Читать книгу: «Вечные ценности»

© Герман Арутюнов, 2019

© Интернациональный Союз писателей, 2019

* * *

Арутюнов Герман Рафаэлевич (р. 1950) – литератор, лауреат областного конкурса Союза журналистов СССР, член Союза журналистов СССР (с 1982 г.), Московского Союза литераторов (с 2000 г.) и Союза писателей России (с 2010 г.). Автор нескольких книг и сотен статей в самых разных изданиях на темы загадок природы и творчества.

По призванию – исследователь.

По образованию – журналист (факультет журналистики Московского университета), искусствовед (народный Университет культуры, лекторская школа МГУ), по увлечению – уфолог (практическое изучение аномальных явлений в течение 15 лет).

30 лет работал в журнале «Природа и человек», вел рубрики «Познай себя» и «Взгляд за горизонт», открыл при журнале Центр духовного развития «Сфинкс», в котором за 10 лет прошло более 120 круглых столов, посвященных загадкам бытия. Параллельно 5 лет работал в журнале «Народное творчество», изучая феномен русского обряда.

По соционике – генератор идей.

Призвание – делать открытия, ставить взгляд, будить фантазию.

Планы – книги по искусству, музыке и народному творчеству.

Живет в Москве.

Написанные и изданные книги:

«Взгляд за горизонт», ТОО «Природа и человек», Москва, 1995 г., 478 стр., Сборник очерков о природе загадочного.

«Твои 12 месяцев», ТОО «Природа и человек», Москва, 1996 г. 240 стр. Книга лирических зарисовок о природе.

«Число судьбы», ТОО «Природа и человек», Москва, 1997 г. 190 стр., Сборник очерков о роли чисел в судьбе человека.

«Мельница счастья», Издат. полигр. группа «Эребус», Москва, 2008 г. 48 стр., Книга-альбом о художнице К.Деминой.

«Войди в картину», ООО «Блок-информ-пресс», Москва, 2008 г., 320 стр. Книга о русском художнике Ю.Сергееве.

«Огонь, мерцающий в сосуде», ООО «Алвиан», Москва, 2010 г., 304 стр. Книга о красоте и творчестве.

«Часослов бытия», ОП Производственно-издательский комбинат «ВИНИТИ»-«Наука», Московская область, г. Люберцы. 2014 г., 544 стр. Книга о цикличности нашей жизни, о нашем предназначении, о времени, как механизме превращения жизни в бытие.

Предисловие

Как часто в жизни мы просто живем, живем обычной земной жизнью, в беспрестанных делах, заботах, а кто-то рядом с нами все время делает открытия. А мы не удивляемся этому, даже не замечаем. С одной стороны, потому что открытия делают дети, а мы, взрослые, сами открытия делать перестали. А с другой… наверное, потому что видеть в обычном необычное – это Божий дар, который не всем дается.

У Германа Арутюнова этот дар есть. Я тридцать пять лет выписываю журнал «Природа и человек» и в 1988 году сразу заметил в нем появление нового автора. Первая его статья «Я мыслю образами» была посвящена женщине-факиру Светлане Тим. Помню, меня тогда поразило его открытие: среди причин, почему хождение по острым саблям не причиняет ей вреда, он выделил мысль о единстве «поля», которая помогала факиру. Светлана представляла себе, что ее тело и сабли – это единая среда. Точно так же как йог, перед тем как выпить соляную кислоту, представляет себе, что он и кислота – это одно целое. И кислота не причиняет ему вреда.

Открытие было вроде бы не глобальным, касалось редкого, нетипичного явления. Ну в самом деле, многие ли из нас ходят по саблям, а поэтому так ли уж важно, что помогает не порезаться? И в то же время мысль о единстве «поля» ему тогда показалась интересной, пошли аналогии. Сразу вспомнились слова Маугли «мы с тобой одной крови, ты и я» из «Книги джунглей» Р. Киплинга, слова, которые помогали снимать все различия, напоминая о единой природе всего и вся на этой планете. То есть узкое единичное явление (хождение босиком по саблям) вывело на всеобщность.

Так вот и теперь Герман пишет о вечных ценностях, вроде бы привычных для всех нас понятиях, но в каждой главке свои открытия и в каждой один и тот же «мотор» – повторы. Кто из нас задумывался о повторах как о механизме преобразовании материальной энергии в духовную? Почему в компьютере повторы не рождают ничего нового (для этого нужна новая программа), а у живых существ при повторах (например, мама-волчиха учит волчат охотиться) возникают новые качества?

Оказывается, при определенном количестве повторов происходит переход количества в качество. Скажем, шаман, чтобы вызвать дождь, танцует вокруг костра и бьет в бубен. Сколько кругов он должен сделать и сколько раз должен ударить в бубен, чтобы пошел дождь? А это зависит от многого: его состояния (запас энергии) и настроения, состояния среды (костер, публика, музыка, погода), каких-то мелочей (удобные унты, добротная малица), чистоты настройки на иные миры. Но чтобы все это сработало, он должен танцевать, делая одни и те же движения, совершать повторяющиеся круги вокруг костра, Тогда на каком-то витке «цепь замкнется и по ней пойдет ток».

Так и с вечными ценностями… Сколько раз каждая из них должна прокрутиться в сознании ребенка, чтобы стать ценностью и тем более вечной, то есть превратиться в оберег? Никто не скажет. Но одно точно: если не пропускать их через себя, не осмысливать, не обсуждать, если не включать механизм повторов – ничего не будет.

Повторы действуют не только в священных и намоленных местах (святилищах, храмах, мемориалах), где совершаются чудеса, но и в толще самой обычной жизни, которой все мы живем. Известна общая для всех фраза, с которой обращаются к каждому из нас и которую каждый из нас не однажды произносит: «Сколько раз я тебе говорил (говорила), а ты только сейчас делаешь…» Потому и делают, что сколько раз говорили… Неважно, после скольких раз доходит, – важно, что без повторов дошло бы не скоро. Или вообще бы не дошло.

