Читать книгу: «Пустота имеет имя»

Глава

ПУСТОТА ИМЕЕТ ИМЯ

Пролог

Время действия: настоящее. Агафье двадцать девять лет.

Она сидит перед зеркалом в съёмной квартире. Монитор выключен. В комнате только свет из окна — серый, мартовский, тот самый, который не даёт тени.

Агафья смотрит на своё лицо.

Она помнит, как это лицо травили. Она помнит, как его хотели. Она помнит, как мать смотрела на него с усталым страхом, а учительница литературы — с жалостью, а Даша — с предвкушением чужой беды.

Сейчас ей двадцать девять. Лицо всё ещё красивое. Но это уже не её лицо. Это вещь, которую она носит перед собой, как табличку с чужим именем.

— Ты здесь? — спрашивает она.

Никого. Зеркало молчит.

Агафья берёт со стола чёрный маркер. Медленно, не моргая, закрашивает своё отражение — сначала глаза, потом губы, потом всё лицо, пока в зеркале не остаётся только чёрный овал.

Потом смотрит на маркер. И видит, что стержень не потратился. Потому что она рисовала не по стеклу, а по себе.

— Ах вот как, — шепчет она.

В зеркале, поверх чёрного овала, начинает проступать что-то белое. Безликое. Без рта — но с голосом, который звучит прямо в позвоночнике.

«Ты всегда знала, чем закончится. Не притворяйся, что боишься».

Агафья не вздрагивает.

— Не боюсь.

«Знаю. Ты никогда не боялась исчезнуть. Ты боялась, что тебя увидят в последний момент. Но сейчас никого нет».

Она оглядывает комнату. Правда. Никого. Контролёр ещё не приходил выставлять счета. Скраббер ещё не касался её плеча своей белой кистью.

Есть только зеркало, Пустотник и она.

— Чего ты хочешь?

«Я хочу, чтобы ты перестала врать. Ты давно уже не человек. Ты — процесс очистки. Когда закончишь — меня не станет. Но и тебя — тоже».

Агафья кивает. Как кивала в детстве Даше, которая называла её страшной. Как кивала матери, когда та спрашивала «что не так». Как кивала начальнику, который говорил «улыбнитесь, вы такая красивая».

— Хорошо.

Встаёт. Нажимает на кнопку монитора. Открывает файл — ту самую рукопись без автора и названия.

Первая строка на экране:

«Ты всегда хотела исчезнуть. Я помогу».

— Я знаю, — говорит Агафья и начинает вычитку.

Часть 1. Стираемые

Глава 1. Самая красивая девочка в классе

В третьем классе Агафья Тишина узнала, что красивое лицо — это вина.

Это открытие не пришло через зеркало. Дома никто не говорил ей о внешности. Мать, уставшая женщина с серыми глазами и сединой в тридцать пять, смотрела на дочь как на вещь, которую нужно прокормить, одеть и не трогать. «Хорошая девочка» — вот максимальная похвала. Никто не сказал Агафье, что она красива. Она сама не знала.

А потом пришла Даша.

Даша Рябинина сидела за второй партой у окна. В том возрасте, когда некрасивость ещё не маскируют косметикой, Даша была некрасивой: широкое лицо, мелкие прыщики на лбу, жидкие волосы, собранные в хвост, который вечно торчал вбок. Даша была умной. Даша была лидером. Даша первой заметила, что новенькая с фамилией Тишина носит платья, которые не мнутся, и говорит так тихо, что её приходится переспрашивать.

— Ты чего такая красивая? — спросила Даша на перемене.

Это был не комплимент. Это был первый камень.

Агафья не знала, что ответить. Она пожала плечами. Даша запомнила это пожимание как оскорбление.

На следующий день Даша принесла в класс список. «Самые красивые девочки 3 «Б»» — было написано фломастером на листе в клетку. Первое место занимала Даша. Второе — её подруга Лена. Третье — девочка из параллельного класса, которую никто не знал. Агафьи в списке не было.

