый задувал огонь в стеклянной колбочке. Но Егорка не спешил совать сложенные «домиком» ладошки под правую щёку и закрывать глаза. Он знал, что его ожидает интересное представление.

Прикрутив фитиль в керосиновой лампе, чтобы она светила вполнакала, отец садился за стол – и в сумраке начиналось «кино». На белёной стенке за кроваткой сына, чуть повыше маленького коврика, сшитого из разноцветных лоскутков, появлялись одна за другой оживающие чёрные фигурки зверей, птиц и человечков.

Первой возникала голова собаки. Она раскрывала пасть, дёргалась и лаяла папиным голосом. Потом задирала морду в небо и выла жалобно, словно ей было страшно тёмной ночью в лесу. Лес изображали пальцы мамы, подключившейся к игре. Да и вой был очень похож на её голос: Егорушка уже знал, что это теперь воет волк. Было страшно и в то же время весело. Малыш ойкал и смеялся.

Затем на стенку выскакивал заяц, он шевелил длинными ушами, прыгал и хватал морковку, похожую на карандаш, который папа давал сыну порисовать. День ото дня карандаш становился всё короче и короче, но в морковки ещё годился.

Когда заяц убегал, на стенку вылетали две птицы. Они махали крыльями и кружились одна возле другой. Егорушка уже знал, что это чайки.

Из лесу выходил козёл, тряс бородой, нагибал рогатую голову и бодал тени на стене. При этом забавно мемекал, словно просил Егорушку не бояться.

И напоследок возникала голова старика, который держал во рту тот же самый карандаш, но теперь изображавший папиросу. Казалось, сейчас пойдёт дым кольцами, похожими на те, какие пускал отец, когда курил махорку.

Глаза Егорушки смежались, и он погружался в крепкий сон.

Мать подходила к кроватке поправить одеяльце. На губах сына играла и потихоньку таяла довольная улыбка…

Гораздо позже Егорка станет обладателем фильмоскопа, с помощью которого можно будет смотреть цветные плёнки со сказками. Но в память глубже всего врезалось именно чёрно-белое «кино», которое показывали родители.

Первые шаги

Как только Егорушка научился передвигаться на четвереньках, он начал усердно покорять пространство. Первые опыты были просты. Новые интересные предметы исследовались на вкус и цвет, на ощупь и запах. Он узнавал, съедобна ли эта вещь, кислая она или сладкая, холодная или горячая, колючая или мягкая. Плакал, когда обжигался. Удовлетворённо бормотал, если приглянувшийся предмет мог служить игрушкой.

Гораздо больше возможностей малец получил, овладев пешим ходом. Открытия посыпались как из рога изобилия.

Отцовским стетоскопом можно было стучать по кастрюле. Получалось громко и весело. С той же целью использовались мамины туфли на каблучках. Тоже музыка.

День ото дня ассортимент находок расширялся. Опасные для самостоятельного изучения предметы родители размещали в доме повыше. Но Егорушка научился влезать на табуретку, чем резко повысил уровень досягаемости.

Лекарства и медицинские инструменты отец спрятал под замок в верхний ящик письменного стола. Сложнее было с посудой, но, разбив пару тарелок и кружек, Егорушка уяснил, что к чему, и перестал громить кухню. И родители тоже научились не сводить с сына глаз, когда его маршрут лежал в неизведанное пространство.

Ещё больше открытий поджидало нашего героя во дворе дома. Оказалось, что большая белая птица гусь умеет противно шипеть и щипаться. Разноцветный, с красной шапкой набекрень, петух громко кричал, смешно вытягивая шею. Однажды он клюнул Егорушку в руку, когда малыш захотел его погладить. Бородатый чёрный козёл недобро мекнул, нагнул рогатую голову и боднул Егорушку пониже спины.

Выводы исследователь сделал сам, не дожидаясь маминых наставлений. Лучше всего играть с ленивым серым котом, гревшимся на солнышке. Но и с ним следовало знать меру, поскольку кот имел острые когти и царапался, если Егорушка брал его в охапку и тискал что есть сил.

Царапинами, синяками, ушибами, укусами и прочими ранами был отмечен путь человека, расширявшего кругозор. Впрочем, до моральных травм, обид и незаслуженных наказаний он ещё не добрался. Страдало тело, зато радовалась душа.

Толчёнка

Из того, что называется прикормкой, больше всего Егорушке нравилась толчёнка с молоком. Слава богу, картошка в войну родила хорошо. Мать варила её в чугунке на печке. В топке весело потрескивали дрова. Крышка на чугунке начинала побрякивать. Мама тыкала ножом в самую верхнюю картофелину. Уварившийся клубень нехотя сползал с лезвия. Тогда мать сливала воду и принималась деревянной толкушкой превращать варёную картошку в «пюре». Слово это нравилось Егорушке, он его ощущал на вкус. Затем толчёнка накладывалась в миску и заливалась молоком из глиняного кувшина. Всё, еда готова!

Егорушка держал ложку в правой руке, как научила мать. Дальше дело понятное – хлебай не зевай. Отец в шутку, когда сын поначалу мешкал, нырял своей большой деревянной ложкой в его миску. Разгоралось соревнование. Побеждал всегда слабейший.

Через много-много лет Егор прочитает стихи дальневосточного поэта Олега Маслова о картошке:

Всё могу осмыслить в нашем прошлом,

Но одно представить – выше сил:

Как могли когда-то без картошки

Обходиться люди на Руси?

Нынче – ладно, но в сороковые

Скольких нас скосила бы война

На бесхлебье в зимы грозовые,

Если б не кормилица – она!..

Не случайно вскормленные картошкой дети войны выжили и доросли до иных разносолов и лакомств.

Кошмарный сон

Маленький Егорушка часто болел, хотя родители дали хорошую наследственность, поскольку были молоды и деятельны. Однако родиться в войну – несладкая доля. Деревенская жизнь не баловала особыми удобствами. Лето в их краях солнечное и жаркое, а зимой – трескучие морозы. Тут недолго и простудиться.

Хворающему человечку всякий раз снилась одна и та же картина: будто он лежит поясницей на каком-то столбике. Руки и ноги девать некуда, животик трещит от напряжения. Перед внутренним взором вертятся шершавые круги. Ему неприятно и страшно, он хочет закричать, но голоса не слышно. Где мама? И мамы нет! Сейчас он упадёт со столбика и потеряется.

Малыш всхлипывает, для этого голоса не надо. Плачет беззвучно, сотрясаясь худеньким тельцем. А круги продолжают верчение, царапают глаза. Лежать на столбике нет больше никаких сил.

Мать подходит к детской кроватке, щупает горячую голову сына. Лоб покрывает испарина. В доме холодно, натопленная с вечера печка под утро остыла.

– Даня, вставай! – будит она мужа.

Отец идёт растапливать печь. Мать вынимает из-под мышки ребёнка градусник. Тридцать девять и две десятых! Она берёт сына и прижимает к груди. Всхлипывания прекращаются.

Круги перед глазами исчезают, вместо них возникает мамино лицо. Родной запах прогоняет ночные страхи и успокаивает.

В печке начинают трещать разгорающиеся поленья. Вскоре в доме помаленьку прибывает тепла.

Егорушка пьёт микстуру и окончательно успокаивается. Болезнь встречена вовремя. Надо жить дальше.

Страшный сон забывается – и только во время очередной хвори опять навещает Егорушку. Он даже научится узнавать этот сон, но рассказать его толком не может. Кошмар служит первым симптомом подступившей болезни. И мать принимает упредительные меры, даёт таблетку, укрывает поплотнее стёганым одеялом…

В последний раз страшный сон навестил Егора, когда он уже учился в девятом классе. Они с мамой ехали к бабушке в Крым. Поезд раскачивался на неровном полотне рельсовой дороги. Колёса громыхали на стыках. Из раскрытого окна удушающе пахло гнилыми водорослями и стоячей болотной водой. Это был Сиваш, рассадник малярии.

Егор занедужил. Лоб горел. Во рту пересохло. Давние сновидения воскресли и вновь терзали непонятностью. Оставалось одно спасение – проснуться. Наяву навалилось головокружение. В висках пульсировала боль.

Мать лежала на нижней полке и спала, подперев щеку ладонью. Она не чувствовала болезни сына, как это случалось раньше.

Он вытащил из кармана висевшей в изголовье куртки блокнот и записал строчки, только что родившиеся в его воспалённой голове: «Стремиться к счастью – значит жить. А счастье – это жизнь».

Конечно, «мудрость» этих наивных строк вызывает улыбку. И всё же в них можно уловить нечто отдалённо похожее на то, о чём написал на полвека раньше поэт-трибун: «Мама! Ваш сын прекрасно болен…»

Ведь так оно и бывает: явления жизни, переплавленные болью, превращаются в поэзию.

ДЕРЕВЕНСКАЯ ЖИЗНЬ

Корова Зойка

Из домашних животных Егорушке больше всех нравится Зойка. Сегодня они встретились на вечерней дойке. Мать поставила фонарь на подоконник, посадила сына в углу стайки на низенькую скамеечку, а сама принялась за дело. Сперва она добавила корове в ясли свежего сена, затем присела на табуреточку и принялась обмывать вымя тёплой водой из подойника, который сняла дома с плиты.

Егорушка с интересом смотрит на толстые длинные соски, пытается посчитать их, но ничего не получается. Руки мамы мелькают вокруг вымени и мешают сосредоточиться. То сосков больше, то меньше.

Обмытое вымя мать обтирает мягким полотенцем. Из кармана достаёт круглую плоскую баночку с вазелином и смазывает соски.

Корова с хрустом жуёт сено, Егорушка внимательно разглядывает её. Зойка ярко-коричневого, почти красного цвета, а вот живот и ноги белые, и кончик хвоста белый. На лбу тоже белеет длинное, от рогов до морды, аккуратное пятно. Она громко дышит, выпуская из ноздрей струйки пара.

– Муня, дай молочка, – шепчет Егорушка чуть слышно.

В дно подойника звонко ударяют первые струйки. Из посудины поднимается лёгкий парок. «Звинь-звинь!» – поют белые струйки в такт маминым кулачкам, поочерёдно опускающимся и поднимающимся от вымени к подойнику и обратно. Кажется, мамины действия корову вовсе не беспокоят, а даже нравятся ей. Зойка порой прекращает жевать, сытно отрыгивает воздух и довольно вздыхает.

Наконец мама заканчивает «звинькать». Ещё раз обтирает вымя и соски. Вытаскивает из ведра случайно попавшую туда длинную соломину. Напоследок накрывает подойник белой косынкой, завязывает концы в узелок. И они с Егорушкой отправляются домой, захлопнув поплотнее дверь в стайку.

Декабрьский снежок поскрипывает под валенками. Егорушка помогает матери нести ведёрко, крепко ухватившись за дужку. Он знает, что мама нацедит через марлечку кружку парного молока. Сладкого и пенистого, тёплого-претёплого. К молоку отрежет ломоть чёрного хлеба – дома ещё осталось немножко от купленной утром в сельмаге килограммовой буханки. Скажет ласково: «Попей молочка, нáкочка! Помощник мой!»

А мать думает, как ей распорядиться с молоком. Зимой Зойка доится скудновато, а сегодня и вовсе дала литра полтора, не больше. Егорушке кружку, отцу кружку да чай забелить себе. Остаток сольёт в трёхлитровую банку, что стоит в подполье. Как наберётся полная, снимет сметану да напахтает маслица. Мужиков кормить надо сытно: одному расти, другому по району мотаться, больницу новую строить, медпункты навещать. Война.

С лекарствами туговато, врачей раз-два и обчёлся. Народ работает тяжело, часто хворает.

Над деревянной крышей дома дрожат звёзды. До летнего тепла, сочной зелёной травы и хороших удоев пройдёт ещё не один месяц.

Огород и земляника

Летом хорошо! Тепло, прибавляется света. На огороде растёт всякая съедобность. Егорушка, как только мать откроет калитку на задах двора, сразу же увязывается за нею. Пока хозяйка полет грядки, сын лущит зелёные стручки. Горох ещё не вполне созрел, зёрна щупловатые, зато уже сладкие. А Егорушке того и надо: и полакомился, и пузцо набил. Туда же и молоденькая морковочка пошла. Мать прореживает морковные грядки, складывает в пучок бледно-красные хвостики. Потом сполоснёт их в ведёрке с колодезной водой и даёт сыну – хрусти на здоровье!

Огурцов ещё подождать надо, этот пупырчатый овощ в июньские дни не спешит радовать таёжный край своим появлением. Помидоры тем более медлят, висят себе, маленькие и зелёненькие, не скоро ещё вырастут, не скоро их солнце нарумянит как следует.

Зато в конце огорода поспевает земляника. Как-то мать позвала Егорушку:

– Вот тебе кружка, рви ягодки.

Сын оглядел траву, но ягод не увидал. Он поднял голову и сердито посмотрел на мать.

– Нету ничего…

– Смотри, как надо делать, – сказала мама. Нагнулась и ладонью поддела снизу листочки гусинника и клевера. Между пальцев заалели небольшие зернистые ягодки. Земляника! Она прячется у самой земли, поэтому и название такое получила.

Егорка тоже запустил растопыренные ладошки в траву – и раздобыл несколько земляничинок. Почти все оказались красноватыми только с одного бока – и кисленькими.

Тем временем мать нарвала целый букет прямо со стебельками. Только корешки оставила в земле, чтобы на следующий год проросли и дали новый урожай.

Красные ягоды глянцевито светились на солнышке. Их аромат взволновал малыша и запомнился с того дня на всю жизнь. Вкус у них был сладкий-пресладкий. И через годы, когда Егорка вырос, запах и вкус земляники всегда воскрешали в памяти маму.

Сгущёнка

Однажды мать принесла домой новую эмалированную кастрюлю. Егорушка взял отцову ложку и принялся барабанить по крышке. Получилась славная музыка.

Откуда ему было знать, что это не барабан, а очень дефицитная по военному времени вещь. На заводах делали мины и танки, патроны и самолёты, снаряды и многое другое, без чего солдатам на фронте не обойтись. До кастрюль ли было? А вот, поди ж ты, делали где-то и посуду.

Очередь в сельмаге стояла большая, но женщины терпеливо ждали своей удачи.

Матери досталась кастрюля, а ещё – небольшая плоская жестяная коробочка.

Когда сын настучался вдоволь, отец сделал ножом в коробочке две дырочки. Потом поднял коробочку повыше и сказал: «Открой рот». Егорка задрал голову и раздвинул пухлые губы. В рот полилась тонкая струйка неведомого доселе лакомства. Сказочный вкус запомнился на всю жизнь. И никакие новые сладости не могли затмить того восторга, который малыш испытал, ловя ртом вязкую белую струйку, тянувшуюся непрерывно из жестянки прямо на язык.

И только значительно позже у нового лакомства появилось название – «сгущённое молоко». Коробочка быстро опустела, и ещё не скоро доведётся Егорке вновь испытать подобное наслаждение.

С годами пришло понимание, что это был вкус близкой Победы.

Егоркино «тесто»

Мать ушла из дому, и Егорка остался один. Скучать он не привык, поэтому сразу принялся за дело. Построил из разноцветных деревянных кубиков высокую башню, полюбовался и потом развалил. Весёлый стук деревяшек понравился, и он повторил упражнение. Вот только не все кубики помещались в башню, и она начинала рассыпаться раньше, чем он того хотел. Егорка вытянул сердито губы, махнул огорчённо рукой и стал думать, чем бы заняться дальше.

В большой комнате, которая служила спальней, кабинетом отца и залом для приёма гостей, подходящих занятий не оказалось. И малыш направился в кухню. Перешагнув высокий порожек, очутился в помещении, где главное место занимала побелённая кирпичная печь с чугунной плитой. На плите стоял чайник. Утром мать наливала из него кипяток в стаканы и добавляла заварки, которая была в небольшом пузатеньком чайничке, находившемся на припечке.

Егорка вспомнил, что к чаю мама испекла крендельки. Но в тарелке на столе их не было. Остатки утренней выпечки забрал в дорогу отец. И тогда Егорка решил сам напечь крендельков. Он видел, как мама занималась стряпнёй, и стал повторять её действия.

Малыш сел на корточки возле тумбочки, стоявшей рядом с обеденным столом, и раскрыл дверки. Вот банка с мукой. Он наполнил миску до краёв, чтобы печенюшек получилось побольше.

В лукошке лежали куриные яйца. Их мама разбивала в муку. Разбил и Егорка одно яичко, но этого показалось мало, и в ход пошло второе, а за ним третье и четвёртое.

Попробовал помешать тесто ложкой, но только испачкался. Недолго думая открыл бутылку с противным рыбьим жиром, которым его перед едой поила мать «от рахита». Тесто окончательно слиплось и завоняло прогорклым.

Притомившись, Егорушка решил подкрепиться и стал слизывать с ложки кесиль-месиль. Мордашка от уха до уха разукрасилась не хуже, чем у новогодней матрёшки, которую они вешали на ёлку вместе с шариками и конфетами. Тогда он стал бить оставшиеся яички прямо на пол и глотать желтки.

За этим увлекательным занятием и застала его мать, возвратившаяся из магазина. Она всплеснула руками, бросила сумку на стол и принялась спасать сына, вошедшего в кулинарный раж. Сунула лицом в тазик с водой, похлюпала как следует и больно обтёрла шершавым вафельным полотенцем, а потом дала сыну и пару ощутимых шлепков по мягкому месту.

После этой истории у Егорки недели две шелушилась кожа на щеках, чесалось всё тело.

А что же стало с Егоркиным тестом? – спросите вы.

Мать размешала его как следует, плеснув немного водицы, и напекла крендельков. Вечером, после того как отец возвратился с работы, они всей семьёй пили чай с новым печеньем. А когда отец поинтересовался, почему крендельки отдают рыбой, мать указала на сына:

– Спроси кондитера.

Сын промолчал, только засопел в две дырочки, как паровозик.

Отец всё понял и погладил чадо по вихрастой голове:

– Помощник растёт.

Карта страны

На двери, ведущей из комнаты в кухоньку, висела карта Советского Союза. Изображение великой Родины прикрепили с внутренней стороны, и когда требовалось выйти из комнаты, надо было толкать дверь наружу. Получалось так, словно ты покидаешь страну, отправляясь в огромный окружающий мир.

Как-то отец показал Егорке место на карте, где находится село, в котором они живут. Карта была большая, но сёла на ней не обозначались: не хватило бы места на бумаге. И города тоже не все поместились, только крупные. Ну а самые главные были обозначены кружочками с чёрными точками посредине. Они-то и привлекли внимание малыша.

Для удобства обучения отец поставил сына на стул и сверху вниз стал указывать пальцем на кружочки:

– Ленинград… Москва… Минск… Киев…

Егорушка громко повторял за отцом эти слова. Поначалу не все они получались у него внятными. Легче всего он овладел названиями, включавшими протяжный и звонкий звук «и».

Застав их за этим занятием, мать добавила к уроку океаны и моря, омывающие страну и находящиеся в ней. Егорка внимательно слушал:

– Тихий океан… Ледовитый… Балтийское море… Каспийское… Берингово…

С той поры Егорка веселил гостей, как заправский артист. Забравшись на стул, он начинал водить ладошками по карте и выпевать полюбившиеся слова:

– Ми-и-нск… Ки-и-ев… Ти-и-би-и-ли-и-си-и.

Гости дружно хлопали в ладоши:

– Умница, Егорушка!

Вдохновлённый похвалой, малыш добавлял в «концерт» названия акваторий с любимым звуком. Напоследок он дотягивался ладошками до голубой «шапки», покрывающей страну сверху:

– Я-до-ви-и-тый а-ки-и-ан.

Аплодисменты и смех венчали триумф артиста.

Через много лет он напишет:

Хоть не все ещё дороги пройдены,

Истину я всё-таки познал:

Мир огромен, но не больше родины,

Где я счастье жизни испытал…

Пыль столбом

Дом стоял не на центральной улице села. Тротуаров и в помине не было, люди ходили по заросшим травой обочинам дороги. Тут были свои плюсы и минусы.

Достоинство зелёных обочин заключалось том, что они были довольно широки. Иди себе да сшибай на ходу розоватые головки бессмертника и белые шапочки клевера, топчи на здоровье гусиную травку. Ноги не устают от ходьбы, землица пружинит, травка ласкает босые ступни.

Можно было и взапуски бегать по траве, не боясь пораниться осколками стекла или, допустим, ржавым гвоздём. Народ не то чтобы аккуратно себя вёл, соблюдая чистоту и порядок, – просто все жили скудно, берегли стеклянную посуду, не разбрасывались нужными в хозяйстве железками. Да и консервных банок не валялось без дела в зарослях полыни или чабреца: в банку ведь можно положить тот же гвоздик, гайку или болтик – в хозяйстве всё пригодится.

Правда, когда дождь ливанёт, вода тут же сплошь покроет обочины. О кюветах речи тоже не было. Прыгай через лужи, раз тебе надо куда-то двигаться.

Это летом. Другое дело зимой. Сугробы наметало у каждого забора чуть ли на высоту жердяных прясел, переплетённых ивняковыми лозинами. Редкие тропинки от калиток и ворот вели прямиком к дороге, которую худо-бедно расчищали иногда от снега тяжёлым деревянным стругом, волочившимся за трактором «Сталинец». А если забуранит на неделю, то и на дороге такие сугробы наметёт, что не узнаешь сразу, где тут проезжая часть.

Но сейчас июль – макушка лета, как говорит отец. Жара стоит такая, что все куры попрятались под терраску, лежат там в пыли и прохладе, даже не квохчут. Егорушка заглядывал за крыльцо, где был лаз под настил. Куры разевали клювы и закрывали серой плёнкой глаза. Наверное, смотрели свои куриные сны, даже яички нести не хотели в гнёздах, которые отец им сделал из старого сена. Егорушка любил яички, еда сытная. Мама с яичками вкусные калачики да плюшки печёт, хотя и не так часто, как хотелось бы.

И соседский Шарик забрался в тенёк за домом. Лежит на боку, лапы вытянул, тощенький живот выставил. Красный язык с белёсым желобком посередине вывалил чуть ли не до земли. Дышит часто: «А-ха-ха-ха-а…»

Всем жарко!

Вдруг в конце улицы заурчал грузовик. Егорушка знает, что сейчас за полуторкой потянется клубом пыль. А это интересно. Машины по их улице ездят нечасто, развлечений мало. С соседскими мальчишками он любил встречать проезжающие автомобили. Особенно нравились грузовики: они так напылят, что аж до неба достаёт. Легковушки так не могут, да и появляются редко, не каждый день увидишь «эмочку», на которой ездит главный начальник района. Чего ему тут делать? А за трактором пыль слабенькая, ползёт как черепаха, можно даже бегом обогнать.

Выйдя за калитку, Егорка стал ждать полуторку. Вон и соседский Васька тоже выглянул.

Как только грузовичок проехал мимо, оба мальчика кинулись на дорогу – и исчезли в клубах пыли. Васька не видит Егорку, Егорка – Ваську. Пыль забивает нос и слепит глаза, забирается в рот и скрипит на зубах. Вкуса у неё никакого. Зато так славно пахнет отработанным бензином. Голова кружится, и в носу чешется, хочется чихать.

– Ап-чхи! – принялся Егорка прочищать носопырку.

Пока он чихал, мать выглянула из окна и увидала эту картину. Не мешкая прибежала и ухватила сына за руку.

– Ждёшь, когда тебя микробы съедят? А ну-ка – домой, мыться!

В гостях хорошо…

Сызмала Егорушка сообразил, что ходить в гости не только интересно, но и полезно. Особенно когда в Сосновку приехали две выпускницы из московского медицинского института, которых отец пригласил на работу в районной больнице. Поселили молодых врачих в избушке напротив дома заведующего райздравотделом. Тесновато, но для незамужних да бездетных это не в тягость.

В новеньких женщинах всё было необычно. Среди деревенских обывательниц они резко выделялись модными шубками, лакированными ботиками и пуховыми шапочками. На руках – кожаные перчатки. И волосы москвички завивали в мелкие кудри. Это тебе не овчинные полушубки носить, топотить по снегу валенками и кутать голову в шерстяной платок грубой домашней вязки. Про перчатки у деревенских и речи нет, обходились рукавичками из козьей шерсти. Не так фасонисто, зато тепло.

А какие у них имена! Одну из подружек, высокую и светловолосую, звали Римма. Звучно, не правда ли? И у второй, пониже ростом и брюнетистой, имя было тоже необычное – Нелли.

Было это зимой, когда Егорка осваивал жизненное пространство по третьему году после появления на свет. И так вышло, что однажды тётя Римма и тётя Нелли пригласили Егорку к себе, после того как вечером, после дежурства в недавно построенной больнице, они погостили у Егоркиных родителей. Мать не возражала, отец тем более. Пусть начинающие медики привыкают к детям. Возможно, кто-нибудь из них станет педиатром – в таёжном краю детских врачей вообще не было.

В гостях Егорке очень понравилось. Правда, игрушек не имелось, зато на этажерке стояли толстые книжки. А в журналах на тумбочке было много цветных рисунков и фотографий.

Особенно понравился Егорке чай, которым его угостили. И даже не сам напиток, а печенье и конфеты, купленные в столичном «елисеевском» магазине. Новизну новых ощущений малыш воспринимал прямым способом – на вкус и цвет. Ещё бы! Печенюшки, посыпанные маком, он доставал из круглой коробочки, а каждая конфета оказалась завёрнутой в две обёртки. Сверху была бумажка с медвежатами на поломанном дереве, а снизу похрустывала блестящая фольга.

– Ешь, кареглазик! – потчевала Римма, целуя Егорку в пухлую щёчку. – От шоколада ещё никто не заболел.

И сама не забывала лакомиться.

Нелли с другого бока подкладывала да подливала. Тут же стояла вазочка с мёдом, которым девушек угостил местный пасечник, приезжавший на медосмотр. Мёд Егорка особенно любил.

Наевшись до отвала, Егорушка начал помаленьку клевать носом. Подружки о чём-то пошушукались и закончили тайные переговоры довольными улыбками.

После этого гостя уложили на кровать и укрыли тёплым одеялом. Наш герой тут же и заснул.

Тётя Римма оделась и быстренько сбегала через улицу к родителям Егорки. Не знаю, о чём она там говорила с матерью уснувшего «мужичка», но решено было не тревожить малыша до утра.

Проснулся Егорка между двух тёплых женщин. Это его весьма поразило, поскольку вчерашний вечер растаял в памяти, как снежинка на ладошке. Но где было ложиться хозяйкам – ведь кровать-то в доме одна. Хорошо, что большая.

Пока топили печку и грели чай, Егорка оставался в постели, не решаясь выбраться на холодный воздух, которым тянуло от заиндевелых окошек.

За этим занятием и застала его мать, прибежавшая спозаранок забирать сына. Она наотрез отказалась от угощенья:

– Чай и у нас есть!

Егорка был быстренько облачён в зимнюю одежонку и доставлен домой.

Так закончился первый выход Егорки в гости. К сожалению, второго случая не представилось. Что-то маме не понравилось во всей этой истории. Только вот что? Этого Егорка долго не мог понять. В гостях ведь так хорошо… Лишь много позже узнал он поговорку: «В гостях хорошо, а дома лучше».

Правда, не было дома таких вкусных конфет и таких симпатичных тёти Риммы и тёти Нелли. Но это не беда, мама всё равно самая красивая на свете, даже если и сердится.

Уголёк из печки

Вечером отец растапливал печку. Егорушка любил смотреть, как это делается. Много интересного происходило на его глазах.

Вначале отец приносил со двора охапку поленьев и сбрасывал на жестяной лист, прибитый перед печкой. Ещё осенью отец привёз на Гнедке берёзовые брёвнышки, а потом распилил их на небольшие чурки. Вообще-то пилил он не один. Поскольку пила была двуручная, Егорушка ухватывался за рукоятку и помогал по мере сил.

«Вжик!» – пила уходила от Егорки. «Вжик!» – прибегала снова. И хотя работать одному было гораздо легче, чем тягать сына вместе с пилой туда-сюда, отец довольно улыбался. Помощник растёт!

Колоть чурки острым топором Егорке не разрешалось. Зато таскать чистенькие белые полешки к забору – это пожалуйста. Здесь они укладывались одно на другое между вбитых в землю кольев. Получилась дровяная стенка выше Егоркиного роста. Колья не давали сооружению рассыпаться. Сверху дровишки накрыли от непогоды старыми досками. Всё, поленница готова!

Вот из этого запаса и брались зимой дрова.

На растопку холодные и заснеженные поленья не годились. Для этого дела у дымохода возле трубы на припечке со вчерашнего дня сохли три полешка. Отец брал большой кухонный нож и принимался щипать лучину.

Затем открывал дверцу, сгребал в кучку оставшуюся после утренней топки золу, большая часть которой проваливалась сквозь колосники в поддувало. Остатки железным совком ссыпал в ведро. На очистившееся место клал скомканный газетный лист и поверх него строил из лучины некое подобие колодца.

На самом верху печной трубы вытягивалась наружу закопчённая чугунная вьюшка.

Дальше начиналось самое интересное. Из небольшого кожаного мешочка, затянутого ремешком, отец вынимал маслянистый серый камень кремень. Вслед за ним появлялась острая железячка, так называемое кресало. И напоследок извлекалась лохматая обгорелая тряпочка – трут. Приладив тряпочку поудобнее, отец принимался чиркать кресалом по камню.

Весёлым снопом сыпались искры. Тряпочка начинала тлеть. Отец раздувал огонёк и быстро совал в печку. Вспыхивала бумага, среди лучин занимался маленький пожар. Сбоку придвигались принесённые поленья. Дверца захлопывалась, зато открывался вход в поддувало. Воздух устремлялся вверх, и в печи начинался весёлый треск.

Мать ставила на плиту чугунок с очищенной картошкой, залитой водой. Это значило, что на ужин будет любимая Егоркой толчёнка. Корова Зойка доилась хорошо, хотя давала меньше, чем летом, зато погуще и посытнее. «Молоко у коровы на языке», – говорила мать. Сколько Егорушка ни смотрел, но на языке у Зойки ничего, кроме сена, не видел. Но мать зря говорить не станет, приходилось соглашаться.

В кухне постепенно делалось теплее. Чугунок начинал булькать и пускать пар. Рядом закипал чайник. На сковороде шкворчало сало и жарился лук.

Отец присаживался на корточки, доставал из кисета сложенную гармошкой газетку, отрывал листок и сгибал его. Потом ухватывал щепоть махорки и сыпал дорожкой на получившийся желобок.

Егорке нравилось наблюдать, как отец проводил языком по краю листочка, ловко закручивал махорку в длинную колбаску и зажимал один конец пальцами. Не первый раз видел Егорка эту картину, но всё-таки волновался, получится ли у отца хорошая папироска-самокрутка.

Открыв печную дверцу, отец, поплевав на пальцы, вытаскивал мерцающий чёрно-красный уголёк и прикуривал от него. Щипцы, стоящие в уголке у печи, оставались без дела.

Выпустив первую струю дыма в печку и кинув туда же уголёк, отец вставал и, накинув полушубок, выходил на крыльцо.

– Шапку надень! – ворчала вдогонку мать.

Отец возвращался и нахлобучивал на голову рысий малахай.

Мать обращалась к сыну строго и внушающе:

– Не учись дурному. Мало ему язвы желудка, так туберкулёз решил заработать.

Она толкла в чугунке сварившуюся картошку, накладывала в тарелку и придвигала к сыну.

– Хочешь быть здоровым, никогда не кури!

Егорушка лил из кружки в тарелку молоко, мешал ложкой и начинал уминать содержимое. Сегодня и пшеничного хлеба вдоволь. Не беда, что серый, зато вкусный.

Вскоре возвращался отец, пахнущий морозом и табачным дымом. Они с матерью заправляли картошку жареным луком со шкварками и принимались догонять сына, уже стучавшего ложкой по очищающемуся дну тарелки.

Напоследок стоит сказать, что многих слов, которыми мы описали всё происходившее, Егорушка ещё не знал. Это позже он проведает про кремень, кресало и трут. И про печную вьюшку на трубе, и про кисет с махоркой.

В похвалу нашему герою скажем, что, как бы ни был ярок и увлекателен пример отца, серьёзным курильщиком Егор не стал. Так, побалуется в подростковую пору да на том и успокоится.

Зато научится на рыбалке по-отцовски вынимать из костра уголёк и перебрасывать его с ладони на ладонь, восхищая и пугая дочек. Для него это был не простой уголёк, а родной, отцовский.

Чья мама красивей?

Сосед Колька Кугаёв всего-то на полгода старше Егорки, а постоянно задаётся. Всё ему не так, всё поперёк сказать норовит. Хлебом не корми, а дай проныть противным голосом: «И не-е-ет…»

С чего он взял, что самый умный?

В этот день спорить было особенно некогда. Играли в жмурки с Колькиной сестрёнкой Валькой и Мишкой, который через дорогу живёт. А потом Федька Чучук пришёл. «Чуча вадя! Чуча вадя!» – закричали все и побежали прятаться в заветные уголки большого двора. Пока Федька озирался своими узенькими китайскими глазками и заглядывал в стайку, каждый застукался. Но смышлёный новичок быстро сообразил, кто где прячется, и во второй раз не оплошал.

Чаще всего теперь вадить доставалось Вальке. Девчонке угнаться за быстроногими пацанами нелегко, чего там.

Потом матери закричали детей на обед. Двор опустел.

Первыми возвратились на арену игр Колька и Егорка.

Сыто отрыгивая наглотанный в спешке воздух, Колька почему-то заявил:

– Моя мамка самая красивая!

«Чем это она его так накормила?» – подумал Егорушка. Но спросил о другом:

– Новое платье, что ли, пошила?

Колька поморгал выцветшими ресничками, наморщил лоб и ответил по-взрослому:

– Она воопшэ.

– Киселя сварила, наверно? – продолжал догадываться Егорушка.

– Компот у нас. С погреба, холоднючий!

Аргументы вроде бы весомые, но не убедительные. У Егорушки, например, за обедом была вкусная окрошка на домашнем квасе, со сметаной и укропчиком – только что с огорода. И кисель голубичный с тарочками. Не хуже компота.

Пришлось ещё уточнить у задравшего обгорелый конопатый нос Кольки:

– Конфету дала?

Колька почмокал губами, сглотнул слюну и признался:

– Я уже съел. Больно сладкая, чтобы сосать долго!

– Дунькина, что ли, радость?

– Ага, Катькина… – хмыкнул задавала.

Получилось смешно, потому что в большой семье Кугаёвых кого только не было: и дед Василий, и бабка Капка, старший брат Вовка и младшая сестра Валька, и кривая на один глаз тётка Катерина, холостая девушка средних лет. И отец с матерью, понятное дело. Если на каждого по конфете, большущая горсть получится даже самых дешёвых подушечек под народным названием «дунькина радость».

Облизав липкие от съеденной конфетки пальцы, Колька уставился на Егорку. Чего, мол, скажешь?

Пришлось Егорушке напрячь извилины. Для начала он дожевал вынесенную из-за стола тарочку, хотя мать строго запрещала таскать еду во двор. Потом с гордостью сказал:

– А у моей мамы коса толстая. И длинная. Гребёлкой до-олго расчёсывает.

Против этого крыть Кольке нечем. У его матери, тётки Василисы, волосы короткие. И чёрные, будто она только что вылезла из-под своего ЧТЗ. Трактористке длинная причёска ни к чему. Гребёлка нужна только держать волосы на затылке.

Какая уж тут красота…

Пока Колька хлопал глазами, Егорка соображал дальше.

Его мать работала бухгалтером, поскольку после школы-десятилетки окончила курсы счетоводов. Вообще-то мечтала поступить в институт на химика, но война помешала. Правда, об этом Егорка узнал позже. А тогда он нашёл другие доводы, самые веские:

– Моя мама добрая! И поёт красиво.

Колька мысленно согласился: добрая, это правда. Егорку не бьёт. Самому-то Кольке нередко доставалось от уставшей мамки шлепков за проказы. Но отступать в споре он не привык. И крикнул во весь голос:

– И моя тоже! Как заспивает «Роспрягайтэ, хлопци, коней…», так дед с бабкой плачут. Вот какая!

Вот и поспорь с этим Колькой. Ох и вредный!

КУДА ВЕДУТ РЕЛЬСЫ

Паровоз закричал

Окончилась большая война, во время которой появился на белый свет Егорка. Только-только исполнилось ему в начале мая два года, как через пять дней в измученную страну пришла Победа над немецкими фашистами. А там и Япония капитулировала в начале сентября.

В ту пору родители надумали навестить бабушку Марию, проживавшую в Хабаровске. Первое серьёзное путешествие ошеломило малыша, столько прибыло новых впечатлений.

Потрясения нахлынули с самого начала. Очутившись на перроне станции, откуда им надо было отправляться в путь по железной дороге, первым делом Егорушка увидел паровоз. Оправдывая своё название, большущая машина выпустила облако пара и оглушительно закричала страшным железным голосом.

Егорушка испугался и крепко прижался к матери. На глаза навернулись слёзы, а когда паровоз дал второй гудок, герой нашей повести и вовсе реванул. После знакомства с локомотивом долго ещё в последующие годы он боялся приближаться к страшной машине и, завидев клубы пара, спешил закрыть ладонями уши.

Дальнейшие детали поездки поблёкли в сравнении с первым впечатлением. Хотя ещё один эпизод впечатался в сознание. Уже внутри вагона Егорушка прищемил в дверях палец. Хорошо, что пальчик был мал, – кость осталась цела, лишь кожу поцарапал в расхлябанном дверном проёме.

Сын с матерью расположились вдвоём на нижней полке. Отец устроился над ними на верхней. Егорушка угрелся под маминым боком и быстро заснул. Наверняка ему приснился паровоз, но не будем догадываться и делать из себя всезнаек. Свои ночные видения он ещё не научился рассказывать. А мать, лёжа на краю постели, поправила подушку, чтобы сыну осталось на ней побольше места. Себе же под голову приспособила прикрытую полотенцем сумочку, в которой лежали документы и деньги.

Паровоз пронзительно засвистел, а затем дал длинный гудок. Поезд дёрнулся, лязгая буферами-тарелками, судорога рывка прокатилась до конца состава, и мимо окна поплыли вокзальные строения.

Через несколько минут экспресс Москва – Владивосток набрал ход. Вагон раскачивался и содрогался на стыках рельсов. Пассажиры занимались своими делами. А Егорушка крепко спал, укачиваемый дальней дорогой.

Зеркала

В старых железнодорожных вагонах каждое купе имело по два зеркала, расположенных друг против друга. Получалась забавная ситуация, когда можно было видеть и попутчика, и себя самого за его спиной. Женщинам это шло на пользу, они то и дело прихорашивались, поправляли причёски и складывали губки бантиком. Мужчины, замечая своё отражение, приосанивались, выпрямляли спину и разворачивали плечи пошире.

Егорушка не сразу обнаружил удивительное свойство поездных зеркал. Произошло это, когда поезд остановился на очередной железнодорожной станции и родители побежали на привокзальный рыночек купить чего-нибудь съестного. В купе, кроме него, никого не осталось.

Вначале Егорушка глядел в окно, пытаясь обнаружить отца и мать в людской толчее.

Потом устал от мельтешения лиц и отвернулся. Подложив под себя подушку, сел повыше на застеленной вагонной полке и начал вглядываться в бесконечную вереницу широких зеркал с самим собой посредине. На него смотрел круглолицый щекастый малец с русоволосой лобастенькой головой. Карие глаза, опушённые длинными ресничками, удивлённо округлились, пытаясь понять, кто это и что это.