Почему во всех монастырях монахи по много раз переписывали священные книги? По той же причине – чтобы сработал священный механизм повторов. Почему в тибетских храмах монахи постоянно крутят барабаны с записанными на них изречениями мудрых? По той же причине – чтобы сработал священный механизм повторов. Почему последователи Хари Кришны постоянно поют одни и те же мантры? По той же причине – чтобы сработал священный механизм повторов. Почему я сейчас все это повторяю? По той же причине – чтобы сработал священный механизм повторов.

Странно, что о таких, казалось бы, очевидных вещах никто не говорит и не пишет. То есть, конечно, говорят и пишут, но не выделяя повторы как волшебный механизм. Так делает автор этой книги, спокойно, рассудительно, без архимедовского выскакивания голым из ванной и криков «эврика!», но последовательно и, повторяясь, зная, что повторы сами сыграют свою роль.

Как в забавном ирландском лимерике (шутливом стишке):

 
Жил на свете ревнивый супруг.
Запирал он супругу в сундук.
И на все возраженья
Тихо, без раздраженья,
Говорил ей: «Пожалте в сундук!»
 

Георгий Дьяченко, историк, философ

То ценное, что накапливает, отбирает и передает саму жизнь

От автора

Все ищут рецепт лучшей жизни. Такой, чтобы чего-то добиться, прожить именно свою жизнь, а не чужую, реализовать свои возможности, причем не преступным путем, а достойно, приумножая количество не врагов, а друзей. Оказывается, не надо ничего изобретать и придумывать что-то новое: все новое – это хорошо забытое старое. Нужно пропускать через себя вечные ценности.

Правда, они, как и народный эпос, имеют свой секрет. Не попадешь в нужный ритм – самая великая ценность покажется ерундой. С вечными ценностями нельзя обращаться бесцеремонно, с ними надо церемониться, то есть читать про них, осмысливать их, обдумывать.

Это не фастфуд, это духовная пища, отобранная временем, и потому очень концентрированная, как лекарство и даже как яд. Поэтому желательно усваивать каждую вечную ценность через обряд, ритуал, то есть ряд последовательных повторяющихся действий. Как в кино, где несколько картинок, двигающихся перед нами одна за другой (16 или 24 кадра в секунду), вдруг превращаются в живую картину.

Каждая тема в книге – описание вечной ценности. И каждая ценность (верность, вера, мечта, простая жизнь или вещи из домашнего музея), как часто повторяющиеся слова, так или иначе проявляется в жизни многократно, то есть повторяется, и тем самым как бы заключает сама себя в энергетическое кольцо.

Не случайно великий реформатор Мартин Лютер пятьсот лет назад, истово желая, чтобы вечные ценности дошли до людей, начал перекладывать слова Евангелия на стихи-псалмы, а стихи эти, в свою очередь, клал на музыку, надеясь, что все люди когда-нибудь будут петь эти псалмы, пропуская священные слова через свою душу. По сути своей таковы же и все молитвы, которые верующие пропевают в храме или дома. Не потому ли они верят? Повторяют одни и те же слова, неосознанно замыкая их в энергетическое кольцо, и чувствуют нечто высшее, что позволяет ощущать, что за этой жизнью стоит еще какая-то, пока непостижимая для нас.

Вечные ценности – как повторяющиеся вехи вдоль дороги жизни. Мы узнаем эти вехи с детства через рассказы взрослых, и, видя их, нам легче двигаться по дороге собственной судьбы.

Человеку во все времена нужны были какие-то ориентиры в жизни. До письменности это были передающиеся из уст в уста негласные правила поведения, духовные ценности, помогающие жить. С появлением письменности у разных народов эти ценности сконцентрировались в виде заповедей, которые были нанесены на каменные доски – Скрижали.

До нас дошли 10 заповедей, которые даны Богом Моисею на горе Синай и вошли в Ветхий Завет. Потом Христос добавил к ним еще одну, объединив смысл предыдущих заповедей: «Да любите друг друга». 10 заповедей Ветхого Завета на скрижалях считаются основой веры.

В изобразительном искусстве знаменитые каменные доски, на которых были записаны заповеди, обычно изображают в виде раскрытой книги или ветхих плит с закругленными верхними углами.

Вечные ценности, записанные на скрижалях, и те, что в скрижали не вошли, но передаются из уст в уста, – это как ось координат или ориентиры, которые не видны, но помогают жить, собраться в момент выбора или принятия решения, защищают от уныния и отчаяния.

Заповеди – это, возможно, самые часто повторяющиеся вечные истины, которые люди всегда пытались передать своим детям и внукам, а те – уже своим. Причем неоднократно повторяя. Поэтому они заключают в себе волшебный механизм повторов, который лежит в основе всех магических обрядов и ритуалов. Каждый повтор – как магнит в замкнутом энергетическом кольце, придающий ускорение двигающемуся по кольцу предмету.

Не случайно в нашей жизни есть такое понятие как дежавю (в переводе с французского означает «уже виденное»). Это повторяющиеся действия, когда кажется, что что-то подобное уже было. Это психическое состояние, при котором человек, находясь в определенном месте и в определенное время, испытывает ощущение, что он уже был в такой ситуации, и в этот момент ему все кажется знакомым.

Не случайно впечатление от дежавю может быть таким сильным, что воспоминания о нем сохранятся на годы.

Потому что включаются высшие слои нашей психики, которые играют очень важную роль в жизни.

Парапсихологи объясняют дежавю теорией реинкарнации, то есть если человек проживает не одну жизнь, а несколько, то он может вспоминать некоторые эпизоды одной из них.

Генетики объясняют дежавю проще – работой нашей генной памяти, растворенной в крови, которая хранит информацию о жизни всех наших предков вплоть до Адама и Евы.

