Читать книгу: «Сосновка»

Глава 1. «Обычный вечер»

Картошка кипела.

Марина убавила огонь, сдвинула крышку – пар полез вверх, к потолку, к пятну от протечки, которое Серёга обещал закрасить ещё в мае. Банка тушёнки стояла на столе, и Марина взяла нож-открывалку – тупой, кривой, Серёга обещал наточить ещё в апреле. Много он всего обещал.

За столом Даша рисовала. Высунула язык – всегда высовывала, когда старалась. Фломастеры веером, локоть торчит, бумага сползает. Марина машинально подвинула лист обратно. Даша не заметила.

На подоконнике стояла сова. Деревянная, кривая, с одним глазом больше другого. Серёга вырезал за вечер – «ну а чё, сова». Марина десять раз хотела убрать, и десять раз не убрала. Стояла сова, смотрела на кухню одним глазом хитро, другим – удивлённо.

За окном темнело. Конец сентября – ещё не холодно по-настоящему, но уже рано. Где-то жгли ботву, и дым тянулся по улице, смешивался с запахом мокрых листьев. Осень. Настоящая, сосновская: костры, грязь, чай горячий, и утром иней на траве, а днём ещё можно без куртки.

Марина подцепила крышку тушёнки и наконец отогнула – пальцы соскользнули, жир брызнул на стол.

– Чёрт.

– Мам, ты сказала плохое слово.

– Я сказала «чёрт». Это не плохое.

– Папа говорит, что плохое – это когда на «б».

– Папа много чего говорит.

Даша хихикнула и вернулась к рисунку. Марина вытерла стол. Слила воду с картошки – пар в лицо, – выложила тушёнку, размешала. Хлеб, тарелки, вилки – на автомате. Чайник на плите тихо нарастал.

Половица в прихожей скрипнула.

Марина переступила порог – не глядя, тем движением, которое за семь лет въелось в ноги, – и заглянула в сени. Дверь хлопнула. Холодный воздух, запах опилок и курева. Серёга. Ботинки – грязные, рабочие, со сбитыми носами – стоят на полу, не на коврике, конечно.

– Привет, – сказал он из-за вешалки. Куртка зашуршала – снимал, пихал на крючок, мимо вешалки, конечно, куртка сползла. Марина видела в полутьме сеней: опилки в волосах, футболка тёмная от пота, на лбу – полоса от пыли, которую он вытирал рукавом. Устал. Хорошо устал, по-рабочему – не так, как когда без дела, тогда другая усталость, вязкая, дурная.

– Привет. Руки помой.

– Ага.

– И ботинки.

– Чё ботинки?

– На коврик, Серёж.

Он посмотрел вниз, как будто впервые увидел. Подвинул ботинки носком на коврик. Марина промолчала.

В кухне Даша уже вскочила.

– Папа! Папа, смотри!

Серёга зашёл, вытирая руки полотенцем – мокрые, красные, в мелких царапинах. Занозы, ссадины, тёмная полоска под ногтями, которую никакое мыло не берёт. Руки плотника. Пахло от него деревом и свежей стружкой – сильнее, чем табаком. Хороший запах. Его запах.

Даша ткнула рисунок ему в лицо.

– Это ты!

Серёга взял лист, отодвинул на расстояние вытянутой руки. Прищурился. На рисунке стоял человек с чем-то огромным в руках. Зелёные штаны, шапка и десять старательно нарисованных пальцев.

– Это что, бензопила?

– Нет! Это обычная!

– А почему она больше меня?

– Потому что ты далеко стоишь.

– А. Ну, логично.

Марина поставила тарелки, глянула на рисунок – по-детски криво, но что-то Дашка уловила.

– Художница, – сказала Марина. – И в кого бы.

Серёга отмахнулся.

– Да ладно.

Но пальцы чуть сжали лист. На секунду что-то мелькнуло в лице – и ушло. Марина видела. Не в первый раз.

Не комментировала. Давно научилась.

Серёга прилепил рисунок на холодильник – магнитом, рядом с прошлым, где Даша нарисовала учительницу с головой больше тела. Холодильник был в рисунках, как в чешуе. Снизу – старые, выцветшие, ещё каракули. Сверху – свежие, уже похожие на что-то. Марина иногда снимала нижние, но Даша замечала: «Мам, а где мой динозавр?!» – и приходилось вешать обратно.

* * *

За столом тесно – от локтей, от пара, от всего разом. Чайник засвистел, Марина сняла, обожгла палец. Дашины фломастеры так и торчали с края, рядом с кетчупом, который она потребовала и забыла.