Бесконечная череда зеркал и двойников, превращавшаяся в неразличимую точку, раздосадовала невыносимой непонятностью. Малыш отвернулся, но и за спиной была та же картина. Осерчав на игру перспектив, Егорка махнул резко рукой и нечаянно ударил по зеркалу. Кончики пальцев заныли от вспыхнувшей боли.

Когда в купе зашли родители с покупками, сынишка забыл о неприятности. Он принялся уписывать за обе щеки отварную молодую картошку, заедая свежим огурцом и запивая сытным варенцом. Вот только пальцы правой руки мешали действовать поухватистей. Но вскоре всё наладилось, и боль утихла.

Шишка на всю жизнь

Падать с табуретки Егорушка вовсе не собирался. Более того, даже не знал, что такое возможно. Если раньше он оказывался на этом предмете мебели, то по воле родителей. Его водружали на табурет, он читал стишок или показывал на карте Киев, Минск и Ледовитый океан. Затем отец или мать снимали сына и ставили благополучно на пол.

А когда приехали в Хабаровск и стали жить у бабушки Марии, тут-то оно и приключилось.

Много чего нового увидел Егорушка в той поездке – и паровоз, и вагоны, и высокие дома. Наверняка увидел бы ещё больше, если бы не эта беда.

По утрам надо умываться, желательно самостоятельно. Мать ставила сына на табуретку возле умывальника, наливала в рукомойник тёплой воды и говорила: «Давай хлюпайся!» Егорушка принимался поддевать ладошками сосок и мокрыми пальцами тереть заспанные глаза. Они делались большими и хорошо видели бабушку, хлопотавшую в кухне. Мать стояла сзади и держала сына за бока. Потом она давала ему белое шершавое полотенце, Егорушка промакивал лицо – и дело с концом.

Но в то злосчастное утро Егорушка решил сам умыться, пока мать чего-то там задержалась в спальне. Он наступил на нижнюю перекладину табуретки, поднял коленку, навалился животом на сиденье и очутился наверху. Оставалось только встать и начать действовать дальше. Но произошло неожиданное.

Как только Егорушка распрямился, встав на краю табуретки, та покачнулась – и он полетел вниз, упав навзничь на бетонный пол.

Очнулся Егорушка на постели. Рядом сидела мать и прикладывала мокрое полотенце к затылку. Голова гудела, будто в неё непрерывно стучали соском от умывальника. Глаза у мамы были красные, но слёзы она успела выплакать, пока сын приходил в себя.

Зашёл дед Иван и крикнул тонким голосом:

– Ну что, Кеке-Пуке, грохнулся? Ума не потерял? Ничего, до свадьбы заживёт!

Дед Егорушке не нравился. Во-первых, из-за прозвища, которое придумал своему неродному внуку. Чего смеяться над маленькими? Во-вторых, дед мало сыпал сахару в стакан Егорушке, когда пили чай.

Ангел-хранитель витал в то утро над Егорушкиной головой. Малец не убился, но шишка надулась основательная. И что удивительно, носил Егор это «украшение» до самых зрелых лет. На непогоду и в минуты волнения шишка опухала, в голове слышался отдалённый звон. В хорошую погоду и в спокойном состоянии забывал о шишке. А в минуты весёлого настроения шутил, что шишка придала ему ума-разума назло нелюбимому деду.

Материнский слух

Зине шёл пятнадцатый год. Самая младшая из сестёр, рыжая и вспыльчивая, она отличалась несносным характером. Да и какой ей было быть, если всю жизнь скиталась с матерью по городам и сёлам с узлами и чемоданами на поездах да попутных машинах, а то и на телегах.

Старшая сестра Нина четвёртый год замужем. В двадцать три года это нормально.

И сын у неё есть, двухлетний Егорушка.

Средняя сестра Валентина, красавица и «характерная», в семнадцать лет выскочила замуж за офицера-энкаведэшника в больших чинах. Живёт как у Христа за пазухой.

Все сёстры от разных отцов, но мать дала им одинаковое отчество. Хотела этим скрепить родство разных по обличью и характерам дочерей. Винить Марию не за что. Родилась она в 1897 году, одиннадцатилетней девчонкой из села Глухово, что на Смоленщине, уехала в Москву и нанялась нянькой в состоятельную еврейскую семью, занимавшуюся коммерцией. В жерновах революции и Гражданской войны помотало девушку, как берёзку в бурю. Испытала короткое счастье семейной жизни, да потеряла одного за другим троих мужей. Александр, отец Нины, в двадцать четыре года сгорел от чахотки. Двух других супругов Мария лишилась в годы репрессий. Один оставил ей Валентину, от другого родила Зину. Некоторое время жила с Иваном Суздальцевым, гражданским мужем, да не сложился их союз. Был дед Иван вертляв и несерьёзен, приёмным дочерям не глянулся. Внук Егорушка тоже это понял по-детски безошибочным чутьём.

Окончание войны застало бабушку Марию в Хабаровске. Здесь ждали нашего героя серьёзные потрясения. О падении с табуретки мы уже говорили. Тогда же случилось ещё одно происшествие, врезавшееся в память Егорушке на всю жизнь.

Восстанавливаясь после тяжёлого ушиба, малыш лежал на кровати в спальне. Чтобы не скучал, поиграть с племянником заставили молоденькую тётку. Мать и бабушка в это время занимались на кухне стряпнёй.

Поначалу Зина весело играла с «раненым». Но затем Егорушка утомился и стал хныкать. Рыжая тётка решила, что он капризничает, и сердито толкнула его: «Молчи!»

Понятное дело, рёв только усилился. Недолго думая Зина схватила подушку и накрыла разинутый ротишко. Можете себе представить, какой ужас испытал задыхающийся от нехватки воздуха больной и обессилевший ребёнок, пытающийся вырваться из-под подушки.

Нина на кухне, конечно, слышала плач сына. И когда в спальне резко наступила тишина, мать инстинктивно кинулась узнать, что там случилось.

Живописать шлепки и затрещины старшей сестры, щедро отсыпанные рыжей «воспитательнице», не будем. Досталось злюке крепко, чего уж там!

А Егорка с той поры долго не мог играть ни в чехарду, ни в другие подростковые игры, где была опасность оказаться внизу кучи-малы. Он задыхался и порой терял сознание. И даже уже совсем взрослым человеком, на рыбалке, не любил тёмными ночами спать в палатке. Не хватало воздуха и очень хотелось, чтобы выручила мама.

В бане

Как-то отец и мать собрались в хабаровскую городскую баню и решили взять с собой сынишку. На съёмной квартире, куда они временно переселились из дома бабушки, взрослому человеку помыться было невозможно. Да и Егорушку толком не искупаешь. Неси воду из колонки за два квартала, нагревай на кухонной плите, жги скудные дровишки… А в коммунальной бане заплатил рубль с мелочью – и хлюпайся на здоровье.

Спустились с горки, перебрались через грязную речушку Чердымовку и поднялись на другую горку. Посредине квартала стояло добротное кирпичное здание, от которого струился вниз к Чердымовке мутный поток с белёсыми хлопьями пены.

Когда тебе два года с небольшим, ты не волен выбирать помещение для мытья. Отец пошёл в мужское отделение, а мать с Егорушкой – в женское. Да и не один он такой оказался – были там и другие маленькие мальчики.

Помывочный зал оглушил разноголосым гомоном, от которого с непривычки Егорушка оглох. Тётки с распущенными волосами весело перекликались, орудуя намыленными мочалками и гремя цинковыми шайками².

Голые женщины не смутили ребёнка. Но их было слишком много, и все – чужие.

Мать усадила сынишку на свободную лавку, положила рядом мыльницу и мочалку. Затем принесла одну за другой две шайки – с горячей и тёплой водой. Омовение понравилось тем, что можно вволю плескаться.

Не менее интересно было наблюдать, как мама моет волосы. Расплетённые длинные косы превратились в нечто похожее на гриву коня Гнедка.

«И как она терпит?» – подумал Егорушка, пощупав воду в маминой шайке. Мать смело макала волосы в горяченную воду. Красные руки мелькали вокруг головы до тех пор, пока грива не превратилась в висящий до бёдер хвост.

Окружающие тётки тёрли друг дружке спины лохматыми мочалками. Порой то там, то здесь из парного тумана к высокому потолку вздымались шайки и обрушивали ливень на головы заканчивающих мытьё.

Никто не запрещал лить воду на пол. По наклонным желобкам она убегала в решётку посреди зала. Интересно, не эту ли воду видел Егорушка на улице, приближаясь к бане?

Когда мать обдала его напоследок с головы до ног щедрым водопадом из шайки, Егорушка чуть не захлебнулся.

– Ну как, ты живой?

– Да-а-а… – только и выдохнул сынишка.

Процедура переодевания в чистое бельё ничем не поразила воображение и затерялась в недрах памяти.

Отец вымылся раньше, хотя успел заглянуть и в парилку. Ожидая своих, принёс из буфета напитки.

– С лёгким паром! – поздравил глава семейства раскрасневшихся Нину и сына, появившихся в предбаннике. – Это вам ситро. – И он протянул два стакана.

Напиток приятно уколол мелкими пузырьками язык и нёбо. Не успел Егорушка насладиться влагой, как вернувшийся на волю газ шибанул в носишко. От неожиданности малыш растерялся и выпучил глазёнки, на которые навернулись слёзы.

– Понравилось? – с улыбкой поинтересовался отец, заметив реакцию сынишки на газировку.

– Да-а-а… – едва вымолвил Егорушка.

Вот эти кусочки мозаики и остались в памяти на всю оставшуюся жизнь. Баня – это дом, из-под которого течёт мутный ручей. Там громко разговаривают женщины. Воду из шайки можно смело лить на пол. В конце мытья – водопад на голову. Ну а вкуснее газировки нет ничего на свете. Вот только в нос пшикает резко. Но в этом и весь интерес – дождаться колючего залпа ситро.

С годами, уже где-то в институте, газировка перестала шибать в носоглотку. На смену ей пришли пиво, самостоятельная юность и желание время от времени сходить в парилку, яростно похлестать веничком по груди и спине.

Жаль, никто уже не спросит, понравились ли ему эти занятия. А так хочется!

Впрочем, чего это мы впадаем в минор? Достаточно заглянуть в смартфон героя повести и открыть один из видеороликов.

Правнук Тимур, полутора лет от роду, стоит в ванне. Затем нагибается и набирает в пластмассовое ведёрко воду. Крепкими ручонками поднимает посудинку и метко льёт на макушку.

– Вот умница! – хвалит мама, Егорова внучка Лера, снимающая ролик. – Сам помылся! Нравится?

Тимурка разожмуривается и сообщает довольно:

– Да-а-а…

Выходит по всему, что эстафета поколений не прерывается.

К слову, живёт Тимур в Хабаровске. И вполне вероятно – недалеко от того места, где более семидесяти лет назад ходили в баню его прадед, прапрабабушка и прапрадедушка.

Порт Находка

Ночной железнодорожный вокзал ошеломил гирляндами огней. Свет лился потоками из перронных фонарей на столбах, бил яркими снопами прожекторов с вышек, слепил «глазами» набегающих локомотивов.

В купе, где ехала Егорушкина семья, вошли молодая красивая женщина и суровый мужчина в кителе. На голове у него была фуражка с голубым околышем. Женщины принялась обниматься: «Нина!..», «Валя!..»

Отец Егорушки поздоровался с незнакомцем за руку, затем взялся за чемоданы, но мужчина остановил его: «Погоди, Даниил». Он опустил вниз створку окна и крикнул кому-то: «Сидоров! Забирай вещи!» Минуту спустя в купе заглянул милиционер и унёс оба чемодана.

Егорушка изо всех сил таращил глаза, но ресницы слипались всё крепче и крепче.

Поезд пришёл с опозданием, наступила ночь, и тянуло на боковую. Пока мать несла его к автомобилю, на котором приехали за ними родственники, сынишка крепко заснул. Снились ему паровозы, бесконечные блестящие рельсы, незнакомые лица попутчиков. Гудки локомотивов переплетались с басами морских пароходов, заходивших на рейд порта.

Пока наш герой спит по пути к дому родни, я постараюсь коротко объяснить вам, как Егорушка очутился на краю России, в порту Находка. Многое мне неизвестно до сих пор, но я, с вашего разрешения, домыслю кое-что. Всё-таки столько лет прошло с той поры, попробуй разузнай всё. Да и у кого?

Как я уже рассказывал раньше, у бабушки Марии было три дочери. Старшую Нину, окончившую школу в Куйбышевке-Восточной, в самом начале войны повстречал фельдшер Даниил и увёз в таёжное село Сосновка. Там у них родился сын Егорка.

Младшая Зинаида ещё была подростком и всюду следовала за матерью.

Среднюю дочь Валентину, рано оформившуюся в цветущую девушку, Мария выдала замуж за очень важного человека. Яков Петрович служил в органах НКВД «на северах». Его обязанностью было руководить снабжением Колымских золотых приисков в огромной и сложной системе «Дальстроя». Вряд ли он сумел бы встретиться с Валентиной в Магадане. Однако по долгу службы ему постоянно приходилось выезжать на «материк». Основной базой отправки грузов на север здесь стал новый порт Находка. Полковнику Якову Кораблину на окраине города, в уединённом месте, отвели усадьбу с большим домом и охраной, дали персональный автомобиль и шофёра.

За год до окончания войны Валентина окончила семилетку, выучилась на токаря и работала на заводе по ремонту подводных лодок в Комсомольске.

Где и как увидел Яков там юную красавицу, осталось тайной. Возможно, это как-то было связано с его служебной деятельностью – поди разберись. Большая часть архивов НКВД до сих пор спрятана за семью печатями.

Как бы там ни было, неожиданным образом сошлись пути-дорожки сорокадвухлетнего офицера и шестнадцатилетней девушки. Решили вместе обосноваться в Находке, строить семью.

А тут и война окончилась, стало жить посвободнее. И надумали молодожёны пригласить в гости старшую сестру с мужем и сыном. Надо же крепить родственные связи. Тем более что рано или поздно предстоял отъезд на Колыму. Не на курорт собирались отправляться, а за Полярный круг. К тому же Валентина готовилась стать матерью и ей требовалась поддержка старшей сестры.

Город-порт Находка расположен в южной части Приморья. На дворе стоял щедрый сентябрь, поспевал виноград и другие фрукты. Проживание в усадьбе – самое комфортное, снабжение продуктами – по высшему правительственному разряду. Недельку можно пообщаться, познакомиться поближе. А Егорушке вообще лучше и не придумать отдыха: ешь витамины, расти и силёнок набирайся. Тётушка кое-какие гостинчики из одежды и обуви припасла, в закрытых распределителях раздобытые. Купила игрушек. Не поскупилась на подарки и своей старшей сестре.

Автомобиль по укромной асфальтированной однопутке подкатил к месту, выхватив фарами высокий глухой забор, опутанный колючей проволокой. Часовой с автоматом поднял шлагбаум, взял под козырёк и пропустил машину во двор.

Как его вынесли из машины, раздели и уложили на белоснежную постель в специально отведённой спальной комнате, погасили свет и оставили одного – Егорушка не почувствовал. Он так и не проснулся, утомлённый дальней дорогой и новыми впечатлениями.

Далеко на рейде прогудел пароход, заставив эхо бродить между сопок. Но он не смог потревожить сон маленького человека на краю огромной страны, у Японского моря.

«Да сама батына…»

Когда Егорушка проснулся, в комнате было темно. Он слез с широкой кровати и подошёл к зашторенному окну. Два длинных тёмных полотнища свисали от самого потолка до пола. Потянув одну шторину в сторону, малыш зажмурился. Оказывается, солнышко давно встало и светило прямо в окно.

Странно было видеть пол, отражавший лучи гладкой светло-коричневой поверхностью. У них дома пол некрашеный, мать мыла его тёплой водой, шваркала голиком³* и протирала тряпкой. На кухне и у порога драила шершавые половицы проволочной сеткой, наступив на неё ногой.

И стол на их кухне тоже некрашеный, только покрытый липучей зелёной клеёнкой в клеточку. Когда дело доходило до стола, мать скоблила его ножом до желанной белизны и опять застилала клеёнкой, пошарканной по углам.

Пока Егорушка щурился и протирал глаза, вошла мать и повела сына умываться. Мальчик впервые в жизни увидел ванную комнату. Никелированные краны и ситечко душа блестели, отражая сияние люстры под высоченным потолком. Никакого умывальника здесь не было, и бренчать соском не пришлось.

Мать крутнула сначала один барашек с синей кнопкой посредине, потом повернула другой, с красной кнопкой. Потрогав ладонью весёлую струю, бьющую в эмалированную раковину, она помогла сыну умыться.

Затем они пошли в большую комнату. Здесь тоже висели длинные шторы, а над столом парил в невесомости розовый абажур с витыми кистями. Лампочка светила прямо на стол, где в центре стояла большая ваза. Из неё свешивались грозди винограда, горкой лежали красные яблоки, жёлтые груши и иссиня-чёрные сливы.

Привыкнув к обстановке, Егорушка за вазой с фруктами разглядел другую, чуть поменьше. Там лежали конфеты в разноцветных обёртках.

Пока он любовался фруктами и сладостями, вошла вчерашняя красивая тётенька.

Поцеловав Егорушку в макушку, она поставила перед ним тарелку с манной кашей и стакан чая в серебряном подстаканнике.

– Представляешь, Нина, в доме совсем нет детской посуды, – сказала она сестре. – А ведь мне пора задуматься над этим.

И сёстры понимающе рассмеялись.

Одолев кашу, Егорушка с сознанием выполненного долга потянулся к вазе с манившими конфетами.

– Ешь сколько душе угодно! – придвинула тётушка вазу и положила на блюдце виноградную кисть.

Егорушка отщипнул несколько виноградин, проглотил их, не раскусив, и побыстрее принялся за сласти. Шоколадные конфеты есть не стал, поскольку уже знал, что вымажет пальцы и рот. А вот карамельку засунул за щёку. Её можно долго сосать, и всё время во рту будет сладко-пресладко. Для надёжности смышлёный племянник затолкал за другую щёку ещё одну карамельку, и отправился с тётушкой изучать усадьбу.

– Зови меня Валечка, – сказала юная красавица, на что Егорушка сразу же согласился. Дело в том, что в своём селе у него была соседская подружка и звали её так же.

Они вышли на высокое крыльцо массивного кирпичного одноэтажного дома с резным деревянным навесом над входом. Отсюда виделся весь большой двор. В дальнем конце стояли два автомобиля, чёрный и красный. С крыльца они казались игрушечными.

Сойдя на ещё зелёную обкошенную траву, путешественники двинулись к воротам. Дело в том, что Егорушку сильно заинтересовал солдат у шлагбаума. Во-первых, у него на плече висел автомат. Во-вторых, рядом с часовым была большая серая собака на длинных ногах. Она высунула красный язык, шумно задышала и с интересом посмотрела на нового человека.

– Марта, фу! – приказала Валечка. – Сидеть!

Собака села на хвост, не переставая интересоваться Егоркой.

– Не бойся, – сказал солдат. – Она детей не трогает.

Егорушка протянул руку, овчарка закрыла пасть, понюхала пальцы, хранящие запах конфет, и облизнулась.

Очень понравились малышу уши, стоящие торчком. У нах в селе почти все собаки били себя по морде беспородными ушами-лопухами. А тут такая красота!

Овчарка позволила мальчику потрогать себя за уши, высунула длинный розовый язык и шумно задышала, прижмуривая большие круглые глаза.

После этого Валечка подвела Егорку к низкому красному автомобилю с открытым верхом. Егорушку поразил капот, занимавший едва ли не половину длины машины. Это было тем более странно, что внутри кабины находилось лишь одно сиденье, на котором они и разместились.

– «Хорьх»! – похвалилась Валечка. – Гоночная, сто лошадей!

Егорушка огляделся по сторонам, но даже одной лошади не заметил.

– Хочешь, прокачу?

– Хочу, – недоверчиво пробормотал пассажир, никогда ещё не видевший тётенек за рулём.

Валечка запустила мотор, и они поехали вдоль забора. За большим домом росли цветы на клумбах.

– Георгины, генеральские цветы! – объяснила тётя.

Она затормозила, вылезла из машины и нарвала целую охапку.

– Вчера хотела встретить вас с букетом, да замоталась.

Егорушке было жалко цветов, но он не подал виду. Красивая Валечка и красивые цветы – вместе это ещё красивей.

Дома Валечка поставила букет в высокую хрустальную вазу. Букет разместился в самом центре стола, потеснив фрукты и конфеты.

Затем Валечка вызвала помощника. Это был солдат в белом халате, с наголо остриженной головой.

– Подавай на стол! – скомандовала хозяйка.

Описывать взрослое застолье мы не станем. Признаться, Егорка и забыл, что ели и пили взрослые, чем угощали его. В памяти остались только слова песни, которую с душой выводили породнившиеся люди:

Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина,

Головой склоняясь

До самого тына?

Егорушке казалось, что рябине очень грустно, потому что она «сама батына». Откуда ему было знать какой-то там «тын»? Под эту песню он и задремал сладким послеобеденным сном.

В плену «Адмирала»

Первым автомобилем Егорушки стал «Опель Адмирал». Настоящий лимузин, чёрного цвета, лакированный, с хромированными накладками на радиаторе, фарах и окнах. Даже бампер из хромированной стали. А ещё у него имелись блестящие колпаки на колёсных дисках и шины с белыми ободами.

Трофейные немецкие машины поступили в гаражи НКВД, в том числе и в «Дальстрой». А поскольку дядя Яша служил в этой знаменитой дальневосточной организации, то ему по должности полагалось иметь такую красоту. Происхождение автомобиля «Хорьх», бывшего в распоряжении его молодой супруги, нам неизвестно.

Неважно, что дядя лысый и пожилой. Главное, он показал племяннику прекрасную машину. Подвёл к ней, открыл дверцу, усадил Егорушку за руль и сказал: «Владей, брат!» Всё понятно, значит, подарил. А сам ушёл, оставив кабину открытой. Кто-то позвал его из дома к телефону.

В автомобиле пахло кожей, табаком и ещё чем-то неизвестным, волнующим до дрожи. Егорушка ничего не видел из-за большого руля. Пришлось встать на ноги. Перед ним открылся вид на обширный внутренний двор усадьбы.

Ухватившись за «баранку», новоявленный шофёр зарычал, изображая звук мотора. Потом подёргал рычаги, торчащие из пола. В довершение всего нажал на клаксон посредине руля. «Адмирал» рявкнул оглушительно. Егорушка растерялся, плюхнулся на сиденье и дёрнул на себя дверь. Дверь клацнула замком и прищемила левую ступню. Мало того что страшно, так ещё и больно!

Из закрытого наглухо автомобиля плач нового «владельца» не слышно было и за два шага от этой четырёхколёсной «тюрьмы». Наревевшись вдосталь и потеряв надежду на спасение, Егорушка стал тянуть ногу из притвора. В итоге удалось освободиться, оставив в плену сандалию.

К маленькой радости добавилась большая. Из дома прибежала тётя Валя и вызволила племянника. Она обняла малыша, вытерла остатки слёз надушенным платочком и сердито постучала по капоту лимузина: «Ну, ты, железяка немецкая! Зачем Егорку обидел?»

Тут и мама подоспела. Забрала сына и в сердцах шлёпнула ладонью пониже спины: «Как ты сюда забрался?!»

Как? Когда в два года тебе дарят машину – ну как тут не забраться!

Барахолка

– Двигаем на рынок, – сказала Валечка. – Моряки из загранки интересные шмотки зачаливают.

Слова были незнакомые, и Егорушке тем более стало интересно посмотреть, куда это собираются мама и тётя.

Конечно, было бы заманчиво прокатиться на «Хорьхе», но дядя Яша не разрешил молодой жене рисковать. За рулём Валечка без году неделя, а на вещевом рынке всякого лихого народа полно. Мало того что карманы обчистят, так могут просто вырвать сумочку из рук и убежать. Поди поймай лихоимца в толпе!

Пришлось ехать на «Опеле» в сопровождении шофёра, у которого на ремне висела кобура с револьвером.

Валечка, как только выехали за шлагбаум, села за руль.

Вскоре дорога привела к вершине сопки, откуда открывался вид на море. Егорушка увидел на горизонте несколько корабликов, у которых из труб валил дым. Это было похоже на отцовские рисунки, только там дым поднимался из труб на крышах деревенских избушек.

Город лепился к бухте. Улицы и дома покрывали чёрная пыль и серая зола. Пароходы работали на угле, отчего в небе плавали слоёные пироги копоти. Краны ворочали длинными железными шеями, поднимая из трюмов ящики с грузами.

От калейдоскопа новых картин у Егорушки начала кружиться голова. Он задремал и не видел, как они приехали в то место на краю бухты, где народ продаёт и покупает всякую всячину. Тут меняли шило на мыло, брали деньгами и семейными драгоценностями, норовили обжулить и вручить гнилой товар. Главное – не разевай варежку, как сказала Валечка.

Уснувшего Егорушку уложили на заднем сиденье. Дверцы закрыли на ключ, и сёстры в сопровождении солдата-водителя отправились в торговые ряды. Не буду гадать, что они там увидели и купили. Я этого просто не знаю.

Примерно через полчаса Егорушка проснулся оттого, что кто-то на него смотрел.

Разинув пошире глазёнки, он увидел в окне страшную харю.

Назвать это лицом язык не поворачивается. Расплюснутый нос, прижатый к стеклу, был похож на свиной пятачок. Щетина покрывала щёки до самых глаз, злобно сверливших исподлобья внутренности кабины. На голове существа была нахлобучена зимняя шапка с оторванным козырьком.

Увидев, что ребёнок проснулся, любопытный обитатель барахолки стал делать знаки руками, словно бы нажимал дверную ручку. Дескать, пусти внутрь.

Но связываться с дверью после того, как накануне прищемил в «Адмирале» ногу, Егорка не желал. Да и человек больно страшный. Уж не тот ли это «бабай», которым стращала за непослушание бабушка Мария?

Харя высунула язык и теперь вовсе стала невообразимо страшной. Егорка махнул рукой на обидчика и скривил личико. Он бы и заревел, да смысла в том не было. Мать с Валечкой куда-то подевались, солдат с револьвером тоже исчез. Приходилось надеяться только на себя.

Вдруг ручка стала шевелиться. Малыш ухватился за неё и стал тянуть к себе, чтобы не позволить нежеланному гостю проникнуть внутрь. Страшила с той стороны решил нахально открыть кабину. Спасибо немецким конструкторам, что замки в их автомобилях слушались только своего хозяина, то есть открывались родным ключом. Русскую машину и гвоздиком при случае можно было вскрыть.

Вдруг за стеклом картина резко изменилась. Харя куда-то исчезла, зато появилось лицо матери, а за ней – Валечки и шофёра.

Замки в дверях разом щёлкнули. В салон ворвался воздух, настоянный на запахе гниющих водорослей и горелого угля. А затем вплыли ароматы духов Валечки и мамин родной запах. И это было самым большим подарком малышу, которому тётушка совала в руки резинового зелёного крокодила. После всего, что пережил Егорушка в отсутствие взрослых, зелёное чудище было совсем не страшным.

ПОСЛЕВОЕННЫЕ БУДНИ

Посылка

Осенью отец привёз красной рыбы из города, где когда-то учился на фельдшера. Там текут две большие дальневосточные реки Амур и Зея, в которых эта рыба в те годы ещё водилась.

Егорушка сколько ни смотрел, никак не мог понять, почему она так называется. Рыбины были большими, серыми, с крупной серебристой чешуёй. Но отчего именно красная? Понял он это тогда, когда отец взял нож и принялся за разделку.

Для начала отец вспорол брюшко самой толстой рыбины. Оттуда вынул два длинных мешочка, набитых красноватыми шариками.

– Икра! – сказал отец и отдал мешочки матери, которая выпотрошила их в миску. Получилась каша не каша, но очень симпатичное блюдо.

Мать взяла вилку, покрутила ею в миске и вынула плёночки, на которых икра держалась. Потом посыпала чистую икру крупной солью и накрыла марлей.

Тем временем отец вычистил рыбину от остальных внутренностей и полоснул ножом вдоль хребтины. Из-под лезвия показалась алая мякоть.

Мать приняла рыбину и натёрла солью. На срезе рыбьего брюшка розоватое мясо источало слезинки жира.

Только теперь Егорушка убедился, что рыба и правда красная.

– Эта рыба называется кета, – пояснил отец. – А ещё есть горбуша, сима, чавыча. Они из моря идут на нерест в холодные речки. Мечут вот эту самую икру.

Он указал на миску.

– Вообще-то, по науке – это всё лосось. Ну а в народе за цвет мяса лосося прозвали красной рыбой. Чавыча – так та даже тёмно-красная. Но она сюда не поднимается, её в низовьях Амура перехватывают начисто. Скоро и кеты не увидим. В войну рыбалка сократилась, а сейчас мужики вернулись с фронта, аппетит у всех зверский. Вот такие пироги…

При чём тут пироги, Егорушка не понял. Но насчёт цвета рыбы уяснил.

Разделанную рыбу и икру отнесли в кладовку и поставили повыше на полку, чтобы мыши не добрались.

Через несколько дней отец принёс домой фанерный ящичек. Сходив в кладовку, он сказал:

– Усолилась.

Дальше пошла работа, в которой пригодилось и Егорушкино участие.

Первым делом внутри ящичка отец настелил на дно газеты. Мать принесла баночку, в которую наложила икры. Отец обернул стеклянную посудинку чистой тряпицей и поставил в угол ящичка. Сбоку придвинул несколько банок с консервами. Егорушка знал, что это тушёнка. На этикетках была нарисована рогатая коровья голова. Когда мать заправляла тушёнкой отварную картошку, по всему дому распространялся аппетитный аромат. У Егорушки потекли слюнки при виде банок.

– На, попробуй, – протянула мать ломтик хлеба, покрытый икрой, оставшейся на их долю.

Долго упрашивать сына не пришлось. Слабосолёное лакомство приятно наполнило рот, и Егорушка не заметил, как проглотил первый в своей жизни бутерброд с красной икрой.

– Жуй, паря! Наминай! – подбодрил отец. – Расти большой, не будь лапшой!

Отец всегда шутил непонятно. Давеча про пироги сказал, теперь лапшу вот упомянул. А сам рыбой занимается.

Оставшееся место в ящичке родители заполнили солёной кетой, укутанной в холщовую материю. Затем накрыли продукты другими газетами. Сверху отец положил листок бумаги. Это было его письмо на свою родину – Украину.

Егорка знал, что столица там – Киев, и даже мог показать на карте кружок, обозначавший этот город. Совсем недавно он научился читать и название. А чего, всего-то четыре буквы, которые видел в книжке с рисованной азбукой. «К» – это конь наподобие Гнедка. «И» обозначалась иголкой с ниткой. Возле буквы «Е» стояла зелёная ель. Ну а варежка, понятное дело, буква «В».

Дальше отец приладил крышку на ящик и принялся забивать молотком гвоздики.

Выходило это у него так ловко, что сыну тоже захотелось попробовать.

– Дай мне! – протянул руку Егорка.

Отец усмехнулся, глядя на помощника.

– Действуй! Только смотри пальцы не прибей.

Наживив гвоздочек, он слегка пристукнул его в крышку, чтобы стоял ровно и сыну было удобней работать.

Гвоздик маленький, а молоток большой и тяжёлый. Как ни старался Егорка, а всё же стукнул разок-другой мимо шляпки. Хорошо, что по пальцу не заехал. Гвоздик вкривь вошёл в крышку.

– Ничего, для начала годится! – одобрил отец и пристукнул гвоздик, вогнав по самую шляпку в фанерку.

После того как крышка была приколочена, мать обшила ящичек белой материей.

Химическим карандашом, поплёвывая на грифель, отец написал адреса, откуда и куда отправится на поезде посылка. Закончив работу, отец и мать улыбнулись довольно.

Это были первые послевоенные гостинцы с Дальнего Востока на разорённую войной Украину, пострадавшую от нашествия фашистов. Егорка представил, сколько радости испытают дедушка и бабушка, отцовы сёстры. И ему стало тепло на душе.

Буква-жук

Неожиданно для родителей, лет около трёх, увлёкся Егорка азбукой. Вернее, не столько буквами, сколько рисунками. Методика рисованных детских азбук не нова и отличается лишь фантазией художников, оформляющих книжки. Главное заключается в том, чтобы изобразить предмет, животное или растение, известные малышу.

Когда Егорушка впервые взял азбуку в руки, то раскрыл её на случайной странице, как обычно делают дети, не привыкшие к последовательности действий.

В глаза сразу бросилась какая-то козявка без головы и хвоста, растопырившая во все стороны шесть ног. А рядом пристроилось чёрное насекомое с рогатой головой и длинными усами.

Егорушка поёжился от неприятного чувства, вызванного буквой и рисунком.

– Кто это? – указала мать на рогатое насекомое.

– Жук! – уверенно ответил сын. Сомневаться причин не было, таких жуков он видел на огороде в рыхлой земле.

– А как он гудит, когда машет крылышками?

Егорушка и это знал.

– Ж-ж-ж-у-у! – прожужжал он.

– Так с какого звука начинается его имя?

Мать посмотрела на сына испытующе.

– Ж-ж-ж-у-у! – снова зажужжал ученик.

– Да не жужжи ты, в самом деле! – начала проявлять нетерпение учительница. – Я тебя про самый первый звук спрашиваю.

Егорушка поднапрягся на некоторое время, послушал что-то внутри себя и произнёс:

– Ж-ж!

– Ну вот, правильно! – обрадовалась мать. – Запомни: звук «Ж», а буква «Жэ». Понял? Вот тут нарисован жук, а это – первая буква его названия, имени то есть.

Так началось знакомство будущего литератора с начатками филологии.

Случайно открывшейся буквой, как оказалось, начинается немало важных слов. Со временем, читая сказки, узнал Егорка, кто такая жар-птица. Уминая земляничное варенье, лакомился желе. Играл железным грузовиком. Набегавшись на дворе, в обед любил пить из куриного яйца желток. Ему нравился сын Гнедка – тонконогий жеребёнок. Сгущёнка содержалась в жестяной банке. Живицу можно было жевать. От подножного корма порой болел живот. Да и вообще главное слово на свете начиналось, как выяснилось с годами, тоже с этой буквы – жизнь.

То же самое произойдёт с другими страницами букваря. Самая первая буква «А» оживёт перед его глазами на Украине, когда с дедом Сергеем они придут на баштан и Егорушка увидит гору арбузов.

Отец потом объяснит, что украинцы арбуз называют кавуном, а похожее слово гарбуз обозначает не что иное, как тыкву. Сложность смысловых и фонетических перетоков, в которых куда-то запропала заглавная буква, не смутила трёхлетнего исследователя отцовой родины. В череде украинских приключений это оказалось не самым замысловатым. Случились происшествия и похлеще.

Но об этом чуть позже.

Родительские песни

«Стэпом, стэпом йшлы у бий солдаты…» ⁴ – протяжным голосом начинал выводить отец. Гости подтягивали вразнобой. Егорушка слушал и почти ничего не понимал. Только отдельные слова были знакомы, да и те звучали непривычно.

«Маты, маты…» – это, наверно, мама. А вот «хаты» что такое?

«Гарматы… Солдаты… Бэризкы… Обэлискы…» – звуки и смыслы слов трогали мелодичностью, вызывали щемящее чувство, ещё неведомое его сердцу.

Отец был украинец, любил петь на родном языке. Дома он говорил по-русски, но когда на праздник приходили товарищи, в нём оживало далёкое детство в Приднепровье.

Когда Егорка вырастет, то узнает, что отец был лейтенантом медицинской службы, военфельдшером. Но на фронт его не послали, а дали приказ возглавить отдел здравоохранения в глухом таёжном районе. Медсанбат, в котором служил отец, попал под бомбёжку и почти все погибли. Смерть товарищей так потрясла отца, что он долго испытывал чувство вины. Хотя разве он был в чём-то виноват? Так сложилась судьба.

Последнюю строчку песни отец пел с неизбывной тоской и слезами на глазах: «Маты, маты ждэ свого солдата, а солдат спыть вичным сном!» Песня появилась в войну, её нередко исполняли по радио.

Мама тоже была завзятая песенница. Егорке нравилось, что пела она понятно и слова легко запоминались.

Синенький скромный платочек

падал с опущенных плеч…

– выводила мама, подражая известной артистке, часто певшей эту песню по радио. Чего тут непонятного? И у мамы есть платочек, только не синенький, а белый с горошинками. Когда мама полола траву на огороде, платочек иногда падал на грядку. Тогда мама потуже завязывала его узелком на затылке.

После того как гости уходили, мама мыла посуду. Отец отодвигал стол с середины комнаты к окну. Затем они садились вдвоём на диван, брали сына и принимались петь на два голоса. А Егорка подтягивал как умел: «Ничь яка мисячна…» И хотя ему больше нравилась другая песня с припевом «Артиллеристы, Сталин дал приказ!», Егорка старательно помогал отцу и матери неокрепшим голосом.

И дуэт превращался в счастливое семейное трио:

Выйды, коханая,

працею зморэна,

хочь на хвылыночку в гай…

Подножный корм

Ранней весной в огороде пусто. Нет ничего такого, чтобы отправить в рот и пожевать. Остренькая травка по бокам пашни не в счёт. Приходится Егорушке добывать пропитание прямо во дворе. Хорошо, что двор в их усадьбе велик и охватывает дом кольцом.

Со стороны крыльца большая пролысина и тропинка к скрипучей калитке у ворот. Здесь ходят мать и отец на работу. Как только Егорушка начал понимать родную речь, в различные слова он стал вкладывать свой смысл. Например, «работа» – это когда мамы нет дома. Или отца не видно долго – он тоже на «работе».

С утра мать быстренько покормила сына и убежала за калитку. Работа! Отца Егорушка совсем не видел, как проснулся. Тоже работа… В доме нет никого, кроме Егорушки. Откуда ему знать, что доглядывать за ребёнком попросили соседку Нюру. У неё своих двое детей, Вовка и Валька. Вовке уже пять лет, ему с Егоркой играть мало интереса. А Валька – ровесница, но девчонка. Ей куклы подавай, возиться с машинками она не желает.

Посредине двора куча жёлтого песка, который привёз недавно на телеге дед Иван. Он остановил коня и высыпал песок прямо на траву. С утра песок холодный и влажный. Это хорошо, можно печь «пирожки». Но пока не хочется.

Приходится Егорушке идти за дом одному. Он уже знает, где что здесь растёт.

Под окном кухни растут «калачики». Они висят на веточках низкой кустистой травы. Каждый «калачик» упакован в зелёный мешочек. Мешочек легко расщёлкивается, а «калачик» отправляется в рот на пробу. Он не сладкий, не кислый и не горький. На зубах похрустывает и даёт немного сока. Для начала вполне подходящее лакомство.

Под двумя окнами главной комнаты мать посадила цветы и наказала сыну не топтать всходы. Это понятно, цветов Егорушка и не ест. Хотя у забора на солнышке ранней весной просыпается кустарник. Мама называет его «багул». У него на веточках клейкие длинненькие чешуйки, из-под которых появляются на свет розовые лепестки. Но разве это цветы? Лепесточки маленькие, чуть-чуть кислят. Много не съешь, да и рядом с кустами начинает кружиться голова.

Можно выдернуть траву, похожую на малюсенькое деревце. Веточки жёсткие и в еду не годятся. Зато длинненький корешок похож на морковку, которую мать выбрасывает с грядки, когда пропалывает огород. Вот только вкус другой. Если пожевать, слюна делается горьковатой. Много не съешь, но попробовать на зуб нелишне. Витамин как-никак.

Стороной обходит Егорушка траву с зубчатыми листьями. Мама рвёт её в рукавичках и варит потом зелёные щи. Сунулся было сын сорвать листок, да обжёг руку. Так защипало, что вспухла и покраснела кожа. Крапива! С ней лучше не связываться.