А мне хотелось бы обратить внимание именно на повторы, с которыми связано явление дежавю. Без повторов нет и дежавю. То есть потому и вспоминаются нам ситуации, в которых, кажется, мы уже были, что повторы у нас в крови как основной механизм жизни, превращающий материальное в духовное.

Это происходит, поскольку человек – существо сакральное, магическое, помимо материального мира несущее в себе духовные миры. Повторы же – это тоже нечто магическое, переключающее наше сознание с обыденного на сакральное.

На повторах строится любой физический труд, который, собственно, наряду с речью и выделил человека из животной среды, озаряя монотонность и однообразие вспышками энергии, как озаряется трение дерева о дерево языком пламени. Тот самый физический труд, без которого невозможно никакое созидание и тем более творчество. К которому в нашем обществе раньше относились с уважением, прививали любовь, а теперь масскультура формирует к нему негласное пренебрежение, если не презрение, все теле-, радио- и газетные рекламы нацеливают на быстрый и легкий успех.

Не случайно в противовес умалению труда энтузиасты создали в Москве театр труда, цель которого – не только вернуть уважение к труду, но и пробудить у молодежи интерес к исконно простым рабочим профессиям: кузнечному делу, плотничеству, гончарству, рукоделиям, чтобы дети вновь стали мечтать о том, чтобы стать геологами, трубочистами, врачами или пожарными.

Театр, где герои – увлеченные люди с горящими глазами, двигающие вперед свое дело, а вместе с ним мир, жизнь. Театр, где снова со сцены звучат слова о том, что высокие цели нужны прежде всего нам самим.

Любой, даже самый скучный, однообразный и монотонный труд, как обряд, магичен и сакрален, потому что несет в себе повторы. Они – как круг свечей, которые зажигают по очереди, и когда все они горят, становится виден сверкающий огненный круг – символ мировой энергии.

На повторах держится стабильность любых действий в нашем материальном мире, будь то движение планет, возникновение и исчезновение целых галактик или движение небесных тел по орбитам. Поэтому и на планете Земля все построено на повторах, начиная с восхода солнца и кончая его закатом. Собственно, и действия каждого из нас, отражая повторы в природе, тоже повторяются: пробуждение, засыпание, движение, еда, сон и так далее.

Если мы поймем, что повторы не скучны, а часть волшебного механизма жизни, механизма нагнетания энергии и насыщения ею пространства, преодоления границ рутины и воспламенения материи, то это изменит наше отношение к жизни, ко всем ее монотонным повторяющимся моментам, а также к труду, к которому можно относиться не как к тягостной обязанности, а как к источнику энергии.

Тогда талантливые люди, которые сейчас, возмущаясь монотонностью труда и жизни, уклоняются от работы, уходят в загул или идут на преступления, будут, зная, как это делается, извлекать из монотонности энергию и испытывать творческие озарения.

Тогда при монотонном труде не надо будет считать минуты, дожидаясь, чтобы только поскорее все закончилось. Как не испытывали скуки жрецы в храмах Вавилона и Древнего Египта, а также друиды или предки славян в святилищах, от монотонно однообразных повторяющихся действий религиозных обрядов, как не испытывают скуки священнослужители сейчас, участвуя в современных монотонных обрядах, составляющих церковное богослужение.

Вечные ценности – это тоже повторы, но повторы не обычные, а выдающиеся, сакральные, повторы самого важного в жизни – духовного опыта, что выделил человек за всю историю своего развития.

Неспроста ряд психологов полагает, что дежавю играет роль механизма нашей самозащиты. То есть когда мы находимся в неловкой ситуации или в незнакомом нам месте, то автоматически начинаем искать повторы, то есть повторы – какие-то знакомые вещи или предметы, чтобы поддержать свой организм в момент психологического стресса.

Вечные ценности, постоянно прокручивающиеся в нашем сознании, – тоже своего рода механизм духовной самозащиты как нечто устойчивое в противовес изменчивому, зыбкому, сиюминутному, ненадежному. Таким образом, задача любого общества – изменить отношение к ним всех в целом и каждого человека в отдельности, перестать видеть в них торможение и рутину, но прежде – магию повторов, воспламеняющих наше сознание.

Двадцать шесть моих эссе (очерков-размышлений) под рубрикой «Вечные ценности» из номера в номер в течение нескольких лет публиковались в журнале «Природа и человек. XXI век», после чего один из читателей написал, что эта тема – находка журнала, потому что «если еще тридцать или сорок лет назад, когда перед страной все еще стояла цель построить коммунизм и воспитать нового человека, эта тема не сходила у нас со страниц печати и литературы, то есть она не была редкостью, то сейчас модны эгоизм, приколы, идиотизм, ирония, низведение и развенчание всех духовных и нравственных ценностей».

Это так. Добро на первый взгляд однообразно и неинтересно. Потому и журналистам, и писателям интереснее писать о зле, а актерам интереснее играть злодеев. И к поговорке «От добра добра не ищут» прислушиваются сейчас немногие, потому что мир катится к пропасти разнообразия, размывания границ и норм. Мы теперь стремимся одновременно ко всем у, оставляя на потом то важное, что надо сделать в жизни, забывая фразу короля Пруссии Фридриха Великого (1712–1786): «Мы хотим всем завладеть, как будто у нас есть время всем обладать». Так что к добру и высоким истинам надо себя понуждать, потому что, как существуют физические упражнения для тела, это духовные упражнения для души.

Ко злу мы и сами скатываемся, причем без всяких усилий. А вот к добру – путь в гору.

И помощниками на этом пути всегда были, и есть, и будут ценности, которые принято считать общечеловеческими. Это те ценности, которые важны во все времена и для всех людей. К ним относятся

справедливость,

красота,

достоинство,

чувство долга,

добро,

общественная польза.

Это те ценности, которые важны для духовно развитого человека. И во все времена, для всех наций и для всех видов обществ эти ценности были вечными.

А еще верность и преданность, любовь к детям и своим близким, к своему народу и Отечеству.

