Цитаты из книги «Ромовый дневник», страница 12

Шварц много работал, а когда кончал работать, то пил. Дальше он спал, а затем возвращался на работу.

Я уже становился слишком стар, чтобы наживать могущественных врагов, когда у меня на руках совсем не было козырей. А кроме того, я лишился прежнего энтузиазма, который раньше меня заводил, позволяя делать то, что на мой взгляд, безусловно требовалось делать, и наделяя уверенностью, что от последствий я всегда убегу. Устал я бегать - и устал не иметь совсем никаких козырей.

Следующие шесть часов мы провели в крошеч­ной бетонной камере с двумя десятками пуэрто­риканцев. Сесть мы не могли, ибо сотоварищи на­ши обмочили буквально весь пол, — поэтому мы просто стояли в центре помещения, раздавая всем сигареты, будто представители Красного Креста. На вид это был воистину угрожающий сброд. Не­которые были пьяны, а другие, похоже, совсем без ума. Я чувствовал относительную безопасность, пока мы могли подкармливать их сигаретами, но всерьез задумывался, что будет, когда сигареты кончатся. Эту проблему решил для нас охранник, когда предложил нам покупать сигареты по десять цен­тов за штуку. Всякий раз, как нам требовалась одна сигарета для себя, мы были вынуждены покупать двадцать — по одной на душу населения в камере. После двух кругов охранник послал за новым бло­ком. Позднее мы выяснили, что безопасное стоя­ние в луже мочи стоило нам больше пятнадцати долларов, которые заплатили мы с Салой, посколь­ку у Йемона денег не было.

Ночь была душная, и во всем окружающем я чувствовал то же давление, то же ощущение проносящегося времени, тогда как оно, казалось, стоит на месте. Всякий раз, как я задумывался о времени в Пуэрто-Рико, я вспоминал старые магнитные часы, что висели на стенах классных комнат в школе моего детства. То и дело стрелка могла несколько минут не двигаться — я достаточно долго за ней наблюдал, уже задумываясь, не сломалась ли она наконец, — а затем меня всегда поражал ее внезапный перескок на три-четыре деления.

Я уже становился слишком стар, чтобы наживать могущественных врагов, когда у меня на руках совсем не было козырей. А кроме того, я лишился прежнего энтузиазма, который раньше меня заводил, позволяя делать то, что, на мой взгляд, безусловно требовалось делать, и наделяя уверенностью, что от последствий я всегда убегу. Устал я бегать — и устал не иметь совсем никаких козырей. Однажды вечером, сидя один в патио у Эла, я вдруг явственно осознал, что человек может жить собственным умом и собственной волей лишь определенное время. Я жил так уже лет десять, и у меня возникло ощущение, что резерв почти исчерпан.

Очень мало девушек благосклонно взирают на людей моей породы — мучителей беззащитных стариков.

Не то чтобы у меня имелся повод держать зуб на «деловых», во всяком случае обоснованный, нет… мне омерзителен сам акт купли-продажи. Так и тянет врезать какому-нибудь коммивояжеру по морде, чтоб до хруста, до багровых «очков» вокруг глаз…

-А мне здесь нравится, - ухмыляясь, сказал он. - Приятно, эдак сидеть, поглядывать на пляж и мечтать о всех тех вещах, которые можно проделать с помощью парабеллума.

– Вот свинья, – возмутился Моберг. – Он мог бы нам в пятницу заплатить. У него куча денег – я сам видел. Сала рассмеялся.

– У Гитлера тоже была куча денег, но он никогда по счетам не платил.