Как-то ходили они с мамой за огород. Там в кочках растёт трава, которую режут и посыпают дома еду. Одна, дудочками, вкусом напоминает лук. Другая, плоская, отдаёт чесночком.

«Щавель», – сказала мама, сорвав несколько пучков длинных листочков, растущих прямо из земли безо всякого стебля. На сломах появилось «молочко». Егорушка хотел слизнуть белый сок, но мать не позволила. Дома она вымочила щавель в чашке с колодезной водой, а потом бросила в кипящую картошку. Получились весенние щи, не хуже, чем с крапивой.

Это всё подножная еда весной. А летом и осенью наступает раздолье, всякой деревенской съедобности полно. Там и горох начинает поспевать, и морковка толстеет, и огурцы с помидорами в свой черёд попадают на стол. Только Егорушке непонятно: зелёный огурец можно есть, а зелёный помидор и сам не захочешь.

Про землянику и говорить нечего – лакомство из первейших. Жаль только, ягодки невелики. Смородина тоже вкусная. Особенно когда до этого набьёшь оскомину черёмухой.

Не до каждой ягоды и овощинки Егорка добирается сам. Где соседский Вовка поможет, где мать с отцом дадут отведать того или иного лакомства. Больничный конюх дед Иван угощает всегда малиной. Если она постоит в стакане подольше, то на дне набирается алый сок. Но Егорка долго стоять малине не позволяет.

На высоких кустах растут орехи. Они прячутся в зелёных, страшно кислых сумочках. Но под осень сумочки сохнут, и орешки начинают падать на землю. Тут важно успеть нарвать побольше, чем и занимаются отец с сыном. Собранные орехи рассыпают на крыше веранды, потом шелушат. Затем отец насыпает их на сковородку и ставит в печную духовку. Калёные орехи отец раскалывает маленьким молотком. Ядрышки сытные и маслянистые.

Когда копают картошку осенью, среди ботвы попадаются ветвистые ломкие кустики с чёрными ягодками. Вроде и сладко, а в то же время горчит маленько. «Ты не увлекайся. Это паслён. Живот заболит», – сказал отец и дал взамен испечённую в золе картофелину. Только вначале очистил от подгорелой кожуры и подул, подбрасывая на ладонях. Вот уж вкуснота, так вкуснота! Особенно если запивать молоком. Мать всегда берёт бутылочку, чтобы не отвлекаться на кормление сына. Когда копают картошку, день год кормит. Но этой мудрости Егорушка ещё не разумеет. Потом, когда вырастет и сам начнёт помогать по хозяйству, поймёт что к чему.

Весной и летом в деревне с голоду не пропадёшь! А тем более осенью.

Тайная дегустация

– Ешь с хлебом! – строго наказывала обычно мать, нарезая колбасу.

Егорка брал ломоть «черняшки», покрывал сверху кружочком и с огорчением убеждался в несовпадении съедобных величин. Хлеба куда как больше колбасы. Он пробовал поместить на ломте второй кружочек, но колбаса свешивалась по краям. Мать хмурила брови, однако не останавливала сынишку. Ишь как слюнки подбирает.

Колбасу покупали в сельмаге. Названия она не имела, колбаса да колбаса. Каждому понятно, что не селёдка. Привозили её из города, что находился на железной дороге. Там был специальный завод, на котором делали и колбасу, и мясные консервы. Стоило всё это недёшево, поэтому деликатесы появлялись на столе не каждый день.

Колбаса очень нравилась Егорке. Вот только распробовать по-настоящему не удавалось. Мешал кисловатый привкус хлеба, перебивавший аромат и сытность лакомства. Да ещё кусочки сала, вкраплённые в мясную оболочку, не нравились.

Поглядывая на мать, Егорушка уминал бутерброд, запивая молоком. Зойка недавно отелилась и доилась хорошо. Однако молозиво вместе с жирным салом возбуждали неприятную отрыжку. Ну как это объяснишь маме? Ещё заберёт бутерброд и скажет сердито: «Не нравится, не ешь!» Приходится терпеть.

Однажды мать вот так же угощала сына колбасой и её позвала во двор соседка тётка Матрёна. Чего-то там ей понадобилось.

Смекнув, Егорушка не стал мешкать. Снял колбасу с хлеба и спрятался за комод, где паук наплёл паутину и клубками скаталась серая пыль. Взрослому сюда не забраться нипочём.

Первым делом надо выковырять противное сало. Теперь кружочек стал похож на решётку мясорубки, которой мать изредка пользовалась, собираясь делать котлеты или пельмени.

Быстренько справившись с первым кружочком и толком не разобрав, что да почему, Егорушка принялся жевать второй. Распробовав мало-мало вкуснотищу, проглотил остатки. Теперь надо срочно бежать за стол, а то мама вот-вот появится и обнаружит нарушителя.

Только успел Егорушка сесть на табуретку, как возвратилась мать. Одного взгляда ей хватило для расшифровки картины преступления. Мало того что паутина облепила рубашонку, так ещё и волосы украсила наподобие сетки.

Мать взяла веник и направилась к комоду. Выметя на свет божий следы «дегустации» и мусор, до которого в повседневной суете не доходили руки, она погрозила смышлёнышу:

– Получишь у меня!

Потом села рядом с сынишкой, вздохнула глубоко и прижала головёнку к груди. Она бы и сама не прочь полакомиться. Но разве накормишь мужиков одной колбасой? Все продукты строго по карточкам, лишнего грамма не купишь. Без своего приварка не обойдёшься.

Отрезав от остатка ещё два кружочка потоньше, прикрыла пустующий ломоть.

– Ешь как положено.

Пришлось есть нежданную добавку с кусочками сала. И ничего, на сытое пузцо да с перепугу сошло за милую душу.

Украинский компот

Однажды весной отец снял с двери карту Родины. Они с сыном нашли небольшую чернильную точку, которой отметили когда-то место, где находится Сосновка. Если двигаться отсюда вправо, то можно оказаться в Хабаровске. Там Егорушка уже бывал и набил шишку. Вот она.

Егорушка потрогал затылок и убедился, что шишка на месте. Мягкая в обычные дни, она перед дождём или снегом набухала, делалась упругой и слегка побаливала. Сегодня шишка вела себя спокойно, можно было смотреть, куда ведёт знакомый маршрут.

Дальше чёрная ниточка железной дороги убегала от Хабаровска вниз и приводила к самому краю страны. Здесь синело море с нерусским названием – Японское. Там на берегу глубокой бухты укрывался от ветров и бурь порт Находка.

В зрительной памяти Егорушки встал спрятавшийся среди сопок большой дом, солдат у ворот, рослые серые овчарки. Припомнился блестящий чёрный автомобиль, в котором прищемил ногу. Перед внутренним взором нарисовалась комната с зашторенными окнами, красный абажур, круглый стол, накрытый белоснежной скатертью, ваза с конфетами. Из другой вазы свешивались гроздья винограда, оттеснённые яблоками и грушами на самый край хрустальной посуды.

Хорошо бы побывать у тёти Вали ещё разок!

Мечтания сына прервал отец. Он чиркнул карандашом от Сосновки налево и повёл линию в размах своих рук, пока она не упёрлась в большой кружок с чёрным сердечком.

Даже не читая, Егорушка узнал по очертаниям букв, их особому узору, слово «Москва».

Затем путь пошёл по наклонной влево и привёл к Киеву. Здесь кружок и сердечко были поменьше.

Отсюда карандаш ещё немного пробороздил глянец карты в прежнем направлении и остановился на маленьком кружке безо всякой сердцевинки.

– Вот Корсунь. Ещё километров семь – и будет Кошмак. Это и есть моя родина.

Накануне они получили с Украины посылку с сушёными фруктами для компота. Егорушку удивило, что была она в том же самом ящичке, в котором отправили осенью рыбу. Догадаться несложно, так как в букет фруктовых ароматов вплетался запах кеты. Да и гвоздочки знакомые. Вот этот, стоящий чуть косо, забивал Егорка.

Не дожидаясь, пока мать сварит компот, он принялся пробовать гостинцы. Сухие пластики яблок, с семечками и кожурой, слегка кислили. Морщинистые груши казались запечёнными, и почти изо всех торчали ломкие черешки. Груши слаще яблок, с этим Егорушка разобрался быстро. Черешни и вишни содержали косточки, вплотную облепленные кисло-сладкой оболочкой. Но больше всего понравились сливы. В них фруктового «мясичка» вдоволь. А из расщёлкнутой косточки любопытный дегустатор получил от отца остроносенькое зёрнышко, горьковатое на вкус, но вполне питательное.

В отдельном мешочке что-то сухо побрякивало. Там оказались грецкие орехи. Слегка подгорелые бока и крошки золы подсказывали, что сушились эти орехи в печи. К компоту они никакого отношения не имели. Их можно было есть просто так, чем Егорка и занялся, вооружившись молотком. Вскоре образовалась горка ребристой скорлупы, хранившей до поры вкусное содержимое.

Тем временем подоспел и замечательный компот.

Налив полные стаканы, отец произнёс непонятное слово:

– Узвар.

Как оказалось, по-украински «узвар» – это и есть компот.

Полакомившись вдоволь, семья стала совещаться. По всему выходило, что через год после окончания войны жизнь на Украине стала налаживаться. Было решено летом поехать туда погостить.

СЕРДЦЕ РОДИНЫ

Где закатывается солнце

Время мелькнуло быстро. Вот уже и лето. Пришла пора двигаться в путь. Впечатлений от этой поездки накопилось столько, что Егорка даже потерял линию их последовательности. Эпизоды порой менялись местами, важные события затенялись несущественными, но яркими мелочами.

Рельсы потянулись через неведомое пространство. В вагонном окне замелькали сопки, степи, леса и реки. Паровозы, меняясь на крупных станциях, мчались туда, где закатывалось солнце.

Неделя в пути запомнилась постоянным страхом, что отец отстанет от поезда.

На станциях он бегал на привокзальные рыночки за продуктами. На Байкале это был копчёный омуль. В Сибири продавались варёная молодая картошка-скороспелка и малосольные огурцы. На Урале пассажиры лакомились жареными грибами. За Волгой в бумажных «фунтиках» покупали малину и смородину.

Набрав воды и угля, паровоз свистел вначале один раз, потом второй. После третьего свистка поезд, лязгнув железными сочленениями, трогался с места. А отца всё ещё не было. Обычно он садился на ходу в один из последних вагонов, и к тому времени, когда появлялся в купе, Егорка успевал вдосталь напереживаться.

В обед ходили в вагон-ресторан похлебать «горячего», как называл отец красный от свёклы борщ. Захваченную из дома варёную курицу съели в первые два дня. Егорке достались ножки, мать грызла крылышки, отец расправлялся с шейкой. И на всех делилась грудка с белым мясом. Там была смешная косточка с двумя рожками, которую они разламывали на спор.

– Бери и помни, – протягивала мать оставшийся у неё обломок.

Егорка прятал косточку «на счастье». И при этом забывал сказать, что берёт и помнит.

Мать слегка трепала волосы и небольно щёлкала по лбу.

За Уралом в вагоны стали заходить инвалиды. Обычно они появлялись после продолжительных остановок в каком-нибудь большом городе. Состав начинал погромыхивать на стыках, вагоны раскачивались на неровностях пути. Инвалиды обычно ходили вдвоём. Один играл на старенькой гармошке с латаными мехами. Второй пел на знакомые мелодии песни о войне со своими жалобными словами. Иногда это был совершенно слепой человек в гимнастёрке и стоптанных сапогах. На груди у инвалидов было по несколько медалек. Егорка хотел рассмотреть эти медальки поближе, но стеснялся подойти.

Женщины вытирали слёзы, мужчины суровели, слушая крик души очередного бедолаги.

Я за Отчизну родную,

Раненый, кровь проливал.

Был я на фронте

В нашей пехоте,

Метко по фрицам стрелял.

Самодеятельная песня заканчивалась, инвалиды протягивали шапки и хриплыми усталыми голосами просили помочь, кто чем не поскупится. Пассажиры подавали медяки и серебро, изредка – рыжие рублёвые бумажки. Порой предлагали певцам выпить и закусить, если в каком-нибудь купе в ту пору обедали. Надо сказать, что дорожные «концерты» давались обычно днём. По утрам и вечерам проводники инвалидов, видимо, не пускали, чтобы не беспокоили пассажиров.

Когда утром восьмого дня подъезжали к Москве, в вагоне громко заиграла музыка. Мужской голос торжественно объявил о прибытии в столицу нашей Родины.

Мама волновалась и прихорашивалась. Отец паковал чемоданы. Егорку переодевали в матроску.

На перроне крикливые дядьки-грузчики ухватили чемоданы и чуть ли не бегом потащили сквозь толпу под стеклянные своды вокзала. Людское кипение, гул и непонятная суматоха оглушили дальневосточников. Егорке почему-то захотелось спать. Это была реакция на сильное волнение.

Впав в полусон-полубдение, Егорка не понимал и не запоминал дальнейшее.

Вначале они переехали на такси с Ярославского вокзала на Киевский. Там сдали вещи в камеру хранения. Оставив себе небольшой чемоданчик с нужными на первый случай предметами, на метро добрались до самого центра города. Миновав памятник народным героям Минину и Пожарскому, отыскали коротенький Столешников переулок. Здесь жила бабушка Аннушка, родная сестра бабушки Марии, а значит, тётя Егоркиной матери.

В длинной узкой комнате, выходившей единственным окном в сумрачный двор, Егорку уложили, постелив одеяло, на старинном сундуке, притулившемся в ногах у кровати. Под голову внучатному племяннику бабушка Аннушка приладила подушку-думочку. Родителям постелила на полу. В столицу пришла ночь, а на востоке, откуда приехал Егорка, уже пробовали голос утренние петухи.

…Стучали вагонные колёса. Гремели весёлые марши. Куда-то мчался нескончаемый поток автомобилей. Шёл дождь. По широченным улицам ехали поливальные машины-усачи и драили круглыми щётками мокрый асфальт. За высотные башни цеплялись тучи…

Наш герой крепко спал на родине своей матери-москвички.

Потерялся человек

Столичные магазины Егорка невзлюбил. Мать вечно спешит, бегает от прилавка к прилавку, стоит в очередях. И чего ей там только надо? Вон игрушки продаются, лучше бы туда пошли. Там разные пистолеты, ружья. А сколько машинок! Одна такая большая, что Егорка смело может садиться и ехать. Надо только педальки нажимать. Это он сумеет, купили бы только. Но машинка дорогая, денег таких у мамы нет.

Чтобы хоть как-то порадовать сына, мать покупает мяч в сетке. Белая полоска делит мяч на две половинки. Одна красная, другая синяя.

Егорка держит сетку за шнурок и стукает мячом о пол. Мяч подпрыгивает, хочет вырваться из рук, но не тут-то было. Новый хозяин не желает терять игрушку в шумной толпе: поди найди потом. Зато сам вдруг теряется в людском водовороте.

Никакого страха нет, пока Егорушка не осознаёт, что отстал от матери.

– Мама!

Ответа нет. И мамы нет.

Не хватало, чтобы и мяч куда-нибудь запропал…

Малыш прижимает подарок к животу и принимается тихо скулить. Реветь он боится: ещё милиционер заберёт!

Егорушка крутит головой, хлопает длинными густыми ресницами. Карие глаза набухают блестящей влагой, и крупные слёзы катятся по щекам. И хотя утром он хорошо умылся, на круглом лице появляются тёмные полоски.

Громкий металлический голос под потолком называет имя и фамилию. Перед поездкой Егорка выучил, как его зовут. Получается, что называют его. Но всё так странно. Лучше помолчать.

– Это не тебя ищут? – наклоняется над потерянным человечком какая-то женщина.

Егорушка не знает её и насупливается. Вдруг в мешок посадит.

Женщина берёт Егорку за руку и ведёт сквозь толпу. Они приходят в комнату с высоким потолком. Там милиционер в белой фуражке и мама. Мать, увидев сына, бросается к нему и обнимает с такой силой, что хрустят косточки.

– Наконец-то!

Держа одной рукой Егорку, другой – пакеты с покупками, мать чуть ли не бегом пускается из магазина на улицу. На ходу она умудряется наподдать сыну под мягкое место. Три руки у неё, что ли?

Реветь бесполезно. Когда мама рассердится, будет только хуже.

Трубочка калейдоскопа поворачивается…

Откуда-то возникает мужчина в чёрном пальто. Он небрит, на голове помятая шляпа.

– Не наказывайте ребёнка. Возможно, он будет великим человеком…

Мужчина исчезает. Мама прекращает отводить душу шлепками. Чистым платочком утирает щёки сына. Целует порывисто и просит умоляюще:

– Ты больше не теряйся, великий мой человек. Ладно?

Глухой голос мужчины в чёрном пальто растаял в годах, утратив звук, но сохранив тайный смысл.

Узнать бы точно, в чём величие человека. Только где тот небритый пророк?

Красная площадь

Как ни мал был Егорка, но успел к трём с небольшим годам насмотреться журналов и книжек с фотографиями Москвы. И когда приехал в столицу, многое уже принял как давно знакомое. Хотя – какое там «давно»… А вот, поди ж ты, и Красную площадь узнал, и Кремль, и Мавзолей.

Когда оказался на Красной площади, вспомнил утренние передачи радио. «Говорит Москва – столица нашей Родины!» – красивым голосом объявлял неведомый мужчина. В чёрной тарелке радиоточки слышались живое шипение, потрескивание пространства, сигналы автомобилей. Затем начинался мерный перезвон – удар за ударом. В столице наступала полночь, а на Дальнем Востоке занималось новое утро.

Здесь, на Красной площади, вживую, так же шуршали шинами и сигналили лакированные автомобили.

За высокой зубчатой стеной из тёмно-красного кирпича выглядывали голубые купола и крыши высоких зданий. Кремлёвские башни не походили друг на друга, словно строили их разные люди в разное время. На одной из них высоко находились часы. Когда длинная стрелка поднялась прямо вверх, по площади поплыл перезвон.

Отец вынул карманные часы, сверил время и подкрутил стрелку.

– Куранты! – произнёс он торжественно. – Спасская башня.

Длинная очередь, в которой они находились с утра очень долго, медленно текла из сада вверх по площади. Там у стены возвышалось розовое угловатое сооружение с чёрной опояской. Как будто кто-то играл огромными кубиками из мрамора, надставил в несколько рядов один над другим да так и бросил стоять без окон. Лишь на самом верху высилась каменная беседка с пустыми глазницами.

«Наверное, для неё таких больших стёкол не нашлось», – подумал Егорка, которого вела за руку мать. Она уже пожалела не раз, что взяла с собой сына. Но отец настоял: «Пусть увидит сердце Родины. Вождя посмотрит. Запомнит на всю жизнь».

И Егорка запомнил. Вот только на впечатления того дня наслоились более поздние посещения Москвы. И он сам потом не мог сказать точно, что видел в тот первый раз своими глазами, о чём читал и слышал позже, а что воспринял по открыткам и картинам.

Наконец очередь миновала маленькие серебристо-голубые ёлочки, свернула вправо и упёрлась в высокие открытые двери, по бокам которых стояли два солдата с винтовками. Они смотрели прямо друг на друга, словно не замечая людей, проходящих мимо них внутрь пирамиды. Штыки холодно поблёскивали, отражая солнечные лучи. Над головами часовых красные буквы на чёрной опояске складывались в знакомое слово «ЛЕНИН».

Мать покрепче сжала ладошку сына и приложила палец к губам. Они втроём прижались друг к другу и стали словно бы единым целым перед грядущим неизвестным зрелищем. Ступеньки повели вниз, в электрический сумрак.

На площади Егорка успел перегреться под июльским небом. В мавзолее его охватил озноб. Зубы начали выбивать дробь, а кожа покрылась мурашками.

Вдруг они очутились в комнате без окон. Света здесь было ровно столько, чтобы различить стеклянный домик, внутри которого лежал человек. Отец взял Егорку на руки.

На ходу ребёнок успел только рассмотреть, что у человека имелись усы и бородка, как у сосновского больничного конюха деда Ивана, только поменьше. Почему-то лежащий был в пиджаке и рубашке с галстуком. Наверное, устал и не успел раздеться. Белые ладони простирались поверх знамённого шёлка, словно человек хотел подтянуть покрывало повыше, да не хватило сил, и он так и уснул на виду у всего народа.

Очередь обогнула полукругом саркофаг, пронизываемая взглядами молчаливых солдат у стен. Они были в шинелях и фуражках, без которых наверняка бы здесь окоченели не хуже Егорушки.

На свежем воздухе позади мавзолея Егорушка ещё не скоро набрался тепла.

– Когда дедушка проснётся, его похоронят? – задал ребёнок вопрос родителям, взявшим его на это недетское зрелище.

Мать нагнулась к уху сына и тихо сказала, чтобы никто из посторонних не услышал:

– Он никогда не проснётся.

На Спасской башне загремели куранты. Жизнь шла вперёд по этим главным часам страны, обещая новые впечатления, в которых нужно будет разбираться и понимать их суть.

Егорушку вели за обе отогревающиеся ручки самые главные вожди – мать и отец.

Сражение в Сокольниках

Самым грандиозным впечатлением от послевоенной Москвы стало посещение выставки трофейного немецкого оружия. Трамвай с литерой «Б» на лобовом стекле – «букашка» – долго тащился, погромыхивая на стыках рельсов. Наконец кондукторша объявила остановку «Парк Сокольники». Народ повалил на выход, увлекая в своём потоке Егорку с отцом и матерью. Выбирать не приходилось, поскольку цель была у всех одна – увидеть ненавистные танки и пушки, автомобили и самолёты, на которых орда тевтонцев вторглась в нашу страну, докатилась до столицы и упёрлась в стену народной стойкости и гнева. Увидеть, чтобы убедиться в самом главном – в непобедимости Отчизны.

У входа в парк висело объявление, разрешавшее детям под присмотром родителей играть в этом царстве грозных орудий разрушения.

Сразу же за воротами шеренгой стояли автомобили и бронетранспортёры. В пестроте контуров и линий, маскировочных раскрасок и обгорелости в местах попаданий снарядов Егорка первым делом заприметил старого знакомца. «Опель Адмирал» выделялся хромированными колёсными колпаками и накладками на обводах кузова. Лишь выцветший парусиновый верх кабины нарушал гармонию чёрного лака и крупповской стали. В нескольких местах тент был продырявлен пулями и осколками.

Залазить внутрь лимузина Егорушка не стал. Он не забыл прошлогоднее пленение в Находке, когда они гостили у тёти Вали. Вдруг и этот возьмёт да и прищемит ногу? Нетушки-нетушки, мы учёные, на углях печённые.

И в «Хорьх» не тянуло. На таком он уже ездил с тётей. Другое дело бронетранспортёр – на нём установлена пушка и торчит дуло пулемёта. Но там целая очередь пацанов выстроилась, даже несколько девчонок затесалось.

В глубине парка у фонтана разместились пушки и пулемёты. Здесь очереди не было. И Егорушка принялся крутить колёсики, поднимая и опуская дуло длинноствольной гаубицы. В оптическом прицеле он вообразил себе колонну фашистских танков, «зарядил» пушку, отодвинув рычаг на массивном замке затвора, и дёрнул спусковой шнур-колбаску. «Ба-ба-бах!» Стальная болванка улетела крушить наступающего врага. «Ура-а! – воскликнул наш герой. – Попал!»

Возле турели счетверённого пулемёта маленький защитник Родины сделал остановку, чтобы сбить пролетающие над головой самолёты со свастиками на крыльях и фюзеляжах. Ещё лучше для этой цели подходили «зенитки». Там даже сиденья были удобные. Крути только рукоятку и прочерчивай небо стволами с раструбами на концах.

И как-то не приходило в голову ребятне, что они воюют с немцами их же оружием. Непостижимым образом воплощалось через века знаменитое пророчество Александра Невского: «Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет». В данном случае – от своего же меча. Были в этом высшая справедливость и неотвратимость возмездия.

Лезть в танк Егорка не захотел. Страшные «Тигры» и «Пантеры» казались настолько чудовищными в своей разрушительной мощи, что на них смотреть можно было только издалека. И желательно – в прицел противотанковой пушки. Что он и поспешил сделать.

В самом дальнем конце парка, на футбольном поле, стояли самолёты. Хищные стервятники с пропеллерами на клювах и чёрно-белыми крестами на плоскостях успели раскалиться на июльском солнце. Егорка по откидывающейся снизу дюралевой лесенке попробовал забраться внутрь двухмоторного бомбардировщика «Хейнкель» с пилотской кабиной, похожей на стрекозиный глаз. Просунув голову в брюхо отлетавшего своё монстра, он задохнулся от жаркого и спёртого воздуха, настоянного на едком запахе авиатоплива и ещё чего-то горелого и противного.

Его едва не стошнило. Хорошо, что отец, подсаживавший сына в самолёт, заметил конвульсивные движения воинственного отпрыска и быстренько извлёк его на свежий воздух.

Отдышавшись как следует, Егорка отправился пить газировку с малиновым сиропом и есть мороженое пломбир. Надо признаться, аппетит за час экскурсии разыгрался нешуточный. Пришлось покупать пирожки с повидлом. Второй стакан допивал с отдувкой, но честно осушил до самого дна. Всё!

– Ну вот и навоевался, – пошутил отец.

Мама утёрла покрытый бусинками пота лоб сына и поцеловала в румяную щёчку.

Это была самая главная награда за победу.

«Букашка» довезла до станции метро. Они спустились на эскалаторе под землю, а что было дальше, Егорка не запомнил. Все силы и эмоции он оставил в «сражении».

В царстве «эмочек»

У Егорушкиной матери было несколько двоюродных и троюродных сестёр-москвичек. Одна из них жила в Кунцево, и звали её Марфуша. До отъезда на Украину время ещё оставалось, и решили встретиться с родственницей, которую мать видела только в детстве.

На электричке добрались до подмосковного городка, знаменитого тем, что здесь была дача Сталина. Стояла она в высоком густом сосновом бору за глухим забором. У ворот – автоматчики. За оградой лают собаки. Тайной и страхом веяло от этого места.

Марфуша жила в другом конце городка. Длинный барак стоял рядом с автопарком. Там работал муж Марфуши дядя Ваня. Вообще, как оказалось в дальнейшем, в родне отца и матери было несколько Иванов. Чтобы легче запоминалось, родители прикрепили к каждому Ивану пояснение. До украинских Иванов мы в свой черёд доберёмся. А кунцевского звали не иначе как Марфушин Ваня. Оба супруга были маленького росточка, только Марфуша говорливая, а Ваня молчаливый.

Дядя Ваня после знакомства и обеда повёл племянника в гараж. Он справедливо рассудил, что мальчику это будет интересно. И действительно, столько автомобилей в одном месте Егорушка ещё не видел. В Сосновке он научился распознавать ЗиС и ГАЗ. Знал американские «Студебеккер» и «Виллис».

В гараже стояли «эмочки» с шашечками на борту. Их было так много, что разбегались глаза. И у дяди Вани имелась такая же легковушка с мягкими обводами кузова, волнистыми крыльями и сверкающими фарами.

Егорушке позволили посидеть за рулём. Годом раньше он испытал свои шофёрские способности в Находке. «Опель Адмирал» не выходил из памяти. И хотя дяди Ванина «эмочка» была красивой, но сравниться с «Опелем» не могла. Это как первая любовь. И не говорите, что в столь раннем возрасте Егорке неведомо было возвышенное чувство восхищения и восторга.

Промчатся десятилетия, появятся у Егора свои личные автомобили, в том числе японские, но трофейный немецкий «Опель» стоит особняком. Хотя кто его знает, если бы довелось ему в двухлетнем возрасте прищемить ногу в «эмке» – М-1, детище автозавода имени Молотова, – возможно, объект любви был бы иной.

Гараж остался главным впечатлением от поездки в Кунцево. Все остальные события стёрлись из памяти.

Хотя нет, что это я спешу ставить точку в рассказе? Было ещё одно впечатление, осознать которое привелось гораздо позже.

Вечером в комнату, где жили Марфуша и Ваня, стали собираться соседи. Каждый приходил со своим стулом или табуреткой и спрашивал: «Сёдни Валечка ведёт?»

Кто такая Валечка и что она ведёт, Егорушка не знал. Он с удивлением разглядывал прибывающих людей, которые, после утвердительного ответа Марфуши: «Валечка, Валечка!» – рассаживались перед комодом.

На комоде стоял какой-то небольшой ящичек, прикрытый тюлевой накидкой. Марфуша посмотрела на часы-ходики, висевшие рядом с комодом, и сказала: «Сейчас». Из часов высунулась в окошечко маленькая железная птичка и шесть раз кукукнула.

Хозяйка сняла накидку, щёлкнула чем-то, и в ящичке замерцало голубоватое блюдечко. Вскоре в этом блюдечке появилась какая-то тётенька. Люди оживились: «Валечка!»

Дальнейшее провалилось в сон. Ни столичных новостей, ни последовавшего кинофильма Егорушка не видел. Он возвратился в царство «эмочек». Телезрителем ему предстояло сделаться гораздо позже.

Уголок Дурова

Яркое разноцветное пятно арены резко контрастировало со зрительской массой в серых и чёрных одеждах, до отказа заполнившей небольшое помещение театра. Над круглой, посыпанной опилками площадкой сияли из-под купола лампы.

Егорушка сидел на коленях отца: так было лучше видно происходящее. А на арене творились настоящие чудеса. В самом начале представления распахнулся занавес, над которым на балконе сидели музыканты небольшого оркестрика. Взвизгнули скрипки, громыхнул барабан. Это был выходной марш, под звуки которого большая белая свинья выкатила на арену маленькую тележку. Зрители засмеялись, и было отчего. На голове свиньи красовался синий бант. Задние ноги прикрывала пёстрая юбка. На тележке сидел клоун в клетчатом костюме. Он громко приветствовал публику и щёлкал кнутом, подгоняя свинью. Как показалось Егорушке, хавронья нисколько не боялась и шла себе мерным шажком.

Мама обратила внимание сынишки на то, что по всему кругу арены была построена настоящая железная дорога, только маленькая. Впрочем, Егорушке она пришлась бы впору. У здания вокзала пыхтел, выпуская пар, паровозик с большой трубой и кабиной для машиниста. Дальше были прицеплены пассажирские вагончики. Егорушка умел считать до десяти, так что легко установил, что всего их три штуки.

Клоун распахнул двери вокзала, и оттуда повалили причудливо разодетые животные. Обезьянка в красном мундирчике и таких же брючках, с фуражкой на голове, залезла в будку машиниста и принялась уписывать за обе щеки румяное яблоко. Гуси, поросята и петух заняли два первых вагона. В последний один за другим заскочили смешно подстриженные собачки.

– Пудели! – шепнула мама на ухо сынишке.

Все пассажиры чего-то искали в своих вагонах, лакомились и, насытившись, стали выглядывать в открытые окна.

– Поезд к отправлению готов! – объявил клоун. Он ударил в колокол, висевший возле вокзала на невысоком столбике.

Обезьянка ухватилась за рычаг в кабинке. Паровозик загудел, из трубы повалили клубы густого пара. Состав дёрнулся и покатил по рельсам вдоль зрительских рядов. Егорушка разглядывал пассажиров и поражался: как это они ничего не боятся? Поросятки довольно хрюкали, дожёвывая хвостики морковки. Гусь гоготал, петух кукарекал. Пудельки в крайнем вагончике весело лаяли.

Впечатления от этого были настолько яркими, что всё дальнейшее, увиденное в цирке, спряталось где-то в закоулках памяти.

Впрочем, было ещё одно действие, в котором Егорушка принимал участие. В фойе стояла большая вращающаяся тарелка, похожая на пологий конус. Детишки забирались на диск, тарелка крутилась и, по мере убыстрения вращения, сбрасывала седоков в руки поджидающих рядом родителей.

Аттракцион Егорушке не понравился. Голова закружилась, он еле продержался пару кругов и был изловлен отцом на самом краю.

Через годы довелось Егору посетить театр кукол Сергея Образцова. Каково же было удивление, когда выяснилось, что совсем рядом на Бульварном кольце стоят два сказочных детских царства – кукольный театр и тот самый «Уголок дедушки Дурова», знаменитого дрессировщика. Молодой журналист Егор пометил это обстоятельство в блокнотике, намереваясь когда-нибудь сводить сюда своих детей. Но Дальний Восток слишком далёк для исполнения этого плана.

А жаль!

Орлан

Московский зверинец располагался на Бульварном кольце, невдалеке от уголка Дурова и Центрального театра кукол. Детям было удобно посещать с родителями эти заманчивые места.

В один из дней столичного гостевания мама сказала сыну:

– Сегодня пойдём смотреть зверей.

Идти из Столешникова переулка, где они жили у бабушки Аннушки, оказалось не так уж и далеко. По пути Егорушка разглядывал высокие дома, любовался нескончаемым потоком блестящих чёрных автомобилей. Когда на перекрёстке светофор вспыхивал красным светом и стопорил движение транспорта, Егорушке с родителями зелёный свет разрешал двигаться поперёк улицы. Полосатые дорожки заполняли пешеходы, спешащие по своим делам. Егорушкина семья тоже не мешкала и поторапливалась на другую сторону улицы.

Наконец они пересекли Бульварное кольцо, прошли немного вправо и очутились у арки, на которой большими буквами значилось: «Зоопарк».

Вступив в тесный мир, который на небольшом пространстве вместил волков и зайцев, оленей и лисичек, Егорушка едва успевал слушать мамины пояснения.

В больших ваннах, похожих на кривые речные протоки, плавал грязно-белый медведь. Второй поджидал его на берегу, лёжа на боку и смешно почёсываясь лапой.

По скалистому склону, защищённому сверху массивной металлической решёткой, медленно прогуливался жёлто-полосатый тигр.

В один из моментов экскурсии Егорушка устал вертеть головой и слушать пояснения родителей, задержавшихся возле клетки с гривастым львом. Он потихоньку отошёл в сторону, заглянул за угол аллейки и увидел картину, которая навсегда запечатлелась в памяти.

Это был кубической формы вольер, заплетённый железной проволокой. Внутри мелькало что-то белое и большое, внезапно увеличивавшееся в размерах и при этом издававшее хлопанье и резкий клёкот.

Егорушка придвинулся к вольеру поближе. В углу клетки, на уровне Егорушкиных плеч, была довольно значительных размеров дыра. Белое существо оказалось крупной птицей. Она отгибала кривым чёрным клювом каким-то образом переломленную проволоку. Когда отверстие немного увеличивалось, птица отступала на шаг и принималась подпрыгивать и взмахивать крыльями.

Всем своим детским существом Егорушка почувствовал во всплесках крыльев выражение радости. Это завораживало, тем более что в других клетках ничего подобного не наблюдалось.

Немного погодя отец хватился сына и нашёл его у вольера, обитатель которого готовил побег.

– Это белохвостый орлан, – сказал отец, беря сына за плечи.

– Папа, почему он радуется? Кормушка у него полная. Чего он хочет?

– Он хочет на волю, – ответил отец.

Абстрактные понятия в трёхлетнем возрасте дети не воспринимают. Поэтому Егорушка уточнил:

– Где воля?

Отец немного помолчал, обдумывая ответ.

– Воля там, где орлан родился. Это далеко отсюда. Там густой лес, глубокие реки. Орлан ловит рыбу, ест сам и кормит своих птенцов. Его гнездо на вершине сухой сосны. Оттуда хорошо видно родные места. Это и есть воля.

Тем временем птица отогнула очередной обрывок проволоки и попыталась просунуться. Голова на длинной шее пролезла, но дальше орлана не пускали плечи и крылья.

– Он улетит на свою волю? – с надеждой спросил маленький свидетель готовящегося побега.

– Если сделает дыру пошире и пролезет наружу – всё возможно, – усмехнувшись, промолвил отец.

Но тут подошёл мужчина в форменной куртке и фуражке. Он попросил их возвратиться на центральную аллею, где экскурсанты двигались вдоль клеток с другими зверями и птицами.

…Минули годы. У Егора появились дети, затем внуки и правнуки. Но и сейчас он помнит танец радости большой белой птицы, стремящейся на волю.

Однажды во время рыбалки на реке Зее Егор увидел в небе широко распростёршую крылья белую птицу. Восходящие потоки тёплого июльского воздуха поднимали ввысь хозяина местных проток. Что он там высматривал?..

Спокойно и плавно, по чёткой спирали,

Орлан поднимался, оглядывал дали.

Расправлены крылья могуче и прочно,

И вскоре он стал еле видимой точкой.

Но странно: казалось, он ринет назад,

Когда оторву от него долгий взгляд…

Мы с детства стремимся к заоблачным высям,

Не зная порой, как опасно зависим

От взгляда, что нас поднимает в зенит

И, как тетива, напряжённо звенит.

У БАБУШКИ СТЕПАНИДЫ

Медаль Ушакова

Оживляя свои давние переживания, мы оживляем ушедших навсегда. Это воскрешение – но такое неосязаемое, такое бестелесное!

Стихия славянской речи. Одна струя – русский язык, другая – украинская мова. А река одна, струи в ней переплетены до полной нераздельности. И вкус один. И смысл общий. Мама – мамо. Мамочка – матынько. И объяснять ничего не надо.

Приехав на Украину, Егорка окунулся в новые звуки и краски. В три года это не страшно, наоборот – интересно.

На железнодорожной станции Корсунь московский поезд долго не стоит. Надо спешить дальше, в Киев.

Отцовская родина Черкащина. Старинная вотчина запорожских казаков. Хлебная житница страны. Поля, засаженные сахарной свёклой. Садочки и ставочки ⁵, мелькающие в вагонном окне и вдруг остановившие свой бег под гудок прибытия поезда.

Едва успели выйти из вагона, как попали в крепкие объятия отцова двоюродного брата Трофима. Мужчины с чемоданами и мать с сыном на руках спустились с привокзального перрона. По мощённой булыжниками улице дошли до хаты, светившейся белёными стенами сквозь фруктовые деревья окружающего сада…

…Луч фонарика памяти упирается в грудь дядьки Трофима. Егорка сидит у него на коленях и рассматривает медали, приколотые на морскую форменку. Из глубокого отворота выглядывает полосатая бело-голубая тельняшка. Справа – большая красная звезда, в центре которой солдат держит винтовку. Это орден. Слева – медали. Все награды хороши, но есть среди них одна, от которой нельзя оторвать глаз.

Дядька служил мичманом на торпедном катере, воевал с немцами на Чёрном море. Топил торпедами вражеские корабли. За что, в числе прочих, получил медаль адмирала Ушакова. Награда не простая. Колодка обтянута муаровой лентой голубого цвета с проходящими по краям белыми и синими полосками. Круглая медаль наложена на якорь, к которому крепится серебряная цепь, спускающаяся с верхних углов колодки. Егорка тянется к заманчивой цепочке. Дядька смеётся, показывая стальные зубы. Потом откалывает медаль и даёт поиграть племяшу.

У отца дома в Сосновке тоже есть похожая штучка, только другого цвета и не такая затейливая, без цепочки. Он принёс её перед отъездом на Украину и сказал, что такие медали дают тем, кто доблестно трудился в войну. Значит, хорошо работал, понял Егорка.

– Смотри не уколись, – беспокоится мать. Она снимает сына с коленей Трофима и возвращает медаль хозяину.

Отец с братом разливают по стаканам свекольную горилку. Пьют за встречу. Потом за Победу. Затем за Сталина.

Егорка засыпает.

Дядька Трофим после войны устроился работать трактористом в родном Кошмаке. Дом и садочек стоят вплотную с усадьбой родителей Даниила. Трофиму вместе с родным братом Иваном, проживавшим в пристанционном посёлке, выпало первыми из украинской родни встречать дальневосточников.