Серёга ел молча, по-рабочему – подбирая хлебом подливу, отламывая куски, не поднимая головы.

Даша ковыряла вилкой.

– Не хочу тушёнку.

– Ешь.

– А если с кетчупом?

– Ешь, Даша.

Вздох. Семилетний, трагический, на весь стол. Вилка ткнула в картошку с таким видом, будто картошка лично её обидела.

Серёга наложил себе добавки – молча, не спрашивая. Картошка дымилась. Хлеб он отламывал, не резал – привычка, бесившая Марину первые три года; потом перестала замечать. За окном стемнело окончательно – в стекле отражались три головы за столом и лампа над ними. Тепло. Тесно. Привычно.

– Мам. Мам, ты знаешь, что Настя сделала?

– Нет, – Марина села наконец. Ноги гудели. Смена – с восьми до двух, потом Петрович с очередным порезом, Лена звонила: «37.2, это нормально?» Нормально, Лен. Нормальная температура, нормальный ребёнок. Магазин, ужин. Пятница. – Что Настя сделала?

– Она поссорилась с Лёшей. С тем Лёшей, из «б» класса.

– Ужас.

– Мам, серьёзно! Она сказала, что больше не будет с ним сидеть. И пересела! К Полине!

– К Полине? – Серёга поднял голову. Лицо серьёзное. Ни тени улыбки. – Это серьёзный шаг.

– Да! А Лёша потом на перемене сказал, что ему всё равно.

– Всё равно, – повторил Серёга. – Ну-ну.

– Но он врал! Потому что Настя видела – он смотрел. Весь урок.

– Весь урок, – Серёга кивнул. – Плохой знак.

Марина поймала его взгляд поверх Дашиной головы. Серёга – с каменным лицом, только в уголке рта дёрнулось. Марина сжала губы. Нельзя. Даша обидится.

– И что, – спросила Марина, – помирились?

– Нет! Настя сказала – никогда!

– Никогда – это до понедельника, – Серёга откусил хлеб. – Или до вторника.

– Папа!

– Что? Я серьёзно. Любой нормальный Лёша к вторнику одумается.

Даша надулась. И засмеялась – визгливо, заразительно, на весь дом, так, что за стеной, наверное, дёрнулся дед Боря. Хотя дед Боря не дёргался ни от чего – глухой.

Марина поймала себя на улыбке. Убрала. Ни к чему.

Даша доела картошку. Тушёнку оставила – Марина промолчала, пятница, ладно. Серёга допивал чай, обхватив кружку обеими руками – грелся. Целый день на улице – сентябрь ещё не холод, но к вечеру тянет.

– А ты как? – спросила Марина. – Зинаида Павловна?

Серёга прожевал, глотнул чай.

– Мариш, ей восемьдесят два года. Восемьдесят два. Два смысла в жизни осталось – внуки в городе и я, которому надо объяснить, что я всё делаю совершенно не так.

– Ну так. Она видела, как строили.

– Да много чего она видела. БАМ, трам, та-ра-рам. Её послушать, так она весь Союз своими руками отстроила. «Серёженька, ты не так строгаешь. Серёженька, а вот Василь Иваныч, покойник, строгал по волокну.» Я ей говорю – Зинаида Павловна, я уж с рубанком обращаться умею. А она: «Да вижу я, как ты умеешь! Всё бы вам, молодым, побыстрее да попроще, а вот в моё время…»

Он поднял палец – скрюченный, назидательный.

Даша хихикала. Марина закатила глаза. А Серёга уже рассказывал: Зинаида Павловна принесла ему чай в кружке с надписью «Лучшей бабушке», и пока он пил, стояла рядом и контролировала, чтобы не обжёгся. «Мелкими глотками, Серёженька. Мелкими.»

Но вся пантомима прервалась стуком в окно.

Марина не повернулась. Знала.

– Серёг! – приглушённое, через стекло. Лёхино лицо – круглое, ухмыляющееся, нос красный от холода. Или не от холода. – Выйдешь?

Серёга посмотрел на Марину. Она не посмотрела на него. Тишина длилась секунду.

– Завтра, Лёх.

– Ну, завтра так завтра.

Лёха исчез. Шаги по гравию – тяжёлые, лёхины, удаляющиеся. Через полминуты – Оксанин голос, откуда-то из-за заборов, в вечернем воздухе:

– Лёш! Ну ты где?!