— Это потому, что ты не красивая, — объяснила Даша, глядя Агафье прямо в глаза. — Ты просто странная.

Агафья кивнула. Ей показалось, что так и есть: она странная, а Даша просто добрая — сказала правду.

Через неделю список изменился. Теперь он назывался «Самые страшные девочки». Агафья занимала в нём первое место.

— Но ты же говорила, я красивая, — тихо сказала Агафья.

— Я пошутила. — Даша улыбнулась. — Ты реально страшная. У тебя глаза как у рыбы.

Агафья не заплакала. Она тогда ещё не знала, что плакать вредно. Просто внутри что-то щёлкнуло, как кость, которую вправили обратно в сустав. Она поняла: её лицо — это ошибка. Если бы оно было другим, её бы не трогали. Если бы его не было совсем — её бы не замечали.

«Быть невидимой — безопасно», — подумала десятилетняя Агафья. И это стало её первым правилом.

В пятом классе буллинг приобрёл форму.

У Даши появился блог — тогда это называлось «страничкой» в ещё не модной соцсети. Даша фотографировала Агафью, когда та не видела: за едой в столовой (в нелепом фартуке), у доски с поднятой рукой, в раздевалке, когда Агафья переодевалась. Даша не выкладывала эти фото сразу. Она копила.

Под каждой фотографией в школьных чатах писали одно и то же: «строит из себя», «шлюха», «заслуженно».

Агафья не знала, за что «заслуженно». Она ни с кем не целовалась, не красилась, не ходила на дискотеки. Она читала. В библиотеке, за третьим стеллажом, там, где пахло пылью и никто не искал. Когда библиотекарь спросила, почему она не играет с одноклассниками, Агафья ответила:

— Они меня не любят.

— За что?

Агафья хотела сказать «за лицо», но это звучало глупо даже для неё. Она промолчала. И тогда поняла второе правило: вопросы о боли нельзя задавать тем, кто не хочет слышать ответ.

В седьмом классе красивое лицо превратилось в клетку.

Агафья вытянулась, похудела, волосы из мышино-русых стали тёмными и густыми — словно природа решила наверстать упущенное. Мальчишки начали смотреть. Сначала просто смотрели. Потом стали подходить на переменах.

— Тишина, дай списать.

— Тишина, пойдём в кино.

— Тишина, ты чё такая недотрога?

Агафья не отвечала. Она выучила: если открыть рот — Даша или её подруги найдут, что сказать в ответ. И никогда это не будет в пользу Агафьи.

Однажды на физкультуре Даша подошла к ней в душевой. Они были вдвоём. Даша смотрела на тело Агафьи — длинное, бледное, с выступающими ключицами — и её лицо исказилось. Не злостью, чем-то более древним.

— Ты думаешь, ты особенная? — спросила Даша.

— Нет.

— Правильно думаешь. Потому что особенных не бывает. А красивые — бывают. И их всех когда-нибудь трахают и бросают. И тебя — тоже.

Агафье было тринадцать. Она не знала, что означает «трахают». Но запомнила интонацию — предвкушение. Даша хотела, чтобы с Агафьей случилось что-то плохое. Не потому, что Агафья сделала что-то плохое, а потому, что её лицо существовало без разрешения.

В девятом классе Агафья перестала чувствовать себя человеком.

Это не было депрессией в клиническом смысле. Она ела, спала, училась на четвёрки и пятёрки. Она даже иногда смеялась — над книгами, над старыми комедиями, которые смотрела одна в наушниках. Но смех был механическим. Словно её кто-то запрограммировал на правильные реакции, а настоящие чувства отключил за ненадобностью.

Однажды учительница литературы задала сочинение: «Опишите самый счастливый день вашей жизни».

Агафья написала: «Я не помню такого. Наверное, его не было».

Учительница вызвала родителей. Мать пришла, выслушала, заплакала — впервые на глазах у Агафьи. «Что я сделала не так?» — спросила мать у учительницы, а не у дочери.