Больше ничего из событий того дня оглушённый треволнениями Егорка не запомнил. Всё заслонила медаль с блестящей цепочкой.

А ещё очаровал своей певучестью и непонятностью украинский язык. «Який ты дуже гарный хлопчик!» – сказала бабушка Степанида и погладила Егорушку по голове. Непонятно, но всё равно приятно. Лицо у бабушки доброе, голос ласковый. По всему видно, Даниилову сынишке рады.

Гедз

Знакомство с украинской речью продолжилось и на следующий день. Причём при обстоятельствах весьма драматических.

Утром бабушка наварила вишнёвого киселя. Народу в хате, по случаю приезда дальневосточников, собралось немало. Сама бабушка и дед Сергей. Потом четыре весёлые тётушки. Отец с матерью и сыном поселились в отдельной горнице.

Самый главный едок – всеобщий любимец Егорушка. Ну а раз такое дело, сготовили кисель в большой глубокой миске. Мама такую посуду называет по-другому: или чашка, или даже тазик.

Уже во дворе, когда кисель ещё булькал на плите, на сладкий аромат слетелись разные насекомые. С летней печурки под соломенным навесом миску понесли студить в хату. Там всегда прохладно от утоптанного до глянца глиняного пола и затенённых занавесками небольших окошек. Чтобы племянник не обжёгся раньше времени, тётя Лена настрожала:

– Дывыся, прылетыть бджьола або гедз. Укусыть! Покы воны кыселю нэ спробують, никому йисты нэ можно.

Отец, радуясь возвращению в стихию родной речи, пояснил сыну:

– Бджьола – это пчела, а гедз – это оса.

Новые слова понравились Егорке. Особенно второе. Звучное и доселе неизвестное, оно не таило никакой опасности и звало поиграть звонкими звуками: «дз-з-з!» Когда взрослые отвлеклись на свои дела и разговоры, Егорка прошмыгнул в хату. Миска стояла на столе в углу под божницей. Слабо мерцал огонёк лампадки. Лик женщины с младенцем на руках, украшенный серебристым окладом, притягивал взгляд таинственностью.

Поверхность киселя покрылась тёмно-алой плёнкой. Ткнув в неё, Егорушка облизнул кисло-сладкий палец. Вкусно!

Он вспомнил слова тётушки и решил убыстрить ход событий. Если кисель можно пить только после пчелы и осы, то надо позвать их поскорее. Ну а поскольку здесь Украина, то и звать их надо по-украински. И он принялся прыгать возле стола, размахивать руками и кричать в полный голос:

– Пчела, прилетай! Гедз, прилетай!

И здесь он едва ли не впервые в жизни срифмовал две строчки:

– Киселя Егорке дай!

И гедз услышал призыв. Откуда ни возьмись появилась оса и стала кружить над головой гурмана. Напрасно он отмахивался. Осу это лишь разозлило. Она каким-то образом залетела снизу под рубашонку и принялась жалить Егорку.

Малыш взвыл благим матом, так что его услышали даже во дворе, несмотря на плотно закрытые двери. Одна за другой в горницу прибежали тётушки: Елена, Дуся с Тосей и самая младшая, Надя.

– Дэ гэдз? Дэ оса? Караул, рятуйтэ⁶, люды добри!

Пока разобрались, что да почему, пока вытащили осу из-под рубашонки, Егорушка наорался досыта. Укус тут же прижгли тампоном с горилкой. Эту операцию поручили Нине, как матери.

Прибежавшая последней бабушка наругала дочерей за то, что не уберегли племянника. Потом она взяла из буфета глиняную мисочку, налила туда киселя и придвинула к Егорке.

– Йисы, мий малэнькый.

Подавляя остатки рыданий, внук принялся хлебать кисель с маковым пирожком.

Так, в приключениях, страданиях и волнениях, постигал маленький дальневосточник отцову «ридну мову».

Патроны и крапива

На горище, то есть на чердаке дедовой хаты, лежала кучка латунных гильз, прикрытая тряпьём. Вот до них-то и добрался Егорка однажды, когда залез на горище поиграть бабушкиной прялкой. Колесо прялки, вращавшее веретено, казалось ему штурвалом корабля. Он крутил «штурвал», пыхтел и рычал. Не хватало только пушки, чтобы вести огонь по врагам.

Поиски чего-либо годного для вооружения судна, которым командовал «моряк» с Дальнего Востока – з Далэкого Сходу, как здесь, на Украине, говорили, – привели мальчика к дедову схрону.

Патроны от крупнокалиберного пулемёта тускло светились в чердачной полутьме. Они были раза в полтора, а некоторые и в два, больше обычных винтовочных. Жаль, дед вытащил из них пули и высыпал порох. А не то бы…

Егорка наморщил лоб, соображая, как быть. Что-то подсказало малышу ход дальнейших действий. Засунув в карман штанишек парочку гильз, он спустился по лестнице-драбыне в сенцы хаты. Хорошо, что взрослые разошлись по своим делам и никто не мешал. Хотя чего это я пишу «хорошо»? Дело-то могло кончиться куда как скверно, окажись в детских руках полностью снаряжённые патроны.

Выглянув во двор, Егорка мышкой прошмыгнул за амбарушку-клуню. Здесь стоял большой чурбак, на котором дед рубил хворост для печки. Выложив на щербатую поверхность чурбака добычу, обладатель грозного арсенала принялся внимательно рассматривать гильзы. Тут он и обнаружил в их донышках совершенно целые капсюли. Они выделялись светлой желтизной и нетронутой поверхностью, таившей до поры щепотки пироксилинового запала.

И хватило же ума нашему герою догадаться, как действовать дальше!

Зажав в кулачке левой руки гильзу покрупнее, Егорка принялся тюкать цоколем другой гильзы по капсюлю. Удары получались несильные, падали вскользь. Пришлось менять диспозицию.

Установив гильзу вертикально на чурбак, наш испытатель прицелился и ловко трахнул по капсюлю. Раздался оглушительный хлопок! Ладонь обожгло. Заложило уши. Судорожно закинув оба патрона в заросли крапивы, росшей за клуней, малыш принялся дуть на кожу, утишая острую боль.

За этим медицинским упражнением и застали его дед с бабушкой, прибежавшие после взрыва выручать внука из беды. Запах сгоревшего пироксилина сразу же прояснил взрослым всю картину произошедшего. Дед выпростал внука из-под юбки бабушки Степаниды, куда тот забился от ужаса.

– Куды заховав патроны? – сипло крикнул дед Сергей.

Егорушка махнул уцелевшей рукой в сторону кустов крапивы.

– А ну, шукай! – подтолкнул дед к чащобе напроказившего потомка.

Пока внук нашёл орудия преступления, обстрекался жгучей крапивой с головы до ног. Тысячи иголок впились в худенькие ручки и ножки, ошпарили лоб и щёки.

– Ото ж тоби батько з мамкой всыплють ще каши, – пообещал дед, передавая чадо появившимся дочкам. Родители в это время куда-то ушли из усадьбы по своим делам. Тётушки принялись хлопотать вокруг племянника. Елена смазала ладошку конопляным маслом. Дуся замотала рану чистой тряпицей. Тося утирала Егорушке слёзы. А младшая Надюха причитала в голос:

– Ой, лышенько мэни! Ой, яка капость зробылась!

Что было дальше? Воображайте сами.

От себя могу сказать лишь одно. Обожжённая ладошка зажила довольно быстро.

А вот кто надоумил Егорушку тюкать по капсюлю – и до сих пор неведомо. Не дед же.

Хорошо, что это были разряженные патроны, а не гранаты или артиллерийские снаряды. Война оставила на украинской земле немало армейского металла. Жители деревень и посёлков запасались для хозяйственных нужд латунными гильзами, из которых извлекали, опять же для своей пользы, взрывчатую начинку. По недосмотру в распотрошённых боеприпасах оставались целые капсюли. Возможно, их тоже ждало какое-то применение. Но гадать не будем.

Сколько детских жизней унесли грозные «игрушки», оставленные войной и сработавшие в самый неподходящий момент! Число инвалидов, калек, увечных и того больше. Обильна жатва смерти и беспощадна. Не скоро ещё на её полях наступил мир. Да и наступил ли окончательно? – спросим мы, глядя на сегодняшнюю Украину.

Ангел в небе

В церкви сумрачно. Колеблются перед иконостасом огоньки свечек. Бабушка и дедушка истово осеняют троеперстием лоб, живот и плечи. Тётушки пореже и помельче крестят лоб и грудь. Мать и отца Егорушка не видит.

Перед людьми ходит человек в длинной чёрной одежде и размахивает длинной цепочкой с железным стаканчиком на конце. Оттуда вырывается дым, как из утюга, когда мать гладит бельё. Пахнет сладковатым угаром, словно в печке жарко горят смолистые поленья.

Другой человек, с высокой шапкой на голове, макает в широкую и глубокую чашу веничек и брызгает на собравшихся. Капли воды попадают Егорушке на лицо. Он хочет вытереться, ему щекотно и слепит глаза. Но бабушка удерживает руку внука: «Цэ свята вода».

Трубочка калейдоскопа поворачивается…

Солнце заливает майданчик перед церковью. Люди стоят на площади длинной шеренгой. Служка с непокрытой головой обходит народ. У него в руках серебряный поднос. Верующие жертвуют «на храм». Тётя Лена даёт племяннику хрустящую бумажку и подталкивает навстречу сборщику пожертвований. Егорушка, робея, кладёт семейную лепту на кучку денег и прижимается к холстяной бабушкиной юбке.

Высоко в небе парит неведомая птица. Егорушка следит за полётом, пока солнце не ослепляет на миг. Он моргает, вытирает слёзы и вновь оглядывает небо. Но птица куда-то запропала между облаков и голубых прогалов. «То твий ангел полэтив», – шепчет тётушка.

Хочется смеяться и бегать. Так всё необычно и радостно. Но никто из детей этого не делает, а их здесь немало. Приходится Егорушке потерпеть. «Ладно, дома побегаю», – решает только что крещённый человек. Пришедшие ко Христу сдержанны и серьёзны. Вот и он постоит на месте.

Тётя Лена берет руку племянника и показывает, как правильно класть крест. Лоб – пупок на животе – правое плечо – левое. Несложно и запоминается сразу. Сверху вниз, справа налево. Православие.

Через годы события того солнечного дня затушуются и потеряют многие детали. Но сакральный смысл сохранится. Будет в свою пору Егорка и октябрёнком, и в пионеры его примут. Станет комсомольцем. По примеру отца и матери вступит в партию.

А незримый ангел-хранитель, воспаривший над его головой в украинском небе, сопроводит каждый шаг подопечной личности, оберегая душу и тело.

Реальность? Мистика? Приснилось или померещилось? Никто не знает. Слышится колокольный благовест. Пахнет ладаном. Мерно раскачивается кадило. Душа обрела бессмертие.

Жить интересно и совсем не страшно.

Марийка

Один из лучших праздников на Украине – храмовый день, или просто храм.

Время его проведения приурочено к имени местной церкви. В Кошмаке церковь посвящена святым апостолам Петру и Павлу и храмовый день приходится на разгар лета, обильный плодами июль. Родня съезжается в хату к кому-нибудь из родственников. Один год собираются у одного хозяина, другой год – у другого, и так по очереди.

Но вначале идут в церковь и ставят Богу свечки. Молятся во здравие живущих, ушедших в мир иной поминают добрым словом.

В церкви пахнет ароматным дымком сгоревших благовоний – ладана, мирра, целебных трав. Что-то бубнит, читая псалтырь, гривастенький худой дьячок. Громко возглашает здравицы и поминовения, поглядывая в список, настоятель церкви. Он одет в расшитую золотом ризу. На голове высокая круглая шапка, украшенная блескучими камешками. Главный священник невысок и весьма упитан. Лицо влажно, и на лбу блестят капли пота. Это неудивительно: стоит июльская жара. Конечно, в церкви прохладней, чем на дворе, однако душно от скопления молящегося народа.

Егорушка смотрит и слушает. Ему ничего не понятно, хочется побегать на свежем воздухе. Но бабушка и дедушка крестят лбы и никуда не уходят. И тётушки тут же молятся рядом. Хорошо матери с отцом, они остались в усадьбе. Собирают, наверно, вишню. За хатой у оврага, который бабушка называет «провалля», несколько деревьев, усыпанных алыми крупными ягодами. Они сочные и сладкие. Егорушка пробовал, ему понравилось.

Священник громко возгласил хвалу Господу. Служка обошёл прихожан, собирая пожертвования. Егорушка знает, как это делается. Он уже один раз клал деньги на поднос раньше, когда в небе заметил парящую неведомую птицу, в которой тётя Лена признала его Ангела. Тогда поп брызнул на него водой из крестильной чаши.

Сейчас никого не окропляют. Напоследок священник осеняет всех крестным знамением. Люди покидают церковь и через сумрачный притвор выходят на яркое солнышко. День в разгаре, небо безоблачно. Ласточки и голуби летают, смешиваясь, в бирюзовой вышине. Хорошо!

Бабушка подталкивает Егорушку к маленькой девочке. На её головке тёмная косынка, из-под которой спускаются на спинку с торчащими лопатками две тощие чёрные косички с вплетёнными красными ленточками. Личико у девочки узенькое, а глаза прямо-таки огромные, круглые. Губки сжаты в полоску, носик остренький.

Егорушка человек воспитанный. Он протягивает незнакомке руку и говорит, напирая на давно освоенную букву:

– Егор-р.

Девочка некоторое время молчит, словно вспоминая своё имя, потом выпаливает, собравшись с силами:

– Мал-лыйка!

Брови Егорушки лезут на лоб в попытке уяснить услышанное.

Тётя Надя, пятнадцатилетняя болезненная девушка, истая богомолка, тихонько поясняет племяннику на ухо:

– Вона Марыйка. По-вашому Маша будэ. Нэ ображай дивчынку, у нэй батько у вьязныци, цэ тюрма по-вашому. И маты хвора.

Хотя Егорушке уже три года и три месяца, маленьких он не обижает. Ему невдомёк, что девочка старше его на целых полгода. Просто выглядит так, из-за того что родилась в оккупацию и недоедала.

Вторая часть храмового праздника перемещается на усадьбу дядьки Трофима. В этом году его черёд привечать да угощать родню.

Столы обставлены длинными скамейками, каждому гостю достались миска и ложка. Рядом стаканы и вилки ждут работы. На столах в глиняных горшках пускает пар молодая отварная «картопля». Макитры наполнены борщом, покрытым красной жирной плёнкой, не пропускающей ни струйки раскалённого пара, хотя только что хозяйка вытащила чугунок рогачом из печи.

На блюдах грудами лежат помытые в студёной колодезной воде «огирки» и помидоры, «цыбуля» и «часнык». Отдельно на тарелках светится сало, перепоясанное мясными прожилками. И много чего другого, припасённого к «вэлыкому» дню. Даже не верится, что всего лишь год назад окончилась война, смерчем пронёсшаяся по украинским чернозёмам. Отозвалась родимая земля на крестьянское радение, дала плоды по трудам людским.

В центре стола водружена бутылка «монопольки». Никто не прикасается к поллитровке с синей этикеткой местного спиртзавода. Это ритуальное украшение. Главное горячительное содержится в длинногорлых бутылях толстого стекла, заткнутых газетными пробками. Свекольная горилка ради праздника прошла двойную очистку от сивухи и обрела родниковую прозрачность. Для детей в жбанчиках налиты шипучий грушевый квас и вишнёвый «узвар».

Родня пьёт и закусывает. Трофим ведёт застолье умело, как некогда управлял своим торпедным катером на Чёрном море. Всем весело и хорошо.

Егорушке с Марийкой тоже не скучно. Наевшись блинов и напившись холодного кваса, они слезли с лавки и принялись искать себе общее занятие. Егоркина мать подошла к ним, наклонилась к новой подружке сына и спросила:

– Как тебя зовут, девочка?

Та назвала своё имя, всё так же смешно налегая на «л».

– Марийка, значит? А твои мама с папой тут? Ну-ка покажи, где они.

Марийка потупилась:

– Ни. Их нэмае туточки.

– А что же так?

– Маты хволае (хворает). Лэжыть у хатыни, нэ встае.

– А отец?

– Батько у вьязныци.

– Где-где?

– У тюрми, – поясняет Надя.

Егоркина мать удивляется и жалеючи гладит Марийку по головке, с которой та давно уже сняла косынку.

– А за что его в тюрьму-то посадили?

Марийка потупилась и тоненьким голосочком прошептала чуть слышно:

– Бо вин козы крав…

Мать рассмеялась украинской мове, на которой прозвучало скорбное признание. Видимо, вишнёвая наливка затуманила смысл слов. Непривычные звуки раззадорили молодую женщину не к месту.

– Как ты сказала? Козу, что ли, украл? Ну-ка повтори! – И сама произнесла развеселившую её фразу: – Бо вин козы крав… Ха-ха-ха!

Егорушка схватил Марийку за ручку и сказал маме сердито:

– Чего смеёшься?

Потом потащил Марийку к порогу:

– Пойдём гулять!

Ему было невдомёк, что по-украински «гулять» означает «играть». Но Марийка подчинилась воле своего защитника. Они убежали к ставочку за садом. Рукотворное озерко дышало свежестью. На середине ставка плавали утки. Селезень с отливающими голубизной крыльями важно крякал и следил за порядком в стае. Уточки одна за другой ныряли в поисках корма.

Егорушка спросил тихо:

– А чего это папка твой?.. Ну, коз чужих?..

Марийка вскинула глазки и сказала так просто, что Егорушке захотелось заплакать:

– Йисты ничого нэ було.

…Больше семи десятков лет пролетело с того лета. Но и до сих пор слышит Егор: «Бо вин козы крав…»

И давно уже не сердится на свою молодую маму. Она, как и Марийкина мать, ушла из жизни очень рано. Совсем молодой.

На баштане

– Пидэмо на баштан, – сказал дед Сергей.

Егорушка уже знал, что первое слово означает куда-то идти. А вот «баштан» – загадка. Что это такое?

Мать надела на русоволосую голову сына купленную в Москве беленькую панамку. Солнце с утра уже припекало вовсю. Она знала, что путь у деда с внуком неблизкий, за околицу села. А там ещё топотить за свекольное поле километр с гаком. Тогда и баштан будет.

Идти по селу интересно. Сразу за воротами усадьбы горбатенькая узкая дорога карабкается вверх к майданчику. Дождевые потоки порядком поразмыли глинистый шлях. Две телеги здесь не разъедутся. Впрочем, тут и одна-то телега не каждый день проезжает.

На майданчике, небольшой площади перед сельрадой ⁷, ходили куры и в мутной луже нежился поросёнок.

Пока шли от майданчика, деда то и дело приветствовали из-за плетней любопытствующие женщины:

– Здоровэньки булы, диду Сэргий! Хто з тобою йдэ?

Дедушка останавливался на минутку, чтобы в свою очередь поприветствовать односельчанок.

– Цэ мий внучок. З самого Далэкого Сходу. Егором клычуть.

– Гарный хлопчик! – хвалили любопытные тётки. Каждая просила подождать немного и угощала на дорожку кто пирожком с вишенным повидлом, кто румяным яблоком. Пока добрались до околицы, карманы шаровар порядком оттопырились от гостинцев.

Сразу же за селом под уклон пологого холма сбегало свекольное поле. Ботва буряков мочила ноги росой. Егорушка шлёпал босиком по едва заметной узенькой тропинке. Она привела их вскоре к глубокому оврагу. На дне журчал узенький ручей, по бережкам которого кустилась бузина.

Здесь они напились. Дедушка черпал воду ладонями, а Егорушка лёг на живот и погрузил лицо в чистую прохладную струю. Вода забралась в нос, пришлось отфыркиваться и протирать глаза.

Пока он этим занимался, маленькая рыбёшка проплыла между травинок и, вильнув хвостиком, исчезла из виду.

Перебредя через ручей, путешественники взобрались на следующий холм. Длинные плети растений укрывали своими широкими листьями полосатые зелёные шары и какие-то продолговатые жёлтые штуки. Словно Егорушка попал в место, где росли большие игрушки.

– Ось тоби и баштан, – сказал дед.

То там, то здесь на поле виднелись светлые косынки склонённых к земле работниц.

На дальнем краю поля высились две большие горки, сложенные из полосатых шаров. Здесь же находился шалаш, возле которого располагались стол и лавка, сколоченные из оструганных досок. На лавке сидел седобородый старичок в широкополой соломенной шляпе-бриле. Он курил трубку и молча ждал, когда ранние гости приблизятся к таборку.

Старичка звали Опанас. Егорушка, когда услышал это имя при знакомстве, невольно рассмеялся. Почему «опа»? Почему «нас»? Но спрашивать не стал, постеснялся.

Опанас махнул рукой в сторону горок.

– Бэрить, яки на вас дывляться.

Дед Сергей начал выбирать. Он поочерёдно брал в руки полосатые шары с сухими хвостиками, подносил их к уху и крепко сжимал.

«Наверное, шар что-то шепчет, – подумалось Егорушке. – Вон как дедушка внимательно слушает, даже кепку снял».

Наконец дед удовлетворился и крякнул довольно:

– Цэй и будэмо йисты.

Он стукнул шаром по коленке. Шар звонко треснул, и дедушка положил на стол красные сахаристые куски с большими чёрными семечками.

– Добрый кавун! ⁸ – похвалил сторож.

Егорушка, захлёбываясь сладким соком, съел один кусок, затем другой. Круглая мордашка по уши зарумянилась алым содержимым неведомого доселе лакомства.

– Запыши на мои трудодни у колгоспи ⁹, – сказал дедушка.

Сторож достал замусоленную тетрадку, послюнявил карандаш и поставил в графе «вытрата» напротив фамилии деда Сергея худощавую единицу. Затем захлопнул тетрадку и шепеляво произнёс:

– Бэрить до дому ще кавуна та пару дынь.

Знакомой дорожкой возвращались дед с внуком в село. Жара усилилась, пришлось опять утолять жажду в ручье и умываться. Дед нёс под мышкой большой арбуз, выбранный испытанным способом. В другой руке, на сгибе, покоилась крупная дыня. Егорушке досталось нести дыньку поменьше.

Когда пришли к родной хате и стали угощать домочадцев, попробовал Егорушка и ломоть ароматной дыни. Но после арбуза она показалась не такой сладкой и сочной.

И долго затем жил в памяти тот поход на баштан, усеянный полосатыми шарами арбузов и продолговатыми жёлтыми дынями.

Только с годами распробовал Егорка вкус дыни, насладился её пряным ароматом. Но случилось это в следующие приезды на Украину, когда деда Сергея уже не стало в живых. И некому было расколоть кавун о коленку.

Кроты

Огород спускается с пригорка, на котором стоит хата-мазанка, и упирается в заплот. Дальше – дорога, ведущая через колхозные пшеничные поля в соседнее село Мирополье.

В конце огорода, за рядками картошки, растут подсолнухи. Вплотную к ним шелестит длинными саблевидными листьями кукуруза, из початков которой вьются тёмно-коричневые чубчики.

Между кукурузой и заплотом оставалось место для колодца-журавля, окружённого зелёным лужком. Здесь дед Сергей косит траву для коровы Красульки.

«Наверное, трава вкусная», – решил Егорушка. Парное молоко, надоенное бабушкой Степанидой, замечательно пахло и чуть-чуть сладило. Он сорвал несколько длинных травинок и пожевал. Странно, язык ощутил слабую горечь с привкусом кислоты. А если запивать жёвку колодезной водой?

Журавль с длинной шеей-жердью смотрел в небо. На мокрой скамейке рядом со срубом стояло ведро. Егорушка нагнулся и напился, обмакнув лицо в холодной воде. Всё равно во рту не стало слаще.

– Дуже холóдна! – отогнал дед внука.

Рядом с колодцем торчала воткнутая в землю лопата.

Пока Егорка размышлял, какое найти ей применение в своих играх, дед схватил лопату и побежал на край лужка. Там в траве что-то шевелилось под дерновиной, выпучивая рыхлый чернозём.

Дед подскочил к растущей прямо на глазах кучке, с размаху зачерпнул рассыпающиеся комья и выбросил наверх чёрненького зверька. Потом стукнул его заступом и прижал ногой.

– От кротяка! – крякнул дед. – Порятунку нэмае вид ных.

Недоумённо тараща глаза, Егорка пытался понять, что произошло. Тем временем от хаты прибежал отец и помог деду затолкать зверька в мешок.

Покончив с ликвидацией вредителя, от которого спасу нет (порятунку нэмае), отец объяснил сынишке произошедшее. Дело в том, что на лужке поселились подземные грызуны кроты. Обычно они питаются разными червячками, жучками и личинками, которых немало под землёй. Роют длинные ходы, чем портят посадки картофеля, свёклы и моркови. От них пострадает весь огород, если дать им волю.

– Под землёй темно? – спросил Егорка.

– Ещё как! – подтвердил отец. – Только им света не надо. Они слепые. Ползают по своим норам и проходам. Там и деток выводят.

– Кротят?

– Ну не котят же, – пошутил отец.

– А если им построить жильё наверху, у них глаза откроются? – поинтересовался начинающий натуралист.

Пока отец думал, как ответить сыну, чтобы не поранить психику ребёнка, подошёл дед Сергей. Он услышал окончание вопроса и с ходу внёс пояснение:

– Тоди я им всим очи позакрываю!

Дед подобрал валявшуюся на траве лопату и воткнул на прежнее место. Орудие труда и возмездия вновь было готово к бою за сохранность огорода и луговины. Кротовьи кучи мешают косить траву для коровы, из-за них тупится лезвие косы. Да и в норы чуть ли не по колено можно провалиться.

Людям тоже надо что-то есть, не одним же кротам кормиться на обильном украинском чернозёме.

А кротовьи шкурки годятся для пошива полушубков. Мех тёплый, красивый. Хоть такая польза от кротов есть.

Конопля

– Поидэмо мочыты конопли завтра вранци, – сказал за ужином дед Сергей.

Загадочная фраза взбудоражила Егорку. Во-первых, он обрадовался возможности прокатиться куда-то на телеге, которую дедушка весь день готовил к объявленной поездке. Егорка мазал колёса дёгтем из баночки. Пуще сам вывозился, но никто ругать не стал. Как же – помощник растёт! Дед тем временем с помощью дочерей нагрузил телегу связанными пучками длинной травы, которую срубил в конце огорода за вишнями.

Ещё солнце не взошло, когда петух в клуне разбудил народ. Бабушка уже успела наварить картошки. Её полили конопляным маслом, выдавленным из спелых семян, слегка горьковатым и сытным. Закусили малосольными «огирками», приятно хрустящими на зубах. Запили чаем с вишнёвым вареньем и ватрушками.

В дорогу бабушка снарядила корзину с провиантом. Закинули в повозку и тюк с постелью.

Дедушка посадил Егорку на телегу. Откуда-то взялась лошадь. Не иначе в «колгоспи» дали ради такого важного дела.

Весь путь из их села до речки возле «миста» (города) дедушка, тётя Лена и отец проделали пешком. Один лишь трёхлетний «погоныч» Егорка восседал высоко на связках конопли. Вожжи держал в руках дедушка, шагавший сбоку повозки и время от времени понукавший тягловую силу:

– Но, бисова кляча!

Лошадь была старая, торопиться не желала, ехали долго и тряско. Дорога укачала Егорку, и он заснул, вдыхая дурманящие запахи конопли, которая покалывала Егоркины щеки тёмно-зелёными зубчатыми листьями.

События этих двух дней, которые заняла поездка, в памяти связались в цепочку отдельных картин, чем-то напоминавших ему потом повести Гоголя и Чехова. Особенно чеховскую «Степь» с её упоительной вязью впечатлений маленького героя, путешествующего с обозом. И звали его так же – Егорушкой.

…Вот плещется река. Зовут текущую воду Рось. Она пробивается сквозь невысокий скалистый кряж к Днепру.

Взрослые разгружают телегу, заносят пучки конопли на мелководье. Дедушка и отец придавливают связки большими тяжёлыми камнями. Трава вся под водой. Зачем это?

– Добрэ! – задыхающимся голосом говорит дедушка. – На кулиш заробылы.

Тётушка успела уже запалить костерок из сухих веток и подобранных по пути палок и прутьев. Над огнём, почти невидимым в солнечном свете, булькает котелок с просяной кашей. Там же и сало с луком, которые в другие дни Егорка не жалует. Но на свежем воздухе аппетит нагулялся хороший. Малец наминает сытный просяной кулеш за обе щеки.

У деда во рту только голые дёсны. В Первую мировую войну на фронте он попал под газовую атаку немцев, а затем под артиллерийский обстрел, и потерял все зубы до единого. Интересно смотреть, как дед ест. Лущит головку «часныка», очищает зубок покрупнее. Затем засовывает его глубоко к основаниям челюстей и жамкает едкий овощ. Егорке и смешно, и в то же время жалко деда. Хорошо, что жидкий кулеш можно просто глотать, не жуя. Хлебный мякиш не требует присутствия зубов. Дед Сергей говорит, что жить можно, «було б чого йисты».

…Вот опустился тёмный вечер над рекой и городком за ней. У воды – табор телег: не одному деду Сергею понадобилось вымачивать коноплю. Возле каждой повозки мерцают костерки. Егорка ходит между соседями, угощается варениками с творогом и сметаной. Пузцо натягивается барабаном.

Елена стелет под телегой широкую войлочную кошму. В центре укладывают ребёнка, по бокам – взрослые. Егорушка с тётушкой укрываются ватным одеялом. Сон налетает мигом.

За ночь конопля намокла, разбухла. Её отвезли домой, обработали как положено, соткали. Получились длинные белые полотна. Они сохли под солнцем в конце огорода на лужайке, где кроты роют норы.

– Ото ж гарна посконь удалася, – оглядывает бабушка Степанида плоды семейного труда.

Мелькнули годы. Иногда в их череде проблескивают искры костерков возле телег у Роси. Порой взрослый Егор варит кулеш, заправляет салом и репчатым луком. Живот уже не натягивается барабаном. Хочется вареников с творогом и сметаной. А спать под телегой с той поры больше не доводилось.

Иногда во сне он бегает босиком по белым холстяным полотнищам. Под ногами пружинит трава, щекочет подошвы. Ему весело с мамой и отцом, дедушкой и бабушкой, с молодыми статными и весёлыми тётушками. Все живы-здоровы. Лучше не бывает.

Такова вот эта конопля, исконная-посконная. Никто сейчас одежды из неё не шьёт. Говорят, джинсы с примесью конопляных нитей износу не знают. А при Петре Первом пенька из конопли была второй статьёй доходов Российской империи от продажи за границу. После драгоценных мехов.

Сейчас коноплю уничтожают на корню. Причины известны.

Жнива

С утра ещё не жарко. Бабушка Степанида с дочками собираются в поле. В полотняную котомку – торбу – укладывают краюху свежеиспечённого хлеба. Отдельно в платочек заворачивают ломоть солёного сала, нашпигованного чесночными зубками. Малиновые и жёлтые помидоры, пупырчатые огурцы, головки лука величиной в Егорушкин кулачок с длинными зелёными перьями ложатся на дно торбы. Здесь же помещается литровая бутыль с молоком. Отдельно берут бочоночек с холодной водой, набранной в кринице.

Бабушка, Лена, Дуся и Тося покрыли головы белоснежными платками-хустками. Это чтобы не напекло. У Егорушки московская панамка, уже успевшая выгореть на черкасском солнышке.

Егорушка бежит по тропинке в самый низ огорода, опережая всех. Его не интересуют даже кротовьи кучки, шевелящиеся в траве. Не до того! Они идут на жниву. Что это такое, он ещё не ведает, и ему интересно поглядеть. Может, там жуки жужжат или ещё что-то с буквой «ж», которая так заинтересовала его в азбуке?

Пыльным шляхом покидают село. Вокруг, куда ни посмотри, жёлтая рожь.

– Добрэ жито уродылося! – оглядывает Степанида поле. Она подхватывает притомившегося внука и усаживает себе на закорки.

– Но, старая коняка! – стучит он босыми пятками по бабушкиным бокам. Тётушки весело хохочут. Это они подговорили племяша так величать бабушку. Сами побаиваются строгую мать задевать неосторожным словом. А Егорушке ничего, с него как с гуся вода.

Наконец добрались до края поля. Серпами выкосили площадку. Поставили шалашиком первые снопы и посадили в тенёк малыша. А сами, согнувшись долу, принялись жать жито.

Бабушка левой рукой обхватывает пучок растений, а правой подсекает снизу острым зубчатым серпом. Лена собирает скошенные колосья в тугую охапку. Дуся скручивает жгутом часть обрезанных стеблей и стягивает, как пояском, пучки. Получается очень похожее на человека изделие. Сверху усатые колосья напоминают голову, а растопыренный низ снопа похож на длинную, до земли, юбку. Тося помогает матери на жатве. Вслед за ними на прокосе один за другим растут новые снопы.

Егорушка из своего укрытия смотрит, как работают женщины. То нагнутся, то распрямятся. То скроются во ржи, то вынырнут на поверхность хлебного моря. Порой серпы блеснут под солнечными лучами. Что-то долго они там кланяются до земли созревшему хлебу. Совсем забыли про него.

Он ложится на подстеленную рогожку, которая покачивается на стерне. И сразу же засыпает под звонкие песенки кузнечиков.

Оркестр насекомых сопровождает работниц вплоть до кратких передышек, пока они пьют воду из полуведёрного бочоночка и перевязывают потемневшие от пота платочки на головах.

Колосья колют шершавые ладони. Тапочки на ногах, промокшие в утренней росе, к полудню просохли и жмут пальцы.

Притомился народ. Аппетит разыгрался не на шутку.

– Вставай, йисты трэба, – будит племянника Елена.

Егорушка пробуждается, пьёт из кружки молоко, закусывает духовитым ломтём чёрного ржаного каравая. Сало ему не нравится. Зато помидоры и огурцы уминает за милую душу. Напоследок бабушка достаёт из торбы маленький узелок. Слипшиеся конфеты-подушечки слаще, чем дома. Жаль только, быстро окончились. Тем более что Егорушка щедро поделился лакомством с тётушками.

В песне кузнечиков слышится: «Жни-ва… жат-ва… жи-то… жи-вы…»

Украина, отцова родина! Такой ты и помнишься – летней, жаркой, трудовой. С сытным запахом ржаного хлеба.

Чем не рай?

ЗЕМЛЯ КРУГЛАЯ!

Врач Воробьева

Однажды в начале зимы Егорка заболел и умер. Так решила его мать, припав ухом к груди мечущегося в жару и бреду ребёнка. Она не расслышала биения сердца, заглушаемого кашлем и хрипами. Отец, видя горе жены, вызвал из главного города области самолёт санитарной авиации. Он имел на это право, поскольку был медиком по образованию и заведовал здравоохранением в районе.

Пока в далёком городе собирался дежурный врач, готовился самолёт, пока долетели до таёжного села, прошло часа два. Ещё некоторое время заняло запрягание лошади в сани, поездка на заснеженное поле за селом, где приземлился самолёт. Тем временем, к радости матери, Егорка очнулся. Не слушая уговоров, слез с кровати и принялся за игрушки, а потом и вовсе забегал по дому.

Отворилась со двора дверь, и в клубах морозного пара вошёл отец в сопровождении двух человек. Егорка заглянул в приоткрытую дверь, ведущую из комнаты в прихожую. Сразу бросился в глаза огромный бородатый мужчина в кожаном шлеме с лётчицкими очками, в хромовой куртке и меховых унтах. Рядом с ним стояла небольшая женщина в длинной, до пят, шубе и пуховой шали. В руках она держала белый чемоданчик с красным крестом на крышке.

Мать схватила Егорку и быстренько уложила на кровать. «Лежи, не вставай!» – сказала сердито и пошла встречать гостей. Первым делом она усадила их за стол поближе к топящейся печке, налила горячего чаю и угостила хлебом с маслом. Хорошо, что корова и в морозы не прекращала доиться, отчего в доме водилось молоко.

Врач расспросила о болезни Егорки. Потом раскрыла чемоданчик, достала трубочку, похожую на детскую дудочку. Это был стетоскоп, с помощью которого она собиралась прослушать сердце и лёгкие ребёнка.

А ребёнок в отсутствие матери вновь слез с кровати и в щёлку двери тайком принялся разглядывать неизвестных людей. Мужчина без шлема с очками показался менее интересным. Зато женщина в белом халате очень понравилась. Без шубы и шали она стала совсем маленькой, смешно потряхивала короткими светлыми волосами и постоянно подскакивала на табуретке, словно устраиваясь поудобнее. Остренький короткий нос и маленькие чёрные глазки делали её похожей на птичку.

Когда гости согрелись как следует, мать с врачом поднялись из-за стола и двинулись в зал. Егорка быстренько юркнул в постель и натянул одеяло до подбородка.

«Здравствуй!» – тоненьким голоском чирикнула женщина. Первым делом сунула Егорке под мышку градусник и подождала несколько минут. «Тридцать семь и пять», – произнесла она всё тем же птичьим щебетом. После велела матери посадить сына и поднять повыше рубашонку. Потряхивая белой шапочкой, принялась прикладывать трубочку к груди пациента и прижиматься к ней ухом. В завершение обследования постучала пальцами по рёбрышкам.

Егорка осмелел и даже улыбнулся. Процедуры были похожи на игру и щекотку. Напоследок он вовсе расхрабрился и засмеялся.

– Чего ты! – одёрнула его мать.

И тут сын искренне поделился своими впечатлениями:

– Тётя – как воробышек!

Женщина не обиделась и тоже рассмеялась.

– Ишь какой наблюдательный, – сказала она матери. – Поэтом будет. Мыслит образами.

Уходя из спальни, женщина оставила матери лекарства и сказала напоследок:

– А ведь как в воду глядел, чертёнок! Фамилия моя точно Воробьёва. Ну, поправляйся поскорей!

Отец отвёз гостей на поле, и самолёт взмыл в небо.

Вернувшись, Даниил сказал жене:

– Ты не ошиблась. У Егорки действительно остановилось на какое-то время сердце. Это называется клинической смертью. С того света вернулся. Врач сказала, что теперь сто лет проживёт.

Ледяная горка

На улице неподалёку от Егоркиного дома мальчишки сделали ледяную горку.

Собственно, вначале-то горку сооружали из снега. Лопатой нарезали плотно слежавшийся наст на ровные плитки, затем уложили их в наклон на краю оврага. Горка получилась высокой, в рост самого старшего из мальчишек. В завершение её полили водой. Морозный ветерок быстро превратил воду в блестящую ледяную корку.

Егорка тоже помогал по мере сил, носил небольшие плитки. Так что, когда настало время испытать сооружение, он имел полное право прокатиться с горки. Санок ни у кого не было, в ход пошли дощечки и фанерные обломки. Но Егорке и того не досталось.

Вскарабкавшись по крутым ступенькам на самый верх, Егорка сел на краю, подсунул под себя левую руку в шерстяной рукавичке, а правой оттолкнулся и заёрзал ногами, ускоряя скольжение. В лицо ударил ветер, замелькали кусты и фигурки поднимавшихся наверх из оврага мальчишек. На какой-то кочке его резко подбросило и перевернуло. Что было дальше, он не помнил.

Очнулся Егорка на кровати. Рядом сидел отец и заканчивал бинтовать левое запястье. Рука болела, словно её кто-то резко дёргал и кусал.

Над Егоркой витал ангел-хранитель. А иначе почему в тот день и час мимо горки проезжал на лошади, запряжённой в кошёвку, отец, отправлявшийся из больницы в соседнее село навестить больного человека.

Отец тут же, на месте, вправил раздувшийся сустав и обложил повреждённую кисть льдом. Затем отвёз потерявшего сознание сына домой, уложил в постель и принялся за лечение.