Марина встала, пошла к двери – закрыть получше, подтянуть. Зимой разбухнет и перестанет закрываться, а Серёга скажет «весной поправлю». У порога – пакет. Газета, а в газете – яйца. Десяток. Баба Валя. Молча, как всегда. Не стучит, не заходит – просто ставит и уходит. Марина подняла пакет, ощупала – тёплые ещё. Значит, недавно. Значит, ждала, когда Серёга придёт, чтоб не мешать.

Завтра Марина скажет «спасибо» через забор. Баба Валя махнёт рукой.

Убрала яйца в холодильник. За стеной дед Боря врубил телевизор – новости, громко. Дед Боря был глухой на оба уха, хоть и утверждал, что «левое нормальное». Левое нормальное у деда Бори слышало примерно так же, как правое. Тамара Ильинична, его жена, давно перестала бороться с громкостью. Теперь вся улица Лесная смотрела новости вместе с дедом Борей, хотели того или нет.

Марина сгребла тарелки в раковину, Серёга забрал чайник, свою кружку, взял полотенце. Молча, не сговариваясь – двенадцать лет, и слова для этого кончились давно. Она мыла, он сушил. Его руки рядом – большие, с содранной кожей на указательном пальце, с той тёмной полоской под ногтями. Руки, которые чинили всё на изоленту. Проводка – изолента. Кран – изолента. Дверца шкафа – изолента и один шуруп вместо трёх. «Работает? Работает.» Через неделю отваливалось.

А из дерева – другое. Другие руки, другой человек. Точный, терпеливый, неторопливый – будто весь разгильдяй куда-то девался. Табуретка Даши: шесть лет, не скрипнула ни разу. Заяц на спинке – гладкий, тёплый на ощупь, будто живой. Мужики, которые видели, молчали. Молчали – значит, хорошо. Они не молчат, когда плохо.

Марина один раз сказала: «Серёж, ты бы мебель делал, на заказ, у тебя же руки…» Он: «Ну, надо же оборудование, помещение…» И всё. И тема закрыта. Она больше не поднимала. Научилась. Иногда, когда он строгал что-нибудь в сарае для души – табуретку, рамку, фигурку, – она слышала из дома: ровный, спокойный звук рубанка. И думала: вот этот Серёжа. Настоящий. Который мог бы. Потом звук замолкал, Серёга заходил, и вешал куртку мимо крючка, и говорил «а чё на ужин», и всё возвращалось.

Последнюю тарелку поставила в сушку, сполоснула руки. Горячая вода – пальцы размякли, и хотелось стоять так ещё минуту.

Из большой комнаты – писклявые голоса какого-то мультика, музыка, Дашин смех. Серёга сел рядом с ней, вытянул ноги на ковёр. Даша привалилась, не отрываясь от экрана. Он положил руку ей на макушку – не думая. Марина видела из кухни: двое на диване, голубой свет на лицах, его рука на её голове. Постояла так – минуту, может, две. Мультик кончился, пошёл следующий. Даша зевнула.

– Даш, ванна.

* * *

Серёга нёс Дашу на плече через коридор – мокрые волосы мазнули Марину по щеке, яблочный шампунь, тёплый затылок. Даша обмякла, болтала ногами в пижамных штанах. Марина шла следом, переступив половицу – ту самую.

В Дашиной комнатке – на стене прикнопленный рисунок: дом с дымом из трубы, солнце в углу, мама и папа по бокам, Даша посередине. Все держатся за руки.

Серёга опустил Дашу на кровать. Та зарылась в подушку, подтянула одеяло до носа.

– Пап, а расскажи.

– Чего расскажи?

– Ну… расскажи.

Он сел на край кровати. Матрас просел под ним. Даша смотрела снизу – глаза блестели в свете ночника.

– Жила-была, – начал Серёга.

– Не «жила-была». По-настоящему.

– По-настоящему? Ладно. Жил-был один мужик, красавец – каких свет не видывал. И была у него жена, тоже красавица, но не такая красивая, как мужик, конечно.

Мокрое полотенце прилетело с порога – точно в затылок. Серёга даже не обернулся.

– Мам! Не мешай!

– Так вот. Пошёл этот мужик строить крыльцо одной бабке. А бабке восемьдесят два года, и она знала про строганье вообще всё. Стоит над ним и говорит…

Он поднял скрюченный палец – Даша уже хихикала, узнавая:

– «Серёженька, ты не так держишь!»

Даша засмеялась – тихо, сонно. Глаза закрывались.

– А дальше?

– А дальше мужик пришёл домой, и дочка не хотела спать.

– Хотела…

Не договорила. Глаза закрывались. Ресницы – длинные, Серёжины.