«Вы не сделали ничего», — хотела сказать Агафья. Но промолчала. Потому что правда была другой: счастье — это когда тебя видят и не делают больно. А её видели всегда, но больно делали тоже всегда.

В выпускном классе Агафья решила исчезнуть в первый раз.

Не умереть. Исчезнуть.

Она перестала выходить в коридор на переменах. Забилась на последнюю парту у стены, так что видна была только макушка. Отросла чёлку до глаз. Носила тёмную одежду, которая не отражает свет. Она хотела стать тенью — чтобы одноклассники забыли, как она выглядит.

Это почти сработало. В последней четверти Даша сказала:

— А помните Тишину? Странная такая была.

— А, да, — ответил кто-то. — А куда она делась?

Они смотрели сквозь Агафью. Прямо сквозь. Она сидела за своей партой, сжимая в кармане хлебную крошку (нервная привычка, оставшаяся с девяти лет), и улыбалась. Впервые за пять лет — искренне.

«Они меня не видят, — подумала она. — Я сделала это. Я стала прозрачной».

Но Пустотник тогда ещё не пришёл. Потому что для настоящего исчезновения мало чёлки и тёмной одежды. Нужно перестать хотеть, чтобы тебя увидели. Даже случайно. Даже ласково. Агафья ещё не доросла до этого. Она всё ещё надеялась, что кто-нибудь заметит её отсутствие.

В день выпускного Даша подошла к ней сама.

Они стояли у крыльца школы. Даша — в коротком платье и туфлях на каблуках (не умела ходить, но старалась). Агафья — в чёрной водолазке, с чёлкой, закрывающей пол-лица.

— Слушай, — сказала Даша. — Ты прости меня. Мы были дурами.

Агафья посмотрела на неё. В груди ничего не дрогнуло. Не было ни злости, ни обиды, ни облегчения. Даша для неё уже была не человеком — персонажем из прошлой жизни, который случайно зашёл в кадр.

— Хорошо. Я прощаю.

Она не простила. Она просто вырезала Дашу из своей памяти, как лишнюю запятую. Чисто, без следа.

Через месяц Даша попыталась найти Агафью в соцсетях — и не смогла. Через год уже не помнила, зачем искала. Через три года не помнила, что Агафья Тишина вообще существовала.

Агафья вырезала её. Не из мести. Из гигиены.

Так впервые Скраббер посмотрел на неё из отражения школьного зеркала — ещё размытый, ещё не уверенный в себе. Но уже голодный.

Мать встретила Агафью после выпускного на кухне.

— Ты красивая, — сказала мать. Впервые за много лет. Может, впервые вообще.

— Знаю.

Она не сказала «спасибо». Потому что красивое лицо было не подарком, а проклятием, которое она научилась носить, как тяжёлую сумку — согнувшись, чтобы не зацепить никого углом.

— Ты хоть кого-нибудь любила? — спросила мать.

Агафья подумала. Вспомнила библиотеку с запахом пыли. Вспомнила, как учительница литературы плакала над её сочинением. Вспомнила, как Даша в душевой смотрела на неё с предвкушением.

— Нет. Но это не страшно. Я не хотела никого любить в этом месте.

— В каком месте?

Агафья не ответила. Она хотела сказать «в этом теле», но поняла, что звучит театрально. А она не была театральной. Она была тихой — той, кто научился быть тенью раньше, чем научился просить о помощи.

Ночью она не спала. Сидела на подоконнике, смотрела в чёрное окно.

В отражении — лицо. То самое. Большие глаза, губы, которые никогда не говорили «нет», чёлка, которую она так и не отстригла. Красивое лицо. Виновное лицо.

Агафья представила, что его нет. Что в отражении — просто стекло. Чистое. Прозрачное. Ни одного лишнего элемента.

«Вот тогда я буду свободна», — подумала она.

И заснула. Впервые за десять лет — без снов.

А в углу комнаты, там, где обои расходились по стыку, кто-то белый и безликий начал принимать форму. Но Агафья не видела. Она была слишком занята новым умением — не чувствовать.

