Читать книгу: «Сосуд»

Сосуд

Пролог

Он проснулся от того, что его не было.

Это трудно объяснить словами – язык не приспособлен для описания отсутствия себя. Обычно, когда человек приходит в себя, первым возникает я есмь. Я здесь. Я чувствую. Я думаю. А потом уже идут уточнения: где, почему, как долго.

Сейчас первым было пустое место.

Он лежал на холодной поверхности. Глаза были закрыты, но веки не чувствовали тяжести – они просто были, как дверь, которая не заперта, но и не открыта. Воздух касался лица. Он чувствовал его – сухой, без запаха, без движения. Воздух не циркулировал. Воздух стоял.

Он открыл глаза.

Потолок был белым. Не серовато-белым, не кремовым, не цветом слоновой кости. Абсолютно белым. Таким белым, что у него не было глубины. Он выглядел не как поверхность, а как отсутствие всякой иной возможности. Если бы у белого цвета могло быть имя собственное, этот потолок носил бы его.

Он попробовал пошевелиться.

Руки слушались. Ноги слушались. Шея слушалась. Он приподнялся на локтях и осмотрелся.

Комната была кубом. Белый куб. Без окон, без дверей, без швов между стенами, полом и потолком. Свет лился отовсюду и ниоткуда – не было ни ламп, ни панелей, ни щелей. Просто было светло, как бывает во сне, когда источник света не имеет значения, потому что сон сам себе источник.

Он был не один.

Рядом, на таком же белом полу, лежали люди. Он насчитал их, поворачивая голову: один, два, три… Всего девять. Десять вместе с ним. Они лежали в неестественно симметричном порядке – словно их разложили по невидимой сетке, выверяя расстояния линейкой.

Все они были одинаковыми.

Нет, не похожими. Не одного типажа. Одинаковыми.

Он смотрел на ближайшего – тот лежал на спине, лицом к потолку. Те же скулы. Тот же разрез глаз. Тот же изгиб бровей. Тот же шрам над левой бровью – тонкая белая линия, которую он знал, потому что она была и на его лице. Он поднял руку и коснулся своей брови. Шрам был на месте. И у лежащего напротив – тоже.

Сердце ударило раз. Потом ещё один. Потом застучало ровно, без паники – пока без паники. Паника придёт позже, когда мозг закончит собирать данные и начнёт их интерпретировать.

Он встал.

Пол был тёплым. Не холодным, как показалось сначала, а ровно температуры тела. Если бы не визуальная очевидность твёрдой поверхности, можно было подумать, что он стоит на чём-то живом.

Он обошёл первого. Потом второго. Потом третьего.

Все мужчины. Все примерно одного возраста – между тридцатью пятью и сорока пятью, хотя определить точнее мешало отсутствие возрастных маркеров: ни морщин, ни седины, ни той специфической усталости, которую лицо накапливает к сорока. Лица были чистыми, как у молодых, но черты – зрелыми.

На груди у каждого была цифра.

Не татуировка. Не нашивка. Не маркер. Цифра была вписана в кожу, как если бы кто-то взял и переопределил пигментацию на клеточном уровне. Чёрная, идеально ровная, без намёка на шероховатость. У первого – «1». У второго – «2». У третьего – «3». И так до девятого.

Он посмотрел на свою грудь.

«10».

Десятый.

Он подошёл к стене. Провёл по ней ладонью. Гладко. Тепло. Без швов. Он нажал сильнее – стена не поддалась, но и не оттолкнула. Она была именно такой, какой должна быть стена. Просто стена.

– Есть кто-нибудь? – сказал он.

Голос прозвучал глухо. Комната не давала эха – звук умирал, не долетев до противоположной стены. Или долетал, но не возвращался. Он не мог понять.

Никто не ответил.

Он вернулся к лежащим. Наклонился над первым. Дышал ли тот? Он прислушался. Нет. Или да? Он приложил пальцы к шее первого. Кожа была тёплой. Живой. Пульс был – редкий, глубокий, как у спящего.

Он перешёл ко второму. Тот же пульс. Та же теплота.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Все живы. Все спят. Все одинаковы.

Он остановился над девятым и вдруг понял, что не знает, как его зовут.