Ночник – слабый, жёлтый, с облезлым зайцем на колпаке. Марина купила два года назад в районе, заяц уже облезал, но Даша не хотела другого. Этот – её. Этот зайчик охранял от темноты.

Серёжа наклонился и поцеловал в макушку – в мокрые волосы.

– Спокойной ночи, Дашка-букашка.

– …папочка, – выдохнула Даша, уже почти оттуда.

Каждый вечер – с рождения.

Через минуту дыхание стало ровным. Серёга осторожно поднялся – матрас скрипнул, Даша не шевельнулась – и вышел, обняв Марину на секунду в дверях.

Марина выключила верхний свет, оставила ночник. Постояла в дверях – секунду, может, две. Даша дышала ровно, тихо. Одеяло уже сползло – всегда сползает. Марина поправила – тёплая. Пальцы пахнут яблочным шампунем. Вышла, оставив дверь, как всегда. Приоткрытой.

На кухне тихо и чисто – сова на подоконнике, часы тикают, холодильник гудит. Их дом. Семь лет в этих стенах – или стены в них, уже не разберёшь.

Серёга вышел курить на крыльцо. Марина прошлась по кухне – тряпкой по столу, сову поправила (завалилась, кривая), замок на люке дёрнула. Руки сами, голова уже пустая. Подошла к окну.

Серёжин силуэт на крыльце, огонёк сигареты, дым – вверх, прямо, безветренно. За ним – двор, забор, пустой участок с фундаментом, а дальше – ничего. Темнота и звёзды. Яркие, осенние, какие бывают только здесь, где фонарей на улице один, и тот мигает.

Тишина. Не городская, придавленная, а настоящая. Такая, в которой слышно, как сосед через три дома кашляет на крыльце. И как далеко, за лесом, идёт товарняк – низкий, едва уловимый гул, который скорее чувствуешь, чем слышишь.

Марина стояла у окна и смотрела на мужа, который курил и смотрел на звёзды. Тридцать пять лет, опилки в волосах, и завтра снова к Зинаиде Павловне. Не уехал, не спился, не бросил. Стоит. Курит. Её.

Вернулся, закрыл дверь – щеколда щёлкнула. Пахло табаком и холодным воздухом.

– Завтра крыльцо Зинаиде Павловне?

– Ага. Доделать надо.

– Серёж.

– М?

– За электричество надо заплатить.

Пауза. Он стоял у раковины, наливал воду в стакан.

– Серёж.

– Заплачу.

Тема закрыта. Не ссора. Даже не разговор – перекличка. Он заплатит к среде. Или к четвергу. Марина знала. Марина подождёт. Потом заплатит сама. Как обычно.

– Завтра кино? – спросил он из коридора.

– Можно. Если Дашка даст.

– Дашка будет спать. Или рисовать.

– Или рисовать, пока мы смотрим.

– Тоже вариант.

Их суббота. Маленькая, негромкая. Ноутбук на кровати, какой-нибудь фильм, который оба не досмотрят – он уснёт на середине, она будет смотреть одна, тыкая его локтем на громких моментах.

В ванной зеркало запотело – Марина протёрла ладонью и встретилась с собой. Круги под глазами, хвост съехал набок. Тридцать три – или сорок три, зависит от освещения. Ладно. Бывало хуже.

Кровать просела с его стороны – каждую ночь скатывалась к нему. Натянула второе одеяло: первое Серёга украдёт, а котёл запустит «когда реально похолодает». Ноги уже ледяные.

Легла. Потолок – белый, с трещиной от угла до лампы. Надо бы замазать. Или не надо – уже своя.

Потёрла костяшку – большим пальцем по указательному. Не думая – привычка. Не от нервов – просто так, когда день кончился и тело ещё не остановилось, а голова уже пустая.

Серёжа лёг рядом, протянул руку и накрыл её пальцы – ладонь тёплая, шершавая. Ни слова. Марина замерла, и пальцы перестали тереть.

Тишина.

Дом затихал – слой за слоем. Холодильник – ровный гул, привычный, давно незаметный. Дед Боря наконец выключил телевизор – стена замолчала. Ветер – по раме, чуть-чуть, на одной ноте. У Михалыча собака гавкнула – один раз, коротко – и замолчала. Капля из крана в ванной – подтекает, Серёга чинил, изолентой, не помогло. Кап. Кап. Потом перестанет.

Серёга захрапел. Глухо, с присвистом. Двенадцать лет. Марина морщилась первый год. И второй. Потом перестала. Теперь если не храпит – просыпается. Тишина будит. Храп – колыбельная.