Глава 2. Первая чистота

Ей было четырнадцать. Буллинг достиг дна, но дно оказалось не твёрдым — оно провалилось, и Агафья упала дальше.

В ту весну она поняла, что школа — это не место для учёбы. Школа — это клетка, где хищники учатся распознавать жертву по запаху. Запах Агафьи был особенным: тишина, красивое лицо, отсутствие желания защищаться. Самый лакомый кусок.

Даша к тому времени уже не травила её в открытую — это было ниже её достоинства. Она делегировала.

Мальчишки из параллельного класса подходили на переменах. Не все — трое. Самые громкие. Один брал её за подбородок и поворачивал лицо к свету, как товар. Другой шептал на ухо то, от чего волосы встают дыбом. Третий просто стоял рядом и смеялся — густо, масляно, с причмокиванием.

Агафья не плакала. Не кричала. Не жаловалась.

Она замерла.

Это была не храбрость. Это был анабиоз. Когда боль становится фоновой, живое существо учится отключать всё, кроме необходимого для выживания. Агафья отключила страх. Потом стыд. Потом почти всё, что делало её человеком. В голове остались только три кнопки: «терпеть», «молчать», «исчезнуть». Последняя была самой привлекательной.

Учитель биологии звался Виктор Семёнович.

Ему было пятьдесят два. Он носил очки в толстой оправе, пах табаком и дешёвым одеколоном и никогда не повышал голос. Ученики его не боялись. Ученицы — тоже. Потому что Виктор Семёнович был никем — серой мышью, которая вела уроки по учебнику тридцатилетней давности.

Никто не знал, что он смотрит.

Агафья заметила первой. Не потому что была внимательной — потому что привыкла быть наблюдаемой. За десять лет травли она научилась сканировать взгляды быстрее любого радара. Её выживание зависело от того, кто и как на неё смотрит.

Взгляд Виктора Семёновича был не таким, как у мальчишек.

Те смотрели с похотью, приправленной жестокостью. Им хотелось сломать её красивое лицо, потому что оно было запретным плодом, который они не умели сорвать.

Виктор Семёнович смотрел иначе. Он смотрел как коллекционер — как человек, который давно выбрал экспонат и теперь ждёт, когда тот созреет, чтобы его можно было не трогать, а изучать. Но «изучать» в таком тоне, от которого у Агафьи немели пальцы.

Это началось в октябре. К декабрю она уже знала расписание его дежурств по этажу. К январю поняла, что он специально задерживается после уроков в те дни, когда у неё дополнительные занятия по русскому. К февралю увидела, как он трогает её тетрадь — не так, как трогают обычную вещь, а так, как трогают чужую кожу, когда думают, что никто не видит. Провёл пальцем по её почерку. Медленно. С закрытыми глазами.

Агафья не сказала никому. Не потому что боялась, что не поверят, а потому что внутри уже работала другая программа: не «спаси себя», а «удали источник боли».

В марте он позвал её остаться после урока.

Обычный повод: «Поможешь разобрать гербарий». В классе никого. За окном — серое небо, мокрый снег, тишина, такая плотная, что можно резать.

— Садись ближе, — сказал Виктор Семёнович.

Она села. Не потому что послушалась, а потому что хотела видеть его лицо в деталях: запоминать, анализировать, потом стереть.

Он разложил на столе засушенные растения: клевер, подорожник, крапиву. Его пальцы дрожали — мелко, как у алкоголика после первой рюмки. Он не пил. Он просто сдерживался.

— Ты очень способная, — сказал он. — Таких девочек нужно… поддерживать.

Агафья молчала. Смотрела на его руки, на обкусанные до крови ногти, на обручальное кольцо — женатое, но давно не снимавшееся.

— Ты никому не говоришь о своих проблемах. Это правильно. Люди не поймут. Я понимаю.

Он положил руку ей на плечо — не на голое плечо, поверх кардигана. Но Агафья почувствовала это как ожог. Не тело отреагировало. Что-то другое. Что-то, что жило в ней и ждало приказа.

— Убери руку.