Это было странное ощущение – не провал в памяти, а именно отсутствие факта. Он знал, что у него должно быть имя. Он знал, что имена существуют. Он даже чувствовал, что где-то в глубине сознания есть место, где это имя записано, но сейчас это место было пустым, как комната.

Он знал, что он есть. Но не знал, кто.

Он сел на пол, скрестив ноги, и закрыл глаза. Попробовал вспомнить что-нибудь. Любое. Лицо. Запах. Звук. Слово.

Ничего.

Не было пустоты – была тишина. Как если бы память не исчезла, а просто… замолчала. Она была там, он чувствовал её объём, её тяжесть, но она не отзывалась. Как книга, все страницы которой на месте, но текст написан невидимыми чернилами.

Он открыл глаза.

Первый пошевелился.

Это было едва заметное движение – дрожь век, лёгкое напряжение мышц шеи. Но в неподвижности комнаты это выглядело как взрыв. Десятый замер, наблюдая.

Первый открыл глаза.

Он смотрел в потолок несколько секунд, потом медленно перевёл взгляд на Десятого. Их глаза встретились. В глазах Первого не было узнавания. Не было страха. Было то же самое, что только что чувствовал сам Десятый: пустое место, где должно быть «я».

Первый сел. Посмотрел на свои руки. Потрогал лицо. Потом перевёл взгляд на остальных.

– Кто… – начал он. Голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. – Кто вы?

– Я не знаю, – ответил Десятый. – Я не знаю, кто я. Я не знаю, где мы. Я не знаю, почему мы здесь.

Первый посмотрел на свою грудь. Увидел цифру «1». Потом посмотрел на грудь Десятого.

– Почему у тебя десять?

– Потому что я десятый.

– Десятый… чего?

– Не знаю.

Они замолчали. Тишина была плотной. В ней было слышно, как дышат остальные – ровно, глубоко, во сне.

Потом зашевелился Второй. Потом Третий. Они просыпались один за другим, как домино, запущенное невидимой рукой. Каждый проходил через одни и те же фазы: неподвижность, открытые глаза, осознание своего тела, встреча взглядов с другими, вопрос, на который нет ответа.

Когда проснулся Девятый, все десять сидели в кругу. Они были одинаковы. Одинаковые лица. Одинаковые шрамы. Одинаковые цифры на груди.

Они молчали.

И в этой тишине заговорил голос.

Он не исходил ниоткуда – он был везде. В стенах. В полу. В воздухе. В их собственных головах. Он был спокоен, этот голос. Спокойнее, чем может быть спокоен человек. В нём не было угрозы. Не было насмешки. Была только констатация, которая сама по себе была страшнее любого крика.

– Доброе утро, – сказал голос. – Вы, наверное, хотите знать, кто вы.

Никто не ответил.

– Это сложный вопрос, – продолжил голос. – Более сложный, чем вы думаете. Вы не потеряли память. Ваша память на месте. Она просто… разделена. Каждый из вас помнит часть. Только часть. И ни один не помнит всего.

Десятый посмотрел на Первого. Первый смотрел на Девятого. Девятый смотрел в пол.

– Вас десять, – сказал голос. – Вы все – один человек. Или были им. Теперь вы десять сосудов. В каждом из вас – фрагмент одной жизни. Чтобы узнать, кто вы, вы должны собрать эти фрагменты.

– Как? – спросил Пятый. Его голос дрожал.

– Есть только один способ, – ответил голос. – Вы должны умирать. Каждый раз, когда один из вас умирает, его воспоминания переходят к тем, кто остался. Они не делятся поровну. Они вливаются. Полностью. Вы становитесь больше. Вы становитесь полнее. Последний, кто останется, вспомнит всё.

Тишина.

– А если мы не будем умирать? – спросил Шестой.

– Тогда вы ничего не вспомните. Вы будете сидеть в этой комнате, зная, что вы – это все вы, но не зная, кто вы на самом деле. Через три дня вы умрёте от жажды. Это тоже вариант.

– Ты хочешь, чтобы мы убивали друг друга, – сказал Восьмой.

– Я хочу, чтобы вы вспомнили, кто вы, – ответил голос. – Способ только один. Решать вам. Я не буду вас торопить. Времени достаточно. Ровно столько, сколько нужно.

Голос замолчал.