Есть ценности преходящие, которые меняются в соответствии с уровнем, развитием общества. Но именно на вечных ценностях держится мир. И что бы в мире ни происходило, какие бы новшества ни придумывали бы, вечные ценности играют важную роль в жизни каждого человека, каждого из нас. Без них человеку не на что опираться, нет возможности духовно развиваться и чувствовать себя человеком. В добре, красоте и справедливости раскрывается наш духовный потенциал. Без высших ценностей прожить жизнь достойно трудно, если не сказать – невозможно.

А еще к привычным вечным ценностям можно добавить темы, над которыми всегда интересно задуматься:

простая жизнь,

в поисках смысла,

круг жизни,

вера,

молитва,

песня,

источник,

старые письма.

Вечные ценности, как любящие ладони, как атмосфера, защищают жизнь на земле

У всех свои вечные ценности. Поэтому каждый, наверное, к известным и устоявшимся ценностям добавляет в течение жизни какие-то свои…

Для рода и семьи это важно – выработать свои родовые ценности, чтобы следующие поколения им следовали и по ходу собственной жизни добавляли что-то свое, обогащая память рода. Это важно, поскольку всегда будет островком здравого смысла среди духовного мусора, который постоянно накапливается вокруг нас.

Спасибо моему другу, русскому художнику Юрию Сергееву за резонанс в мышлении. Наши взгляды на мир и его проблемы во многом совпадают, мы – единомышленники, поэтому некоторые картины художника – наглядные иллюстрации моих мыслей.

Вертикаль крещения

Какой будет наша жизнь?… Это во многом зависит от ее начала, от первых впечатлений, от первых настроек на окружающий мир. Очень важно, когда жизнь начинается, эту жизнь заключить в обряд, как картину в раму. Так делалось в советской школе, когда нас всех принимали в пионеры и комсомольцы. Так делается и сейчас в армии, когда принимается присяга, и в медицинском институте, когда приносится клятва Гиппократа.

Жизнь через обряд как бы сама втягивает людей в себя, чтобы ей было легче, чтобы слаженно работали ее механизмы: механизм армии, механизм брака, механизм врачевания. Везде свои правила игры, соблюдая которые вписываешься в новое для себя пространство, становишься новым винтиком хорошо отлаженной машины. Важно, чтобы везде с приходом нового человека машина не стала давать сбои.

Это как раз говорит о том, что жизнь волшебна, что она не только материальна, что в каждом ее ящичке работает свой волшебный механизм и Главный Механик не хочет, чтобы кто-то эти волшебные механизмы тормозил. Ведь если все механизмы работают в единстве, то в идеале создается такая общая слаженность, что впору забыть, что за этим стоит вообще какая-либо механика, а наоборот: это вся Вселенная по велению Творца дышит одним слаженным дыханием! Люди до поры до времени не видят этой возможной гармонии и понимают необходимость подчинения только в определенном возрасте.

Отсюда вывод: когда мы с самого рождения включаемся в обряд, не только наша жизнь катится, будто смазанное колесо, но и нам потом проще жить, мы легче вступаем в игру, нам легче жить по чужим правилам.

И наоборот: если обряд проходит мимо нас, то жизнь наша тормозится и стопорится, и мы потом нигде не вписываемся. Некрещеный человек, например, в армии требования к себе сержантов и офицеров часто принимает за придирки, а то и за личные оскорбления. А крещеному легче: он понимает, что ради общего порядка надо смириться. А порядок – это нечто божественное.

И тут очень важна роль церкви, которая соприкасается с человеком до армии, до всяких принудительных институтов. И она вырабатывает смирение и терпение, чтобы не спрашивал человек, почему молитва «Отче наш» произносится именно так: «Отче наш, Иже еси на небеси. Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли».

И пусть даже тебе это кажется примитивным или неправильным, не спрашивай, почему это так. Тысячу лет люди говорят эти слова, и они действуют, они работают. Почему же ты хочешь сразу сломать этот порядок, не подчинившись ему? То есть привыкни к тому, что есть некоторые вещи, которые не надо понимать и не надо объяснять, а надо просто принять и выполнять.

Ты хочешь общаться с Богом? Так вот, не будет тебе другого пути к Нему, как только через смирение, через принятие того, что Он дал и что сложилось в течение веков. Пока не станешь произносить слова молитвы и совершать принятые действия без тени сомнения в них, пока ты эти сомнения из себя не выгонишь, ничего тебе не будет. И крещеный человек, бывая в церкви, довольно быстро на своем опыте убеждается, что действительно, как только все сомнения из себя выгоняешь, то сразу чувствуешь некий трепет и становится легко во все верить и принимать многое из того, что раньше отвергалось. А потом умный батюшка тебе и объясняет: «Да, сын мой, ты потому и не слышал в себе Голос Божий, что не очищал свою душу, загрязненную сомнениями да неприятием. Бог не мог к тебе руку протянуть».

Древнее славянское значение слова «обряд» – одежда. Обряжать – значит одевать, то есть последовательно надевать фрагменты одежды, каждый из которых своей формой и украшениями играет свою уникальную роль. В целом же каждый обряд выражает какое-то важное понятие.

Подготовка к крещению – целый ритуал

Обряд крещения, например, отражает как бы двойственную суть человека на земле. С одной стороны, человек несет в себе упорядоченность (хотя бы потому, что мать и отец зачали его и воспроизвели на свет сложившимся упорядоченным способом), а с другой стороны, человек несет в себе хаос природы, первобытное начало, неподчиненье никому.

Как у Пушкина:

 
Зачем крутится ветр в овраге,
Взметает пыль и лист несет,
Когда корабль в недвижной влаге
Его дыханья жадно ждет?
Зачем от гор и мимо башен
Летит орел, угрюм и страшен,
На чахлый пень? Спроси его!
Зачем Отелло своего
Младая любит Дездемона?
Затем, что ветру, и орлу,
И сердцу девы нет закона!
 