Он убрал. Улыбнулся — криво, извиняюще, по-собачьи.

— Я просто хочу помочь. Ты очень красивая, Агафья. Это большая ответственность — быть такой красивой. Нужно, чтобы кто-то старший направлял.

Вот здесь что-то щёлкнуло. Не в ней. В ком-то за её спиной.

Агафья оглянулась. Никого. Только тень от шкафа с реактивами — слишком длинная и слишком белая для весеннего дня.

— Я пойду.

— Останься, — попросил он. Голос сел до шёпота. — Пожалуйста.

Она встала. Он тоже. Между ними стоял стол с гербарием — пятьдесят сантиметров трухлявой древесины.

— Ты даже не представляешь, как я… — начал он.

Она представила. И впервые в жизни Агафья Тишина не убежала и не замерла. Она сделала третий шаг — тот, которого никто от неё не ждал. Она посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

— Исчезни.

Ничего не произошло.

Он моргнул. Отступил. Поправил очки.

— Что?

— Ничего. У меня голос сел. Я сказала «извините».

Она вышла из класса, закрыла дверь, прислонилась спиной к стене и выдохнула. В груди колотилось сердце, но это был не страх. Это было что-то новое. Вкус власти.

«Он не исчез, — подумала она. — Но я попробовала».

Через три дня Виктор Семёнович не вышел на работу. Через неделю выяснилось: он уволился. Написал заявление «по собственному желанию». Сказал завучу, что больше не может находиться в школе.

Завуч рассказала учительской. По школе пошли слухи: у мужчины проблемы с психикой, жена забрала детей и уехала, он сам заперся в квартире и не открывает дверь.

Агафья слушала и кивала. Как все.

Но ночью, лёжа в темноте, она вспоминала его лицо в тот момент, когда сказала «исчезни». Он не испугался. Он послушался.

Не её. Кого-то, кто стоял за её плечом.

Она села на кровати, включила ночник. Тени на стене дрожали, но не от света — они двигались сами. Собирались в один силуэт. Высокий. Белый. Безликий.

— Ты здесь.

Не вопрос. Констатация.

Скраббер вышел из угла.

Он был не таким, как в детских кошмарах. Не монстр и не призрак. Что-то среднее между больничной простынёй и манекеном: человеческая форма, но без единой черты. Гладкая белая поверхность там, где должно быть лицо. Кисти вместо пальцев — не руки, а плоские лопасти, которыми можно гладить, стирать, удалять.

Он подошёл к кровати. Агафья не отодвинулась.

«Ты позвала», — сказал он. Без рта, но звук шёл из его груди — низкий, как вибрация бетономешалки.

— Я не звала.

«Ты сказала «исчезни». Не ему. Мне».

Она хотела возразить — и не смогла. Потому что это была правда. В тот момент в классе она обращалась не к учителю. Она бросила приказ в пустоту — и пустота ответила.

— Что ты сделал с ним?

«Ты просила чистоты. Я дал чистоту. Он больше не прикоснётся ни к кому. Никогда».

— Он жив?

Скраббер наклонил голову. Это был жест, который у человека означал бы «я не понимаю вопроса», а у Скраббера — «ты задаёшь неправильные вопросы».

«Он существует. Но не как человек. Как воспоминание, которое никто не может вызвать».

Агафья медленно кивнула.

Она не почувствовала ничего. Ни ужаса, ни триумфа, ни сожаления. Только удовлетворение — чистое, как дистиллированная вода. Источник боли удалён. Мир стал чище на одного хищника.

— Ты будешь делать это, когда я попрошу?

«Я буду делать это, когда ты будешь чистой. Чистота — это отсутствие лишнего. Лишнее — это те, кто заставляет тебя чувствовать».

— А если я захочу чувствовать?

Скраббер приблизился вплотную. Она почувствовала холод — не физический, а тот, который исходит от пустоты, от места, где должно быть сердце.

«Ты не хочешь чувствовать. Ты хочешь, чтобы боль прекратилась. Я — единственный способ».