Десять одинаковых мужчин сидели в белой комнате и смотрели друг на друга.

Глава 0. До

Он родился в городе, которого больше не существовало. По крайней мере, в том виде, в котором он его помнил. Город на реке, с серыми пятиэтажками, с тополями, которые пушили в июне, с запахом угля от проходящих поездов. Город, в котором всё было серым – небо, дома, лица, – но почему-то казалось, что это и есть счастье.

Отец работал на заводе. Мать – в поликлинике, медсестрой. Они жили в двухкомнатной квартире на пятом этаже, без лифта, с вечно текущим краном на кухне и сквозняком из щелей в окнах. Денег было мало, но хлеб всегда был, и картошка, и солёные огурцы, которые мать закатывала в банки каждое лето.

Он помнил запах этих огурцов – укроп, чеснок, рассол, который пропитывал всё в кухне. И запах отцовских рук – мазут, железо, табак. Отец курил «Беломор», и этот запах въелся в обои, в шторы, в его детские волосы. Мать говорила: «Бросил бы ты, Петрович». Отец молчал. Он вообще молчал много. Говорил только по делу.

– Учись, – сказал он однажды. Ему было лет десять. Они сидели на кухне, отец пил чай из гранёного стакана, он жевал бутерброд с маслом. – Учись, чтобы не стоять у станка, как я.

– А что плохого в станке? – спросил он.

Отец посмотрел на него. Глаза были серыми, выцветшими, как всё в этом городе.

– Спина болит, – сказал отец. – И душа болит. Двадцать лет на одном месте. Двадцать лет одну деталь точишь. Выйдешь на пенсию – и не знаешь, кто ты. Только станок и умел.

– А ты кем хочешь быть?

Отец не ответил. Допив чай, он встал, надел телогрейку и вышел на балкон курить. Он смотрел ему вслед и думал, что отец – это гора. Неподвижная, серая, вечная. И что он не хочет быть горой.

Мать была другой. Она говорила много, быстро, часто без остановки, как будто боялась, что если замолчит, то что-то важное не успеет сказать. Она рассказывала о больных, о врачах, об очередях, о том, что у Зинаиды Петровны дочь родила, а у Марьи Ивановны сын в армию ушёл. Говорила она обо всём, кроме одного – о том, что чувствует.

Он не помнил, чтобы мать плакала. Даже когда отец умер. Сердце. Встал утром, закурил на балконе, постоял, зашёл в комнату, лёг на диван и не встал. Она не плакала. Она сидела на кухне, сжимая в руках чашку, и смотрела в стену. Он сидел рядом. Он плакал. Она нет.

– Ты теперь старший мужчина в доме, – сказала она. – Держись.

Он держался. Закончил школу с серебряной медалью. Уехал в город, который был больше, чище, громче. Поступил в институт. Учился на инженера – не потому, что хотел, а потому, что отец сказал «учись», и он понял это как «стань кем-то, кто не стоит у станка».

В институте было легче. Не учиться – легче было не думать. Не думать о том, что отец мёртв, что мать одна в сером городе, что жизнь – это просто смена декораций, а содержание остаётся тем же. Он учился, работал в библиотеке, подрабатывал грузчиком по ночам. Спал по четыре часа. Ел быстро, не чувствуя вкуса.

Она вошла в его жизнь как сквозняк – неожиданно, освежающе, сбивая всё с мест. Библиотека. Он сидел за столом, перебирал карточки, она подошла к стойке и спросила:

– У вас есть Бродский?

– Нет, – сказал он. – Бродского нет. Его не печатают.

Она усмехнулась. У неё были тёмные волосы, собранные в хвост, и глаза – карие, с золотыми крапинками, которые загорались, когда она улыбалась.

– Я знаю, – сказала она. – Но вдруг есть. Самиздат. Подполье. Вы же студенты, у вас всё есть.

– Откуда вы знаете, что я студент?

– У вас ручка с эмблемой института. И вы выглядите так, как будто не спали три дня. Это студенческое.

– Я спал четыре часа.

– Роскошь, – сказала она.

Она ушла, не взяв книги. Он смотрел ей вслед. Она шла по длинному коридору библиотеки, и свет из высоких окон падал на её волосы, и они становились не чёрными, а тёмно-каштановыми, с медным отливом.