Так вот и у каждого из нас в душе есть эти дикие уголки, где нет закона. Начинается этот закон, когда батюшка подходит к ребенку с крестом как с наглядным и величественным символом порядка, символом обряда, ритуала, знаком того, что придется подчинять себя, когда надо.

При подготовке к крещению (православная церковь отмечает Крещенье Господне как праздник 19 января) человека помазывают елеем – маслом, которое предварительно благословляется, освящается. Это символ приобщения к православному миру со всеми его таинствами и каналами связей с Божественным, но и тоже упорядочивание, встраивание в духовную систему…

Раньше такое упорядочивание, такое встраивание в систему духовных ценностей совершала советская система воспитания, предлагая идеалы и участие в организациях (октябрята, пионеры, комсомольцы, коммунисты), формируя осознание важности общественного прежде личного. И мы выполняли свой долг: ехали на целину, на картошку, в стройотряды. Это работало. А теперь осталась одна церковь с ее воспитанием смирения, подчинения личных желаний потребностям общества, общественной важности.

В каждом из нас борются хаос и порядок, и когда художник собирается изобразить обряд, то за этим намерением стоит подспудное желание прикоснуться к порядку, к волшебным механизмам, которые работают в любой сфере. Потому и говорят, что жизнь – это машина, в ней масса механизмов, или блоков (церковь, политика, тюрьма, спорт, досуг), а люди – это маленькие винтики, работающие в этой гигантской машине, выполняющие ритуал. И все это работает только потому, что есть механизмы смирения. Иначе вся машина рухнет.

Наречение ребенка (или взрослого) именем при крещении – еще одна ниточка, привязывающая человека к порядку, укрепляющая смирение и в то же время дающая силу. Во-первых, нарекать принято было в честь святого или святой, чей день был самым близким ко дню рождения младенца. Тогда высокий покровитель, имеющий заслуги перед Богом, может помогать своему подопечному, да и человек потом может постоянно обращаться к нему, так же, как и к своему ангелу-хранителю. Считалось, что, если рубашку, в которой крестили первого ребенка, надевать потом на всех последующих детей, все они полюбят друг друга.

В процессе обряда крещения священник читает ряд молитв о том, чтобы эти воды получили благодатью Святого Духа те свойства освящения и очищения, которые когда-то (когда собирались у Иордана ученики Иоанна Крестителя и пришел к этой реке креститься в ней Сам Господь наш) были присущи реке Иордан.

То есть произнесением одних и тех же тысячекратно повторяющихся слов, относящихся к библейским временам, священник как бы вызывает эти времена, эти события, эту священную реку Иордан, Иоанна Крестителя с учениками и Самого Христа, Который пришел сюда, чтобы окреститься. Вот что такое обряд крещения!

И это мне будет защитой на всю жизнь

После того как взрослый человек (или ребенок) крестился, то есть погрузился в эти воды при словах: «Крещается раб Божий такой-то (раба Божия такая-то) во имя Отца и Сына и Святого Духа», – он выходит из этих вод обновленный и в знак вновь обретенной чистоты облекается в белую одежду.

Затем трижды (повторение – признак любого обряда как бы в знак вечности) совершается шествие вокруг купели: священник идет впереди с крестом, за ним несут ребенка, а хор поет: «Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся», то есть те, которые погрузились в Него, теперь как бы одеты Его чистотой.

Затем читается послание апостола Павла, где говорится о том, что мы погружаемся в эти воды для того, чтобы умереть ко всему, что чуждо и Богу, и Христу, и нам самим, и восстаем в обновленной жизни.

И, наконец, последнее действие этого обряда – миропомазание.

Миро – это особого рода масло, освящаемое раз в год патриархом вместе с епископами. Оно изготовляется и раздается всем священникам, чтобы они могли как бы из одного источника помазывать крещаемых. И это помазание символично, потому что слово «Христос» в переводе с греческого языка как раз и означает «помазанник».

Крещение от Иоанна Крестителя – известный евангельский сюжет

На картине художника Юрия Сергеева «Крестины» – впечатления от крещения, которое у него состоялось только в двадцать девять лет, когда он был уже взрослым. Его поразила роскошь иконостаса и величие обряда, который окружает крещение.

Юрий Сергеев. «Крестины»

Да и само крещение, если задуматься, сразу возносит нас до небес – маленький человечек получает благословение и пропуск в мир на самом высоком уровне, когда включаются высшие, заложенные в нас Богом программы, так что потом с такого уровня ему будет трудно опуститься до уровня невежды и вандала.

Художника поразила во время его крещенья «тощая» свеча. Огромная расписная свеча, всегда стоящая у алтаря. Почти полтора метра в высоту и в ладонь толщиной, она почему-то называлась тощей. Запахи свечей, ладана, величественный последовательный равномерный порядок движений церковнослужителей, сияющее паникадило…

Мы еще так мало знаем об обряде крещения. Как нужно держать ребенка: на вытянутых руках или прижимать к себе, высоко (на уровне души) или низко? Как батюшка должен стоять? Ведь он общается с ребенком на уровне духа. Батюшка мог бы сидеть, а ребенок – лежать. Так нет этого! Работает дух, раз все стоят вертикально. И вообще в нашей православной церкви все делается вертикально, душа трудится, работает дух. И службы длятся по пять-шесть часов подряд. Для католиков, которым в костеле предоставляются скамьи и скамеечки для ног, это тяжело. А нашим православным такой труд не в тягость, а если у нас скамейки, то для больных и немощных…

Важно, что маленький человечек этой вертикалью заряжается в храме на всю жизнь, получает закалку, как раскаленный брусок, который кузнец опускает в холодную воду…

«Простая жизнь»

В некоторых историко-приключенческих фильмах показывают один и тот же кадр: ученые спускаются в какое-то подземелье, пещеру или гробницу, находят там на стене таинственный знак-амулет, подносят к нему такой же знак из металла, накладывают, и… открывается вход в другой мир.