Вскоре прибежала с работы мать, которой сообщили о беде.

– Вывих, – сказал отец. – На всякий случай наложил лангетку. Всё будет хорошо, не волнуйся, Нина.

Егорка посмотрел на мать, скривился в улыбке и сказал жалобным голосом:

– Я больше не буду…

Сколько раз потом он произнесёт эти слова, пока не вырастет и не встанет прочно на ноги! Кто бы только посчитал детские клятвы на тернистом пути взросления…

Умный конь

Гнедко – единственный «гужевой транспорт» в больнице. На нём конюх дед Иван возит дрова из лесу, чтобы зимой топить печки в палатах. А ещё на коне ездит отец Егорки по деревням района, навещая хворых земляков. Для себя Гнедко доставляет с полей сено, накошенное летом. Едет на санях такая большая копна, что даже не верится, как можно увезти подобный груз.

Егорка любил забираться в сани и ехать с дедом Иваном по заснеженной дороге.

Подбитые железом полозья посвистывают весело. Сани порой заносит на поворотах в сугробы, и пороша летит в глаза. Летом ездить на телеге тряско и не так быстро. Зато можно свешивать ноги с края колёсной повозки и болтать ими в воздухе.

Однажды дед Иван удивил Егорку. Обычно он брал в руки вожжи, шлёпал коня по спине, чмокал губами, кричал «Н-но!» – и отправлялся в путь. А тут они сели в сани, дед даже не прикоснулся к вожжам, только сказал добрым голосом: «Умный!». Гнедко качнул гривастой головой, всем корпусом подался вперёд, стронул сани с места и рысцой затрусил с больничного двора.

Когда они подъехали к Егоркиному дому, дед Иван строго сказал: «Дурак!» – и Гнедко замер как вкопанный.

Егорка слез с саней и подумал, что Гнедко обиделся на конюха, поэтому остановился. Откуда ему было знать, что перед тем дед целую неделю дёргал вожжи, чмокал и говорил Гнедку «Умный!», прежде чем тронуться с места. А когда доезжал куда надо, то натягивал вожжи, дребезжал губами привычное «Тп-р-р-ру!» и завершал обучение словом «Дурак!».

Ну какой же Гнедко дурак, если понимает человеческую речь? Ещё какой умный коняга!

Сопки под крылом

В конце зимы отец вновь вызвал санитарный самолёт. Кому-то в их селе понадобилась срочная операция. Узнав о самолёте, Егорка упросил отца взять его с собой. Очень захотелось повидать тётю врача, похожую на воробушка, и сказать ей, что он выздоровел. Мохноногая лошадка-монголка быстренько домчала сани до посадочной площадки.

Немного погодя в небе показалась маленькая точка, она стала постепенно расти и превратилась в двукрылую «стрекозу». Приземлившись и вздымая облако снежной пыли, самолёт на широких лыжах умчался, замедляя бег, на конец поля, развернулся, подъехал к саням и заглушил мотор. Вышли три человека. Лётчика Егорка узнал сразу по бороде, кожаной одежде и унтам. Двое других оказались ему незнакомы. Это были хирург и операционная сестра. Врач Воробьёва, прилетавшая спасать Егорку, на сей раз осталась в городе.

Отец сказал конюху, куда доставить медицинскую бригаду, и они тут же уехали на санях.

– Ну что, Иван Фёдорович, – обратился отец к пилоту, – дадим кружок над селом, пока врачи занимаются делом? И нам интересно, и мотор не будет зря остывать.

Лётчик согласно кивнул головой и отодвинул плексигласовый «фонарь» над пассажирским отделением в фюзеляже. Отец поднял Егорку и посадил внутрь, на дюралевую лавочку возле окошка. Напротив лежали брезентовые носилки с ручками по обоим концам.

Егорка выглянул в окошко и увидел, как лётчик встал на крыло, забрался в свою кабинку, надвинул на глаза «стрекозиные» очки и махнул рукой отцу:

– Давай, Сергеич, запускай!

Отец пошёл к носу самолёта и стал крутить пропеллер. Один рывок, другой, третий – и взревел мотор. Пока Егорка пытался понять, что произошло, из снежного вихря возник отец. Он залез к Егорке и задвинул «фонарь».

Лётчик повернулся к пассажирам, поднял заслонку за спиной и крикнул, перекрывая гул двигателя:

– Держись покрепче!

Гул усилился, самолёт сорвался с места и побежал по полю. Егорку стало подбрасывать на лавочке, зубы застучали в такт кочкам под лыжами. Он ухватился для надёжности за отцову руку. Потом тряска оборвалась, гул стал утихать, и самолёт накренился на левое крыло.

– Летим! – крикнул Егорке прямо в ухо отец.

Егорка посмотрел в окошко. Земля косо выбегала из-под крыла, а потом вдруг резко выпрямилась, открыв впереди маленькие домики с трубами, из которых шёл белый дым. Между домиков по ленточке дороги маленькая лошадка тащила сани с человечками. Показалось, будто ожила сказка с картинками, которую недавно читала мать.

– Сосновка! – пояснил отец. – Твоя родина. Запоминай!

Егорка словно примёрз к окошечку, очарованный и ошеломлённый невиданными доселе картинами. Сопки, такие высокие на земле, с неба показались маленькими кочками. Клинья тайги, припорошённые снегом, уходили в даль, недоступную Егоркиному зрению. Кружилась голова, и очень захотелось пить – так пересохло во рту.

– Видал, какая земля? – спросил отец откуда-то издалека, как показалось полуоглохшему Егорке.

– Круглая, – только и достало сил выдохнуть ошеломлённому сыну.

Сила впечатлений, полученных в полёте, была такова, что все последующие события того дня стёрлись из памяти. И только через годы он узнал от родителей, а также из газет и книг другие интересные факты.

Лётчик, впервые поднявший Егорку в небо, был знаменитый ас Иван Фёдорович Черёмушников, пионер дальневосточной санитарной авиации. Хирурга звали Евгений Константинович Белоусов, а медсестру – Зинаидой Александровной Крючковой.

Мир, на удивление, весьма тесен. Одну из четырёх операций, которые перенесла впоследствии мать Егорки, борясь с тяжёлой болезнью, сделал Белоусов. С Крючковой же взрослый Егор оказался соседом по дому. Более того, жили они в одном подъезде, только Зинаида Александровна тремя этажами выше.

Жаль, что житейские пути-дорожки больше не свели нашего героя с врачом Воробьёвой. Было бы о чём расспросить человека, спустившегося, подобно ангелу, с неба, чтобы спасти мальчика из таёжного села.

Урок физики

До школы Егорке было ещё далековато, однако жизнь каждодневно давала уроки. Успешность обучения оценивалась не отметками в тетрадках, а отметинами на теле и на психике.

Повернём-ка наш калейдоскоп, посмотрим, какой осколочек там светится, какая мозаика складывается.

Однажды сумеречным вечером влез Егорка на стол в зале, где оставался один. С потолка свисала на шнуре электролампочка, и он решил повернуть её в патроне. Выключателей в ту пору у них не водилось, и родители «добывали свет» именно таким способом – вкручивая лампочку чуть поглубже в патрон. Зачем Егорке понадобилось освещение, теперь не вспомнить, да это и не так важно.

Кручение лампочки наугад в чёрном, как смоль, эбонитовом патроне привело к тому, что Егорка просто-напросто её вывернул. Все последующие попытки вставить источник желанного света на место не увенчались успехом. И он усомнился в исправности патрона. А посему сунул в него палец, чтобы убедиться, нет ли там чего такого, что мешает добиться цели.

Слава богу, послевоенный двигатель-тарахтелка сельской электростанции давал тот жёлтый ток, в котором начисто отсутствовала норма убийственного вольтова напряжения. Но для того, чтобы трахнуть как следует мальца по глупому пальцу, силёнок у генератора достало.

Егорку вмиг сбросило со стола на пол. Почему он не расшибся – неведомо. Тут надо бы ангела-хранителя спросить, который в те далёкие времена парил постоянно неподалёку. Но теперь ангел перекочевал от Егора к его внукам и правнукам, посчитав миссию выполненной, и спросить не у кого.

Потрясённый малыш тихонько зашёл на кухню, где родители занимались вечерними делами. Отец шуровал в печке кочергой, взбадривая припорошённые пеплом утренние угли, перед тем как положить сухие дрова и разжечь. Мать чистила картошку.

На появление сына никто не обратил особого внимания. Но сам Егорка смотрел на родителей так, словно бы видел впервые в жизни. Только что перед ним промелькнула тень смерти. Он чувствовал это остро, до мурашек по телу, хотя и не понимал толком, что произошло. Даже волосы на голове стояли дыбом.

Первым делом новоявленный «электрик» потянулся к маме. Наверное, на его лице была написана вся гамма чувств. Мать бросила нож в тазик, прижала сына к груди и долго молча успокаивала. Сердце ей подсказало всё.

Забегая далеко вперёд, скажем, что столь раннее знакомство с опасным электричеством сделало в дальнейшем героя повести гуманитарием. С той поры он обходил стороной розетки и выключатели. А если нужда заставляла брать в руки отвёртку, чтобы починить какой-нибудь электроприбор, то делал это со всеми предосторожностями.

В подтверждение сказанного приведём один эпизод.

Как-то надумал Егор установить настольную лампу, чтобы у жены – кстати, учителя физики и математики – была возможность работать по ночам с тетрадками и книгами. Хитрость задумки заключалась в том, чтобы при этом лампочку под потолком можно было бы выключать.

С потолка к столу спускался витой изолированный шнур, натянутый на ролики. Так делалось в прошлые годы, когда ещё не вмуровывали электропроводку под штукатурку. Вот к этому-то шнуру, немного не доходя до выключателя, Егор прикрутил отвод, на конце которого прикрепил розетку.

Удовлетворённый «рационализатор» стал поджидать прихода супруги из школы.

Она сразу же увидела новшество и похвалила, отчего на душе запели соловьи, хотя за окном пуржил январь.

Ближе к вечеру настало время воспользоваться, как сейчас бы сказали, «ноу-хау». Жена села за стол, придвинула стопку тетрадок, принесённых на проверку, и сунула вилку настольной лампы в розетку.

И тут случилась целая череда фокусов.

Когда включалась настольная лампа, свет её был неярок. Одновременно вполнакала горела лампочка на потолке. Стоило нажать выключатель настольного осветительного прибора – гасли обе лампочки. Если же выдернуть вилку из розетки, ярким огнём загоралась верхняя лампочка.

Разумеется, новоявленный электрик был подвергнут справедливой критике за попрание законов параллельных и последовательных электрических цепей. На столе появилась схема, которая лишний раз доказала, что быть гуманитарием – планида Егора и нечего сворачивать с избранной стези.

Дело окончилось тем, что молодожёнов пришёл навестить отец, имевший среднее медицинское и высшее партийное образование, и всё перемонтировал. Теперь, когда было необходимо, и настольная лампа светила ярко, и лампочка на потолке гасла без лишних фокусов.

В плюс себе Егор занёс лишь то обстоятельство, что никого из участников описанной истории не ударило током по его вине. Достаточно того, что на заре жизни самого шибануло по пальцу, засунутому в патрон. Эбонитовый. А ведь до этого был ещё и самый настоящий патрон, от крупнокалиберного пулемёта. И не один, а два. На Украине. Помните? Выходит, крапива никого ничему не учит.

Серый незнакомец

После обеда Егорка с кугаёвскими ребятишками играл в прятушки. Обычно для этой забавы вполне хватало общего двора, к которому с одной стороны примыкал Егоркин дом, а с другой – усадьба соседей. С улицы легко различить, где кто живёт. Один дом покрыт чёрным рубероидом, уже успевшим порядком выцвести на солнце до белёсого блеска минеральной посыпки. Кугаёвская хата построена предками-переселенцами на украинский манер. Крыша соломенная, почерневшая от дождей и прочей непогоды.

Среди сараюшек и стаек для домашних животных немало укромных уголков. Можно так спрятаться, что днём с огнём не сыщешь. Пока очередной «вадя» обшаривает потаённости где-нибудь за домом, попрятавшиеся огольцы горохом бегут застукиваться к летней кухоньке. «Туки-та!» – задорно вопят самые проворные. Как только набегаются, игра прискучит. Взамен принимаются сражаться в «чижика» или «выжигалу».

Но однажды Егорке надоело играть во дворе. Вместе с Митькой он побежал прятаться в конец огорода. Лето ещё не вошло в самую пору, низкорослая ботва плохо маскировала мальчишек. Пришлось лезть через забор и нырять в заросли орешника.

Через десяток-другой метров открылась небольшая полянка, усеянная саранками и ромашками. Здесь было тихо и душновато. Пахло прогретыми цветами, сырой землёй и ещё чем-то неизвестным.

Пока ребятишки устраивались поудобней, готовясь в нужный момент бежать застукиваться, на полянке со стороны леса бесшумно появилась большая собака. Она походила на овчарку. Крупное тело на высоких ногах выдавало немалую силу. Большая лобастая голова, толстая шея, объёмистая грудная клетка и подтянутый живот дышали уверенной мощью и спокойствием.

Небольшие уши незнакомого пса стояли торчком, а не висели, как у деревенских дворняжек. Покрыт он был серым мехом, лишь по хребту тянулся тёмный «ремень». Подросшая трава касалась белого брюха.

Митька шмыгнул носом и почему-то шёпотом сказал:

– Овчарка… Это, наверно, нестеренкин Обер…

Егорка возразил:

– А чего это он без ошейника?

Непонятный холодок защекотал Егоркин живот. Уже явственно было видно, что это никакой не Обер. Круглые глаза зверя оценивающе уставились на мальчишек. Помедлив несколько мгновений, лесной пришелец неспешно развернулся всем корпусом, пренебрежительно махнул серым хвостом и растворился в орешнике.

– Видал? – пролепетал Митька сиплым голосом.

Губы Егорки пересохли от горячего дыхания. Он закрыл рот, с трудом сглотнул слюну и кивнул.

Так же молча дружки покинули полянку, то и дело оглядываясь в ту сторону, где исчез зверь.

Серый незнакомец их не тронул. Стояло лето, все звери были сыты, и незачем им было нападать на человеческих детёнышей. Наверное, они занимались своей детворой, выводя её в жизнь.

ХАБАРОВСКИЕ ПОДВИГИ

Дыра в заборе

Мать тяжело заболела, и отец отвёз её лечиться в Хабаровск. Разумеется, взяли с собой и сына, поскольку в Сосновке оставить его было не с кем.

Предстояла сложная операция. Все волновались за исход, только Егорке было невдомёк, что с мамой может случиться беда.

Поселились, как и в прошлом году, на бабушкиной квартире, находившейся в двухэтажном особняке с шаткими лестничными пролётами, лабиринтом коридоров и комнат, высокими окнами и открытыми верандами. При доме имелся небольшой внутренний дворик, куда Егорку выпускали поиграть с соседскими детьми. Машинки, совочки и формочки для «печенья» валялись на куче жёлтого песка. Никто не уносил их по квартирам, и со временем игрушки стали общими.

Как ни весело было во дворике, но гораздо интересней жизнь текла за пределами особняка. Там по вздымающейся на крутой подъём асфальтированной дороге одна за другой сновали автомашины. Те, что ехали вверх, натужно ревели моторами. Навстречу им спускались, скрипя тормозами, автобусы и грузовики с неслышно работающими двигателями. Даже не глядя на улицу, по звукам, залетавшим в открытое окно спальни, Егорка безошибочно узнавал направление движения транспорта.

Вот шелестит шинами и поскрипывает тормозными колодками эмочка-легковушка. Ясное дело, так она спокойно докатится до моста через речушку Плюснинку, а когда инерция разгона пойдёт на убыль, резко добавит газу и скроется в городских кварталах.

А это ревёт по-медвежьи грузовик, штурмующий горку. Интересно, что там, в кузове?

Егорка выглядывает в окно и видит машину, покрытую брезентом. Она забирается на вершину горки и скрывается из виду, увозя с собой тайну.

Куда едет? Что везёт? Кому и зачем?

Может быть, грузовик поехал на стройку, которая полным ходом идёт на площади, раскинувшейся наверху? Там Егорушка бывал не однажды с мальчишками из их дома.

Площадь окружена высоким, в три Егоркиных роста, деревянным забором. По верху забора натянута колючая проволока, но для шустрой детворы это не помеха. Ребята постарше нашли плохо прибитую внизу сосновую плаху, выдернули её вместе с гвоздём – вот тебе и щель в интересное место. Взрослый вряд ли заметит этот лаз, а тем более не пролезет, ну а малолетней пацанве в самый раз.

В дальнем конце площади высится первый этаж кирпичного дома на мощном фундаменте из больших камней. Одни люди обтёсывают гранит, другие выкладывают, кирпич за кирпичом, растущие прямо на глазах стены будущего здания. Все люди одеты одинаково в серую форму, на головах шапочки с козырьками. Ноги обуты в ботинки, поверх которых накручены до самых колен верёвочные обмотки. Но самое главное – они не похожи на жителей города. Глаза у них узкие, лица желтоватые, многие в очках. Когда разговаривают между собой, изо рта видны зубы, похожие на лошадиные. Да, точь-в-точь как у отцова больничного коня Гнедко.

По утрам этих людей привозили на стройку в покрытых брезентом фургонах.

Первыми на землю спрыгивали солдаты с автоматами. За ними сыпались горохом маленького роста человечки. Внизу их встречали другие автоматчики, державшие на поводках больших серых собак. Овчарки злобно лаяли, и люди спешно расходились по рабочим местам, забрав из фургонов инструменты.

Главный интерес детворы вызывала не сама стройка, а именно эти непонятные люди. Во-первых, они совсем не умели говорить. Вернее, Егорка не понимал визгливого бормотания, вырывавшегося из зубастых ртов. Во-вторых, и это влекло детишек сюда больше всего, во время обеденного перерыва странные рабочие угощали детвору сладостями. Где и как доставали они конфеты, неизвестно. Питались человечки скудно, дочиста выскабливая ложками жестяные котелки с похлёбкой, приготовленной тут же в большом закопчённом котле с трубой на колёсах. Но конфеты у них водились. Охранники видели всё это, однако разрешали угощать малышню.

Так получилось, что в прежние разы Егорушку подзывал к себе один и тот же человек. Как ни похож он был на остальных товарищей, всё-таки Егорушка научился распознавать его. У рабочего имелись приметы – козырёк шапки, надорванный посредине, круглые металлические очки на резинке, правая рука с тремя пальцами, залатанные на коленках штаны. И лицо не такое круглое. Выглядел он постарше остальных и что-то бормотал добрым голосом. Чаще всего повторял, тыча себе в грудь: «Муроми». Словечко забавляло Егорушку, напоминая мурлыканье сытой кошки. И он переиначил Муроми в Мур-Мура.

Сегодня Мур-Мур раньше всех опорожнил котелок и подозвал Егорушку, помахав приветливо ладонью.

Когда мальчик подошёл вплотную, Мур-Мур полез в карман, достал жестяную коробочку и вынул фотокарточку. На ней были женщина, два ребёнка и сам Мур-Мур.

– Ваташи но казоку. Тсума, кодомо! ¹⁰ – прошептал японец, оглядываясь на обедавших неподалёку возле походной кухни советских солдат.

Затем Мур-Мур угостил Егорушку конфетой в блестящей обёртке с непонятными извилистыми буковками.

Пока Егорушка уплетал заморское лакомство, Мур-Мур посадил его себе на коленки и стал слегка покачивать, мурлыча на своём языке:

– Мусуко, мусуко ¹¹… Бай, бай…

Мать уже давно хватилась сына. Она была очень слаба после операции, которую ей сделали в хабаровской больнице, но кинулась искать Егорушку, чуя возможную беду. Соседи подсказали, где надо искать пропажу.

Позже, вспоминая этот случай, Нина даже смеялась, рассказывая, как она нашла сына. Часовой у ворот на стройку не стал задерживать взволнованную женщину. Да и не впервой ему было видеть такую картину.

Мать ворвалась на площадь, увидела, как ей показалось, бездыханного ребёнка с закрытыми глазами на руках японца. Тигрицей налетела она на идиллическую парочку, вырвала сынишку из рук оторопевшей «няньки» и помчалась домой.

Когда Егорка подрос и стал неплохо соображать, родители рассказали ему, что мать подумала, будто японец отравил малыша.

А здание, построенное военнопленными, стало высшей партийной школой. И в ней довелось позднее учиться Егоркиному отцу.

Но это другая история.

Носатый Карл

Как ни следили домашние за Егоркой, а всё же он убежал к очередному приключению, которое станет отдельной страничкой в книжке памяти. Мать ещё восстанавливалась после операции. Бабушка Мария уходила на целый день на работу. С рыжей тёткой Зиной Егорушка и сам дел иметь не хотел, после того как в прошлом году она его «глушила» подушкой.

Словом, подкараулил маленький проныра момент и утёк на свободу. По привычной дорожке добрался до площади. Стал искать знакомый лаз в заборе, однако заветная доска оказалась крепко прибитой новыми гвоздями.

Решив не сдаваться сразу, беглец подёргал соседние доски, но только занозил палец о неструганую сосну.

Положив болезненно зазудивший палец в рот, Егорка осмотрелся по сторонам. На дальнем конце площади, не огороженной забором, у проезжей части сбегающей вниз улицы толпились люди.

«Интересно, чего они там нашли? Пойду-ка погляжу», – решил самовольный путешественник и потопал туда.

Когда он проходил мимо ворот на стройку, часовой погрозил пальцем:

– Опять без мамки шатаешься?

Собака у его ног недружелюбно посмотрела на малыша, но рычать не стала. С детьми её учили вести себя сдержанно.

Егорка сделал вид, что не заметил часового, и прошмыгнул побыстрее к намеченной цели.

Только он приблизился к толпе, как из за поворота медленно выкатилось невиданное доселе чудо. Встречные автомобили затормозили, пропуская гигантскую красную машину с длиннющей кабиной и большими окнами. На радиаторе моторного отсека красовалось блестящее хромированное колёсико, внутри которого находился трилистник. Широченный бампер венчали два полуметровых «уса» с металлическими шарами на концах. «Усы» высовывались за габариты чуда, словно бы ощупывая пространство впереди себя.

– Товарищи! – громко сказал толстый дядька в шляпе. – Сегодня мы открываем новый автобусный маршрут.

Он ещё что-то говорил, но Егорка плохо слышал и мало что понимал. Чтобы уразуметь происходящее, пришлось пробраться поближе.

– Приглашаем первых пассажиров!

Дядька окинул взглядом окружающих людей и заметил в первом ряду мальчонку. Он улыбнулся, блеснув золотыми зубами. Затем подошёл и взял Егорку на руки.

– Дорогу детям! – возгласил важный человек, которого все слушали, прерывая порой рукоплесканиями.

После этого в автобусе открылись две двери, одна впереди, а другая в конце кузова. Ничего не соображая, растерявшийся Егорка очутился в пустом салоне. К нему подошла тётенька в синем берете и оторвала из нескольких рулончиков, прикреплённых к кожаной сумке на груди, разноцветные лоскутки бумаги.

– Первый пассажир обилечен бесплатно!

Вслед за Егоркой в салон повалили люди с площади. Они доставали из карманов монеты и тоже получали разноцветные бумажки.

Кто-то посадил Егорку на колени. Автобус внушительно крякнул и тронулся с места. Прижавшись носом к окну, Егорка рассматривал мелькающие мимо многоэтажные дома, пышные деревья у тротуаров, идущих куда-то людей.

Иногда автобус останавливался, и тётка зычно сообщала пассажирам:

– Комсомольская площадь… Карла Маркса… Вокзал… Красная Речка!

Шёл второй послевоенный год. По Хабаровску отправился в первый рейс трофейный немецкий автобус марки Mercedes-Benz. И так получилось, что наш герой стал первым пассажиром в той памятной поездке.

Забегая вперёд, скажем, что по улицам дальневосточной столицы трёхосный десятиметровый трофей бегал лет тридцать, не меньше. Уникальная вместительность позволила ему комфортно перевезти многие тысячи хабаровчан и гостей города.

За длинный капот и «усы», а также за налипающий на бампер чумазый уличный снег, похожий на густую бороду, прозвали чудо техники Носатым Карлом. Не последнюю роль сыграло в появлении персонального имени и происхождение автобуса. Но самый знаменитый немец с этим именем вряд ли был тому причиной. Да и мало ли Карлов на свете? У того же Ремарка, например, в знаменитом романе «Три товарища» описан гоночный автомобиль «Карл – Призрак шоссе». Спорить не будем.

В разные годы, бывая в Хабаровске, взрослый Егор с улыбкой встречал иногда на улицах, в основном на окраинах, старого знакомца. Но маршруты не совпадали, и больше никогда он не входил в салон трофейного автомонстра, не получал разноцветных билетиков и не ехал на Красную Речку, которая вовсе никакая не красная, а мутноводная речушка-замарашка.

Нет такого автобуса, который смог бы доставить нас обратно в детство. А жаль!

Внимательный читатель спросит: а что же было потом, после первого рейса? Каким образом родные нашли Егорушку и чем «наградили» за очередной самовольный побег?

Домыслите сами что хотите. Взрослый Егор этого не помнит.

Амур-батюшка

– Поедем посмотрим Амур, – сказала мать. – Быть в Хабаровске и не повидать его – преступление.

Егорка не возражал. Зря мама приглашать не станет. Она только-только начала поправляться после больницы, старалась почаще бывать на свежем воздухе. Так велели врачи, которые лечили маму. В прогулки она неизменно брала сына, чтобы не оставлять его без догляда.

Егорку переодели в новую голубую матроску с отложным воротником и наутюженные брючки до колен. Сандалии купили недавно, они слегка жали, но это ничего, разносятся. Смущало другое. Во-первых, у них в селе летом мальчишки бегали босиком. Во-вторых, зачем эти белые носочки с двумя оранжевыми полосками? Ногам жарко, да и тесноты добавляют. Пришлось примириться и с тюбетейкой на голове.

Сама мама нарядилась в ситцевое цветастое платье с короткими рукавами. И туфли надела на каблучке, отчего стала выше. На уложенных короной косах закрепила заколкой соломенную шляпку. Поглядев в зеркало, покачала головой и усмехнулась. Потом достала из сумочки карандашик, отвинтила крышечку и нарисовала на губах красное сердечко. Получилось смешно и красиво.

Выйдя из дома, они потихоньку взошли на площадь, где начинались многие Егоркины приключения.

Увидев на автобусной остановке знакомого Носатого Карла, сын потянул мать за руку, убыстряя движение. Но та уняла его порыв короткой фразой:

– Нам в другую сторону.

Немецкий автобус рыкнул, выпустив клуб чёрного дыма, и укатил. Взамен приехал другой, похожий на красно-белый пластилиновый брусок и чуть ли не вдвое короче Носатого Карла. Они забрались внутрь и сели у окна. Автобус повернул налево, минуя строящееся японскими военнопленными здание, возле которого начались недавно Егоркины приключения, и стал набирать скорость. Мимо замелькали высокие дома, люди на тротуарах, встречные автомобили.

Через несколько остановок кондукторша громко сказала:

– Комсомольская площадь. Цэ-пэ-кэ-о!

Путешественники вслед за другими пассажирами вышли из автобуса и оказались прямо напротив больших ворот с аркой. Наверху этого архитектурного сооружения полукругом расположились металлические синие буквы. Поскольку азбукой наш грамотей начал овладевать год назад, он без особого труда их озвучил. Получилось то же самое, что сказала кондукторша: «ЦПКО». Однако оставалась загадка: что бы это значило?

Видя недоумение сына, мать пояснила:

– Это парк. Здесь люди культурно отдыхают.

В это самое время из ворот выскочил лохматый дядька. Пока он озирался, решая, куда бежать дальше, следом примчался парень. В его руке сверкнуло что-то непонятное, чем он ткнул лохматого в бок. Тот дико вскрикнул, отскочил назад и выхватил из кармана пиджака такую же блестящую штуковину. Оба растопырили ноги, пригнулись и стали кричать хриплыми голосами. Слова были незнакомые, каких Егорка никогда не слышал. Окровавленные лица и руки сцепившихся в схватке врагов испугали Егорку. Прижавшись к матери, он уткнулся лицом в платье, чтобы не видеть страшную картину.

Кто-то рядом крикнул:

– Милиция!

Издалека раздался тревожный булькающий свист.

– Атас!

Вслед за этим воплем Егорка услышал топот. Дробный сдвоенный перестук удалялся, громыхание других шагов, сопровождаемое свистом, нарастало.

Оторвавшись от матери, Егорка увидел фигурки убегающих злодеев. А у ворот появился человек в синей фуражке. Он вынул изо рта свисток и спросил свидетелей драки:

– Никого не поранили?

– Слава богу, все целы, – ответил один старичок в шляпе.

Человек опять засвистел и кинулся догонять нарушителей культурного отдыха.

Поговорив об увиденном, люди стали расходиться.

– Шпана! – произнёс старичок, поправил шляпу на голове и пошёл в парк. Вслед за ним, спеша удалиться от испачканного кровавыми пятнами асфальта, прошли под аркой и Егорка с матерью. На ближайшей скамейке они присели, мать вынула из сумочки платочек и промокнула влажный лоб сына, а заодно и свой.

– Испугали ребёнка! – погрозила она куда-то вдаль кулачком с синими прожилками. – Бандиты! Уркаганы!

Немного успокоившись и отдышавшись, они отправились по аллее вниз, где сквозь ветви тополей синела вода. Когда вышли на открытую площадку, Егорка увидел громадную поверхность покрытой волнами реки. Дул сильный ветер, тащивший низкие мрачные тучи со свисающими из них дождевыми космами.

– Помнишь, прошлый год мы ездили на Украину? —спросила мать. – По пути встретили большие реки – Енисей, Обь, Урал, Волга-матушка, Днепр-богатырь. Ну а это – великая дальневосточная река, Амур-батюшка. Когда мы по мосту через эту реку въезжали в Хабаровск, было раннее утро. Ты ещё спал и не видел Амура.

– Чей он батюшка? – не понял Егорка.

– Твой, мой, всех, кто здесь живёт, – пояснила мать.

– Как наш папа? – уточнил Егорка.

– И как папа, и как дед Сергей, – согласилась окончательно пришедшая в себя от испуга мать. Она решила дать сыну краткий урок географии, доступный для понимания в его возрасте. – На берегах Амура люди построили сёла и города. В реке ловят рыбу, плавают на пароходах куда надо. Мы пьём амурскую воду…

– Вкусную! – подхватил Егорка ход рассуждений. – Вон птицы летают, не боятся водички, даже садятся и не тонут.

– Чайки, – произнесла мать с каким-то озарением. – У тебя в судьбе будут обязательно чайки. Увидеть бы мне их…

Лицо матери потухло в тяжёлом предчувствии, непонятном сыну. Только через долгие годы, женившись на девушке Ларисе, вспомнит он слова матери. Ведь по-гречески Лариса и есть чайка. А потом и дочку назвали тем же именем…

Егорка с мамой дошли до белого воздушного здания на краю утёса, нависшего над рекой. Отсюда, насколько было видно глазу, во все стороны простиралась могучая вода, за которой высились в темно-синей дымке далёкие сопки.

На обратном пути остановились у круглой каменной беседки. Внутри сидели мужчины в одинаковой одежде и дули в блестящие трубы, разные по размерам и форме. Один человек стоял и махал палочкой. Когда он поднимал её вверх, музыка звучала громче. Палочка опускалась – оркестр затихал на какое-то время. Словно качалась вода в реке.

– Вальс «Амурские волны», – сказала мама.

Напоследок съели по вафельному стаканчику вкусного фруктового мороженого и запили шипучей газировкой.

Смешавшись с выходящими людьми, вышли из парка. Мать вела сына за руку так, чтобы он не увидел на тротуаре следов недавней поножовщины. Хлынувший дождь смывал приметы преступления, словно природа гневалась на людскую жестокость и спешила навести порядок.

Ругая себя за то, что не взяла из дома зонтик, мать встала под кроной тополя, росшего у самой арки. Здесь капало с листьев пореже, зато капли были большими и мочили ничуть не хуже, чем под открытым небом.

Пластилиновый автобус отвёз их домой к бабушке Марии. Та как раз напекла вкусных пирожков с рисом и яйцами. Увидев мокрых домочадцев, бабушка разохалась и заставила растереться докрасна сухим полотенцем. Все дружно пили чай, а мать рассказывала бабушке о сегодняшних потрясениях.

Ночью Егорке снились чайки, тучи с полосами ливня, широкая река. На горизонте что-то сверкало и гремело. Изредка мерещились хриплые голоса и булькающий свисток.

И всё это перекрывала музыка вальса, ставшего гимном Дальнего Востока.

Капли с неба

Когда в очередной раз мать собралась на прогулку, то решила в центральный парк не ездить. После драки, увиденной возле входных ворот в ЦПКО, её пробирал озноб. Она и сама была ещё слаба, но больше всего опасалась за психику сына. Егорка хоть и растёт не по дням, а по часам, и вымахал не хуже летнего подсолнушка, впечатлителен сверх меры. Порой, после дневных игр, по ночам он вскрикивал и разговаривал с кем-то. Иногда просыпался и плакал, не умея объяснить причину страха. Нередко пытался что-то рассказать, но даже материнский разум не понимал несвязного бормотания. Сердцем мать чувствовала напряжённость, исходившую от ребёнка. Пыталась согреть в нежных объятиях – и только это помогало успокоить сына.

После совещания с бабушкой Марией они отправились пешком в новое место, где ещё не бывали. На всякий случай взяли зонтик. В городе у большой реки, где воздух постоянно насыщен влагой, это всегда нелишне.

Поднявшись на площадь, миновали автобусную остановку, стройку за опутанным колючей проволокой забором и повернули направо. Собаки за глухой оградой лаяли на прохожих, видимо, не чуя Егоркин запах. Когда он бывал раньше внутри, сторожевые псы его признавали, хотя особого дружелюбия не выказывали.

На следующем квартале, густо поросшем клёнами и вязами, Егорка увидел дружную стайку мальчишек. Самый старший из них, не доходя до ворот, свободно пролез сквозь железные прутья высокого красивого забора. Вслед за ним таким же способом прошмыгнули остальные.

– «Детский парк», – прочитала мать надпись над входом, через который они прошли внутрь.

Дальше начиналась сказка, разрозненные видения которой пронёс герой нашей повести через всю сознательную жизнь.

В глубине парка сразу же бросился в глаза белый самолёт. Да не какой-то там игрушечный, детский, а всамделишный, с крыльями и двумя моторами. В него вела приставная лесенка с поручнями, прислонённая к открытой двери. В иллюминаторах то и дело мелькали мордашки смельчаков, забравшихся внутрь раньше всех.

Егорка помнил, как в Москве он залез внутрь немецкого бомбардировщика на выставке трофейного оружия. Раскалённый на солнце «Хейнкель» не понравился духотой и резким запахом чужбины. Потом посчастливилось подняться в небо над Сосновкой в самолёте, на котором прилетали врачи. Но то был небольшой «кукурузник», как дразнили сосновские мальчишки недоступную для них машину. А здесь вон какая махина с красными звёздами на крыльях и хвостовом оперенье! Сразу видно – родной аэроплан.

Забравшись внутрь, Егорка первым делом устремился в пилотскую кабину. Слева сидел мальчишка, который беспрестанно нажимал различные кнопки и завывал диким голосом, изображая рёв мотора.

Усевшись на свободное правое кресло, Егорка, сам того не ведая, очутился на командирском месте. Он дёрнул рычаг, торчавший из подставки под локтем, ухватился за рогатый штурвал и тоже взвыл не хуже соседа. Получилось, что заработали оба двигателя. Затем воображение забросило отважных «пилотов» под самые облака, густо набежавшие с Амура и нависшие над парком.

Сколько «пилоты» бороздили воздушный океан, никто не скажет. Может быть, минуты две-три, а возможно, и целый час. Время в их возрасте имеет счастливое свойство растягиваться и сжиматься согласно воле растущего человека. Но что можно утверждать совершенно точно – оба были вполне счастливы. Наверное, поговорка «быть на седьмом небе от счастья» родилась в том числе благодаря таким вот мальчишкам.

Мать устала стоять возле самолёта, но виду не подала и помогла сыну благополучно спуститься с небес на землю.

Они уселись культурно отдохнуть на большую скамью с гнутой спинкой. Ножек у этой парковой мебели не имелось, зато она отлично раскачивалась в воздухе на лямках, привязанных к высокой перекладине. Егорка принялся ускорять движение, но был остановлен маминой просьбой:

– Голова кружится. Ты потише, пожалуйста.

После операции маме действительно было тяжеловато поспевать за развлечениями отпрыска. Дети ведь вовсе не жестоки в младые лета, просто им непонятно, отчего это взрослые так быстро устают. Сами-то они – воистину вечные двигатели!

Рассказывать подробно об остальных аттракционах детского парка мы не будем.

Вы наверняка бывали в таких весёлых местах и отлично представляете, чем там можно развлечься. Конечно, семьдесят лет назад в детских парках не было лазерных пушек в африканском сафари, электрических автомобильчиков на гоночном треке или надувных резиновых лодок в бассейне. Зато качели, колёса обозрения, которые тогда именовали почему-то «чёртовыми», гимнастические стенки и тиры для стрельбы из пневматических винтовок имелись и приносили детворе желанную радость разнообразного движения.

Потом над парком тучи сгустились, начался несильный дождь. Но солнце при этом ярко светило через прогалы в облаках.

Мама посмотрела вверх и улыбнулась:

– Слепой дождь!

Спрашивать, почему дождь «слепой», Егорке было некогда. Он бегал по аллее парка с задранной головой и широко раскрытым ртом, ловя крупные дождинки, летевшие с неба. Ещё издали он намечал каплю и следил за её падением. Вряд ли это занятие унимало жажду. Зато было весело. Особенно когда капли били по носу или щёлкали по лбу.

Мама сидела на скамье под раскрытым зонтиком и терпеливо ждала, когда сын вволю набегается.

И до сих пор вспоминается Егору хабаровский детский парк и выздоравливающая мама. Особенно когда идёт слепой дождь. Но ловить небесные капли ртом в его солидном возрасте считается занятием несерьёзным.

А очень хочется.

«Самовар»

Зима в Хабаровске выдалась в тот год суровая. Мороз словно бы пробовал на крепость вернувшихся с фронта бойцов. Здоровому-то человеку было невмоготу, чего уж говорить о калеках да инвалидах. Прятались кто где мог, по тёплым углам в ветхих чердымовских и плюснинских завалюшках. А всё-таки голод выгонял на улицу в поисках пропитания.

У кого руки-ноги остались целы, находили кой-какую работёнку на свежем воздухе. Кто дрова и уголь разгружал на станционном топливном дворе, кто грузчиком нанялся – мешки да тюки таскать по складам. Некоторым удавалось устроиться на тёплом месте, да ещё при сытной должности.

А каково инвалидам, раненым и увечным, пострадавшим физически? Толку от них на грубой работе с копейку. На умственный труд не всякий горазд, этому учиться надо было – а их война из-за парты выгнала, под пули и бомбы подставила. Ударила прямой наводкой. Хорошо, если сразу убило и ничего не успел понять. А если жив остался? К мукам телесным добавились моральные потрясения.

Ничего этого Егорка не понимал, конечно, когда мать повела его в цирк на Амурском бульваре. Вообще-то тогда это вовсе и не бульвар был, а набережная грязной речки Чердымовки. Там, перед началом подъёма на центральную улицу, стоял громадный брезентовый шатёр с торчавшими из него в разные стороны мачтами и шестами, на которых держалась сложная конструкция походного сооружения, кочующего по градам и весям страны. Словом, это был знаменитый цирк шапито.