Он нашёл Бродского. Не в библиотеке – в общежитии, у филолога с третьего этажа. Переписал от руки несколько стихотворений в тетрадь. На следующий день он ждал её у входа.

– Нашёл, – сказал он, протягивая тетрадь.

Она посмотрела на тетрадь, потом на него. В её глазах зажглось что-то – удивление, интерес, может быть, насмешка.

– Вы переписали? От руки?

– У меня нет ксерокса.

– Вы потратили вечер.

– Я не спал.

– Вы вообще спите?

– Иногда.

Она взяла тетрадь. Открыла. Прочитала несколько строк. Улыбнулась.

– «Ни страны, ни погоста, не хочу выбирать», – процитировала она. – Вы выбираете?

– Не знаю, – сказал он. – Я ещё не выбрал.

– А я выбрала, – сказала она. – Я выбираю жизнь. Всю. Со всем, что в ней есть. С Бродским, которого не печатают. С очередями. С дураками. Со всем.

– Это много, – сказал он.

– Это всё, – сказала она.

Она представилась. Ирина. Ира. Студентка, филолог, любит поэзию, ненавидит очереди, мечтает о море. Она говорила быстро, как его мать, но не о больных и очередях – о стихах, о книгах, о том, что в мире есть красота, и она стоит того, чтобы её искать.

Он слушал и думал: «Я нашёл. Я искал не знал что, но я нашёл».

Они стали встречаться. Она тащила его в театры, на выставки, в маленькие кафе, где пахло кофе и корицей, и где можно было сидеть часами, говорить ни о чём и чувствовать, что это главное. Он не привык к этому – к лёгкости, к радости, к тому, что можно просто сидеть и смотреть на человека и не думать о завтрашнем дне.

– Ты слишком серьёзный, – говорила она. – Ты думаешь о будущем. Будущего нет. Есть сейчас.

– Сейчас – это будущее через секунду, – говорил он.

– Ты инженер, – смеялась она. – Вы все такие. Вам нужно всё рассчитать. А жизнь не рассчитывается.

– А как она живётся?

– Вот так, – говорила она и целовала его.

Он учился жить вот так. Без расчёта. Без плана. Просто быть.

Они поженились на третьем курсе. Свадьба была скромной – расписались, посидели в кафе с друзьями, мать приехала из своего серого города, плакала, говорила: «Ну вот, дождалась». Отец не увидел. Он думал об этом иногда – как отец смотрел бы на Ирину, как молчал бы, как выходил на балкон курить. Может быть, он был бы рад. Может быть, он сказал бы: «Хорошая девка. Держись».

Он держался.

Когда родился Лёша, он стоял в коридоре роддома и слышал, как она кричит. Он хотел войти, но не пустили. Он стоял и ждал. Дверь открылась, вышла медсестра с улыбкой.

– Поздравляю, папаша. Сын. Три килограмма двести.

Он вошёл в палату. Ирина лежала на кровати, бледная, мокрая, но улыбалась. Рядом, в прозрачной кроватке, лежал маленький красный комочек с закрытыми глазами и сжатыми кулачками.

– Возьми его, – сказала Ирина.

Он протянул руки. Медсестра подала ему ребёнка. Он был лёгким – невесомым почти. И тёплым. И живым.

Лёша открыл глаза. Глаза были серыми, как у отца. Они смотрели на него – невидяще, но пристально. Он смотрел в эти глаза и чувствовал, как что-то внутри него переворачивается. Что-то, что было закрыто, замкнуто, заперто на все замки, вдруг открылось. И оттуда хлынул свет.

– Здравствуй, – сказал он. – Я твой папа.

Лёша зажмурился, сморщил лицо и закричал. Громко, требовательно, радостно.

Ирина смеялась. Медсестра смеялась. Он стоял, держа в руках сына, и чувствовал, что жизнь – это не расчёт. Жизнь – это это. Тепло. Вес. Звук.

Позже, когда они вернулись домой, когда Лёша спал в своей кроватке, а Ирина пила чай на кухне, он сидел в комнате и смотрел на сына. Лёша дышал ровно, спокойно. Его кулачки были сжаты. Глаза закрыты. Он был маленьким, беззащитным, целиком зависящим от них.