Закрыла глаза. Тело тяжёлое, ватное. Пятница. Завтра – выходной. Можно не заводить будильник. Можно не думать про бабу Зою и её давление, про Петровича и его порезы, про Ленин звонок – «37.2, это нормально?», про квитанцию за электричество. Можно просто лежать, слушать дом и ни о чём.

Тишина.

На самом краю – там, где сон уже забирает, а мысли расплываются – Марина поймала.

Или ей показалось.

Храп прекратился. Не так, как бывает – когда перевернётся и замолчит на минуту, а потом снова. Просто – тишина. Ровная.

Марина не открыла глаза. Слишком сонная. Слишком тяжёлые веки. Но где-то – на самой обочине, уже за границей – он не храпит. Не ворочается. Лежит. Тихо.

Мысль скользнула и ушла. Как тень по полу от окна. Сон забрал раньше, чем Марина успела повернуть голову.

Утром он будет нормальным. Встанет, поставит чайник, поцелует Дашу в макушку, скажет «доброе утро, Мариш».

Глава 2. «Сосновка»

Баба Зоя уже сидела на лавочке у крыльца, когда Марина подошла. Без десяти восемь, вторник.

– Зоя Петровна, я ещё не открыла.

– А я и не тороплюсь. Посижу.

Сидела она здесь, судя по примятой газете на коленях, минут двадцать. Марина молча отперла дверь – замок заедал, надо бы сказать в администрацию, хотя в администрации скажут «напишите заявление», а заявление будет лежать до весны.

В кабинете – привычное: хлорка, кушетка, плакат «Профилактика гриппа» с 2019-го, который Марина давно перестала замечать. Холодильник с вакцинами загудел, когда включила свет – будто проснулся. Окно во двор: школьная ограда, турники, лужа у ворот, которая не высыхала с сентября.

Марина повесила куртку, вымыла руки, поставила чайник. Пока закипал – разложила журнал, ручку, тонометр. Руки работали сами, а голова была ещё дома – Дашка не хотела кашу, опять, и Серёга вместо каши дал ей печенье, когда Марина вышла в ванную. Думал, не заметит – заметила, но промолчала. Вторник, утро, сил спорить нет.

– Можно?

Баба Зоя стояла в дверях – маленькая, в платке, в куртке поверх кофты поверх ещё одной кофты. Октябрь для бабы Зои начинался в августе.

– Садитесь. Рукав закатайте.

– Давление, Марина Сергеевна. Опять давление. С утра голова – как чугунок.

Манжета, груша – стрелка поползла вверх. Баба Зоя смотрела на прибор с недоверием человека, который уже решил, что прибор врёт.

– Сто сорок на восемьдесят пять.

– Двести. Я чувствую – двести.

– Зоя Петровна. Сто сорок.

– Врёт ваш прибор.

Марина сняла манжету, записала в карту. Баба Зоя сидела – не вставала, не одевалась. Руки сложила на коленях, подождала, пока Марина закроет журнал.

– Что-то ещё, Зоя Петровна?

Зря спросила. Баба Зоя поправила платок, вздохнула – длинно, с подходом.

– Я вам не жалуюсь, Марина Сергеевна. Но вы понимаете. Опять зять. Вот что он за человек? Дашеньку на день рождения не позвал. Свою внучку! Родную! Наташка молчит – а я молчать не буду.

Дашенька – не её Даша, а Зоина внучка. Марина кивала, не перебивая. Зять был виноват во всём: в давлении, в погоде, в том, что автобус ходит два раза в день. Марина слушала – не потому что интересно, а потому что баба Зоя приходила не за таблетками. За «посидеть и поговорить». За тем, чтобы кто-то кивнул и сказал «ну надо же». Марина говорила «ну надо же». Баба Зоя уходила довольная. До следующего вторника.

– Таблетки пьёте?

– Пью, пью. Утром белую, вечером розовую.

– Наоборот, Зоя Петровна. Розовую утром.

– А какая разница?

– Большая.

Баба Зоя ушла. На столе осталось облепиховое варенье. Банка, крышка замотана тряпочкой: «Вам, Марина Сергеевна, а то худая совсем.» Марина худая не была, но с бабой Зоей спорить – как с тонометром: бесполезно, у неё своя правда.

* * *

Между бабой Зоей и Петровичем – окно. Марина пила чай, смотрела в окно на школьный двор. Шла перемена – крики, мяч, кто-то плакал у забора – учительница подошла, присела на корточки. Второй класс, Дашкин. Марина поискала глазами – не нашла. Значит, внутри – рисует.