Мы не подозреваем, что сам человек, каждый из нас может быть таким же знаком-амулетом, открывающим дверь в другой мир. Но что нам надо к себе приложить, чтобы эта дверь открылась? Самое разное: сказать или пропеть какое-то слово или фразу, совершить какое-то движение, действие или несколько движений. Но самое главное – надо остановиться, притормозить тот бег по жизни, которым мы все время бежим. Только тогда в нас станет проглядывать дверь, которую можно открыть. Иногда такой дверью может стать простое сидение у костра, как на картине художника Юрия Сергеева «Простая жизнь».

Ю. Сергеев. «Простая жизнь»

Почему так называется картина? Может быть, потому что простая жизнь и состоит из таких вот простых действий, как сидение у костра, на берегу реки, у подножия горы, в лесу у большого дерева… Мудрецы в разные времена неспроста уходили подальше от людей, на природу, чтобы время от времени иметь возможность опроститься и стать дверью в другой мир. К этому стремились философы древности: и Заратустра, и Будда, и Лао-цзы, и Конфуций. Заратустра, например, осознав всю мудрость существующего мироустройства, произнес:

«Ничего нет лучше простой человеческой жизни».

Почему, например, 2,5 тысячи лет греческий философ-киник Диоген Синопский (400–325 год до нашей эры) залез в бочку? Потому что стремился к простой жизни (чтобы в ней не было ничего лишнего), как современные ему киники, которые полагали высшей нравственной задачей человека максимально ограничить свои потребности и вернуться таким образом к своему естественному состоянию…

Простая жизнь проясняет сознание. Когда Диоген переселился в бочку, к нему приходили со всей Греции, чтобы поучиться мудрости. А он им всем говорил: «Не живите лишней жизнью. Уберите из жизни все лишнее, как я убрал, и вам станет ясно, что делать вначале, а что потом…»

Есть легенда, что Диоген, посчитавший дом ненужной роскошью и уже перебравшийся в бочку, тем не менее сохранил для себя кое-какую утварь, в частности ковш для питья. Но когда он увидел, как мальчик пьет воду из пригоршни, отказался и от ковша.

Такой же жизнью стремился жить Сократ (470–399 гг. до нашей эры). Часто, глядя на множество выставленных на продажу вещей, он говорил себе: «Как много есть на свете вещей, без которых я могу обойтись». А когда его спрашивали: «Сократ, почему ты ходишь в одном и том же хитоне, заплата на заплате?», он отвечал собеседнику: «Потому что ты ходишь в пятнадцати хитонах. И каждый раз, когда куда-то идти, ломаешь голову – какой из хитонов надеть». Эта фраза Сократа актуальна и сейчас – мы тратим все больше времени своей жизни, разбираясь в том лишнем, чем себя окружили. Мало того, это лишнее начинает засорять, замусоривать планету. От свалок уже начинают задыхаться большие города.

Нельзя сказать, чтобы человечество эта проблема не беспокоила. И раньше, и сейчас появляются и отдельные сторонники простой жизни, и целые сообщества, которые не только призывают жить проще, но и на практике стараются так жить. Например, квакеры (Англия) в XVII веке с их «Заповедями простоты» (Testimony of Simplicity), в которых говорится, что каждый человек должен жить просто. Об этом же и целая современная наука фен-шуй – чтобы ничего лишнего. Ее последователи есть уже во многих странах мира.

Последние пятнадцать лет своей жизни, почти перестав писать художественные произведения, к опрощению постоянно призывал всех Лев Толстой. И не только призывал, но и пытался подать пример собственной жизнью: ел самую простую пищу, ходил босой и в простой холщовой рубахе, подпоясанной кушаком. «Один простой крестьянин, – говорил он, – ценнее целого Министерства чиновников, потому что обеспечивает не только себя, но и их всех».

Лесосад, созданный приверженцем простой жизни Робертом Хартом, представляет собой не требующую особого ухода систему выращивания еды на основе лесных экосистем, в которую входят фруктовые и ореховые деревья, кусты, травы, виноград и многолетние овощи. Харт создал лесосад на пространстве 0,12 акра (500 кв. метров) на своей ферме в Венлокэдже, в Шропшире (Англия).

Иногда все просто – живи и радуйся

Все больше появляется туристов, которые ездят по городам мира, ходят только по музеям и галереям, но ничего не покупают: ни вещи (они вскоре будут лишними), ни сувениры (они всегда лишние). Приобретают только впечатления…

Нынче за упрощение жизни ратуют многие участники общественного экологического движения и другие борцы с несдерживаемым потребительством. Сторонники простой жизни уже накопили практический опыт: в начале 1990-х на русский язык были переведены две книжки Элейн Сент-Джеймс «Будьте проще» и «Живите легко и просто!». Главная мысль этих книг – перестать следовать завышенным стандартам потребления и освободить свое время для более важных дел: общения с близкими, природой и искусством, профессионального развития, любимых увлечений. Основная стратегия – избавление от лишнего: вещей, ненужных телефонных разговоров, денежных трат, привычки еженедельно варить обед на несколько дней или раздувать свой гардероб по советам модных журналов до неуправляемых размеров.

Жилище сторонника «простой жизни» легко отличить по открытым полкам на кухне и прозрачным емкостям для бакалеи: когда все на виду, потребность в сложных способах контроля за припасами и домашней утварью отпадает.

На крохотном острове Форе (часть острова Готланд), где последние годы жил великий шведский режиссер Ингмар Бергман, открылся отель Fabriken Furillen, где в номерах установлены печки-буржуйки, разложены оленьи шкуры, из тканей – только неокрашенный лен. Мебель грубая, даже не обструганная. В некоторых номерах даже нет электричества, и постояльцы ложатся спать с заходом солнца. Еда простая и непритязательная. И чтобы пожить такой простой жизнью, каждый год сюда приезжает множество туристов.