Агафья смотрела на его белое лицо, на пустоту там, где у других глаза, нос, рот — всё, что делает человека узнаваемым. И впервые в жизни ей захотелось стать такой же. Чистой. Пустой. Невидимой.

— Хорошо.

Скраббер коснулся её лба своей кистью.

Это было похоже на то, как если бы ей сбрили кожу. Слой за слоем. Сначала ушли воспоминания о том дне в классе: детали, запах гербария, дрожащие пальцы учителя. Потом ушёл страх перед мужчинами — не весь, но самая острая часть. Потом ушло что-то ещё, что Агафья не могла назвать, но что грело её по ночам. Она не заплакала. Она почувствовала облегчение.

— Ещё.

«Не торопись. Чистота требует времени. Ты слишком грязная сейчас. Полная чувств».

— Я не чувствую.

«Чувствуешь. Иначе зачем ты попросила меня прийти?»

Скраббер отступил в угол и растворился в трещине между обоями, будто его никогда не было.

Но в горле у Агафьи остался привкус — металлический, свежий, похожий на кровь после того, как вырвали зуб, который болел годами.

Она облизала губы.

«Ничего не болит. Наконец-то».

На следующее утро в школе она не помнила имени учителя биологии. Знала, что был какой-то мужчина, знакомое лицо? Нет. Просто функция. Человек, который вёл уроки. Потом ушёл. Всё.

Агафья посмотрела в окно. Снег таял. Весна приближалась.

— Ты чего улыбаешься? — спросила одноклассница через парту.

— Разве?

Она провела пальцами по губам. Они действительно растянулись в улыбку. Не механическую, не выученную. Настоящую.

«Это не радость, — поняла она. — Это вкус чистоты».

В углу класса, за шкафом с учебниками, белая тень одобрительно кивнула.

Глава 3. Университет: новая клетка

Ей было семнадцать. Она переехала в город, где никто не знал её лица.

Общага на окраине. Комната на четверых. Девчонки из глубинки — такие же перепуганные, такие же бедные, такие же готовые жрать друг друга за место у окна. Агафья выбрала кровать у стены — так, чтобы её не было видно с порога. Правило номер один: не занимать пространство.

С ней поселились три:

Лена — круглая, звонкая, с короткими пальцами, вечно в кетчупе на футболке. Кричала по утрам: «Девки, вы видели, какой сегодня день?!» (день был никакой).

Ира — маленькая, злая, с хронической мигренью и вечной обидой на мать, которая не дала ей айфон. Носила тёмные очки даже в душе.

Света — та, кого все боялись. Красивая по-другому: не как кукла, а как нож. Острые скулы, стрижка под ноль, татуировка на шее — череп с бантиком. Света спала в наушниках и никогда не закрывала дверь в туалет.

Агафья смотрела на них и чувствовала ничего. Не радость, не страх, не надежду. Только расчёт: кто опасен, кто безопасен, кого можно стереть, если начнёт мешать. Никто не знал, что внутри неё живёт Скраббер. Да она сама не называла его по имени. Просто иногда, по ночам, когда общага затихала, она чувствовала холод в углу — и знала: он здесь. Ждёт. Готов чистить.

Университет встретил её запахом казёнщины — хлорка, старая бумага, чужие духи в лифте. Филфак. Агафья выбрала его потому, что книги не причиняют боль. Книги можно закрыть. Людей — нет.

Первая лекция по введению в литературоведение. Профессор — старик с лицом уставшей лошади — объяснял разницу между автором и повествователем. Агафья слушала вполуха. Она знала эту разницу лучше любого: автор — это тот, кто живёт и страдает. Повествователь — чистый голос. Голос без тела.

«Я хочу быть повествователем, — подумала она. — Смотреть на всё сверху. Не чувствовать. Не участвовать».

Скраббер согласно дрогнул за её спиной — невидимый для других, осязаемый только ею.

На второй неделе её заметили. Не все. Один.