Петрович пришёл в десять – глаза в пол, кепка натянута до бровей.

– Здрасте, Марина Сергеевна.

– Садись. Кепку сними.

Снял – скула лиловая, припухшая, губа лопнула и запеклась.

– Об косяк, Марина Сергеевна. Ночью встал и – бац.

Марина осмотрела скулу – кость была цела, ничего серьёзного. Промыла ссадину и обработала, руки делали всё привычно – тампон, перекись, мазь, – а Петрович сидел смирно и морщился, когда жгло. От него пахло табаком и вчерашним перегаром, глаза были красные, припухшие – выспался, но не тем сном, после которого отдыхают.

– Иван Петрович.

– А?

– Ничего.

Что она скажет? «Не пей»? Говорила. «Сходи к наркологу в район»? Говорила. Петрович кивал, улыбался виновато, обещал. Приходил через неделю – порез, ушиб, «об стекло», «упал». Марина обрабатывала и молчала, он уходил – система работала.

– Вот спасибо, Марина Сергеевна. Золотые руки.

– Лёд прикладывай. Пельмени, что-нибудь замороженное. Если опухнет – приходи.

– Есть, командир.

Ушёл, натянув кепку и сунув руки в карманы. До четверга, а может, до пятницы, если повезёт.

Марина вымыла руки – горячая вода была единственной роскошью ФАПа, которая работала стабильно – и постояла, глядя на пар. За окном прозвенел школьный звонок, крики стихли, дети потянулись внутрь.

Зазвонил телефон.

– Марина Сергеевна? Это Лена. Лена Морозова. У Кирюши покраснение на шейке. Такое пятнышко. Это опасно?

– Лена. Большое пятно?

– Ну… с монетку. Розовое. Вроде не чешет. Может, аллергия?

– Ел что-нибудь новое?

– Морковку тёрла ему… может, от морковки?

– Может, от морковки. Понаблюдайте. Если к утру не пройдёт – приходите, посмотрю.

– А если ночью больше станет?

– Позвоните, Лена.

На том конце повисла пауза – потом шорох, Кирюшин писк, телевизор.

– Спасибо, Марина Сергеевна. Извините, что беспокою.

– Вы не беспокоите.

Положила трубку. Двадцать три года, одна, муж на вахте, ребёнок первый. Марина помнила это состояние – когда каждое пятнышко на коже как приговор, когда кажется, что если отвернёшься на секунду – случится что-то непоправимое. Потом проходит. Потом привыкаешь, что непоправимое случается не от пятнышек.

В обед – бутерброд с сыром, чай из термоса. В кабинете тихо – хлорка, гул холодильника. Хорошая тишина – рабочая, своя. Здесь Марина знала, что делать. Симптом – диагноз – действие. Не как дома, где симптомов нет, диагноза нет, а что-то всё равно – нет, ничего. Всё нормально.

Позвонил Серёга.

– Мариш, тут такое дело. Зинаида Павловна доплатить хочет. За крыльцо. Говорит – мало заплатила.

– И?

– Ну, я отказался.

Марина молча прожевала бутерброд.

– Серёж.

– Ну а чё? У неё пенсия. Мне неудобно.

– У нас за электричество не оплачено.

– Ну…

– Серёж, за электричество. И Дашке ботинки зимние нужны.

– Мариш, ну не мог я у бабки… она мне чай каждый день выносит. В кружке «Лучшей бабушке». Мелкими глотками.

Марина закрыла глаза. Досчитала до трёх – внутри, привычка.

– Ладно.

– Ну вот и ладно.

– Наличники когда закончишь?

– Сегодня доделаю. Там немного осталось.

– Хорошо.

Положила трубку. Не ссора и не разговор – перекличка. Он не возьмёт у старухи деньги – потому что Серёга. Она заплатит за электричество – потому что кто-то должен. Двенадцать лет.

* * *

После обеда Марина выписала справку кому-то из пятиэтажки и села за отчёт в район – компьютер, серый и квадратный, включился с третьего раза и думал дольше бабы Зои. Набила цифры, отправила и к трём закрыла кабинет.

На улице стоял октябрь – солнце низкое, жёлтое, било в глаза. Лужи с утра подёрнулись плёнкой, к вечеру замёрзнут, первые в этом году. Пахло дымом от ботвы и мокрой землёй, тяжёлым осенним запахом, от которого хочется горячего чаю и лечь.

«Берёзка» была через два дома по Советской – Марина заходила почти каждый день. Колокольчик над дверью звякнул.