Мы должны говорить о простой жизни как об оси координат, от которой человек может отклоняться. И начинается это отклонение с отклонений в голове и искаженных представлений о ценностях жизни. В том числе – о лишних вещах, которые нам якобы необходимы. Но нужны ли они на самом деле? И не высшая ли мудрость – обходиться самым простым и необходимым?

Мы придумали много лишних ценностей, материальных и духовных. А лихие менеджеры уже придумали и постоянно придумывают все новые потребности в них, придумывают, как заставить людей захотеть эти ложные ценности. В каждой компании целые коммерческие отделы ломают голову над тем, как пробудить в человеке желание купить то, что ему на самом деле не нужно. И эта, по сути, преступная и с экологической, и с нравственной точки зрения деятельность не только не наказывается, но и подстегивается маячащими на горизонте будущими прибылями. Беда современного человека в том, что он не замечает, как обрастает кучей ненужных вещей. Дома все больше похожи на вещевые склады. Вещи в гаражах, в сараях, дома в шкафах, на дачах… У некоторых уже музеи можно создавать из ненужных вещей… Некоторые, строя себе большой дом, уже заводят специальную комнату для вещей, которые «я не знаю, куда деть».

Кроме того, что мы обрастаем вещами, у нас еще кучи планов. И зачастую ненужных. И ненужных целей, к которым мы бежим. И ненужных привычек, ненужных дел, ненужных знакомых, ненужных связей. Как у Евгения Евтушенко:

 
Со мною вот что происходит:
совсем не та ко мне приходит,
мне руки на плечи кладет
и у другой меня крадет.
 

Мало того, мы за всем пытаемся уследить, все хотим успеть, догнать, получить… И не понимаем, что тем самым ускоряем время… И оно летит все быстрее и быстрее…

Сама по себе склонность к упорядочиванию, накопительству и собиранию вроде бы безобидна, но вот потом… Как вот в Интернете: найдешь что-то интересное, оно тебе сейчас не нужно, это лишнее, но думаешь: может, потом пригодится, и складываешь в папку… Как хомяки, белки, суслики… про запас… Но, набирая лишнее, мы не замечаем, что уже вся жизнь уходит на обслуживание этого лишнего… Это вообще какой-то закон жизни. Обрастание корабля ракушками… Эти ракушки-энергии оседают, цепляются, завихряются. Впрочем, почему только корабля? Даже неподвижная бочка с водой со временем начинает зеленеть…

Капитализм пытается заставить нас торопиться жить, бежать по жизни, потому что когда человек бежит, ему можно заморочить голову и впарить любую вещь. Потому что на скорости не сообразишь, что ценно, что не ценно. С другой стороны, когда бес овладевает человеком (а бес везде, где деньги), он все искажает, все ставит с ног на голову. Почему некоторые бизнесмены и даже олигархи кончают жизнь самоубийством? Потому что многие понятия в их голове оказываются искажены и поставлены с ног на голову.

Капитализм, в который мы все больше погружаемся, только придумывает излишества… Чем больше товаров, зрелищ, развлечений, тем больше шансов увлечь, заинтересовать, заставить купить… Придумывается новый сорт колбасы, пикантный, с ананасом и дичью… Или новый сорт печенья – с коньяком… А это все – новое производство, новые составляющие, новые отходы… Вся Россия, особенно деревня, раньше жила без всяких отходов. Было безотходное производство… Как и сейчас на картине Юрия Сергеева «Простая жизнь»: герои потушат костер, уйдут, и после них ничего не останется, кроме золы… А зола – она полезная, обогащает почву азотом. Да еще очистки да остатки останутся муравьям да мышкам… Останутся только запахи, которые вскоре развеются…

С возрастом человек все больше хочет очиститься от всего лишнего, опроститься. Например, Лев Толстой, Афанасий Фет… Многие начинают чувствовать беспокойство, что много лишнего… Жизнь кончается, а многого, что хотел, не сделал… Жизнь ушла на что-то лишнее. Точка-то отсчета у каждого своя. Как бы со стороны ни казалось, что ты – величина, а сам-то себе цену лучше знаешь…

Диоген утверждал, что простая жизнь необходима для добродетели, поэтому он, мол, и живет в бочке. На самом деле Диоген, конечно, хотел жить не только ради добродетели – в своем доме-бочке он жил предельно простой жизнью. Это позволяло ему яснее осознать, как жить, что в целом он и называл добродетелью.

Как приходят в голову эти самые открытия-осознания? Кому-то надо залезть в бочку, как Диогену, а кому-то (например, художнику) – начать просто обдумывать тему.

«Вначале, – рассказывает художник Юрий Сергеев, – мне просто хотелось написать картину про русскую картошку, как ее пекут и едят с большим аппетитом. Мне хотелось показать поэзию такой еды. Видите, с каким удовольствием девушка отщипывает печеную картошечку… Это традиционно русская тема, которая почему-то не привлекла внимание художников. Мне хотелось сделать так, чтобы это было настолько же увлекательно, как в жизни, когда русскую картошку у нас повсеместно пекут в костре и едят. Это же привычное у нас и довольно распространенное приятное занятие. Сама мысль об этом у многих вызывает предвкушение удовольствия.