Денис. Третьекурсник, поэт (публиковался в местной газете, писал про «девушку-дождь»), носил шарф даже в сентябре. Увидел Агафью в читалке — она листала Ахматову без всякого выражения на лице. Подошёл. Спросил: «Ты чего такая грустная?»

— Я не грустная. Я читаю.

— Ахматова — это про боль, — сказал он, улыбаясь так, будто открыл Америку.

— Ахматова — это про точность. Боль без точности — это сопли.

Денис моргнул. Улыбка стала заинтересованной. Он сел рядом. Начал говорить о рифме, о паузнике, о том, как стихи лечат. Агафья слушала и чувствовала: он хочет не её, он хочет её боль. Хочет быть спасателем. Для него красивая грустная девочка — это проект, который можно закрыть сексом и стихами.

Она не обиделась. Она уже давно ни на что не обижалась.

Через неделю они «встречались». Встречались — громко сказано. Они сидели в кафе, пили эрзац-кофе из бумажных стаканов, он читал ей свои стихи вслух. Плохие стихи: про луну, про вечность, про «твои глаза цвета остывшей золы» (у Агафьи глаза были серыми, обычными, никакой золы). Она кивала. Ей было всё равно.

Она хотела одного: понять, есть ли у неё внутри что-то ещё, кроме пустоты.

Первый поцелуй случился в сквере у фонтана. Пахло рябиной и прелыми листьями. Денис наклонился, взял её лицо в ладони (холодные, влажные), поцеловал. Агафья закрыла глаза. Ничего. Абсолютно. Как будто кто-то приложил к губам сырое мясо.

Она отстранилась. Денис смотрел с надеждой и страхом — как будто она должна была вынести вердикт.

— Нормально.

Это была ложь. Но она уже умела врать так, чтобы никто не заметил.

Ночью в общаге она высунулась в окно и курила — хотя не курила никогда. Скраббер стоял рядом — белый, безликий, спокойный.

«Ты ничего не почувствовала», — не спросил, утвердил он.

— Ничего.

«Это хорошо. Чувства — это грязь. Без них ты чище».

— Я хотела почувствовать. Хотя бы боль. Хотя бы страшно.

«Зачем тебе боль?»

Агафья затянулась. Дым вышел кривым, некрасивым клубком. Она закашлялась, выбросила сигарету.

— Чтобы знать, что я ещё живая.

Скраббер приблизился. Его холод коснулся её щеки — там, где минуту назад лежали влажные пальцы Дениса.

«Живое — это то, что может умереть. Ты не можешь умереть. Ты можешь только исчезнуть или остаться. Выбери».

Агафья закрыла окно. Занавески дёрнулись, как испуганные призраки.

— Я выбираю исчезнуть. Но не сейчас. Сейчас мне нужно кое-что проверить.

«Что?»

— Болит ли у меня внутри хоть что-то. И если да — я это вырежу. Раз и навсегда.

Она переспала с Денисом через две недели.

В его комнате — общага, другой корпус, на стенах плакаты с Набоковым и постеры «Секретных материалов». Окно выходило на стройку. За окном стучали бетономешалки — ритмично, тупо, как пульс коматозника. Денис старался. Был нежным. Спрашивал «тебе больно?», «хочешь, я остановлюсь?». Агафья смотрела в потолок. Там была трещина в форме материка. Австралия. Никого вокруг. Пустыня.

Она хотела почувствовать что угодно. Удовольствие. Отвращение. Страх. Но тело работало как механизм — влажное, послушное, мёртвое. Денис кончил, вздохнул, поцеловал её в плечо. «Ты классная», — сказал он.

«Я пустая», — подумала она.

Встала. Оделась. Вышла. Не оглядываясь.

В коридоре столкнулась со Светой — той самой, с черепом на шее. Света курила у окна, глядя на Агафью без всякого любопытства.

— Трахалась?

— Нет.

— Врёшь. Я по лицу вижу. У тебя лицо как после похорон.

Агафья остановилась. Впервые кто-то сказал ей правду не с жестокостью, а с усталой констатацией.

— А какое должно быть?