– О, Марина!

Нина Павловна стояла за прилавком, как всегда, – в розовой кофте, фартуке, очки на цепочке. Двадцать лет в этих трёх квадратных метрах: полки, холодильник с колбасой, хлеб в ящике, водка в ряд. И тетрадка в клетку – долговая книга Сосновки.

– Хлеб, макароны, масло подсолнечное.

– А чего тушёнку-то не берёшь? Серёжа не охотится больше?

– Нина Павловна, он никогда не охотился.

– А, ну. Мой-то покойный, Виталий Сергеевич, каждую осень – с ружьём! Три зайца приносил. Или двух. Ну, одного. Но какой заяц, Марина!

За спиной скрипнула дверь, потянуло духами – сладкими, неместными. Ира Шабловская вошла с причёской, маникюром и пакетом из «Магнита» в руке – в «Магните» дешевле, но за сметаной Ира ходила к Нине Павловне, то ли по привычке, то ли из дипломатии.

– Ну что вы, девочки, опять очередь?

Очередь – Марина. Одна. Нина Павловна расцвела – Ира покупала не в тетрадку.

Марина заплатила, сложила в пакет. На крыльце Ира догнала:

– Мариш, Генка говорит – Серёга ваш наличники красиво делает. Может, нам? У нас с южной стороны потрескались.

– Поговорю с ним.

– Ну поговори. Заплатим нормально.

«Нормально» у Шабловских – это нормально. Не Зинаида Павловна с пенсией и кружкой «Лучшей бабушке». Марина кивнула.

* * *

Домой шла привычным путём – с Советской на Лесную. Пакет оттягивал руку, Марина перехватила удобнее. Прошла мимо школы, где было тихо – уроки ещё шли, только флаг на крыше хлопал на ветру. Мимо панельных серых пятиэтажек, где на лоджиях сушилось бельё вперемешку с велосипедами и ящиками. Под ногами похрустывал гравий, потом пошла грунтовка, мягкая после дождей. Идти было хорошо – ноги несли сами, голова отдыхала после дня.

У Гуляевых – Люда. У забора, руки в карманах. Тёмные очки.

В октябре.

– Здравствуй, Люд.

– Привет. Всё нормально.

Марина не спрашивала.

Худая, острая, подбородок вверх – Люда всё делала с достоинством. И пластырь клеила аккуратно: бежевая полоска под правой дужкой очков, ровненько, почти не видно. Почти.

За забором – голос дяди Миши, невнятный, громкий. Не разобрать – телевизор или нет.

Хлопнула калитка – Катя, в наушниках и школьной куртке, прошла мимо с глазами в телефон, не подняв головы.

Марина шла дальше. В голове – карточка, как всегда: «Гуляев М.С., ушиб мягких тканей левого предплечья.» Позавчера. «Об забор, Марина Сергеевна.» И раньше: «Гуляева Л.А., ушиб скуловой области.» Дверью. Забором. Стеклом. Удивительно травмоопасный посёлок.

Что сделаешь? Участковый в районе, приезжает – если звонят. Люда не звонит. Марина обработала, перевязала, записала. Посмотрела ему в глаза – не отвёл. Не стыдно – привык. И Люда привыкла. И Катя. И Марина.

– Маринка!

Тамара Ильинична сидела на лавке у своего дома, на посту – в вязаной шапке и пальто, со взглядом человека, который видит всё и расскажет всем.

– Слышала? Гуляиха опять! Все видят – все молчат! Я вот пирожки ей несла, а она в очках! В октябре!

– Тамара Ильинична, ну.

– Что «ну»? Довёл бабу. А Мишка-то – ходит, грудь колесом! Мой Борис Семёныч, покой… – она махнула рукой в сторону дома, откуда гремел телевизор, – живой он, живой. Мой Борис Семёныч руки не распускал. Ну, почти.

Марина взяла пирожок – с капустой, тёплый. Не спорила – с Тамарой Ильиничной бесполезно, зато пирожки хорошие.

– Спасибо, Тамара Ильинична.

– Кушай! Серёже привет. И Дашеньке!

Вся Сосновка звала её Дашенькой. Серёга – «Дашка-букашка». Марина – просто Даша.

Свернула на Лесную – забор, калитка, свой двор. На крыльце развалился Барсик, баба-Валин кот – рыжий, толстый, наглый, – прямо на проходе. Марина переступила. Барсик недовольно зевнул.

Из дома доносились визг и хохот. Марина постояла секунду на крыльце, слушая, – хороший звук. Не плачут, не дерутся.