В тот сезон цирковая труппа привезла львов, гимнастов, силача и фокусника. Веселил публику клоун. Он первый заливисто смеялся своим шуткам, бросал в публику разные предметы, которыми жонглировал, и ловил их обратно. Несколько раз даже кувыркнулся на проволоке под бурные аплодисменты.

Львы были худые и облезлые, рычали жалобно, боялись прыгать сквозь горящие обручи и спешили ухватить из рук дрессировщика какую-то съедобную награду за труды.

Гимнасты в застиранных трико раскачивались на кольцах, крутились в воздухе и, натужно покрякивая, подбрасывали друг друга, спеша тут же поймать обратно.

Силач вышел на опилочную арену, поигрывая мышцами и цепями на шее. Видно было, что когда-то мускулы у него и впрямь бугрились. Сейчас кожа с запасом свисала с бицепсов и трицепсов. Тем не менее он ухарски порвал подпиленную цепь. Огромная чёрная гиря даже Егорке показалась вовсе не чугунной, а в лучшем случае деревянной или сделанной из папье-маше.

Правда, фокусник удивил. Он глотал шпагу, извергал в воздух огонь и вытягивал из шляпы бесконечную пёструю ленту наподобие ёлочной гирлянды.

Про клоуна мы уже сказали. Остаётся лишь добавить, что с одеждой у него обстояло хуже всех артистов. Пиджачок узенький, явно с чужого плеча, с рукавами до локтей. Штаны клетчатые и такой ширины, что в них можно было засунуть ещё одного человека. Кепка с большущей пуговицей на макушке постоянно сползала на нос, а сам нос походил на красную спелую редиску, какие зимой не растут. Что же ещё? Ах да! Ботинки с загнутыми носками-бульбами постоянно цеплялись за опилки, и клоун забавно падал вниз лицом на радость народу. Смешно ведь наблюдать, как другие спотыкаются у всех на виду, а тебе всё нипочём в пятом ряду на двадцатом месте. Смейся да соси конфету, купленную в скудном цирковом буфете.

Были ещё какие-то артисты и номера, которые за давностью лет Егорка совсем позабыл. Но мы сейчас не об этом. Всё сказанное выше – вступление перед главным, что врезалось в память.

Стоит произнести слово «цирк», как перед внутренним взором нашего героя встаёт совершенно иная картина.

Сразу же после представления мать с сыном отправились за какими-то необходимыми покупками. Напротив цирка, через дорогу, кипел-шумел городской рынок – в просторечье «толкучка». Описывать его не станем, слишком долгое это занятие.

Прямо у входа на рынок толпился народ, обтекая коротенькую, будто обрубленную, человеческую фигурку, примостившуюся на маленькой тележке. Что-то потянуло Егорку подойти и глянуть поближе на этого человека.

Вот это да! У него не было рук. Пустые рукава стёганой «куфайки» заправлены под ремень. Из распахнутой на груди телогрейки выглядывает поношенная до белесоватости гимнастёрка с медалями. Грязный подворотничок потерял белый цвет и лоснился. Суконная шапка съехала на ухо, и оно смешно оттопырилось.

Егорка вплотную подошёл к инвалиду, вглядываясь в иссечённое шрамами и страшно обожжённое лицо, где лишь маленькие, глубоко запавшие под надбровья глаза просверкивали голубыми искрами. Подумал о чём-то своём и спросил по-детски прямо:

– Ты кто?

Человек оскалился немногими щербатыми зубами, попытался сморгнуть слезинку, но она не покорилась и побежала по щеке в пегую щетину.

– Танкист я. Не видишь, на танке сижу?

Он мотнул головой вниз, на тележку.

Егорка перевёл взгляд на «танк», оснащённый подшипниками. И тут его поразило ещё одно открытие. У человека не было и ног! Пустые штанины были за ненадобностью подвёрнуты под хозяина.

Откуда-то появилась тётка в клетчатом платке и вышарканной плюшевой жакетке. Она отодвинула Егорку и обратилась к матери:

– Вы бы, дамочка, подали герою. Цельный день на морозе. Зазябли вконец. «Самовар» он у меня, без рук, без ног. За день с им натаскаисся. Ничё сам не может…

Мать быстро вынула из сумочки кошелёк и дала зелёную бумажку.

– Вот спасибо, люди добрые! – запричитала тётка, приняв трёхрублёвку, и протянула руку к следующему зрителю.

Что было дальше, Егорка не помнит. Наверно, на рынке мать что-то купила. Лично ему достался пирожок с повидлом.

Когда выходили с рынка, тётка кормила с рук своего «самовара». Она совала в раскрытый, как у птенца, рот ломтики селёдки, давала заедать хлебным мякишем. Напоследок вытащила из-за пазухи шкалик, налила в гранёный стакан и крикнула:

– Глядите, люди добрые! Вот вам цирк бесплатный, и шапита никакого не надо.

Она поднесла стакан ко рту сотоварища. Танкист закусил стакан неполными рядами щербатых зубов, запрокинулся – и в момент выбулькал содержимое в горло, аж кадык заходил вверх-вниз, как поршень в двигателе.

На этом лента Егоркиной детской памяти обрывается. С годами он не раз возвращался к этой картине, осмысливал увиденное, дорисовывал детали. В итоге получилось стихотворение. Возможно, кто-то его читал и раньше. Не посчитайте за труд вновь пробежать скорбные строчки, в которых нет никакого вымысла. Бывало в жизни и покруче.

Хотя – куда уж больше!

ОБРЕТЕНИЯ И ПОТЕРИ

Бездонная Гребля

Летом купаться сосновские ребятишки бегали на два озера. Речка вблизи села не текла, лишь по широкой пади протянулась цепь заросших осокой стариц. Может быть, когда-то это и была река, да затянуло её илом, заплело колючим орехом-чилимом и прочей травой. Потеряв течение, вода образовала небольшие озерушки-ржавицы, подёрнутые рыжими и фиолетовыми разводами, густой ряской, облепившей камыши. По отлогим берегам наросли кочки, на твёрдой земле там и тут кустилась боярка, иногда и черёмушка с берёзкой дополняли в картину.

Одно озерко находилось чуть ли не в самом селе, прилепившись к центральной боковине Сосновки. Звали его странно – Гребля. Такое имя дали когда-то переселенцы с Украины, соорудившие в этом месте дамбу. Здесь бултыхалась малышня. Матери запрещали ходить со старшими мальчишками на глубокое Кочковатое. От села это озеро в двух километрах. Случись что – не сразу узнаешь и вызволишь из беды.

Рано утром купаться не особо хотелось. Трава стояла росистая – чего мокнуть по пути на Греблю, хотя до неё – рукой подать. Играли во дворах и на улице. В овраге строили из песка город с высокими башнями и стенами.

Когда солнце начало заглядывать на дно оврага и припекать макушки, мальчишки с озорными воплями разрушили постройки и, не сговариваясь, помчались купаться. К озерку вела окружённая полынью и бузиной тропинка, упиравшаяся в хлипкий деревянный мосточек, переброшенный над правым краем Гребли. Дальше тропинка убегала в падь и там терялась в вейниковом море.

Самые быстрые уже через пять минут были на месте. На последних метрах Егорка опередил дружков, но тут же резко сбавил скорость и замер на месте. Оказалось, не они первые пришли сюда.

На краю мостка сидел, болтая ногами, загорелый дочерна незнакомый мальчишка. Круглое лицо украшал крупный нос в конопушках. В отличие от сосновских старожилов, бегавших на улице в кепках, на голове у него, едва не спадая с затылка, лихо устроилась расписная тюбетейка. Чёрные глаза прятались глубоко под выгоревшими бровями. На крепких плечах вздулись пузыри от солнечных ожогов, которые кое-где начинали лупиться. Незнакомец с тихим шелестом стягивал белёсые кусочки кожи и довольно щурился.

– Чилдыбрек! – брякнул Егоркин сосед Васька. Среди ребятишек он был самым задиристым. Пацаны, а их прибежало человек пять, дружно засмеялись. Вот как поддел нагленького новосёла. Но тот и бровью не повёл.

– Ты кто? – спросил Егорка.

Мальчишка встал и пустил по ветру обгоревшие кусочки кожи. Ростом он оказался с Егорку, но выглядел гораздо крепче.

– Анатолий, – представился крепыш по-взрослому. – Можно Толик.

Егорка вспомнил, как вчера за ужином отец сказал матери, что в больницу приходил знакомиться новый начальник районной милиции. Два дня назад он приехал в Сосновку с женой и сыном.

– Твой папка милиционер, что ли? – уточнил на правах старожила Егорка.

– Ага! – с важностью произнёс новичок.

– А чё на наше озеро пришёл? – спросил Васька с вызовом.

Мальчишка похлопал себя по мокрым трусикам и ничего не ответил. Он явно давал понять, что на глупые вопросы не отвечает.

Ваську невозмутимость Толика раззадорила ещё больше.

– Ты у берега плавал, верняк. А слабо мырнуть посерёдке? На Гребле дна нет.

– В этом болоте? – хмыкнул крепыш.

Он снял тюбетейку, бросил на майку, лежавшую поверх сандалий.

– А ну, разойдись, босая команда!

Действительно, никто из сосновских летом не парил ноги обутками. Мальцы посторонились. Толик отступил на пару шагов, потом ринулся на край мосточка и сиганул вниз головой. Все уставились на воду, ожидая его появления. Но Толик не спешил выныривать. Когда же мальчишки начали волноваться и галдеть, он с шумом выскочил на поверхность озерка в самой серёдке, где вода была пугающе тёмной. Отфыркиваясь, лёг на спину и растопырил руки и ноги. К всеобщему удивлению, тонуть явно не собирался. Это было так ново и заманчиво!

Васька и другие мальчишки ещё не плавали толком. Никто не смог бы повторить подвиг, совершившийся на их глазах. Егорка умел мало-мальски держаться на воде, двигаясь по-собачьи. Но бурное бултыханье ногами и частые гребки руками отнимали уйму сил. Этого хватало лишь на хлюпанье у берега.

Тем временем Толик отдышался и крикнул ошеломлённым зрителям:

– Ща дно померяю!

Перевернувшись, он рывком выскочил из воды чуть ли не по пояс, сложил над головой ладони лодочкой и столбиком ушёл под воду. Долго ждать нового появления героя не пришлось. Он вынырнул и поднял вверх руку с комком жидкого ила.

– Вот она ваша бездонная Гребля!

Затем размахнулся и швырнул остатки ила на мосток. Больше всех досталось грязи Ваське, который стоял с краю и ревниво наблюдал за действиями пришельца.

– Ну, ты! Я тебе дам! – погрозил Васька, размазывая по пузцу доставшийся на его долю липкий ил.

Толик вразмашку подплыл к бережку, усеянному кочками, и выбрался на сушу. Здесь было немножко песку, которого едва бы хватило для двоих человек, решивших после купания позагорать на солнышке.

– Эй ты, давала из подвала! – позвал он Ваську. – Ковыляй сюда. Посмотрим, кто кому даст.

Отступать было бы верхом позора. Васька слез и с кочки на кочку допрыгал до песка. Там его уже поджидал, спружинив ноги, покоритель глубин Гребли.

Не теряя скорости, Васька кинулся на обидчика и тут же оказался лопатками на земле. Никто толком не разглядел подножки, на которую он нарвался.

– Кому ещё показать приём? – поинтересовался борец за авторитет.

Упрекнуть сосновских в трусости мы не можем. Поэтому придётся сказать, что всех остальных Толик положил таким же образом.

Последним вышел поддержать честь ровесников Егорка. И его постигла та же участь.

– Хорош! – возгласил победитель. – Давай мириться.

Он похлопал каждого по плечу. Пришлось принять эту милость триумфатора. Ну не плакать же от обиды!

Странным образом общая напряжённость спала. Все принялись купаться, по мере сил баламутя прибрежные воды некогда бездонной до сегодняшнего полдня Гребли.

Егорка подумал, лёжа на песке рядом с Толиком и мечтая обгореть до таких же волдырей: «Хорошо бы подружиться с этим силачом… Так он даже имени моего не знает».

Находчивости хватило лишь на одну фразу, которая их сблизила, обещая грядущую дружбу:

– Егор я. С Верхней улицы.

«Троцкист» Толик

Скажу сразу: можете не верить тому, что прочитаете в рассказике. Ваша воля. Но грешить против правды не могу. Если в чём-то ошибаюсь, то лишь в умозаключениях.

Итак, начнём с того, что нам достоверно известно.

В тот день Егорка и Толик играли в школьном дворе. По разным концам этого двора, служившего плацем для маршировки и спортплощадкой, располагались три деревянных одноэтажных здания. В главном, самом большом, построенном в виде буквы «Г», учились старшие классы. Младшие занимались рядом в небольшом помещении, похожем на обыкновенную мазаную хату. В распоряжении средних классов был высокий старый дом, сложенный из добротных сосновых брёвен. Помимо обширной классной комнаты, в нём была ещё и библиотека с отдельным крылечком и входом.

Забегая далеко вперёд, скажу, что стоит этот дом и по сей день, являясь историческим памятником. Не случайно здесь размещается районный краеведческий музей. В начале прошлого века в нём проводился тайный партизанский съезд. Даже табличка соответствующая имеется справа от большой входной двери. Или слева? Если будете в тех местах, уточните это, пожалуйста.

Дружки успели вдоволь полазить по гимнастическому городку. Там висел толстый канат и болталась длинная жердина. С краю находились три турника разной высоты.

Малышня пробовала силы на самом низеньком, привстав на носки и цепляясь пальцами за железную перекладину, отшлифованную до блеска немудрящей одежонкой. Народ повзрослее упражнялся на более высоких снарядах.

Хотя дружки ещё не ходили в школу по причине малолетства, но болтаться на низком турнике не позволяло самолюбие. Особенно силачу Толику. Он подпрыгивал и хватался за среднюю перекладину. Потом подтягивался, махом закидывал ногу на перекладину и седлал стальную опору.

Дальше начинался цирк. Перемахнув и другой ногой, Толик усаживался, как на стуле, и внезапно откидывался назад, словно потеряв равновесие. Не успевали зрители ахнуть от неожиданности, как прирождённый атлет сгибал ноги и повисал на подколенках, раскачиваясь по инерции.

Но и это было ещё не всё. Раскачавшись как следует, Толик выпрямлял ноги и летел вниз, завершая вращение упругим приземлением на ступни. Восхищению школяров не было предела. Надо же, в пять лет вытворять такое! Как только голову не расшибёт. Не каждый старшеклассник мог повторить подобный трюк.

Пробовал свои силы на турнике и Егорка, но из-за высокого роста и худощавости его гимнастические упражнения завершались лишь седланием перекладины. Заключительная часть трюка никак не давалась. В первый же заход, сорвавшись с плохо согнутых подколенок, шмякнулся лицом о землю. Хорошо, что под турником были насыпаны опилки, не успевшие утрамбоваться за месяц нового учебного года. Но с ободранным носом и разбитой губой больше не рисковал повторить трюк дружка.

Уроки во вторую смену давно закончились. Ребятня разбрелась по домам. Выступать стало не перед кем. Но, судя по всему, Толик не собирался покидать площадку. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что лишних глаз нет, он шёпотом попросил Егорку постоять «на васаре», пока займётся кое-чем. Если что, пусть свистит в два пальца, да посильнее.

– Ты чё? – удивился Егорка.

– С Лаврентием Павловичем повидаться надо.

Такого человека Егорка не знал. Оставалось лишь подчиниться воле друга.

Егорка с удивлением наблюдал, как Толик влез на завалинку главного здания школы, подковырнул гвоздём раму, раскрыл окно и быстро перекувыркнулся внутрь. Словно придумал новый трюк для турника.

Егорка напрягал зрение, чтобы в сгущающихся осенних сумерках вовремя заметить кого-нибудь постороннего, если он появится возле школы, и дать знать товарищу. Но свистеть пока не было необходимости, и слава богу.

Через приоткрытое окно донеслись неясные звуки, будто где-то упало стекло и захрустело под ногами. «Показалось», – успокоил себя охранник.

Через некоторое время, тянувшееся мучительно долго, из окошка вылез Толик и задвинул раму на место.

– Готово! – произнёс лазутчик.

– Ты чё там делал? – полюбопытствовал Егорка.

– Много знать будешь – скоро состаришься! – сердито отрезал товарищ. И добавил совершенно непонятную фразу: – Сволочь Лаврентий Павлович! Убить мало! Только палец из-за него поранил!

Он сунул в рот окровавленный палец, пососал и зло сплюнул бурую сукровицу.

Домой расходились в потёмках, стараясь никому не попасться на глаза. Загадочность произошедшего недолго волновала Егорку. Толик не раз «откалывал номера», как говорила его мать. Бывало, и ремня влетало шустрому отроку за превышение дозволенного. Взял моду, например, подлавливать первашей, топавших по утрам в школу, и отнимать портфели. Надо сказать, что ребятня в основном ходила с холщовыми сумками, портфели были редкостью. Да и не всё ли равно, куда совать учебники с тетрадками? Сумку можно бросить куда захочешь, а портфель, если стукнуть им кого по голове, ещё, глядишь, поцарапается или замок сломается.

Толик вырывал портфель из рук зазевавшегося школяра и убегал. Начиналась погоня, в которой успех имела всегда сильнейшая сторона. Когда пострадавший первоклассник понимал, что догнать обидчика дело безнадёжное, начиналось нытьё и хлюпанье носом.

– На, лови! – размахивался доморощенный Соловей-разбойник с большой дороги. Портфель летел через голову хозяина и шлёпался, если повезёт, в пожухлую траву на обочине дороги. Случалось, что и в грязь плюхался, если сентябрь посылал в деревню дождик-моросей.

Следующий день прошёл поврозь. Дружки занимались домашними делами, которых у сельских ребятишек их возраста было немало. И дровишек в дом натаскать к печке, и кур покормить ячменными отходами из мешка, стоящего в кладовке. Опять же воду надо принести из колодца, хотя бы по полведёрка в двух руках. Кур и гусей доглядать, чтобы те не забрели в чужой огород. Да мало ли ещё чего! Хватало забот, одним словом. Хотя чего это я пишу «одним словом»? Двумя словами.

Вечером за ужином отец с матерью взволнованно обсуждали главную деревенскую новость. Кто-то в школе минувшей ночью сбросил со стены и разбил портреты членов Политбюро ЦК партии. Пострадал в том числе портрет Сталина, что тогда рассматривалось не иначе как государственное преступление.

Начальник милиции майор Коваленко, отец Толика, лично проводил расследование на месте. Созвано было срочное заседание бюро райкома партии, на котором присутствовал и отец Егорки. Подозрение ни на кого ещё конкретно не пало, но главный вывод сосновские коммунисты сделали: «Это дело рук замаскированных троцкистов».

Кто такие троцкисты, Егорка не знал. Слушая родителей, он покрылся холодным потом. Вдруг его спросят, где он вчера был допоздна и не слышал ли чего такого. Врать отцу и матери Егорка не умел, сочинить что-нибудь путное не догадался. Но занятые обсуждением происшествия родители не обращали внимания на сына.

Егорка сполз с табуретки, не доев початок варёной кукурузы, от которого в иное время осталась бы только обглоданная кочерыжка. Скорей в зал, ухватиться за книжку, будто услышанное его вовсе не касается.

Кажется, пронесло!

Ночью снилась школа. Он раскачивался на турнике и повторял трюк Толика. Было жутко и весело одновременно.

Утром Егорка проснулся с температурой. Мать пощупала горячую голову, сунула под мышку градусник.

– Тридцать семь и восемь. Набегался где-то! – объявила она и велела никуда из дома не уходить. Насыпала на язык горький порошок из вощёного пакетика, дала запить нелюбимым кипячёным молоком и ушла на работу.

Когда Егорка поправился, пролетело три дня. При встрече с Толиком он не стал спрашивать о чём-либо связанном с набегом на школу. Может, это кто-то другой побил портреты? Толик ещё и по уху заедет, если скажешь глупость. Силы и ума у него хватает…

Над страной витал дух сталинизма, проводимого в жизнь деятелями из Политбюро ЦК. Начальник районной милиции наверняка дома отводил с женой душу разговорами о репрессиях невинных людей. Слышал эти разговоры и сын. Что там и как откладывалось в детской голове – неведомо. Гадать не будем.

Уже будучи студентом-историком и готовя курсовой реферат на тему так называемой «оттепели», копался Егор в документах, связанных с репрессиями в их крае. Попадались знакомые фамилии. Среди них оказалось несколько Коваленко. Но кем они приходились начальнику Сосновской районной милиции, установить не удалось.

А троцкистов так и не поймали. Наскоро подремонтированные портреты вновь застеклили и повесили в коридоре школы. Был там, среди прочих, круглолицый и крючконосый человек в пенсне, которого вскоре после кончины вождя арестуют и расстреляют без суда и следствия. Звали обладателя пенсне Лаврентием Павловичем.

Но до этого дня надо было ещё дожить.

Железный «леденец»

Заигрались мальчишки по зимнему времени допоздна. В этот день они были у Толика. Родители смело оставляли их вдвоём, пока были на работе. Пацаны вполне самостоятельные, не ссорятся из-за игрушек. Еда на столе под полотенцем – ватрушки, сахарница, хлеб с маслом. Суп и каша в печной духовке. Посуда на кухонной полке. Не заголодают, если что.

На дворе крещенские морозы. Наказано было сидеть дома. Когда взрослые не мешают, это ничего. Даже интересней.

Вначале принялись строить из кубиков гараж. Сооружение получилось вместительным, хватило на две машинки. У Егорки был грузовик ЗИС, а у Толика легковушка «эмочка». По сигналу выезжали за ворота и мчались в разные стороны. Хозяин вёл свой автомобиль на кухню, собирая в «гармошку» половики. Гостю доставалась во владение «зала» – большая комната, устланная старым вышарканным ковром. В спальню наказано было не заглядывать: не детское это дело – видеть разбросанные в утренней спешке взрослые вещи. Да не очень-то и хотелось елозить там по холодному полу. А в «зале» и кухне было тепло от только что истопленной печки.

Транспортные маршруты порой пересекались. Тогда автомобильчики сталкивались на полном ходу, не щадя друг друга. Побеждал тот, кто не уступал дорогу. Чаще это получалось у силача Толика. Конечно, держать в руке обтекаемую «эмочку» ловчее, чем угловатый грузовичок. Но и Егорке порой удавалось побеждать, особенно если ударить сбоку. А то, что машинки корёжились и царапались, так даже интересней. Получалась настоящая авария.

Нарычавшись и нагудевшись, принимались за «войнушку». Для этого имелся неплохой арсенал: две деревянные винтовки и пистолет-пугач, который поочерёдно доставался то одному, то другому «воину». Лента с пистонами в нём давно была расстреляна, но щёлкал он громко. Полёт пуль имитировали звонким «Дзы-ынь!» Договорились никого не убивать, только ранить понарошку.

Подстреленного солдата лечили прямо на поле боя. Толик приносил мамину сумочку с ватой, бинтами и склянками. Мазали йодом воображаемые раны, а порой и вполне настоящие царапины, делали повязки. Материала не жалели, за что однажды влетело от матери, обнаружившей ощутимую растрату домашних медицинских средств.

В обед с аппетитом налетели на еду. В другие дни им иногда составляли компанию то отец, то мать Толика, забегавшие в полдень проверить детей, а заодно перекусить. В таком случае мальчики веселей стучали ложками, стараясь заслужить похвалу, которая воплощалась в парочку-другую конфет. Сегодня обедали одни и обошлось без сладостей.

В сумерках пришли родители. В коридоре гулко стучали валенками, обметая снег веником. Распахнулась дверь, и в клубах морозного пара появилась тётя Клава. Вслед за ней дядя Николай, отец Толика, занёс охапку поленьев и с весёлым грохотом свалил на железный припечек.

Егорка начал собираться домой, несмотря на уговоры тёти Клавы поужинать у них.

Да и по маме с отцом соскучился. Целый день не видел.

Захлопнув покрытую куржаком дверь, Егорка потопал из сеней к выходу на крыльцо, но остановился. На лавке у стены лежал аккуратный, ладно сработанный топорик, которым дядя Николай колол дрова. Синий от мороза, покрытый пушистым инеем, он заманчиво светился в полутьме, словно леденец. Оставалось только слизнуть эту манящую красоту. Тем более что томила жажда от дневной беготни в хорошо натопленном доме. Когда играли на улице, было проще: отламываешь сосульку и сосёшь. Зря, что ли, она так называется?

Описывать дальнейшее нет сил. Оставляю для читательского воображения последующий ход событий и красочную финальную картину. Скажу лишь, что, прилипнув языком к стылому лезвию, Егорка с топориком в руках каким-то чудом, «на автопилоте», дошёл до своего дома. Благо идти было всего-то один небольшой деревенский квартал.

Как его встретили, как оттаивали язык тёплой водой – это затерялось в сумерках памяти. Какой «награды» удостоила мать, тоже осталось за кадром. Язык долго болел, лишившись немалого куска кожи. Ни тебе горячего поесть, ни холодного. Ни сладкого, ни солёного. Пресная кашка и тёпленький слабо заваренный чаёк. Даже любимая толчёнка с молоком не радовала.

Когда на следующий день в свой черёд Толик пришёл к дружку, ему вручили топорик, замотанный в мешок, со строгим наказом никогда не повторять «подвиг» Егорки. Целую неделю, если не больше, дружки не играли вместе. Но постепенно всё наладилось, и общение возобновилось.

Так какого вкуса был топорик? – усмехнётся читатель.

Сейчас уже и не ответишь. Можно вспомнить о запретном плоде. Но кого и когда научила чужая мудрость? Одно лишь можно утверждать совершенно точно: больше никогда в жизни Егорка не лизал чужих топориков. И своих – тоже.

Новые валенки

Денёк выдался солнечный, но мороз поджимал. Накануне выпал добрый снежок. Егорка направился в гости к Толику. Они ещё со вчерашней встречи собирались покататься на санках. Дорога возле дома Коваленкиных идёт под уклон аж до самого своротка к больнице. Если разогнаться хорошенько, можно прямиком выскочить на тропинку, ведущую к Гребле. Правда, до мостика через озерко сейчас вряд ли проскочишь, больно много намело.

До дома дружка три минуты хода. С утра машины прикатали дорогу, идти легко. Но интересней бороздить свежую порошу подшитыми валенками. Вон какая чёткая дорожка тянется следом. И скрипу весёлого много. То-то будет славно поиграть с дружком!

А вот и дом Толика. Раз-два – и Егорка оказался внутри.

Мать Толика тётя Клава прямо с порога огорошила Егорку:

– Ну-ка, покажи ноги.

Тот смущённо выдвинул облепленный снегом носок обутки. Наверно, тётя Клава поругает, что забыл обмести веником. Поди разгляди этот веник в тёмных сенцах, да ещё зайдя со свету.

– Так, валеночки-то ношеные. Это хорошо. А ну, разувайся!

Она придвинула табурет и посадила Егорку.

Ну и ну! Это ещё зачем? Сушить, что ли, на печку поставит?

Видя недоумение Егорки, тётя Клава усмехнулась.

– Не бойся, ничего тебе не будет. Тут такое дело. Купила Толику валенки новые, а у него лапа, сам знаешь, какая. И в кого только такой выбухал?

Дружок, действительно, вырос немаленький. Им обоим по пять лет, а выглядит Толик сущим школьником. Да не каким-нибудь первашом, а скорее второклассником. И силушкой не обижен. Как набегаются на улице, всё со стола сметает подчистую. Отчего ж тут не выбухать?

Мать позвала сына из комнаты прихожую. Тот пришёл с валенками под мышкой. Новые обувки были серые, с длинными голяшками. Головки ещё не обмятые, круглые.

– Надевай новьё! – сказала тётя Клава Егорке.

Ноги юркнули в валенки без особого труда. Вот только стоять в них не очень удобно, ступни подворачиваются. А так ничего себе, красиво смотрятся.

Тётя Клава взяла Егоркины валенки, стукнула их друг о дружку у припечка – и велела сыну примерить. Растоптанные обутки Толику с портянками не пошли, зато на один носок налезли.

– Так, мужички мои разлюбезные, – обратилась тётя Клава к переобувшимся дружкам. – Гуляйте не до упаду. Как набегаетесь, приходите обедать. Я вас чаем горяченьким с ватрушками угощу. С творожком да черёмушкой молотой. Борщ, правда, вчерашний.

По накатанной дороге мальчишки принялись носиться что есть духу, разгоняя санки. Каждому хотелось доехать до мостика через Греблю. Пришлось утоптать заранее тропинку, чтобы санки не застревали.

Первым добрался до цели Толик. Он закричал «Ура!» и сделал Егорке «козу», скинув варежки и ткнув двумя растопыренными пальцами под бок.

Лицо Толика пылало румянцем. Голыми ладонями слепив крепкий снежок, он запустил в дружка. Тот успел увернуться и в свою очередь «выстрелил». Завязалась настоящая баталия!

Вывозившись с головы до ног, ребята присели на санки.

– Давай меняться! – предложил Толик. – Ты уже разносил мои валенки.

Конечно, он слегка завидовал Егорке, который чуть ли не час красуется в чужой обновке. Надо же играющим рядом пацанам показать, кто хозяин новячей обувки.

Спорить с дружком бесполезно, он ведь и силком переобует кого хочешь. Егорка начал снимать валенки, поднимая повыше ноги в пропотевших портянках.

А Толик тем временем скинул Егоркины валенки, стянул мокрые носки и принялся бегать босиком по рыхлому снегу возле мосточка.

– Э-ге-гей! – лихо выкрикивал он, похваляясь силой и закалкой перед мальчишками, что играли неподалёку. – Слабо так?

Никто не откликнулся на призыв расшалившегося и потерявшего голову силача. Как узнают дома – уши надерут. Да и холодно. Чего зря морозиться? Вот дурачок!

Набегавшись босиком, Толик еле-еле затолкал мокрые ноги в свои валенки. Поняв, что на этом игра закончена, они потащили санки домой, ковыляя по скользкой дороге.

– Ты молчи. Мамке ни слова! – погрозил Толик кулаком Егорке, даром что они были не разлей вода.

Выдавать товарища – последнее дело. Ябедам никогда не давали проходу в их деревне. Так что зря Толик грозился, Егорка и сам бы догадался промолчать о «подвиге» дружка.

Наевшись борща и умяв ватрушки, дружки расстались до завтра.

Но завтра задул буран, понёс тучи снега, так что из дома и носа нельзя было показать. И ещё два дня бушевала непогода. А когда всё утихло, надо было расчищать дворы и улицы. По дорогам тракторы потянули снегоструги из сколоченных углом длинных брёвен. Нашлось работы с лопатами и взрослым, и детворе. Даже в школе в эти дни отменили уроки. Вот такая зима выдалась суровая!

Мать, придя с работы, сказала удручённо:

– Дружка твоего в больницу увезли. Мне Клава сказала: температура за сорок. Весь горит, как спичка. Ты вон тоже засопливел, бухыкаешь.

Толик действительно сгорел, как спичка, быстро, недели не прошло после их переобувания на морозе. Менингит, воспаление мозга. Вспыхнул и погас на ветру. Не выручили ни сила, ни страстное желание жить и побеждать всех на свете. А ведь был действительно богатырь. Сколько надежд возлагали родители на единственного сына, о каком интересном будущем мечтали, как самозабвенно любили!

Похорон друга Егорка не запомнил. Всё было так неестественно и дико, что показалось сном, который забывается утром. В ушах только рвал перепонки плач тёти Клавы.

Причитания матери на могиле сына стали ежедневным наказанием всех сосновцев. Вопли женщины доносились с кладбищенской околицы едва ли не до каждого дома. Соседи не могли найти слов, чтобы унять материнское горе.

Через месяц с небольшим отец Толика подал рапорт, и вскоре его перевели на службу в другое место.

Зима продолжалась снежная и морозная. Могилку Толика занесло до самой звёздочки на пирамидке.

С той поры Егорка жил с ощущением своей вины в том, что Толика не стало так рано. Хотя в чём он провинился? Разве лишь в том, что у него были старые растоптанные валенки, а у друга так некстати появились новые.

Кирзавод

Вообще-то назвать это предприятие заводом было довольно смелым утверждением. Хотя – с какой стороны посмотреть.

Продукция, конечно, самая что ни на есть заводская – кирпичи. Красные, закалённые огнём, крепкие, как камень. Есть, правда, и трещины, неровности на боках. Без этого не получается. Но главное в другом – из них отлично клали печки в домах и на летних кухнях. А в центре Сосновки даже построили кирпичное здание. На завод приезжал грузовик и увозил куда-то полный кузов новеньких кирпичей – аж рессоры прогибались от тяжести.

Но с другой стороны – ни тебе высоких заводских труб с клубами дыма, как в кино показывают, ни больших корпусов с застеклёнными крышами. Всё тут делалось на земле и из земли. То есть из глины и песка – но это одно и то же. В овраге, где играют ребятишки, такого добра навалом.

Кругленький, как колобок, Федька Чучук по прозвищу Чуча, живший в третьей избе за магазином, позвал однажды Егорку:

– Айда на кирзавод! Там китайцы работают.

Вообще-то он и сам похож на китайца. Глаза узкие, с пухлыми веками. Нос приплюснутый. Лицо круглое, словно тыква. Уши торчат, как ручки у самовара. И волосы чернющие. Но мать у него русская, со светлыми волосами. А отец куда-то подевался. Федька говорит, что на войне погиб. Поди разберись: Чуча и соврёт – не моргнёт.

Родители не разрешали Егорке уходить далеко от дома. Правда, село не город, где можно заблудиться и пропасть из виду. Это тебе не Москва и не Хабаровск. Но всякое может случиться. Вон у Могильниковых Витька и Вовка заигрались в песчаном карьере под сопкой на окраине Сосновки, а песок возьми да и обвались. Пока хватились к вечеру, пока обыскались, пока нашли – оба неживые оказались. Крику на всё село!

Однако следить за каждым шагом своих детей у большинства родителей времени не было. Работали от зари до зари, как говорится. В учебный год за детворой присматривали в школе. Хуже было с малышнёй – ни тебе детских ясель, ни садика. А летом так и вовсе основная жизнь мелюзги протекала на улице да на задворках.

Впрочем, надо было и самому не лезть куда не следует. Наука самостоятельности давалась порой с ушибами и синяками. О царапинах говорить не приходится. Коленки к середине лета покрывались таким количеством ссадин и корост, что устанешь считать. Девчонки при этом мало чем от мальчишек отличались. Хотя играть в куколки да «дочки-матери» – это не по деревьям лазать, как киношный Тарзан. Вот уж кино, так кино показывали после войны. Замечательное! Трофейное. Правда, непонятно: воевали-то с немцами, а кино – американское…

Но мы что-то отвлеклись от темы. Рассказики у нас маленькие, уходить в сторону опасно. Читатель может и не понять чего-то. Ему-то что, захлопнет книжку – и всё. А нам как быть, зря, что ли, писали да рисовали?

Ну вот. Отправились Егорка с Федькой в конец улицы, спустились в распадок между сопками, покрытыми редколесьем, и по неширокой проезжей дороге, разбитой в пыль тележными колёсами, поднялись на площадку, спрятавшуюся среди дубняка и кустов орешника.

Люди в грязных куртках копошились возле странных деревянных клеток, лежавших прямо на земле. Двое таскали носилки со смесью, которую набирали в яме неподалёку. Содержимое вытряхивали в клетки и разравнивали лопатой.

Рабочий у ямы бросал туда поочерёдно из находившихся рядом куч то глину, то песок, то опилки. Сверх того припорашивал смесь извёсткой и поливал водой из ведра.

Затем этот рабочий спустился в яму и начал месить содержимое босыми ногами.

– Айда туда! – махнул Федька в сторону ямы.

Они скинули тапочки и принялись помогать рабочему. Теперь Егорка рассмотрел, что это и впрямь нерусский. В Хабаровске довелось познакомиться с японцами. Этот человек чем-то походил на Мур-Мура, был так же узкоглаз и желтолиц. Но всё-таки отличался. Особенно улыбка не слишком зубастая, как у японца. Хотя волосы торчат такой же чёрной метёлкой.

– Твоя холосо лаботай! – похвалил он нежданных помощников. – Ван Лю-мин я.

Федька прыснул со смеху:

– Ванна алюминевая!

Китаец тоже рассмеялся, нисколько не обидевшись. Он ткнул пальцем в смесь, заполнившую яму до краёв.

– Шихта!

Намесившись вдоволь, ребятишки выбрались на траву и принялись счищать глину. Особенно между пальцев набилось, пришлось прутиками выковыривать. Ван указал на ведро с водой.

– Купайся систо. Грязи нету.

Вымыв ноги нагретой на солнце водой, мальчишки занялись изучением остальной территории.

Поодаль от ямы сушились под драночным навесом освобождённые из клеток будущие кирпичи. Их было много, сразу и не сосчитать. Егорка прикинул в уме, что это всего лишь угол покрытого сырцом пространства.

Тем временем на сопочку из-за поворота выехала телега. Сбоку шагал человек в замызганной куртке и драных штанах. Он чмокал на чалую лошадку, понуждая вытянуть тяжёлый воз с глиной на площадку. У ямы глину сгрузили лопатами в новую кучу.

Ван глянул на солнце, почесал макушку и сказал непонятно:

– Чифан пора.

Китайцы помыли руки, сполоснули потные лица и уселись за стол. Ван принёс от печурки в конце навеса большую кастрюлю и снял крышку. Рабочие стали совать в клубы пара палочки и вытаскивать длинную лапшу.

– Твоя луски? – спросил Ван, поглядывая на Федьку.

– Русский, – важно ответил Чуча.

– Мало-мало похожа.

Китайцы добродушно рассмеялись. Ван пригласил мальчишек жестом за стол.

– Кýсай мало-мало, – подал каждому по две струганые осиновые палочки.

Ребятишки принялись осваивать новый для себя способ питания. Лапша то падала обратно в клубы пара, то выскальзывала на стол. В рот попадали одна-две лапшинки, да и то не всякий раз. Зато хозяева управлялись быстро, и вскоре пар рассеялся, лапша закончилась. Каждый налил себе в чашку остатки мучной болтушки и выпил до капельки.

– Мамка твоя ищи есть? – спросил Ван.

Ещё бы не «ищи», подумал Егорка. Сейчас обеденное время, дома ждут.

– Молодца! – похвалил Ван и дал каждому на дорожку по паре палочек.

– Учися. Сытый станешь.

Уходя, мальчики успели посмотреть низенькие длинные печи, сложенные из просохших кирпичей. Короткие трубы дымили, пахло смольём и берестой. Это шёл обжиг. После печки раскидают, кирпичи охладят и развезут по разным местам.

Дома Егорка попробовал применить палочки. У китайцев он не наелся как следует. Но и разварная картошка не особо поддавалась попыткам ухватить половчее. Хорошо, что огурец можно держать просто рукой. А то бы и вовсе намучился.

Глядя на сына, мать вздохнула.

– На кирзаводе был, у китайцев? Добрался-таки. Уже и палочки в ход пошли.

Подумав о чём-то, сказала строгим голосом:

– Держи ложку с вилкой покрепче. Своя утварь надёжней. Успеешь ещё палочками наупражняться.

«Как в воду глядела!» – вспоминал материнские слова через полвека с лишком Егор, сидя в пекинском ресторане за большим столом с крутящимся диском, уставленным различными яствами китайской кухни.

Впрочем, искусству орудовать палочками можно было научиться и неподалёку, в Хэйхэ или Харбине. Да и на левом берегу Амура в какой-нибудь из благовещенских кафешек-чифанек, расплодившихся без счёта.

Где теперь Ван, жив ли? Как там кирзавод? Что уцелело, что сменилось новым?

Съездить бы в Сосновку, да всё некогда.