— Не знаю. — Света пожала плечами. — Я лесбиянка. Мне мужики не интересны. Но даже я знаю: секс не должен выглядеть как уборка туалета.

Агафья хотела уйти — но ноги не слушались. Скраббер за её спиной напрягся: она почувствовала, как его холод стал острее. Он не любил, когда кто-то видел правду. Правда — это лишнее. Правду нужно чистить.

— Иди ты, — сказала Агафья Свете. — Иди ты на хуй.

Света не обиделась. Усмехнулась. Затушила сигарету о подоконник.

— Когда захочешь поговорить по-настоящему — я в триста восьмой. Но предупреждаю: ты мне не нравишься. Ты слишком чистенькая. Такие обычно или сбегают, или кончают с собой.

Света ушла. Агафья осталась одна в коридоре.

Скраббер вышел из тени — отчётливо, почти телесно. На него никто не смотрел, но он был здесь. Белый. Гладкий. Его кисть потянулась к горлу Агафьи — не душить, гладить.

«Она опасна. Она видит тебя. Таких нужно удалять первыми».

Агафья почувствовала вкус чистоты на языке — тот самый металлический, как после удалённого зуба.

— Нет. Не сейчас.

«Почему?»

— Потому что она сказала правду. А правду не вырезают. Правду… я ещё не знаю. Я подумаю.

Скраббер отступил. Но не растворился. Он ждал. Он всегда ждал.

Через месяц Денис бросил её. Не вынес молчания. «Ты как стена, — сказал он. — Я в тебя стучусь, а ты даже эха не даёшь». Агафья кивнула. «Прости», — сказала она. Не потому что виновата, а потому что «прости» закрывает любую дверь быстрее, чем ключ.

В тот вечер она сидела на подоконнике в общаге. Дождь. Город внизу — как схема кровообращения больного. Огни машин — эритроциты, спешащие к мёртвым органам. Она взяла осколок зеркала — разбила накануне случайно. Смотрела на своё отражение в осколке. Красивое лицо. Красивое — значит виновное.

«Я могу разрезать его, — подумала она. — Прямо сейчас. По вертикали. От скулы до подбородка. Тогда все увидят, что внутри меня нет ничего. Только белое мясо. Как у Скраббера».

Она прижала осколок к щеке. Кожа дрогнула — не от страха, от холода стекла. Потекла первая капля крови.

— Сделай это, — шепнула пустота за спиной.

Агафья замерла.

В осколке отразился Скраббер — белый, безликий, кисти вытянуты к ней, как к ребёнку, который учится ходить.

«Если ты разрежешь лицо — все увидят шрам. Шрам — это память. Память — это грязь. Ты не хочешь грязи».

— Чего я хочу?

«Ты хочешь стать чистой. Настолько чистой, чтобы тебя нельзя было увидеть. Не потому что ты спряталась, а потому что тебя нет».

Агафья опустила осколок. Кровь на щеке высохла через минуту — Скраббер слизал её своим холодом. Не осталось ни шрама, ни следа.

«Хорошая девочка. Скоро ты станешь невидимой. А пока — терпи».

Она закрыла глаза. И представила, что её нет. Ни тела, ни лица, ни голоса. Только чистый лист. Белый. Без единой буквы. В этой картине не было ничего страшного. В этой картине был покой.

Глава 4. Вторая чистота

Ей было двадцать три. Она работала в издательстве «Пустошь» третий месяц и уже знала: люди — это тоже текст. Их можно вычитывать. Их можно чистить. Их можно удалять.

Офис находился в подвале бывшего хлебозавода. Стены из жёлтого кафеля, который никогда не отмыть до конца. Запах сырости, старых дрожжей и дешёвой бумаги — той, что желтеет через год. Шесть столов, три монитора, один обогреватель на всех. Начальница — Марьяна Львовна, женщина с лицом из воска и руками, которые всегда пахнут луком. Коллеги — две вычиткицы за сорок (Люба и Тома) и администратор Костя, молодой, прыщавый, который смотрел на Агафью так, будто она была стеклянной дверью, в которую можно врезаться.