В сенях стояли Дашины кроссовки, рядом ещё одни, поменьше – Настя. Марина повесила куртку, поставила пакет. Из большой комнаты пахло фломастерами и бумагой. Обе сидели на полу среди красок – Настины косички свесились над рисунком, а Даша рисовала, высунув язык.

– Мам! Смотри!

Дом, дерево, три человека – два больших, один маленький. Все держатся за руки.

– Красиво, Даш.

– А это Настя нарисовала.

Дом, дерево, три кошки.

– Тоже красиво. Ели?

– Не-а.

Марина забрала пакет из сеней, отнесла на кухню. Нарезала хлеб, достала масло, налила молока. «Девочки, идите есть!» Смотрела, как они жуют бутерброды – быстро, запивая молоком. Настя ела аккуратно, над тарелкой, Даша – как всегда, крошки везде.

– Мам, а можно Настя ночевать останется?

– Настю мама ждёт.

– Ну ма-а-ам.

– Даш.

Допили молоко и убежали обратно к рисункам. Марина вытерла стол и разбирала продукты, дожёвывая пирожок Тамары Ильиничны – хлеб в хлебницу, макароны в шкаф, масло на полку. Поставила чайник. Руки работали сами, а голова была пустая – хорошая пустая, рабочая.

За окном послышались шаги по гравию, хлопнула калитка. Серёга – в куртке, со стружкой в волосах. Стянул ботинки в сенях, не развязывая, прошёл на кухню. Пахло деревом, табаком и вечером.

– Наличники сдал? – спросила, не оборачиваясь.

– Сдал. Зинаида Павловна довольна. Сказала «наконец-то ровненько, Серёженька».

– Значит, не ровненько.

– Значит, ровненько. Она так хвалит.

Из комнаты – «Папа!» – и Даша повисла, как всегда. Серёга поднял, перекинул через плечо: «Тяжёлая, Мариш, что ты в неё кладёшь?» Даша визжала, колотила кулачками по спине. Настя смотрела с пола, подтянув колени к подбородку.

Настю отправили домой, когда стало темнеть, – мама ждёт. Даша проводила до калитки, вернулась, повздыхала минуту и полезла рисовать дальше.

Вечером зашли Лёха с Оксаной – «на минутку», которая растянулась на полтора часа. Лёха принёс пиво, Оксана – Полинку, и та сразу утащила Дашу в комнату.

На кухне стало тесно и шумно. Серёга с Лёхой открыли по бутылке и сразу ушли в работу – стропила, расценки, Шабловский.

– Генка, сука, обещал к пятнице. Я приезжаю – конь не валялся.

– Так Генка всегда, – Серёга пожал плечами.

– Так я ему и говорю!

Оксана закатила глаза – слышала, видимо, не в первый раз. Марина налила ей чаю, себе тоже, и они сели у окна, пока мужики занимали остальной стол.

– В «Магните» масло видела? Триста двадцать. За подсолнечное, – Оксана грела руки о кружку, хотя чай давно остыл, привычка. – Я Лёхе говорю – скоро на воде жарить будем, раз такие цены.

– У Нины Павловны двести восемьдесят.

– Ну, у Нины Павловны срок годности такой, что масло ещё Брежнева помнит.

Марина фыркнула. За стеной дед Боря гремел телевизором, из комнаты доносился Полинкин командирский голос и Дашкин хохот. Барсик заглянул на кухню, понюхал Лёхин ботинок и ушёл на крыльцо – обиделся, что гости пришли без еды.

Когда Лёха с Оксаной собрались – стемнело. Калитка хлопнула, Лёхин смех за забором, Оксанино «шапку надень» – и тишина.

Марина убрала со стола. Серёга мыл кружки – молча, не спрашивая.

– Михалыч, кстати, не хочет на следующий заказ, – сказал, стряхивая воду. – Говорит, далеко.

– Какой заказ?

– Потом скажу.

Марина не переспросила.

* * *

Серёга курил на крыльце. Марина вышла – не курить, подышать. Октябрь: днём ещё тепло, вечером зябко, и хочется кофту, и хочется внутрь, но стоишь – потому что небо.

Звёзды – яркие, осенние, сосновские. Такие бывают только там, где фонарей один и тот мигает. Тишина – настоящая. Собака у кого-то гавкнула и замолчала. Товарняк за лесом – не слышно, скорее чувствуешь.

Серёга затянулся. Огонёк высветил пальцы – содранная кожа, тёмные ногти. Выдохнул – дым поднялся прямо, безветренно.

– Мариш.

– М?