Он подумал об отце. О том, как отец держал его, когда он родился. О том, что чувствовал отец. Может быть, то же самое. Может быть, ту же самую тяжесть и лёгкость одновременно. Ту же самую ответственность, которая не давит, а поднимает.

– Я сделаю всё, – сказал он тихо. – Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив.

Лёша не ответил. Он спал.

Он сидел рядом и смотрел на него. И в этот момент он не знал, что не сможет сдержать обещание. Не знал, что будет стоять в дверях его комнаты и не войдёт. Не знал, что будет держать в руках камень, похожий на сердце, и вспоминать этот день.

Он не знал ничего. Он просто сидел и смотрел на спящего сына. И мир был целым.

Глава 1. Пробуждение

Первый заговорил через сорок минут.

Всё это время они сидели молча. Кто-то – как Третий – не отрываясь смотрел в одну точку на стене, словно надеялся проткнуть её взглядом. Кто-то – как Второй – изучал остальных, переводя взгляд с одного лица на другое, поджав губы, с выражением человека, который решает уравнение с десятью неизвестными. Шестой сидел с закрытыми глазами, и его губы шевелились – он что-то проговаривал про себя, может быть, пытался нащупать внутри себя хоть что-то, кроме пустоты.

Десятый смотрел на свои руки.

Они были его. Он знал это. Но он не знал, видел ли он их когда-нибудь раньше. Это было странное чувство – смотреть на собственные пальцы и не знать, принадлежат ли они тебе по праву или просто… прилагаются к телу.

– Нам нужно говорить, – сказал Первый.

Голос у него был низкий, с хрипотцой. Не курильщика – скорее человека, который много говорит на холоде.

– Зачем? – спросил Третий, не отрывая взгляда от стены.

– Чтобы понять, что происходит.

– Мы знаем, что происходит, – сказал Пятый. Его голос, в отличие от голоса Первого, был высоким и подвижным – он дрожал на гласных, как струна. – Мы в ловушке. Нас десять. Мы один человек. Если мы не начнём убивать друг друга, мы умрём.

– Это не значит, что мы должны убивать, – сказал Десятый.

– А что мы должны? – Восьмой говорил с вызовом. Его голос был резким, рубленым, каждое слово – как удар. – Сидеть и ждать? Три дня – это не так много. Я уже чувствую жажду.

– Это психосоматика, – сказал Шестой, открывая глаза. Он говорил медленно, с расстановкой, как человек, который привык, что его слушают. – С момента пробуждения прошло не больше четырёх часов. Физиологическая жажда наступает через шесть-восемь часов при нормальной температуре. Ты чувствуешь жажду, потому что знаешь, что её нечем утолить.

Восьмой посмотрел на него с неприязнью.

– Откуда ты это знаешь?

Шестой замолчал. Он смотрел на свои руки – точно так же, как Десятый несколькими минутами ранее.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Я просто это знаю.

– Значит, ты помнишь что-то связанное с медициной, – сказал Десятый.

– Или с выживанием в экстремальных условиях, – добавил Четвёртый. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём чувствовалась странная уверенность. – В армии учат таким вещам.

– Ты помнишь армию? – спросил Второй.

Четвёртый покачал головой.

– Нет. Но я знаю, что я это знаю.

– Мы ходим по кругу, – сказал Второй. Он говорил спокойно, даже лениво, но в его глазах была холодная цепкость. – Мы не знаем, кто мы. Мы не знаем, откуда мы знаем то, что знаем. Мы можем гадать до бесконечности. Это не приближает нас к выходу.

– А что приближает? – спросил Девятый. Он до этого молчал, и его голос прозвучал неожиданно – мягкий, чуть сдавленный, как у человека, который привык не привлекать к себе внимания.

– Действие, – сказал Второй. Он встал. – Нужно осмотреть комнату. Каждый сантиметр.

– Мы уже осмотрели, – сказал Третий.

– Мы не осмотрели. Мы посмотрели. Это разные вещи.

Второй начал обход. Он двигался медленно, прижимаясь ладонями к стенам, простукивая их костяшками, припадая ухом к поверхности. Остальные смотрели на него. Кто-то – с надеждой. Кто-то – с раздражением. Десятый – с интересом.