Детский аэродром

У мечты есть крылья. Для того чтобы прийти к такой мысли, Егорке понадобилось несколько дней ходить с Митькой Кнышом за страшным задавакой Эдиком.

В Сосновку Эдик приехал из города погостить к бабушке. В первый же день перезнакомился с соседскими мальчишками. Все узнали, что его дядя лётчик, да не простой, а военный.

– На «ястребке» летает, – похвастался новичок.

Он задрал круглое лицо в небо, словно в это самое время над ними действительно пролетал на самолёте дядя. Тюбетейка свалилась с его стриженной «под бокс» головы в траву. Эдик не спеша поднял её и небрежным шлепком вернул на макушку. По всему было видно, как он гордится замечательным родственником.

Военных лётчиков сосновские пацаны видали. Весной они приезжали на озёра охотиться. Весело тарахтели мотоциклы. Впереди колонны двигался зелёный американский вездеход «Виллис». Дядьки в лётчицких шлемах, с двустволками за спинами, проехали через село в сторону таёжной деревеньки Хохлушки. К вечеру они возвратились обляпанные грязью и тиной, обвешанные подстреленными утками.

Мотоциклы и джип затормозили у магазина. Охотники купили водку и закуску.

Толпившихся вокруг босоногих зевак угостили горьковатым чёрным шоколадом. У них имелся ящик с большим куском завёрнутого в серебристую фольгу сытного лакомства.

Это был сэкономленный лётный паёк, полагавшийся в дальней авиации.

Один из охотников вынул из ножен кинжал, отколол несколько кусков и пригласил:

– Налетай, подешевело!

Дважды упрашивать не пришлось. Наиболее проворные ухватывали самые большие куски. Однако и слишком маленьких кусочков не было. Глазомер советского пилота, отточенный в воздушных боях с японцами, не подводил при дележе.

Наверное, среди них находился и дядя Эдика, если он на самом деле военный лётчик.

Рассказав, как дядя сбил в Китае японского камикадзе, за что получил самый главный орден, племянник вдруг ошарашил восторженных слушателей заманчивым предложением. Оказывается, за Сосновкой недавно построен секретный аэродром. И знает об этом пока один только Эдик. Там стоят настоящие военные самолёты – истребители и бомбардировщики. Только они маленькие. Взрослый в такой не влезет, а вот мальчишкам в самый раз.

– Да ты чё! – удивился Митька, шмыгнув носом. – А как рулить?

– Очень просто, – небрежно обронил Эдик, словно он только что выбрался из кабины «ястребка». – Тянешь штурвал на себя – взлетаешь. Опускаешь – приземляешься. Я летал на таком. Запросто!

– Пулемёты есть? – уточнил Кныш.

– И бомбы, – уверенно добавил Эдик.

Он помолчал, морща лоб, и сразил слушателей последним аргументом:

– Баки под пробки заправлены. Авиационный бензин!

Ну где ж тут было устоять перед таким соблазном! Пришлось топать на поиски аэродрома, о существовании которого до сего дня никто не догадывался. Особенно заинтересовался малорослый худенький Кныш. Если самолёты и вправду детские, то для него будет в самый раз. Ещё неизвестно, влезет ли Егорка: вон какой длиннющий вымахал.

Егорка же вспомнил лётчика Черёмушникова, поднявшего его в небо над Сосновкой на санитарном самолёте. Но там не было ни пулемёта, ни бомбы. А сейчас ведь речь идёт о военных самолётах. Вдруг на самом деле они стоят где-то рядом и ждут его появления? Ну и что ж, что маленькие. Так даже лучше. Садись и лети над Сосновкой куда захочешь.

С утра было ещё прохладно и росисто. Тем более что одежонки на будущих пилотах – майки да трусы. Ну ещё кепки от солнца.

Тропинкой за огородами выбрались на вершину сопочки, поросшей дубняком и орешником. Отсюда открывался вид на зелёную падь, образованную старицами и протоками. Когда-то здесь текла речка, но иссякла или поменяла почему-то русло, оставив зеркала поросших осокой водяных бочажин и омутков, где водились сонные караси и головастые ротаны-черныши. Случилось это так давно, что никто уже не помнит имени речки. Самые большие старицы превратились в озерки и получили названия. Вон рядом с селом круглая Гребля, окружённая камышом. А налево озеро Кочковатое. Оно подлиннее и поглубже. И кочки там полно. Правильно назвали.

Далеко справа, в сизой дымке, на самой границе с Хабаровским краем, высились вершины Туранского хребта. Одна из гор под названием Купол упиралась полуторакилометровой головой в низкие облака, которые приносил ветер с Охотского моря.

В поход Егорка отправился, как и вышел из дому утром, босиком. Ноги уже изрядно накололо в чащобе. Кныш тоже был без обуток и с каждым шагом замедлял движение. Зато Эдик в новеньких сандалиях готов был идти дальше.

Никакого подобия ровной площадки, которая могла бы служить местом для взлёта и посадки, они не усмотрели. И самолётов тоже не увидали. Ни маленьких, ни больших.

Аборигены вопрошающе уставились на предводителя.

– Это там! – махнул тот в сторону синевшей в полуденной мари Стёпиной горки, возле которой располагался кирпичный завод.

– Ври больше! – сердито засопел Кныш. – Придумал ты всё.

– Не хочешь летать, не надо. Дело твоё. А мы дальше пойдём.

Эдик посмотрел требовательно на Егорку.

– Давай лучше завтра. Обуемся как следует.

– Эх вы! – рассердился приезжий человек. – Живёте тут столько, а ничего не знаете.

Назавтра все были в тапочках и поначалу с большой охотой продолжили поиски. Но возле кирзавода и Стёпиной горки ничего похожего на аэродром не оказалось.

С вершины горки открывался вид на пойму речки Чергалинки. Она текла на север и вливалась в Горбыль. По рассказам взрослых ребята знали, что он течёт в сторону Томи. Но где и как впадает, им было неведомо.

Оглядев картину, мальчишки смекнули, что никому и в голову не придёт строить в таком сыром месте что-нибудь серьёзное.

Егорка и Митька воззрились на Эдика.

– Ну и где твой аэродром?

Тот надвинул тюбетейку чуть ли не на глаза, избегая требовательных взглядов.

Потом скривился и деланно вздохнул.

– Дядя говорил, если аэродром засекут, то его пере-дисло-ци-ру-ют. Ведь японских шпионов ещё не всех поймали. У них рация. Сделают шифровку и отобьют в Токио.

Непривычные слова смутили сосновцев. Может, не врёт Эдька в самом деле?

Бывалый Егорка решил проверить подозрения. Он в Москве залазил в немецкий «Хейнкель» на выставке трофейного оружия. И в Хабаровске тоже поднимался в самолёт. Неважно, что пассажирский. Сидел в кабине на кресле пилота, крутил штурвал.

– Сколько лопастей на винтах твоих самолётов?

Эдик замялся на минутку.

– Сколько, сколько… Две!

– А вот и неправда! – поймал фантазёра на вранье Егорка. – Двухлопастные только на гражданских, в санитарной авиации. Я на таком летал, точно знаю. Военному нужно три лопасти. Иначе не взлетит. Подъёмная сила требуется для бомбовой нагрузки.

Егорке был уверен в том, что говорил. Ему всё это отец объяснил. Крыть его доводы выдумщик не стал. Он только махнул рукой. Дескать, чего с вами разговаривать. И отправился к бабушке пить деревенское молоко.

– Врун несчастный! – ругнулся вдогонку Митька.

А Егорке в глубине души было немножко жаль, что всё так закончилось.

В эти дни мысленно он парил в небе на маленьком «ястребке». И ощущал, насколько это крылатое чувство – мечта.

ВОЛГА-МАТУШКА

Город священной горы

События детства случаются порой совершенно непонятно. Куда-то едешь, с кем-то знакомишься, одно теряешь, другое находишь. Поди разберись!

Между тем судьба каждого человека, начиная от самого рождения, тесно переплетена с судьбами людей, его окружавших. И если что-нибудь хотите понять в себе, когда наступает пора осмыслить прошлое, постарайтесь прежде всего понять других. Без этого станете подобны воздушному шарику, отпущенному в небо. Любой, самый малейший ветерок унесёт вас так далеко, что ни словом сказать, ни пером описать, как говорится в русских сказках.

Был в жизни Егорки период, который существовал для мальчика просто как данность, без понимания сути происходящего. И только в пору взросления возникли вопросы, которые он вначале стеснялся задавать знающим людям. Затем и времени не стало что-либо выяснять. Учёба в школе, студенчество, армейская служба, семья, журналистская работа, спортивные увлечения, литературное творчество. Да мало ли оправданий для того, чтобы мчаться, не оглядываясь назад!

Наконец настало время. То ли возраст подошёл, то ли захотелось для полноты картины найти и поставить на скрижалях ту самую пресловутую точку над «и». Хвать-похвать – а спросить-то и не у кого. Ушли люди в безвозвратность, ни дневников, ни иных свидетельств не оставили. Письма мы сами не берегли и растеряли. Из личных архивов на свет божий извлечётся иногда такая малость, что только новых вопросов добавляет. Какая-нибудь дореволюционная баночка из-под чая, сахарница кондитерской фабрики Абрикосова тысяча восемьсот девяносто какого-то года. Или вилка с полустёртым клеймом изготовителя и сточенными до неровности зубьями – да и та в свой черёд куда-нибудь денется.

В Ульяновске Егорка очутился вместе с матерью и бабушкой Марией. С берегов Амура и Зеи привели их пути-дорожки на берега Волги и Свияги. На то они и берега, чтобы беречь русла наших судеб, направлять основное течение туда, куда надо.

Через пару лет после окончания войны исполнилось Марии полвека. Что такое пятьдесят лет в женской судьбе? Об этом в короткой новелле не расскажешь. Эпопею надо создавать, историческое полотно.

К этой поре выдала Мария всех дочерей замуж, дождалась первого внука, а за ним и ещё пошли. Кочевала от одной колыбельки к другой. Стряпала и стирала, мыла полы и огородничала. Успевала порой устроиться и на работу, зашибить копеечку в семейный бюджет.

Многому научилась в жизни, и прежде всего предприимчивости, умению цепляться за любой шанс. Стала неплохим психологом, быстро сходилась с людьми. Главным заветом детям и внукам припасла народную мудрость: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей».

Забегая вперёд, скажем лишь, что в невероятной круговерти испытаний дожила Мария без малого до девяноста лет. Тут не только про «тёртый калач» вспомнишь, но и про «одного битого» помянешь. Всякое лыко в строку встанет.

Из Находки, где оставила младших дочерей с их семьями, кинулась Мария в Сосновку к старшей. И завела зятю Даниилу прежнюю песню: сколько можно в деревне прозябать? Понимаю, партийный человек, дисциплина у вас. Но больницу ты уже построил, кадры укрепил. Районное здравоохранение и без тебя проживёт. Пора в город перебираться.

При этих разговорах Егорка не присутствовал, понятное дело. Кончилась агитация за лучшую жизнь тем, что собрали женщины вещички, захватили с собой пятилетнего отпрыска и укатили на запад. Стучали вагонные колёса свою давнюю песню: «Ку-да? Ку-да? Ту-да! Ту-да! Во-да, во-да? Ну да! Ну да!» От великих дальневосточных рек – к Волге-матушке.

Почему Ульяновск? Рискнём предположить, что не с бухты-барахты выбрала его бывалая путешественница Мария. В войну из Москвы в этот город эвакуировали многие заводы, в том числе автомобильный и авиационный. Возможно, кто-то из столичных знакомых позвал Марию: работа, мол, есть, жильём обеспечивают, внук в садик пойдёт, через год в городскую школу поступит. Нине с её природным талантом артистки найдётся место если и не в театре, то в каком-нибудь культурном учреждении. Есть вакансия методиста в областном Доме народного творчества – самодеятельными театральными коллективами займётся.

Вот с такими ожиданиями прибыли путешественники в город Ульяновск, бывший Симбирск. Вроде Сибирь за Уралом осталась, а созвучие в названиях есть, родство некое. Хотя учёный народ утверждает, что Сибирь тут ни при чём. Есть много вариантов расшифровки изначального имени города – Синбирск. Но согласно одной из версий, оно происходит от монгольского «сюм-бюр», что означает «священная гора». Здесь, на горе, русскими был когда-то заложен город-крепость. С высоты ста двадцати метров открывается панорама обширной волжской поймы. Дух воспаряет к небесам, на которых любят обитать боги всех народов и религий. По-русски гору назвали Венец.

Позже Синбирск стали звать Симбирском. А в 1924 году переименовали в Ульяновск. Всё-таки Володя Ульянов – самый знаменитый уроженец города.

До создания Жигулёвского моря, питающего гидростанцию, оставалось ещё около десяти лет. Но планы грядущей стройки загодя волновали ульяновцев. Вот почему город принял радушно новых жителей. Обвыкнутся, укоренятся, начнут приносить пользу. А Егорка станет со временем авиаинженером или конструктором автомобилей.

Городу было неведомо, что где-то на Дальнем Востоке остался мыкаться Егоркин отец. Поживёт-поживёт без жены и сына, соскучится и приедет. И ему место найдётся. Послевоенная разруха требует сильных мужских рук.

Без любимой семьи один долго не проживёшь.

Дом над Свиягой

Слева от Егоркиного дома – речка Свияга. Справа, подальше – Волга. Это если идти от центра Ульяновска вверх по холму на самый Венец. Дом двухэтажный, деревянный. Почернел от дождей, прожарился солнцем, продут ветром и видится этакой глыбой среди избёнок, облепивших обе стороны улицы.

Егорка живёт с мамой и бабушкой на первом этаже, у входа со двора. С улицы подъезд заколочен и завален изнутри разным хламом. Комната узкая, с единственным окном, смотрящим на дорогу. В тесноте разместились бабушкина и мамина кровати, платяной шкаф, стол и три стула. У Егорки кровати нет, спит на сундуке, к которому ночью приставляют стул. Пятилетний мальчишка уже не помещается с ногами на хранилище бабушкиных вещей.

В доме довольно много разного народа. Особенно интересен дядя Адик. К нему Егорка ходит рассматривать журналы. Книжки неинтересные, в них сплошные цифры – то громоздятся столбиками, то на каких-то чёрточках и линеечках растягиваются во всю ширину страницы. Адик учится в институте, пишет по вечерам в тетрадке свои задачки. Порой двигает особой линейкой с прозрачным окошечком, перечёркнутым чёрной полоской.

Журналы разные, но самый интересный из них «Крокодил». Во-первых, цветной, во-вторых, рисунки смешные. То крокодил поддевает на вилы пузатого дядьку с длинной сигарой в зубах. То какие-то человечки ночью при звёздах и луне тащат на спинах мешки, из которых сыплется зерно. Понятное дело – воришки расхищают народное добро.

Врезалась в глаза картинка, да так и осталась осколочком в калейдоскопе памяти. Две конуры, к ним прикованы цепями кривоногие собаки. Между ними тазик с костями. Пасти у собак оскаленные, морды окровавленные. На одной пилотка, другая в военной фуражке. А на ребристых, поросших клочковатой шерстью боках написаны имена – Франко и Тито.

– Сторожевые псы империализма, – пояснил Адик.

– А кости?

– Человеческие. Это карикатура на врагов эс-эс-эс-эр.

На стенке рядом с кроватью висит фотоснимок. Плечистый юноша в белых брюках делает стойку на кольцах, свисающих с потолка.

– Это кто? – интересуется гость.

– Да так, гимнаст один довоенный… – помедлив, отвечает Адик. – Чемпион города. Десятиклассник…

Скосив голову, Егорка рассматривает лицо гимнаста. Потом смотрит на дядю и догадывается:

– Это ты? А как же…

Он смотрит на левую руку Адика. Кисти на руке нет. И левый глаз глядит прямо, не мигая, отблёскивая неживым стеклом.

– Видишь ли, дружок, это всё война, будь она проклята!

– Расскажи, – шепчет потрясённый малец.

Адик медлит, словно боится прикоснуться к открытой ране.

– Я разведчиком был… Возвращался с задания, наткнулся на мину. Хорошо, что полз на пузе, руками ширял впереди. Если бы в рост рвануло, ты бы меня не видел. А так, считай, повезло. Правой рукой писать могу. Читаю и одним правым глазом неплохо.

– Тебя кто спас?

– А вон он, мой спаситель, – дядя Адик кивает в сторону стоящей в дальнем углу комнаты кровати за ширмой.

Там живёт дядя Вадик. Сегодня он на заводе в вечернюю смену.

– Мы учились в одной школе, одноклассники. И на фронт пошли разом. В разведроту попали. Пол-Европы пропахали на брюхе. В тот раз Вадим и дотащил меня до своих. Он за мной полз через нейтральную полосу. Пока я колючую проволоку резал, тыл мой прикрывал. Считай, полумёртвого с того света приволок. Теперь вот вдвоём навёрстываем упущенное. На авиазаводе работаем, учимся заочно.

Егорке надо идти к себе, припозднился в гостях. Он жалобно смотрит на Адика.

Тот улыбается так, что даже стеклянный глаз согревается сочувствием.

– Да ты не горюй, Егор Батькович. Мы ещё повоюем на мирных фронтах. Какие наши годы!

У стенки, где висит фотоснимок, на полу лежит низенький чурбачок, обтянутый суконкой. Адик подходит к чурбачку, упирается в него культёй, а правую руку ставит всей пятернёй на пол.

– Ап!

Ноги взлетают вверх и едва не касаются карточки с гимнастом.

Адик смотрит снизу на Егорку.

– Похоже?

– Очень, – сквозь слёзы врёт мальчик. – Только брюки не белые, а так не отличишь.

Танк-водовоз

Улица тянулась по возвышенной хребтовине Венца. Окнами одной стороны дом смотрел на Волгу, а другая сторона глядела на Свиягу. Текла эта река встречь Волге, с юга на восток, вплоть до устья. Приток небольшой, но вполне судоходный. Впрочем, пароходы сюда не заходили, а моторки и вёсельные лодки плавали. Случалось, забегал какой-нибудь катер, ведя за собой на тросе баржу с сеном или ещё чем-нибудь.

Прибрежный Ульяновск жил вполне по-деревенски. Во дворах усадеб мычали коровы и блеяли козы. Из низеньких хлевушек доносилось сытое похрюкивание. Утром всю округу будили звонкоголосые петухи, соревнуясь в искусстве взять такую высокую ноту, чтобы её услыхали и на левом берегу матушки Волги.

Было ещё одно важное обстоятельство, повлиявшее в будущем на судьбу нашего героя, хотя сам Егорка тогда вовсе и не подозревал об этом. В этом городе, бывшем Симбирске, витает дух великой русской литературы, поскольку в разное время он родил Отечеству Карамзина, Языкова, Гончарова и Григоровича. Бывал здесь проездом Пушкин в пору работы над «Историей Пугачёвского бунта» и выросшей из неё «Капитанской дочки». Не буду утверждать, что именно поэтому герой нашей повести сделался через годы литератором, но нечто мистическое в судьбе Егора всё-таки, как ни крути, прослеживается.

А вот ещё один многозначительный штрих. Здешнюю реку Свиягу татары называют по-своему – Зея. Стоит ли говорить, что для человека, приехавшего с дальневосточной Зеи на среднерусскую Зею-Свиягу, – это тоже некий знак.

Но Егорке, напоминаем, было пять лет, и всего этого он просто не знал. Его занимали иные заботы. Одна из них состояла в том, чтобы наблюдать за жизнью расположенного неподалёку от его дома военно-технического училища. К слову, создано оно было как раз в том году, когда Егорка с матерью и бабушкой поселился в Ульяновске.

Рано утром из ворот училища выкатывал, погромыхивая гусеницами, танк. При этом башня у него была развёрнута и пушка смотрела назад. На моторном отсеке умельцы-технари установили большой бак. Пустая ёмкость добавляла грозной боевой технике гула и грохота.

Однако у танка были вполне мирные цели. В чём Егорка и окрестные мальчишки убедились в первые же дни после появления танка на их улице.

Скатившись по длинному и довольно крутому спуску к реке, танк тормозил на гравийном берегу, добавляя скрежета в симфонию воинственной музыки. На крыше башни откидывался люк, появлялся курсант в чёрном комбинезоне со шлемофоном. Он спрыгивал на землю, скидывал с борта машины длинный шланг, подсоединённый к баку. Свободный конец заносил в реку, едва не черпая сапогами воду.

– Давай! – махал рукой курсант водителю, высунувшемуся из люка на передке танка. Двигатель прибавлял оборотов – и возле опущенного в воду конца шланга завихрялась воронка. В баке начинало булькать и посвистывать.

Танкист снимал шлемофон и подставлял речному ветерку стриженую голову.

Когда бак наполнялся, шланг извлекали из речки и водружали на своё место вдоль борта.

Импровизированный водовоз устремлялся на штурм Венца, оставляя за собой облако дизельных выхлопов. За ним по песчаной колее тянулась влажная дорожка, замывающая рубчатые следы гусеничных траков.

Мальчишки, наблюдавшие всю эту «военную» операцию, сбрасывали одежонку и булькались в реку, из которой только что набрали чистую утреннюю воду для курсантских умывальников.

Очевидно, пробурить скважину водозабора на вершине горы было в те годы делом дорогостоящим. Но неужели в училище не имелось грузовичка, чтобы возить воду? Конечно, какой-нибудь грузовичок наверняка был. Вот только штурмовать крутояры Венца вряд ли он сумел бы так успешно.

Так впервые в жизни увидел Егорка танк-водовоз. И испытал некоторое разочарование. Мало того что пушка была развёрнута назад и не собиралась стрелять, так ещё этот хозяйственный бак на боевой машине развеивал романтический ореол, окружавший бронетанковые войска.

Лет через тридцать доведётся Егору увидеть другой танк за выполнением ещё более странной задачи. Однажды заехал он в отдалённое село в гости к директору местной школы да и заночевал по старой студенческой дружбе.

Была глухая осенняя ночь. В окнах уже отошедшего ко сну учительского дома вдруг замелькали отблески ярких фар. Улицу заполонил, приближаясь, гулкий рык мощного двигателя.

Хозяин дома спокойно поднялся с постели и вышел во двор.

Егор выглянул в окно и увидел, как товарищ вынес на крыльцо ящик с бутылками. Потом, не дожидаясь никого, хлопнул дверью и возвратился в комнату. Немного погодя на крыльце затопали чьи-то ноги. Через пару минут дизель удовлетворённо взревел, залязгали гусеницы и блики с окон убежали в сгустившуюся ночь.

– Что это было? – удивлённо спросил Егор.

Товарищ, умащиваясь на постели, зевнул и сказал как о чём-то вполне обыденном:

– Ребята из соседнего гарнизона за водкой приезжали.

Ночью Егору снился Ульяновск. Танкисты на берегу реки пили прямо из горлышек бутылок. Затем развернули башню, как положено, пушкой вперёд и бабахнули в пространство. Приветный снаряд полетел от приволжской Зеи к её дальневосточной тёзке.

Взрыв не раздался. Шла мирная жизнь.

Волны на сцене

До кукольного театра идти близко. Хотя, может быть, и не очень близко, если разобраться на холодную голову. На спектакли Егорка летел как на крыльях, не замечая ни длинных кварталов, карабкающихся на гору, ни выщербленных тротуаров, ни всего прочего, что мешало встрече с любимым зрелищем. Вот и получалось, что рукой подать.

На углу старинного особняка, прямо над входом, под шатровым четырёхскатным козырьком со слуховым окном, красовался жестяной человечек. Запрокинув голову, он дудел в трубу, созывая народ. На макушке козырька торчал шпиль, который оседлала птица неизвестной породы. Длинный острый клюв она поворачивала в ту сторону, откуда дул ветер. А ветер здесь тянул постоянно с Волги. «Это флюгер», – пояснила мама.

В двухэтажном каменном здании происходили чудеса. Гардеробщица взамен принятого пальтишка выдавала номерок в виде снежинки. В фойе по круговой железной дороге маленький паровозик таскал три вагончика. Все желающие могли прокатиться.

С потолка в зрительном зале свисали льдинки, как в Снежном королевстве. Он был усыпан звёздами, а стены разрисованы сказочными деревьями. Разноцветные кресла принимали в ласковые объятья две сотни детей, таращивших глаза на плотно закрытый занавес в ожидании спектакля.

Наконец из оркестровой ямы звучал бравый марш. Начиналось самое главное.

На сцене оживали герои любимых сказок. Длинноносый Буратино смешил детишек, заполнивших зрительный зал до отказа. Когда страшила Карабас-Барабас запутывался своей длинной бородой в лесной чащобе, все весело хлопали в ладоши и звонко смеялись. Пудель Артемон говорил человеческим языком и лишь изредка лаял.

В другом спектакле маленький герой пьесы убегал от разбойников. В разгар преследования из-за ширмы выглядывал волшебник в высоком колпаке с кисточкой, прикладывал палец к губам и просил зрителей топать ногами, чтобы сбить с толку погоню.

Можете представить себе, какой шум и гвалт поднимался в зале! Егорка тоже вскакивал с кресла, топотил изо всех сил и махал руками, мешая злодеям.

Долго терзала загадка: как это на сцене вдруг начинали ходить высокие синие волны и появлялся парусный корабль? Казалось, вода вот-вот начнёт плескать с подмостков и всем придётся пускаться вплавь.

Когда закрывался занавес, Егорка со страхом опускал ноги с кресла на пол, боясь замочить ботинки. Неожиданно оказывалось сухо. Почему-то становилось немножко грустно, будто его обманули.

Довольно скоро Егорку стали отпускать на спектакли одного. Мама давала деньги. Он летел знакомым путём, ожидая встречи с чудесами, в которые верил безоговорочно.

И очень сердился, когда ему объяснили, что волны на сцене сделаны из длинных синих полотнищ, которые держат за оба конца взрослые артисты и дёргают вверх-вниз.

Ему очень хотелось вымочить однажды в театре ноги настоящей водой. И он надеялся, что это случится, надо лишь подождать немного.

Каша до отвала

Осенью мать повела Егорку в детский сад. Она устроилась на работу в Ульяновский областной Дом народного творчества, и ей дали для сына место в детском саду.

За лето мальчишка, по словам бабушки Марии, выбухал как на дрожжах. Никто из соседей не давал ему пяти лет. Некоторые даже считали школьником: иной первоклассник на полголовы ниже. К тому же Егорка свободно читает книжки, ходит в магазин за хлебом и молоком, деньгам счёт знает. Один наладился посещать полюбившийся кукольный театр. Да и вообще, как утром уйдёт из дому, так целый день не доищешься. Правда, искать-то его особо некому и некогда: бабушка работает в портовом магазине продавщицей, мать тоже на новой службе.

Итак, последуем за нашим героем в «детское дошкольное заведение», как выразился дядя Адик, когда узнал, куда собрался младший друг.

Отправляясь с сыном первый раз в детсад, мать сказала:

– Запоминай дорогу. Водить тебя за ручку некому, привыкай к самостоятельности.

А чего к ней привыкать, если и так целый день на воле?

Путь к садику был неплохо освоен, поскольку совпадал с маршрутом до кукольного театра.

Всю дорогу мать поглядывала на левую руку, где были часики-кирпичики.

– Ох, опаздываем мы с тобой!

Двухэтажный каменный дом детсада располагался в глубине квартала. К нему вела посыпанная жёлтым песком аллея грушевых и яблоневых деревьев. Румяные яблоки светили заманчиво, но груши уже обобрали, лишь кое-где на увядающей траве чернели упавшие переспелые плоды. Игровые площадки пустовали. Было время завтрака. Именно к завтраку и торопилась привести мать сына, поскольку этим утром дома ничего, кроме чая с сухарями, на столе не было.

Заведующая садиком взяла принесённые документы, мельком глянула, не читая, и тут же отложила в сторону, лишь уточнила имя и фамилию. Оглядев Егорку с головы до ног, повела его на второй этаж, где располагалась старшая группа. Мать помахала сыну вдогонку и растворилась в коридоре.

– Дети, вот ваш новый товарищ – Егор. Надеюсь, вы подружитесь, – объявила заведующая стучавшим ложками ребятам и усадила новичка за стол.

Соседи заканчивали есть рисовую кашу и принимались за чай с бутербродами. Куски белого хлеба, намазанные сливочным маслом и посыпанные сахаром, так и просились в рот. Не успели ребятишки и глазом моргнуть, как сотрапезник сравнялся с ними и принялся утирать блестевшие губы.

– Ну ты мечешь! – удивился сидевший рядом мальчишка с поднятыми под чубчик бровями-скобочками.

Затем все перешли в большую комнату, заполненную интересными игрушками.

Особенно понравился Егорке маленький рояль, совсем как настоящий. Он стукнул пальцем по клавише, и рояльчик отозвался звучным голосом.

Но тут вновь пришла заведующая и отвела Егорку на первый этаж.

– Вот твоя средняя группа. Ишь, какой долговязый вытянулся! А я думала, тебе шесть. Старшие-то на следующий год в школу пойдут.

Егорка тоже собирался в будущем году стать первоклассником. И только хотел сказать об этом, как начальница ушла.

Народ в средней группе был заметно мельче, чем на втором этаже. Некоторые ещё ковырялись ложками в каше и прихлёбывали остывший чай. На душе у Егорки стало тоскливо, словно его обманули. Низенькие столы и стулья явно не подходили по росту. Никакого рояля и в помине не было. Иным мальчишкам ещё носы утирать требовалось. Он был подобен Гулливеру среди лилипутов.

Видя огорчённое лицо свергнутого с небес великана, воспитательница попросила помочь ей.

– А что надо? – буркнул Егорка.

– Помоги кашу доесть. Мой маломощный «колхоз» не справляется.

Еле втиснувшись за столик и согнувшись в три погибели, наш герой принялся уничтожать одну за другой нетронутые порции. Вообще-то он любил сладкую рисовую кашу. Тем более с аппетитным зеркальцем растопленного сливочного масла посерединке.

То ли от нервного стресса, как говорят нынче, то ли по какой-то иной причине, Егорка опустошил шесть тарелок и запил всё это тремя стаканами забелённого молоком чая.

Никогда потом в жизни он не съедал такого количества каши. Даже половины не смог бы одолеть.

Когда мать пришла за ним с работы, она узнала подробности первого дня и попросила заведующую возвратить сына на второй этаж.

Узнав, что Егор умеет читать и писать, хорошо считает и знает наизусть все столицы союзных республик, заведующая не стала возражать.

Назавтра весь путь от дома до садика Егорка одолел один. В старшей группе его встретили как старого знакомого. Быстро появились новые друзья. На маленьком рояле никто не мешал подбирать мелодию «Чижика-пыжика», который на Фонтанке воду пил.

Вот только на завтрак шесть порций каши ему не предложили. Хотя одну добавку дали, проведав о вчерашнем подвиге.

Но это была уже манная каша.

Форточник

Поначалу день был весёлый. А всё потому, что мама у Егорки необыкновенная.

С утра она собралась на работу в свой Дом народного творчества. Чтобы разбудить сына, принялась пугать его рыжим лисьим воротником. Зимой он надевался поверх пальто, согревая плечи и шею. Для этого под носом у лисички была пришита пуговичка, а у корешка хвоста петелька. Застегнул – и готово, никакой мороз не страшен.

Но сейчас лето, а лисичка вновь словно ожила в маминых руках. То бросится Егорке в лицо, то ухватится за одеяло и потянет за собой. И визжит, и рычит, и царапает понарошку. Всё норовит укусить за облупленный от солнечных ожогов носишко.

Растормошила сынишку мать и убежала на работу. «Ускакала», – говорила она в таких случаях.

В детском садике, куда Егорка добирался сам, этот день ознаменовался двумя достижениями.

Во-первых, очкастый Толян научил его считать до ста. Оказалось, это не очень-то и сложно. Наука обошлась в одну карамельку: её Егорка хранил как раз для такого случая.

Второе достижение было ещё полезнее. Егорка освоил искусство шнуровать ботинки. Правда, завязать бантик с первого раза не всегда получалось. В ходьбе, а особенно в подвижных играх вроде «догонялок», шнурки порой превращались в «лапшу». Того и гляди шлёпнешься. Тут главное было – не спешить, покрепче затягивать узелок.

Когда возвратился из садика, во дворе дома играл патефон. Его вынесли соседи, дядя Адик и дядя Вадик. Окрестный народ слушал песни, подпевая кто как мог. У молодых друзей, вчерашних фронтовиков, был целый набор трофейных пластинок – «Розамунда» и других.

Патефон старенький, требует бережности. Вначале вставляешь ручку и крутишь, пока пружина внутри не сожмётся до отказа. В углу корпуса потайной ящичек. Надавишь на чёрную планочку – и выдвигается четвертинка круга. А там иголки. Берёшь одну и вставляешь в головку звукоснимателя, зажимаешь винтиком. Потом давишь на рычажок – и пластинка начинает крутиться. Затем опускаешь иголку на край звуковой дорожки. И вот вам из недр патефона льётся музыка и голоса певцов.

Ах, Самара-городок,

Беспокойная я,

Беспокойная я,

Успокой ты меня!

Я росла и процветала

До семнадцати годов,

А с семнадцати годов

Сушит девушку любовь.

Это Роза Багланова вещает о сердечных страданиях. Егорке не верится, что девушка «сохнет» от любви таким бравым голоском. Притворяется, как мама со своей лисой.

Патефон вновь заводили и меняли пластинку.

Посреди всеобщего веселья в воротах появилась женщина. Походка и лицо мамины, и сарафан тоже, но причёска на голове и голос совершенно чужие. Волосы чёрные, копной. И смешно гундосит. Подошла к столу, стала подпевать и приплясывать. А потом принялась танцевать то с Адиком, то с Вадиком. Те удивлённо смотрели на незнакомку, смущались и крутились в танце, послушные воле молодой женщины.

– Нина! Ты, что ли? – догадался первым дядя Адик. – Ну ты даёшь! Настоящая артистка!

Мама задорно рассмеялась.

– Наконец-то признал, Адольф Сидорыч! И как ты с таким именем Гитлера победил? Тебя в политотдел не приглашали?

– Приглашали. Сказали: чтоб злей воевал! – весело выкрикнул Адик.

Мама сдёрнула парик, чмокнула соседа в щёку и своим голосом звонко сказала:

– Это тебе от тыловичек!

Потом взрослые поехали кататься на лодке по Свияге. Егорка смотрел с Венца на дружную компанию. Дядя Вадик играл на гармошке, все остальные пели мамину любимую:

На Волге широкой,

На стрелке далёкой

Гудками кого-то зовёт пароход.

Под городом Горьким,

Где ясные зорьки,

В рабочем посёлке подруга живёт…

С правой стороны, с Волги, донёсся пароходный сигнал. Казалось, белоснежный пассажирский лайнер нарочно проплывал в это время мимо, чтобы поддержать песню.

На берегу кто-то разжёг костёр. Искры летели в чёрное небо и таяли среди рясных звёзд.

Угомонились к полночи, когда с Волги задул прохладный ветер.

Егорка не сразу заснул на своём сундуке, взбудораженный событиями.

Ночью он проснулся от шума и крика. Тускло светила под потолком электролампочка. Из оконной форточки торчали чьи-то босые ноги. Бабушка истошно вопила: «Караул! Грабители!» Мама пыталась ухватить злодея за пятку, но тот дрыгнул ногой и исчез во мраке.

На шум прибежали соседи.

– Удрал, собака! – чертыхнулся дядя Адик. – Форточник, шкет сопливый.

– Не надо форточку на ночь открытой оставлять, – хмуро посоветовал дядя Вадик. – Расплодилось этой нечисти.

В комнате ничего не пропало: бабушка вовремя всполошилась. Напоследок дядя Адик сказал:

– Хорошо ещё, что ворьё толкает в форточки такую вот мелюзгу. А не то бы… – И он покачал головой.

Понятное дело, страху все натерпелись досыта. А день был весёлый, это точно.

Большевистское подполье

В Ульяновске витал дух Ленина. Хотя никакого мемориального ленинского комплекса на горе Венец не было ещё и в помине, имя вождя знал каждый. Большинство горожан гордились: а как же, мы не кто-нибудь, мы – земляки Владимира Ильича!

То, что у вождя была фамилия, Егорка как-то не задумывался. Ленин да и Ленин. Это как пароход на Волге. На бортах написано имя, крупные буквы заметно за версту. Впрочем, подобно всем волжским ребятишкам, Егорка уже издали научился узнавать речные суда по силуэтам. Никаких букв ещё не видно, лишь палубные надстройки плывут над водой, а мальчишки угадывают: «Чапаев» идёт из Саратова, «Ленин» повалил вниз на Горький. Никто не ошибался. Будущие капитаны росли зоркими.

В апреле, в день рождения Ленина, воспитательница Людмила Николаевна повела свою группу в музей. Через полчаса хода по улице – естественно, Ленинской – добрались до места. С улицы дом мало чем отличался от других старинных строений. Деревянный двухэтажный, окружённый высоким забором, он выделялся только яркой свежей краской, следами недавнего ремонта, ухоженностью.

– Вот здесь Владимир Ильич родился, – указала экскурсовод на флигель, домик поменьше, стоявший сбоку от двухэтажного дома, где жила семья Ульяновых.

Егорке показалось это странным: как так – родиться в одном, а жить в другом?

Комната Володи находилась на втором этаже. Детсадовцы прямо с деревянной лестницы, теснясь и затаив дыхание, оказались в небольшом помещении с довольно низким потолком. Рабочий стол будущего вождя мирового пролетариата стоял прямо против единственного окна. Занавеска заслоняла от солнца, бьющего в лицо.

Запомнилась чисто застланная кровать. Ясное дело, на бабушкином сундуке Ильич не спал. Книжная полка соседствовала с двумя полушариями карты мира.

Что ещё?

Очень понравился макет типографии. Это на первом этаже в гостиной. Печатная машина, люди, стопы листовок – всё пряталось под настилом из некрашеных дощечек.

Фигурки революционеров, теснившие их фигурки жандармов, которые нагрянули с обыском. Винтовки и сабли – как настоящие, только маленькие.

– Дети, что вам запомнилось в музее больше всего? – спросила воспитательница, когда они возвратились в садик.

Ответы не заставили себя ждать.

– Шахматы, – выскочил первым Стаська.

– Они скромно жили, – подхватила кудрявая Леночка.

Кого впечатлил сам дом-музей, кого – книги. Кому-то понравилось, что дети Ульяновых имели каждый свою отдельную комнату.

Тёзке Ильича Вовику Семёнову приглянулись приборы для химических опытов в лаборатории старшего брата Александра.

– Ну а у тебя, я вижу, есть вопрос? – обратилась напоследок Людмила Николаевна к наморщившему лоб Егорке.

– А почему большевики одного роста с жандармами? Они ведь и вправду большие? – под всеобщий смех вопросил Егорка и покраснел от смущения. Может быть, он чего-то не понимает? И добавил совсем упавшим голосом: – Подпольщики всегда в погребе прячутся?

– Ты экскурсовода внимательно слушал? – удивилась воспитательница.

Слушать-то Егорка слушал, но изо всего рассказа только и запомнил эти два слова – «большевики» и «подпольщики». Да ещё дурманящий запах свежей масляной краски кружил голову, отдаваясь в висках.

На стрелке далёкой

Костерок на нижнем ярусе бугристого берега уже дотлевал. Далеко на той стороне мигали огоньки пригорода. Безлунность и тишь навевали дрёму.

Положив голову на колени маме, Егорка приготовился смотреть сны.

Откуда-то слева послышалось монотонное шлёпанье по воде деревянными гребями-плицами: плям, плям, плям…

Из темноты выплыл трёхэтажный дом, светящийся круглыми иллюминаторами нижней палубы и большими окнами кают наверху.

– Пассажирский отчалил на Самару, – сказала мама.