– Он прав, – сказал Десятый, обращаясь к остальным. – Мы не должны просто сидеть.

– А что мы должны делать? – снова спросил Пятый. В его голосе прорезалась истерическая нотка. – Стучать в стены? Кричать? У нас нет инструментов. У нас нет ничего.

– У нас есть мы, – сказал Десятый.

– И что это меняет?

– Десять пар рук. Десять голов. Десять фрагментов одной памяти.

Пятый посмотрел на него с недоумением.

– Ты предлагаешь объединить усилия? Мы и так здесь все вместе.

– Я предлагаю не ждать, пока кто-то умрёт, а попытаться собрать воспоминания по-другому.

Шестой поднял голову. В его взгляде появился интерес.

– Как?

– Я не знаю, – признался Десятый. – Но если эти фрагменты – часть одного целого, возможно, их можно сложить, не дожидаясь смерти. Как пазл. Мы говорим друг с другом. Мы делимся тем, что помним. Мы пытаемся соединить.

– Это не сработает, – сказал Второй, не оборачиваясь. Он продолжал ощупывать стену. – Голос сказал: воспоминания переходят только через смерть. Это не метафора. Это механика.

– Откуда ты знаешь? – спросил Десятый.

– Потому что я ему верю, – просто ответил Второй.

– Ты веришь человеку, который запер нас в белой комнате без еды и воды?

– Я верю логике. Если бы он хотел нас просто убить, он бы нас убил. Если бы он хотел заставить нас убивать друг друга, он бы дал нам оружие и сказал: «Последний выходит». Вместо этого он разделил нашу память. Значит, память – это цель. Значит, способ собрать её – только через смерть. Иначе зачем ему это условие?

Десятый не нашёл, что ответить. В логике Второго было что-то неуязвимое.

– Он не человек, – вдруг сказал Седьмой.

Все повернулись к нему. Седьмой сидел, обхватив колени руками, и смотрел в пол. Он был единственным, кто с самого начала не поднялся с места.

– Что? – переспросил Восьмой.

– Голос. Он не человек. Я не знаю, что это, но это не человек.

– Откуда ты знаешь? – спросил Второй, на секунду оторвавшись от стены.

Седьмой поднял голову. В его глазах было что-то странное – не страх, не уверенность, а скорее знание, которое пришло не через разум, а через тело.

– Я чувствую, – сказал он. – Когда он говорил, у меня… мышцы свело. В спине. Между лопатками. Как перед грозой. Животные чувствуют такие вещи.

– Ты хочешь сказать, что у тебя животный инстинкт? – усмехнулся Восьмой.

– Я хочу сказать, что моя часть памяти отвечает за страх, – ответил Седьмой. – Или за выживание. Я не знаю. Но я знаю, что этот голос – не человек. Человек не может быть таким спокойным.

– Психопат может, – заметил Второй.

– Нет, – сказал Седьмой. – Психопат спокоен, потому что у него нет эмпатии. Но он всё равно человек. У него есть тело. У него есть голосовые связки. У него есть дыхание. У этого голоса нет дыхания. Вы слышали, чтобы он вздохнул? Сделал паузу, потому что ему нужно набрать воздух?

Тишина.

– Он говорит, – продолжил Седьмой, – как текст. Как запись. Но не как запись. Когда запись проигрывается, она линейна. Она не может остановиться, если её прервать. А он остановился. Он сказал ровно столько, сколько хотел сказать, и замолчал. Не потому, что закончилась плёнка. Потому что он решил замолчать.

– И что это меняет? – спросил Второй.

– Это меняет то, с кем мы имеем дело, – сказал Седьмой. – Если это не человек, значит, у него нет человеческих мотивов. Он не хочет нас наказать. Не хочет нас исправить. Не хочет нас чему-то научить. У него есть цель, и эта цель не имеет отношения к нам как к людям. Мы для него – материал.

– Ты говоришь загадками, – сказал Восьмой.

– Я говорю прямо, – ответил Седьмой. – Мы для него не люди. Мы сосуды. Он так и сказал. Сосуды для воспоминаний. Мы для него – контейнеры. И контейнеры, которые мешают, он выбрасывает. Первый умрёт первым. Потом второй. Потом третий. Не потому, что он нас ненавидит. А потому, что так устроена система.

– Откуда ты знаешь, что первый умрёт первым? – спросил Десятый.

Седьмой посмотрел на него. В его взгляде не было ответа – была только уверенность.

– Я это знаю, – сказал он. – Так же, как Шестой знает про жажду. Я просто это знаю.

Первый умер на восьмом часу.

Они не сразу поняли, что это случилось. Первый сидел, закрыв глаза, – все иногда закрывали глаза, пытаясь нащупать внутри себя хоть что-то, кроме тишины. Его тело обмякло медленно, почти незаметно. Он просто… перестал быть.

Второй заметил первым.

– Первый, – сказал он. – Первый.

Первый не ответил. Его голова опустилась на грудь. Тело наклонилось вбок и мягко легло на пол.

Десятый смотрел на него и чувствовал, как внутри него что-то открывается. Не дверь – шлюз.

Воспоминания хлынули не словами и не картинками. Они были ощущениями. Запах мокрого асфальта. Тяжесть портфеля в правой руке. Звук шагов по гравию. Чей-то смех – детский, звонкий, в котором было что-то до боли знакомое.

Он увидел лицо.

Мальчик. Лет семи, наверное. Светлые волосы, веснушки на переносице, передний зуб выпал, и он улыбался беззубой улыбкой, показывая розовую десну.

– Пап, смотри!

Мальчик бежал по траве. В руках у него было что-то – Десятый не видел что. Но он видел траву. Высокую, некошеную, с жёлтыми головками одуванчиков. И солнце. Солнце было низким – вечерним, красноватым.

Воспоминание схлынуло так же быстро, как пришло. Десятый открыл глаза.

Остальные тоже открыли глаза. Они смотрели друг на друга – и в их взглядах было нечто новое. Не страх. Не отчаяние. Понимание.

Первый был мёртв. И его воспоминания теперь были в них.

– Мальчик, – сказал Пятый. Его голос больше не дрожал. Он стал тихим, осевшим. – У меня есть сын.

– У меня тоже, – сказал Седьмой.

– У всех, – сказал Восьмой. Его голос потерял вызов. Он звучал глухо, как удар по дереву.

Десятый посмотрел на тело Первого. Цифра «1» на его груди бледнела. Не исчезала – бледнела, как если бы пигмент вымывался из кожи.

– Он умер сам, – сказал Восьмой. – Я не чувствовал, чтобы кто-то его трогал.

– Он не мог умереть от жажды за восемь часов, – сказал Шестой. – Это физически невозможно.

– Значит, его убили, – сказал Второй.

– Как? – спросил Третий. – Мы все сидели в кругу. Никто не вставал.

– Может быть, имплант, – предположил Шестой. – Что-то в теле. Активировалось дистанционно.

– Или он просто… остановился, – сказал Десятый. – Может быть, так работает система. Может быть, они умирают сами. По очереди.

– Ты веришь в такие совпадения? – спросил Второй.

– Я верю в логику эксперимента, – ответил Десятый. – Если цель – собрать воспоминания в одном сосуде, то не важно, кто убивает. Важно, чтобы они собирались.

Он снова посмотрел на тело Первого. Воспоминания, которые пришли к нему, всё ещё пульсировали где-то на периферии сознания. Мальчик. Трава. Солнце.

– Что мы будем с ним делать? – спросил Девятый.

– Ничего, – сказал Шестой. – Здесь нечего делать. Нет выхода. Нет инструментов.

– Мы не можем просто сидеть рядом с трупом, – сказал Пятый.

– Можем, – сказал Восьмой. – И будем.

Они отодвинулись от тела. Недалеко – на метр-полтора. Но этот метр был важен. Он обозначал границу между живыми и мёртвым.

Десятый смотрел на тело Первого и чувствовал внутри себя нечто новое. Не просто воспоминания. Чувство.

Вина.

Он не убивал Первого. Он даже не думал о том, чтобы его убить. Но вина была. Потому что Первый умер, а Десятый получил часть его воспоминаний. Получил выгоду от его смерти.

Он посмотрел на остальных. По их лицам он понял, что они чувствуют то же самое.

– Он не должен был умирать, – сказал Десятый.

– Но он умер, – ответил Второй. – И теперь мы знаем чуть больше.

– Что ты теперь знаешь? – спросил Шестой.