Дядя Адик перевёл взгляд с бликов костерка на проплывающий пароход и уточнил:

– Это «Стенька Разин» из Нижнего побежал.

Он сказал это так, как привык говорить в своём довоенном детстве: ведь «Нижний» – то есть «Нижний Новгород» – к тому времени давно уже переименовали в город Горький, а «побежал» означало «отправился». Волгарь по рождению, дядя Адик сегодня пригласил соседей-дальневосточников скоротать субботнюю ночь у родной реки.

Потом дядя Адик поправил котелок с ухой из недавно наловленных ёршиков. Варево плеснулось на угли, и костерок недовольно зашипел.

Мама запела приглушённым голосом, словно боясь помешать судну плыть в низовье:

На Волге широкой,

На стрелке далёкой

Гудками кого-то зовёт пароход…

Глуховатым, сдержанным голосом песню поддержал дядя Адик:

Вчера говорила:

«Навек полюбила»,

А нынче не вышла в назначенный срок…

Сияющий яркими электрическими огнями «Стенька» неспешно прошёл мимо и растворился в темноте.

– К утру будет у Жигулей, – обронил вослед дядя Адик. – Там солнце красиво встаёт из-за гор.

Мама озорно блеснула глазами и звонко вывела частушечную строку:

Жигули вы, Жигули,

До чего ж вы довели!

А дядя Адик серьёзным голосом сменил тему:

Есть на Волге утёс.

Диким мохом оброс

Он с вершины до самого края…

Егорка, проводив сонным взглядом пароход, начал засыпать. Ему, сыну Амура-батюшки и Волги-матушки, было уютно на тёплых маминых коленях. Вот только отца не хватало. Целый год не виделись. «Застрял на своём Дальнем Востоке», – сердилась бабушка Мария.

Отец обещал вскоре забрать их отсюда в Сосновку. Интересно, на каком пароходе он приплывёт? Или на поезде приедет?

Скорей бы! В этом году пора в школу идти. Готовиться надо.

СКОРО В ШКОЛУ

Дежавю ¹²

В школе жизни выпускных экзаменов не бывает. Иные вопросы ходят за нами неустанно, напоминая о своей неразрешимости. И то, что казалось поначалу верным ответом, при повторной проверке оказывается ошибкой, допущенной из-за слишком поспешного решения или просто из-за неосведомлённости.

А вот конкретный тому пример из жизни нашего героя.

В Ульяновске Егор с матерью и бабушкой Марией жили почти год. Отец оставался в Сосновке. Из больницы его перевели в райисполком и назначили заведующим плановым отделом. Наверняка у родителей была размолвка, вызванная назначением главы семьи на эту должность.

Егорка иногда становился невольным свидетелем жарких разговоров на тему: «Сколько можно жить в деревне, месить навоз? Пора перебираться в город!»

Отец ссылался на партийную дисциплину. Ему открывалась вскоре, годика через три-четыре, дорога в Хабаровскую совпартшколу. Очная учёба в главном городе Дальнего Востока – это не шутка.

Бабушка поджимала губы и кивала седой головой в мелких кудряшках:

– На два года? Да они промелькнут как один день. Выдадут тебе диплом о высшем образовании – и пошлют опять в село, назначат каким-нибудь начальником. Не заметишь, как жизнь пролетит. А Нина? А Егорка?

Словом, в Ульяновск отец не поехал. Пришлось им возвращаться домой, в амурские края. Тем более что было решено в этом году отдавать Егорку в первый класс. В свои шесть лет мальчик умеет читать и считать, успел немало повидать в поездках с родителями по стране, разбирается во многих вопросах.

Конечно, не хотелось терять возможность поступить в городскую школу. А ещё было жалко расставаться с Волгой и Свиягой, новыми друзьями, полюбившимся кукольным театром, весёлыми и добрыми соседями по дому. Всего и не перескажешь!

Собирались недолго. Бабушка оставалась в Ульяновске. Ехать в Сосновку наотрез отказалась: «Чего я там не видела?»

И вот паровоз снова пропел походную песню, вагоны отстучали возвратные ритмы: «До-мой! До-мой!»

Их дом в Сосновке опять наполнился семейным уютом. Мальчишки встретили товарища с радостью. Лето манило играми и купанием в озёрах. А на воскресенье родители брали сына на таёжную речку Горбыль. Там такое приволье! Конечно, это тебе не Свияга, а тем более не Волга. Но вода глубокая, не то что в Кочковатом или на Гребле. В иных местах даже с ручками.

На берегу Горбыля стоит таёжная деревенька Хохлушка. Как-то отец указал сыну большой дом под высокими соснами и лиственницами: «Вот здесь ты родился, в этой больничке». Сердце замерло от неожиданного открытия: так вот она какая – родина! Почерневшие брёвна строения были ещё крепки и наверняка помнили первый крик младенца Егорушки.

И вот там-то, на речке Горбыль, произошла встреча, воспоминание о которой главный персонаж книжки носил с собой более полувека.

Чтобы объяснить вам суть, надо возвратиться на какое-то время назад, в Ульяновск. Среди ульяновских соседей Егорка заприметил одного паренька. Был он постарше лет на десять, отличался привлекательными чертами лица, волнистыми чёрными волосами и бровями вразлёт над жгучими глазищами. Смотреть впрямую на Андрея, а именно так звали юношу, было нелегко. Каждый обжигался о пристальный взгляд, которым он отталкивал зевак.

Дело в том, что Андрей был горбун.

Буря эмоций охватывала всякого, кто видел его впервые. Красота и уродство, их тесное соседство, рождали протест в душе. Кто виноват в нечаянном парадоксе?

Как с этим жить на белом свете? Наверное, поэтому Андрей научился высоко держать голову, подчёркивая независимость и пренебрежение к физической ущербности. Он словно бы говорил взглядом: «Я не нуждаюсь в вашей жалости. И не завидую вам. Я такой, каким родился. И если это ошибка природы, плакать по этому поводу нечего».

Андрей отлично плавал, подавая пример малышне смелостью и силой. Его руки были цепки и мускулисты, ноги неустанно молотили по воде, вспенивая дорожку на своём следу. Редкий взрослый рисковал мериться с ним силами, а тем более переплывать реку. Бурун, возникавший от горба на спине, указывал издали путь пловца. Как ни жестоко поступила судьба, но грудная клетка осталась не подверженной деформации. Это выглядело странно, словно небесный хирург чего-то недоглядел и недоделал, да так и оставил, как вышло поначалу.

На Горбыле Егора поджидало потрясение. Среди стайки старших ребят неподалёку от того места, где он расположился с родителями, Егор увидел знакомый облик ульяновского горбуна. Он не поверил своим глазам и даже затряс головой. Андрей здесь, на Горбыле, а не на Волге! Как такое могло случиться? То же красивое лицо на гордо посаженной голове. Те же чёрные кудри. И мускулистые руки пловца. А вот и горб, ставший видным, когда юноша повернулся спиной. Но от Горбыля до Волги многие тысячи километров. Неужели Андрей вслед за Егором буквально через неделю-другую приехал в их края? Зачем и почему? Как такое вообще возможно? И что за странное созвучие: горб – Горбыль?

Первым побуждением было желание подойти к Андрею и узнать, как он тут оказался. Но что-то удержало на месте, не позволяя поддаться порыву. Не хотелось выглядеть глупо.

Может быть, он стал свидетелем редкого сходства двух разных людей?

– Посмотри, – тронул Егорка рукой мать. – Там, кажется, Андрей. Ну, тот, горбун из Ульяновска…

Мать рассмеялась:

– Чего ему тут делать? Да у него сейчас выпускные экзамены в школе.

Вопрос остался без внятного ответа. Подойти к Андрею Егор так и не осмелился.

Тем более что в другие посещения Горбыля он уже больше не встречал красивого горбуна. Да мало ли чего не бывает!

Минуло много-много лет. Как-то Егор перечитывал книгу прозы Владимира Короленко. Добрался до знаменитой повести «Слепой музыкант». В памяти воскресали картины душевных и физических страданий слепорождённого украинского мальчика Петрика, известные по школьной хрестоматии. Взамен зрения судьба одарила его великолепным музыкальным слухом.

Автор повести обратил внимание, что повзрослевший Пётр очень похож на одного слепого звонаря в монастыре. Те же мимические жесты, повадки и сосредоточенность на своём уродстве. Хотя чисто портретного сходства не существовало.

А теперь приведём цитату из «Слепого музыканта». Она многое, если не всё, объясняет в истории с Андреем.

«…В жестах, в нервных складках губ, в постоянном движении бровей было то удивительное, как бы родственное сходство, вследствие которого многие горбуны тоже напоминают друг друга лицом, как братья».

Возможно, всё именно так и обстояло. Не приснились же Егору ни Волга с Горбылём, ни Ульяновск с Сосновкой, ни горбатый юноша!

Лагерь на речке Горбыль

– Один метр тридцать пять сантиметров, – прищурил глаз на ростомер мужчина в кепке-восьмиклинке с пуговицей на макушке.

Сколько потянул на весах, Егорка не запомнил. Долговязый и худой, он по росту вполне подходил для того, чтобы его записали в младший, четвёртый отряд.

Заковыка вышла, когда спросили о возрасте. «Как, шесть лет?» Эта цифра барьером отгородила Егорку от кучки мальчишек, уже ходивших в школу.

Пришлось матери объяснять директору лагеря, что сын уже записан в первый класс. Читает с трёх лет, обучен счёту. Ну а вырос, сами видите, повыше многих.

Мужчина снял кепку и почесал обнажившуюся лысину.

– Ладно, берём. Пишите расписку.

В кузове «полуторки» от борта к борту на железных крючьях висели струганые доски. На них уселись родители с детьми и отправились в деревеньку Придорожненскую, где в местной начальной школе каждое лето действовал детский лагерь. Сейчас такие лагеря называют оздоровительными, а в ту давнюю пору они назывались пионерскими. Но поскольку в пионеры принимали никак не раньше третьего класса, то судите сами, каких переживаний стоило нашему герою попасть сюда. Но, что бы там ни было, дорожный ветер скоро просушил Егоркины глаза и тем самым стёр из памяти не самую бравую страницу его биографии.

Картинки лагерного быта выстроились в мультяшную, как бы сейчас выразились, ленту.

Классные комнаты с матрасами на полу ничем особым не запомнились.

Зато потом замелькали кадры поярче.

Умываться бежали на Кривое озеро. По пути, впритык, миновали «Чёрное море».

Маленький омуток с громким именем пугал непроницаемостью толщи воды. Толковали, что никто из пацанов не мог в нём достать дна. Было там «с ручками», и даже ещё глубже. Внизу ноги погружались в ледяную родниковость, питающую это чудо природы. К тому же лагерной ораве просто не хватило бы места бултыхаться в этом «море».

Зато Кривое озеро каждое утро встречало горластый народ курящимся туманом.

В камышах у дальнего берега плескались щуки. Из густых зарослей, украшенных нежно-розовыми кувшинками, доносилось осторожное кряканье уток-чирков. Они словно просили ребятню не будить птенцов.

Высоченные сосны окружали озеро, на той стороне они прямо-таки упирались в небо. Там было тихое кладбище, усеянное опавшей рыжей хвоей и чешуйками коры. На заброшенных могилках росла такая крупная земляника, какой никогда и нигде больше Егорка не встречал. И сладости была неимоверной! Словно Жизнь в преддверии Вечности хотела умилостивить людей особым лакомством.

Глухие старицы Горбыля походили на сказочные тоннели, настолько их укрывали сверху переплетённые верхушками черёмухи, ивы и тальники. Хотелось плыть и плыть на лодке-плоскодонке в неизвестную даль. Во время походов это счастье выпадало и Егорке. Всего того, что тогда случалось, не смог бы вместить в себя даже самый толстый приключенческий роман.

На выходные приезжали родители, привозили сладости, брали детей на речку. Хорошо, если погода стояла солнечная, – тогда праздник обретал неповторимость. Взрослый народ порой выпускал шустрых отпрысков из поля зрения. Егорка однажды едва не утонул прямо у берега в бочажине. Но его тут же спасли, а вскоре он уже вполне самостоятельно молотил ногами по воде и грёб «по-собачьи». Чем подтвердил мудрое правило, согласно которому худа без добра не бывает.

Ходить в лагерную столовку Егорка невзлюбил. Тому было несколько причин.

Размещался пункт общепита в деревенской избе через дорогу, напротив школы. Потолок кишел мухами, прилетавшими со двора греться над плитой. Казалось, их были тысячи. Аппетита это не вызывало. Егорке помнилась чистая изба украинской бабушки Степаниды. Правда, там его однажды ужалил гедз, но не надо было звать это полосатое насекомое на вишнёвый кисель. Сам виноват.

Однажды в полдник детей надумали потчевать кипячёным молоком. Дома Егорка привык пить холодное, из погреба, от родной коровы-кормилицы Зойки. Кипячёного на дух не переносил, и даже румяными пенками не соблазнялся.

Директор лагеря, заметив брезгливый жест мальчика, отодвинувшего стакан на край стола, решил всё-таки заставить его выпить «стерилизованную» в мушином царстве жидкость. Он силком влил содержимое в рот подопечного.

Егорку тут же вывернуло наизнанку.

Последствия скандала выветрились из сознания. А противное кипячёное молоко навсегда исчезло из рациона Егора не только в детстве, но и в зрелые годы. Честно сказать, он и сейчас его избегает.

Зато неожиданное приятное открытие поджидало в маленькой больничке деревни Хохлушки. Почему он туда угодил, Егор не помнит. Наверное, простыл, напившись ледяной колодезной воды во время одного из походов. Жарким летом это случалось нередко.

На обед в первый же день принесли тарелку с жареным картофелем и стакан молока. Молодая картошка была приготовлена на сливочном масле и без лука. Хворый отрок умёл подчистую щедрую порцию. И добавки попросил, чем растрогал нянечку.

– Как у мамы! – похвалил он.

Медсестра помнила визит Егоркиных родителей в начале мая сурового военного года, когда подоспело время появляться на свет ребёнку. Она погладила мальчика по русой, выцветшей на солнце и ветру голове.

– Ешь, силы набирайся.

Потом покачала головой в некоем удивлённом размышлении.

– Надо же! Малец, а нутром чувствует родное место.

Черёмуха у фельдшерского пункта, помнившего Егоркин первый крик при рождении, была самой сладкой на свете. Малосольные огурцы хрустели как дома – звонко и аппетитно.

Через три дня, выпив неизбежную при этом порцию порошков и таблеток, зато счастливо избегнув уколов, Егорка восстал с постели. Краснота из горла исчезла, кашель прошёл.

Можно было жить и наслаждаться летом.

Трофеи

От Сосновки до Германии – как до луны. Но когда с войны стали возвращаться домой калечные и вполне здоровые солдаты, расстояние будто бы сократилось.

Митька Кныш, маленький остроносый замухрышка, загордился своим дядькой-фронтовиком Николаем. Чуть что, сразу вспоминает родича:

– У нашего Николая знаешь что есть?

Но сразу выкладывать новость не торопится. Ждёт, пока нетерпение достигнет нужного градуса.

– А чё у твоего дядьки есть? – первой сдаётся белоголовая, стриженная под горшок малявка Валька Кугаёва.

– А то…

Немного погодя Митька спокойным голосом сообщает населению Верхней улицы:

– Расчёска. Немецкая. Из Франкфурта.

– Расчёска? Подумаешь! Чё в ней такого?

Народ ожидал чего-то особенного, а тут – расчёска. Эка невидаль!

Слегка заикаясь от распирающего его чувства, Кныш поясняет, широко растопырив руки:

– Вот такая! Тока в два раза больше. Фельдфебель за раз всё отделение причёсывал. Чтоб чубы на одну сторону. Солдаты стоят по стойке «смирно», а он раз – и готово!

Теперь Егорка, видя Митькин жест, не выдерживает паузы. Сам врать не любил и от других небылиц не терпел.

– А ну, тащи расчёску!

Припёртый к стенке, врунишка забегал глазками, зашмыгал носом. Того и гляди вообще дёру даст.

– Не, дядька не разрешает. Трофеи не полагается каждому показывать.

«Дать, что ли, Кнышу пинкача?»

Пока Егорка обдумывал мысль, Митька смылся с глаз долой. Ясное дело, не за расчёской. Ему не раз уже влетало от пацанов за хвастовство.

Конечно, Митька привирал. Расчёска немецкая наверняка имелась, только не такая, как он показывал. За один раз отделение не причешешь, дураку понятно. Но на русские расчёски всё-таки не похожая.

Вон у деда Крошко сын привёз наковаленку – косу отбивать. Маленькая такая, ловкая. Износу нет. В кармане можно спрятать. Воткнёшь в пенёк, приладишь «литовку» – и оттягивай молотком жало на крупповской стали. А потом ещё оселком направить требуется. Деревенским ребятам это понятно без особых пояснений.

В дальнем конце улицы под вечер на подворье Лысенко звучит аккордеон. Это играет «Розамунду» бывший ефрейтор. Инструмент немецкий, и песня тоже.

Тракторист Иванцов ездит на трофейном велике. А милиционер Нестеренко имеет мотоцикл с коляской. И как только он его доставил сюда?

Немецкие кинжалы тоже не в диковинку. Длинные, страшные, с желобками по лезвию, чтоб кровь стекала…

Случались среди ценимых вещиц и пряжки вермахтовских солдатских ремней. На рифлёном пупырчатом четырёхугольнике оттиснут медальон со словами по кругу «Gott mit uns» ¹³. В центре орёл с растопыренными крыльями держит когтистыми лапами фашистскую свастику. Понятное дело, носить такие пряжки на ремнях никто не хотел.

Зато умельцы вырезали из пряжки медальон, и в результате получался отличный биток для игры в «моньку». В Сосновке «пристенок», «орлянка» и другие игры на деньги заметно уступали «моньке». Если вы не знаете, что это такое, коротко поясним.

Соберётся стайка мальчишек. Прочертят линию, за которой каждый выложит столбиком монетки – свои «капиталы». Причём каждая монетка кладётся «орлом» кверху. Отойдут на десяток шагов и принимаются метать битки. У кого упадёт ближе всех к линии, тот и бьёт первым по столбику.

Монеты битые-перебитые, царапанные-перецарапанные. Задача состоит в том, чтобы монетки после удара обязательно перевернулись «решками» кверху. Тогда добыча твоя.

Битки у всех разные. Некоторые применяли старинные монеты, а то и медали. Сюда же и кругляшки из немецких пряжек годились. Теперь понятно?

К слову, Егорка неплохо играл в эту самую «моньку». Чаще многих его биток из царского рублёвика оказывался ближе всех у линии. «Подсил!» – возглашалось на всю округу. Хотя особо-то орать избегали. Родители, мало сказать, не поощряли сию забаву.

Жил народ небогато, каждая копейка на счету. Порой выигрыш уходил в отцовский карман, а победитель награждался хорошим «лещиком» по стриженной наголо макушке.

Ах да, забыл сказать, почему «монька». Происхождение этого слова уходит в такую глубь, сейчас и не определишь, что бы оно означало. Помнится, если биток улетал за черту, то неудачнику объявляли: «Москва!» Это значило, что бить по столбику копеек ему придётся в последнюю очередь. Если она вообще до него дойдёт. А вообще «монька» и на «монетку» похожа – вам не кажется?

Однажды конопатенький Васька с Нижней улицы напросился поиграть с «верхними» ребятами. Битка толкового нет, денег кот наплакал, да и те быстренько спустил. В итоге выставил напоследок интересный значок в виде красного флажка, на котором красовалась надпись «Верховный Совет СССР» рядом с серпом и молотом, да ещё и звездой. Поторговались, Егорка оценил ставку в рубль и надавал Ваське на эту сумму гнутых медяков. Немного погодя, после азартного сражения, медяки вернулись в Егоркину «казну». Разумеется, и значок перешёл к Егорке.

Лучше бы он не выигрывал его у Васьки! Вечером к ним в дом плачущего Ваську привёл за ухо отец. Батя оказался знатным сельским механизатором, депутатом Верховного Совета страны.

Пришлось значок возвращать законному владельцу. Какой нагоняй получил от своего отца наш мастер азартных игр, я описывать не берусь.

Но мы, кажется, от темы трофеев отошли в сторону. Хотя – как сказать…

Завершим новеллу ещё одним упоминанием о минувшей войне. В первое время по дворам лаяли не какие-то там Шарики да Полканы. В конуре у того же дядьки Митьки Кныша подавал хриплый голос бульдог Рекс. Ему вторил с соседского подворья лохматый кобель Обер. А ещё дальше заливалась лаем овчарка Хильда.

И ещё. Над кроватями долго висели немецкие гобелены – всякие там водяные мельницы, островерхие домики, церквушки-кирхи, олени в лесу… Уже и война прошла, передохли Рексы и Оберы, пошли на металлолом велосипеды, продырявились меха аккордеонов, потерялись куда-то губные гармошки – а гобеленчики всё продолжали баюкать сны детворы, родившейся в сороковые годы.

Уже будучи школьником, подрабатывал Егор с дружками на кирпичном заводе, где исправно действовал немецкий пресс. Но это уже тема репараций, не трофеев. Так что ставим точку.

Кудряши

В последнее лето перед школой событий нахлынуло столько, что не перечесть, а тем более не вспомнить в подробностях. Что испытал наш герой на стартовом отрезке наметившейся стези? О, немало повидал и перечувствовал русоволосый и некогда щекастый бутуз! Одних только городов и селений – пальцев двух рук не хватит загибать.

Место своего появления на свет Егорка увидел воочию, лишь когда отправился в Придорожненский пионерский лагерь. Деревенька Хохлушка стояла в шести верстах. Там среди высоких смолистых сосняков приютился фельдшерский пункт, где повезло ему родиться посреди войны.

До той поры чередой пронеслись иные места. Земляничная Сосновка. Грохочущая портовыми кранами Находка. Рычащий автомобилями крутоярый Хабаровск. Невероятная в своей огромности Москва. Уютный Подольск. Грушевый и арбузный украинский Кошмак. Опоясанный светлыми водами холмистый Ульяновск. Пахнущая пропитанными креозотом железнодорожными шпалами Куйбышевка-Восточная. Окружённая медовыми пасеками Братолюбовка. Строго разлинованный уличными квадратами и ждущий своей пока ещё отдалённой студенческой поры Благовещенск.

Реки и речушки, ручьи и ключи, озёра и заросшие осокой старицы. Широкий Амур. Полноводная Зея. Укутанная туманом Уссури. Безбрежная Волга. Поросшая кудрявыми тальниками Свияга. Сжатая бетонными набережными Москва-река. Илистая Пахра. Спокойный Днепр. Прыгающая по гранитным валунам Рось. Потаённый в протоках и старицах Горбыль. Непостижимо глубокий Байкал. Таинственное Японское море.

И это далеко не всё, если порыться как следует в недрах памяти.

Когда летом приехали двоюродные братья Кораблины – Игорёша и Шурик, география ещё больше расширилась. Тётя Валя и дядя Яша оставили детей отпаиваться молоком в Сосновке, а сами укатили на «юга» отогреваться от магаданских «северов». Уезжая, тётя ткнула пальцем в правый верхний край знакомой нам карты страны, висевшей на кухонной двери.

– Вот здесь мы живём. Мыс Дежнёва, посёлок Уэлен. Чукотка.

Дальше карта синела глубинами Берингова моря, отодвигавшего горизонт к Америке. Веяло жутковатостью далей и непроходящим холодом.

Игорьку было уже четыре года. Но двухлетний Шурка, он же и Сан-Саныч, а ещё и Сашок, был едва ли не крупнее старшего братца. Отъелся на послевоенной «пайке» вволю.

И сейчас стоит в ушах его безотлагательный возглас:

– Мама Нина, леми на!

(То есть: хлеба дай!)

Егоркина мать мазала хлеб коровьим маслом, посыпала сахаром, наливала в кружку молока и выдавала племяшу требуемое. Минута-другая – и лакомство исчезало в объёмистом пузце северянина.

Оба братца были просто красавчики – кудряши-беляши. Крупные, кольцами, локоны ореолами светились на лобастых головах. Мать словно чувствовала, что с годами отпрыски пойдут в отца, и не спешила стричь сыновей. Лысый череп дяди Якова не внушал оптимизма в будущем облике наследников. Но в то лето в Сосновке не было детишек красивее их.

По этой причине Егорка не очень-то любил гулять с братьями на улице. Редкая деревенская тётка могла спокойно пройти мимо белокурых «корабликов». Мало того что отвлекали от игры, так ещё и зацеловывали едва ли не до погибели.

Спокойно вздохнул Егорка только тогда, когда с наступлением июльской жары его отец вынес во двор табуретку, усадил одного за другим малышей и состриг напрочь их красу.

– Пусть макушки дышат, – сказал Даниил. И добавил непонятно: – И форма двадцать нам теперь не грозит…

Вскоре на подмогу старшей дочери приехала в Сосновку из Ульяновска бабушка Мария. Она устроилась продавцом в сельмаг, торговала немудрящей всякой всячиной, а к вечеру приносила домой мешок с дневной выручкой.

Дождавшись, когда младшие внуки угомонятся, бабушка высыпала деньги на суконное покрывало, расстеленное в кухне. И они с Ниной принимались считать бумажки и монеты.

– Не пачкайся! – отвергала бабушка Егоркину помощь. – В чьих только руках это добро не побывало. Тут не то что грязи – заразы полно.

Но Егорка не отступался. Тогда ему пододвигали монеты.

– Складывай «десюнчики» по сто штук.

Получившиеся «колбаски» гривенников бабушка заворачивала в газетные нарезки и присоединяла к уже упакованным подобным образом монетам остальных достоинств, от копеек-«однушек» до двугривенных.

Тем временем мать раскладывала в стопки рыжие бумажные рубли, зелёные «трёшки», синие «пятёрки» и прочие банкноты. Завершали дело двадцатипятирублёвые «простыни», которых было немного.

Бабушка сноровисто щёлкала костяшками на счётах, похожих на маленькую лесенку из металлических спиц с нанизанными на них деревянными кругляшами.

Справа – налево. Слева – направо. Снизу – вверх. Щёлк да щёлк.

Мудрёное занятие!

Затем деньги пересчитывались ещё раз и записывались в особую тетрадку.

Когда Егорке казалось, что наступил конец работе и он с трудом таращил на свет лампочки слипающиеся глаза, мать и бабушка в третий раз пересчитывали государственные богатства. Хорошо, если «сальдо» сходилось с «бульдой», как непонятно шутила бабушка. А если возникала разница хоть в десяток копеек, не говоря уже о рублях, начиналось новое шелестение купюр.

– Сколь продали, столь и наторговали, – подводила Мария итог кропотливому полночному занятию.

И так каждый день, вплоть до приезда курортников. Тётя Валя с мужем явились как снег на голову, с яблоками и виноградом, бутылкой коньяка и длинногорлым «Токайским». В больших чемоданах были обновы и подарки для всех.

Начались сборы в дорогу. Бабушка попросила разрешения изготовить в сельской пекарне всякие невиданные в Сосновке кулинарные лакомства. В том числе горчичный и пеклеванный хлеб, песочники и ватрушки, кремовые запеканки и много чего ещё. Отведавшие лакомства сельчане пошли к начальству и попросили задержать отъезд северян. Неделю ещё не отходила Мария от кухонного стола, румянила лицо в печном жаре, пока не получила добавку к отпускному расчёту.

Тётя Валя ерошила жёсткие ёршики на стриженых головках сыновей.

– Не робей, ребята! До свадьбы кудри отрастут.

Караван трогался на свои таинственные «севера», пообещав напоследок заглянуть в следующем году.

Промежутки между приездами растягивались. Дети росли, а чудо-кудри секлись, сохраняясь лишь на чубчиках «полубоксов». А потом и вовсе исчезли, словно их никогда и не бывало.

Нинка-огонь

Так называла бабушка свою старшую дочку, когда та была в возрасте Егорки. За ней числились подвиги не слабее тех, что совершил позже её сын. Шли двадцатые годы, страна только восстанавливалась после Гражданской войны и разрухи. Было и голодно, и холодно, да к тому же опасно из-за всякого лихого народишка, шнырявшего в поисках добычи. Любой человек дрожал не только за своё барахлишко, но и за саму жизнь. Взрослые едва справлялись с каждодневными бедами, чего уж говорить о детях?

Однажды бабушка вспомнила, как они приехали в Москву из Подольска на пригородном поезде. Пока Мария возилась с хозяйственной сумкой, прихваченной из дому для походов по столичным магазинам в поисках провизии, дочка исчезла из поля зрения. К тому времени они вышли с Курского вокзала и направлялись к автобусной остановке. Подъехал нужный автобус, толпа напирает. Хвать-похвать, а Нинки-то и нет рядом. Где она? Что с ней? Мария застыла на месте как вкопанная.

Автобус уехал. Вслед за ним двинулось такси. Мария с ужасом увидела сзади на запасном колесе свою пропажу. Ветер трепал косички девчонки, но та бесстрашно вцепилась в резиновый круг и не думала менять позицию. Да и поздно: такси набрало ход и растворилось в шумном потоке автотранспорта, вытекавшем с привокзальной площади на столичную магистраль.

Кинулась Мария к постовому милиционеру за выручкой. Мир не без добрых людей. Быстренько организовали погоню, догнали такси уже у Казанского вокзала, остановили. Беглянку сняли с колеса и доставили назад к матери, которая в отчаянии места себе не находила.

Разумеется, путешественнице досталось по первое число.

Вспоминала бабушка и другие приключения Нины, но Егорка их позабыл. Своих хватало. Гораздо больше заинтересовало то, что мама имела красивые дипломы за спортивные победы в школе. В Куйбышевке-Восточной ей не было равной по бегу и прыжкам. Шустрой девушке прочили лавры чемпионки Дальнего Востока, да помешала война. Забегая вперёд, скажем, что когда Егор вырос, то сумел воплотить мечту матери. Жаль, что к тому времени её уже не было на свете.

Бурная энергия была свойственна Нине, не щадившей себя ни на спортивных площадках, ни в работе. И столько она выплеснула сил в молодости, что их не хватило на борьбу с нагрянувшими невесть откуда серьёзными болезнями. Но к тому времени, которое мы описываем, ещё хранился немалый запас творческого огня.

Сразу же по возвращении в Сосновку Нина взялась создавать театр. В районном Доме культуры не было такой должности, какую она занимала в Ульяновском Доме народного творчества. И она стала режиссёром на общественных началах. А работать устроилась статистиком в управление сельского хозяйства. Шутила: «Здесь я зарабатываю на хлеб, чтобы кормить тело, а в театре спасаю душу».

Егорка мало что понимал в маминой философии. Гораздо больше его занимала бурная деятельность по созданию спектакля. Он хвостиком увязывался на репетиции, тянувшиеся допоздна. Его даже кто-то прозвал в шутку ассистентом режиссёра.

Потом настала пора всем селом строить декорации, шить костюмы, мастерить реквизит, запасаться гримом и многими нужными вещами. Самодеятельные артисты несли кто старинный стул, кто причудливую керосиновую лампу, кто подходящую обувь и одежду. У женщин таяли запасы помады и пудры, которыми пришлось делиться с будущими примадоннами.

«Не всё коту масленица» – запомнилось Егорке название пьесы. А ещё очень понравились старинные пистолеты, которые изготовил кто-то из сельских умельцев. Жаль, поиграть ими вволю мама не разрешила.

Заглянув в дуло пистолета, новоявленный театрал сообразил, что из него вполне можно стрелять. Надо только насыпать пороху, затолкать пулю и забить пыж. Насчёт капсюлей он уже соображал с той поры, когда на Украине ему в руки попались патроны. Воспоминание тут же обожгло, словно крапива, в которой он искал взорвавшиеся боеприпасы. Нет, лучше с этим делом не связываться.

Премьера спектакля прошла при огромном стечении сосновцев. Артисты волновались и забывали тексты ролей. Суфлёр из-за кулис подсказывал на весь зал реплики и куски монологов. Зрители не щадили ладоней, аплодируя землякам.

Во втором акте в углу над сценой должна была появиться луна. Кто-то из помощников второпях так задрапировал голубой марлей керосиновую лампу, изображавшую ночное светило, что она вспыхнула. Правда, её тут же быстро потушили, но в битком набитом зале резко завоняло горелым. И этот запах кружил головы до закрытия занавеса.

Дома бабушка Мария, когда всё закончилось и они обсуждали премьеру, вспомнила девчоночье прозвище дочери:

– Опять ты жару всем задала. И без огня не обошлось.

Мама была счастлива и смеялась громче всех. Сегодня она играла на сцене одну из главных ролей. Никто не узнал её в костюме купчихи и парике: и голос старушечий, и походка шаркающая. Успех был полный…

Приближался смотр художественной самодеятельности. Мама выучила целую главу из книжки про Ленина, как тот в тюрьме писал молоком письмо на волю. Когда в камеру неожиданно нагрянули стражники, Ильич быстро проглотил «чернильницу» из хлебного мякиша. И его не разоблачили. В этом месте мама принималась махать руками и бегать «по камере», якобы заметая следы преступления. Егорка вспоминал посещение музея в Ульяновске и удивлялся, как мама сумела воскресить такую сложную сценку.

Из города, где проходил смотр, Нина возвратилась со званием лауреата и ещё одной почётной грамотой.

И на этой стезе, уже в студенчестве, Егор повторит материнские достижения, получив за чтение своих стихов лауреатский диплом. Выходит, яблоко от яблони действительно падает неподалёку.

Минут годы. Всё растворится в сумерках памяти, затеряются грамоты и дипломы. Но мамин огонь продолжал освещать путь Егора и согревать душу.

Читательский билет

Выбухал в этом году Егор изрядно. И в Волге купался, и в пионерлагере на таёжной речке Горбыль успел побывать. Научился грести вёслами в лодке. Чуть не утонул возле самого берега, после чего ошеломлённым нутром понял закон Архимеда и смело стал переплывать озеро Кочковатое.

Солнце Приволжья и Приамурья выжгло на лице пять овальных отметин. Они шелушились, мать вздыхала: «Отчего это у тебя так?» А отец объяснял с медицинской точки зрения: «Лазит везде. Вот и нацеплял лишаёв, как пёс репьёв на хвост».

Некогда пухлые щёки опали, волосы ещё сильнее высветились. Руки-ноги обросли кое-какими мускулами и вытянулись, как у кузнечика. Да, бегать и прыгать он любил, хлебом не корми.

С губ улетучилась безмятежная улыбка. Всё чаще наш герой усмехался в ответ на вызовы времени. В карих глазах появилась задумчивость. Теперь он не бросался сломя голову навстречу неизвестности. Вряд ли бабушка Мария узнала бы его издали в толпе мальчишек. Всё чаще стали называть вчерашнего Егорку суровым именем Егор. А Егорушка и вовсе затерялся в раннем детстве.

Много чего с ним произошло!

А ещё Егор стал читателем. Вы, наверное, помните из начальных глав книжки, что смыслы и звуки родной азбуки он начал воспринимать очень рано. Вспомните про «букву-жук», узнанную в трёхлетнем возрасте.

Понравилось читать вместе матерью всё новые и новые книжки. Особенно про зверей и птиц, рыб и насекомых. Бианки и Пришвин стали любимыми писателями. Приключения мышонка Пика или спор обитателей леса о том, у кого самый лучший нос, увлекали в мир родной природы.

Книги мама приносила постоянно, в основном после того как получала зарплату.

Отец из командировок в дальние города тоже не забывал прихватить книжку-другую.

Стал Егор интересоваться тем, что читают родители. Так вошли в его сознание имена Пушкина и Лермонтова. А там и Толстой прибавился на книжной этажерке со своей трилогией ¹⁴.

Видя бурный рост сына, стали родители поговаривать о том, что осенью отдадут его в школу. Слово «отдадут» напугало бы иного мальца суровой неотвратимостью, но только не Егора. В свои шесть лет сделался он человеком бывалым, изрядно постранствовал по свету, много чего испытал на земле, на воде и в небе. Про таких, как он, в будущем придумают термин «дети войны». Лично мне выражение не очень-то нравится каким-то официальным оттенком. Возможно, другие воспринимают эти слова иначе. Спорить не буду.

Ближе к осени отправился Егор исследовать место грядущих действий. Одно дело приходить в школьный двор поиграть с друзьями, и совсем другое, когда надо каждый день спешить на уроки.

В главном здании школы заканчивалась побелка-покраска. В домишке для начальных классов – та же самая картина. Лишь стоявший на отшибе высокий пятистенок, срубленный из кондового сосняка, был полностью готов к новой учебной страде. Более того, сюда то и дело заглядывали мальчишки и девчонки. Спустя некоторое время они выходили назад со связками книжек.

Смекнув, что здесь выдают учебники, направил туда свои стопы и Егор.

Он смело толкнул дверь под вывеской «Библиотека», оказался внутри и поздоровался. Женщина средних лет, в очках, внимательно посмотрела на нового посетителя, кивнула в ответ и, не признав, поинтересовалась:

– Тебе чего, мальчик?

– Я за книжками.

– Понятное дело, не за пампушками, – улыбнулась хозяйка. Зайчики в её очках весело брызнули во все стороны. – Напомни, ты из какого класса.

– Я в первый пойду, – сглотнув слюну, выдавил из себя посетитель.

Библиотекарь оглядела мальчика с головы до ног. Убедившись, что по фактуре он может быть и второклассником, она достала из длинного деревянного ящичка чистую картонку.

– Говори имя и фамилию. Читать, надеюсь, умеешь? Вон какой добрый молодец.

Егор молча тряхнул выгоревшим на солнце «боксовским» чубчиком.

Заполнив формуляр, женщина вынула из стола ещё одну картонку, согнутую пополам.

– Вот твой читательский билет. По нему ты будешь получать и сдавать книжки.

Это ему понравилось, и он окончательно утвердился в мысли, что скоро станет школьником.

Женщина подошла к стеллажу и сняла с полки тоненькую книжку.

– Прочитаешь и вернёшь через три дня. Постарайся что-нибудь выучить наизусть.

Книжечка называлась «Колокольчики». Чёрно-белые рисунки сопровождали каждый стишок. Мальчик вколачивал в табуретку гвоздь. Девочки пили чай под тенистым деревом, а над блюдечком вились пчёлы. Малыш приделывал колесо к игрушечному грузовику…

Придя домой и проглотив залпом текст, Егор остался не совсем удовлетворённым. Стихи были явно рассчитаны на малышню. «Сю-сю, ля-ля…» Не то! В его возрасте даже неинтересно такое читать. Но одно стихотворение задержало внимание. Оказалось, что он знал его и не однажды распевал в хороводе у новогодней ёлки. Последний раз это было в ульяновском детсаде.

Маленькой ёлочке

Холодно зимой,

Из лесу ёлочку

Взяли мы домой.

Сколько на ёлочке

Шариков цветных,

Розовых пряников,

Шишек золотых!..

Воспитательница размахивала руками в такт музыке и одёргивала: «Егор, не кричи! Горло сорвёшь, и голос пропадёт». Егор снижал обертоны и допевал, затерявшись в ребячьем звонкоголосье:

…Встанем под ёлочкой

В дружный хоровод,

Весело, весело

Встретим Новый год!

Имя автора Егор не запомнил. Тысячи новых книг заслонили его. Но если вам будет интересно, отыщите хотя бы одну книжку Зинаиды Александровой ¹⁵. Сделать это нетрудно, особенно в эпоху интернета. Если очень повезёт, можете найти что-нибудь в библиотеках. За свою жизнь поэтесса издала более семидесяти книжек для детей. Наверняка хотя бы один сборничек где-нибудь да сохранился. Для этого вовсе не обязательно иметь читательский билет. Главное – желание.

Впереди Егорку ждали школа и вся последующая жизнь.