– Я знаю, как пахнет дождь, – сказал Второй. Его голос дрогнул впервые. – Я знаю, как выглядит асфальт, когда первые капли падают на сухой асфальт. Я знаю, что есть место, где дождь пахнет иначе. Глина. Глина и трава.

– Я знаю имя, – сказал Пятый. – Не всё. Только начало. «Алек…» Или «Алекс…» Я не слышу дальше.

– Я знаю, что у меня есть сын, – сказал Десятый.

Слова вырвались сами. Но когда он произнёс их, он понял, что это правда. Где-то есть мальчик. Сын.

Лицо женщины с тёмными волосами стало чётче. Десятый понял, что она – мать его сына.

– У всех есть сын? – спросил Седьмой.

Они переглянулись. Один за другим кивнули.

У всех было чувство сына. У всех было чувство женщины. У всех была боль в разных местах. У всех были фрагменты одной жизни.

Десятый посмотрел на тело Первого. Цифра «1» почти исчезла.

– Мы не десять разных людей, – сказал он. – Мы – один человек. Разрезанный на десять частей.

– И что с этим делать? – спросил Третий.

– Понять, кто мы, – сказал Десятый. – Пока мы не умерли все.

Он посмотрел на оставшихся. Восемь, кроме него. Девять живых. Один мёртвый.

– Кроме одного, – поправил Второй.

Десятый покачал головой.

– Или кроме ни одного, – сказал он.

Тело Первого оставалось на полу. Его цифра исчезла полностью. Кожа на груди была чистой – такой же, как у остальных, но без номера.

Десятый сидел, прислонившись спиной к стене. Он смотрел на остальных. Второй снова ходил по комнате – теперь уже не ощупывая стены, а вымеряя шаги. Считал. Один-два-три-четыре… Доходил до стены, поворачивал, шёл обратно.

– Шесть на шесть, – сказал он наконец. – Шесть метров в длину, шесть в ширину. Высота – тоже шесть.

– Идеальный куб, – сказал Шестой.

– Ничего идеального не бывает, – ответил Второй. – Если это куб, значит, у него есть центр. Если есть центр, возможно, там что-то есть.

– Там ничего нет, – сказал Третий. – Мы уже сидели в центре.

– Мы сидели там, где нам показалось центром, – поправил Второй. – Я говорю о геометрическом центре.

Он прошёл к середине комнаты, присел на корточки, провёл ладонью по полу. Пол был таким же, как стены, – гладким, тёплым, монолитным.

– Ничего, – сказал он.

– Я говорил, – буркнул Третий.

– Зато мы это проверили, – сказал Второй, возвращаясь на место.

Он сел, скрестив ноги. Десятый заметил, что Второй почти всегда сидит в одной позе – прямая спина, руки на коленях, взгляд направлен ровно перед собой. Он напоминал человека, который ждёт в приёмной. Спокойно. Собранно. Готово.

– Ты не боишься? – спросил Десятый.

Второй посмотрел на него.

– Боюсь чего?

– Умереть.

– Я не знаю, что такое смерть, – ответил Второй. – Я не помню, чтобы я когда-нибудь умирал. Я не помню, чтобы я боялся. Может быть, та часть памяти, которая отвечает за страх, у Седьмого.

Седьмой поднял голову.

– Это не страх, – сказал он. – Это… другое. Я не боюсь умереть. Я боюсь не вспомнить.

– Не вспомнить что? – спросил Пятый.

– Всё, – сказал Седьмой. – Если я умру, мои воспоминания перейдут к вам. Но я их уже не вспомню. Я умру, так и не узнав, кто я.

– Ты и так не знаешь, кто ты, – сказал Восьмой.

– Сейчас – нет. Но у меня есть шанс. Если я останусь последним, я узнаю.

– Если ты останешься последним, – сказал Восьмой, – ты убьёшь нас всех.

– Я никого не убивал, – сказал Седьмой. – Первый умер сам.

– Ты знаешь это?

– Я это чувствую.

– Чувства – не доказательство, – сказал Восьмой.

– А что доказательство? – спросил Седьмой. – У нас нет ничего, кроме чувств. Ни документов. Ни памяти. Ни имён. Только чувства. И голос, который сказал нам, что мы один человек.