Но когда уже нарисовал, стали всплывать названия более обобщенные, более философские: «Что такое счастье», «Мирная жизнь», «Простая жизнь». То есть я почувствовал, что в таком простом занятии кроется что-то глубокое. Потому что тема вроде будничная, событие простое, житейское, но за ним стоит нечто большее. Что именно? Может быть, то, что это Родина, что мы у себя на своей земле, что хорошо вот так вот быть дома, да еще на природе, когда вокруг такие просторы, такая красота. Хотя, казалось бы, что тут значительного? Перед нами сидит простой пастух, он живет простой бесхитростной жизнью, ничем не выделяется. Да, он хорошо знает свое дело, хорошо его делает, никого не предает, никуда не уезжает и не собирается уезжать. Как говорят, где родился, там и пригодился. Но вот, пожалуй, и все. И в то же время в этой простой жизни что-то есть: своя тайна, своя магия». Художник прав, тайна действительно есть. В первую очередь – это неспешность. На картине никто никуда не бежит, не летит, не торопится, как сейчас большинство людей. Уже хотя бы только этим интересна простая жизнь. Она дает возможность остановиться и задуматься: как мы живем, куда бежим, а надо ли бежать дальше… Скорость жизни вроде бы помогает нам много успеть сделать, но заставляет за это платить слишком дорогую цену – обесцвечивает жизнь, размывает границы, разрушает вкус к простым явлениям жизни: восходу и закату солнца, дождю, деревьям, цветам, улыбке другого человека… То есть скорость просто уничтожает, похищает у нас вкус к жизни, мы перестаем ценить жизнь и утрачиваем способность радоваться самым простым радостям, тому, чему искренне радуются дети.

Во-вторых (и об этом мало кто задумывается), в простой жизни всегда заложены архетипы привычных действий, которые совершали люди с древнейших времен и которые с тех пор дошли до нас в неизменном виде: просто сидеть у костра, собирать дрова, хворост, ломать ветки об колено, подбрасывать в костер сучья и полешки, что-то готовить, разговаривать или просто молчать.

Скажем, мальчишка слева ломает об коленку хворост для костра. Это архидревнее движение, хорошо знакомое людям с каменного века. Все поколения людей ломали палки и ветки об коленку. Позднее и мечи переламывали о колено – чтобы устыдить воина, струсившего на поле боя.

Или дед в центре картины: сидит в позе пожившего на свете человека, умудренного жизнью. Соединил пальцы друг с другом, это ему, наверное, помогает вспоминать. Поза воспоминаний. Может быть, он думает: «Сколько раз вот так я у костра сидел…» Это его ежедневное занятие, своего рода священнодействие, обряд. С вечностью архетипы соединяло гипнотическое действие природы: горение костра, течение реки, вытекание воды из емкости. Как у А.С. Пушкина: «Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит». Здесь нет времени, и человек в таком процессе навеки застывает, как муравей в отвердевшей смоле, ставшей янтарем…

Эти архетипы действий были не просто частью простой жизни, но они закрепляли духовные ценности, которые накапливал человек: веру, надежду, доброту, смирение. А мы удивляемся: почему сейчас падение нравов, почему из общества уходит духовность. Да потому что простые великие истины, будь они хоть тысячу раз отобраны человечеством как ценности, как ориентиры, которым надо следовать, в нас не держатся, высыпаясь, как из дырявого решета. У нас очень много дел, очень много слов, очень много намерений. Жизнь на скорости перемалывает все это в мешанину – где тут разобрать: что важно, что неважно… Шанс что-то понять – время от времени останавливаться и раскладывать все по полочкам. Возвращаться не только к прежнему себе, но и дальше, в глубь веков, к своим предкам, от сложности к простоте. К тому же, например, сидению у костра.

Картина тысячелетней давности. Под одним и те же небом, одними и теми же звездами люди тысячелетия вот так же вот, как на картине Ю. Сергеева «Простая жизнь», сидят у костра, ломают хворост, готовят себе еду, общаются. Это уже обряд, причем классический обряд еды, общения.

Огонь – великое явление жизни. Наверное, как только научился человек использовать огонь, то сразу и возникли посиделки у костра. Вначале, еще до еды, до догадки, что можно поджаривать пищу, это была просто защита от холода. Но уже тогда, наверное, человек почувствовал, что с ним что-то происходит помимо согревания: незаметное подпадание под власть огня, под его магическое воздействие. Это было открытие магии огня. А потом уже огонь поднял человека над всем животным миром, включив в нем духовное начало.

Это начало оживает еще и потому, что каждый из нас несет в себе гены первого человека на земле и всех последующих, которые в окружении неизменных архетипов природы (поле, река, лес, луг) и привычных архетипов действий (косьба, собирание ягод и грибов, рыбная ловля, сидение у костра) пробуждают генную энергию – приходит ощущение, что мир велик и чудесен, вся жизнь еще впереди и столько еще значительного можно сделать… Это ощущение дарит живой огонь.

Именно огонь определил развитие человечества, выделение его из животного мира, поставил его выше всех. Огонь, которого наши предки вначале боялись, а потом открыли в нем божественное начало, стали обожествлять. И тогда он вспыхнул внутри человека, в его сердце, рассыпая искры творчества. Конечно, это произошло не сразу. Огонь рядом, лицезрение его, вдыхание дыма от костра – все это уже сложившийся за тысячи лет ритуал, обряд, ставший вечным спутником человека.

А мы, современные люди, часто ли мы пользуемся живым огнем? Разве что когда зажигаем газовую плиту, газовую колонку (у кого она есть), закуриваем. Только разжигание огня здесь уже не походит на тот священный и торжественный обряд, который был в древности. Живой огонь стал для нас частью материальной жизни, мы перевели его из чудесного в обыденное явление, не понимая, что, лишив огонь духовной природы, мы лишаем духовности себя.

Современные последователи простой жизни, например духоборы, до сих пор живущие общинами по всему миру, сознательно отказываясь от электричества, максимально сохраняют свое соприкосновение с живым огнем. Они жгут лучины, свечи, сидят у костра, готовят на нем пищу. А мы, городские жители, встречаемся с живым огнем все реже: используем свечи, когда у нас отключают электроэнергию или, что еще реже, когда хотим устроить волшебный ужин при свечах; зажигаем свечи в храме и стоим рядом со свечами и лампадками у икон; разводим костер, когда выезжаем на природу; молнии видим только во время грозы. Тем самым мы все больше сужаем свое общение с живым огнем, которой когда-то включил в нас духовные центры, пробудил веру в духовность окружающего мира.

Не случайно костер и человек у костра – это целая тема в искусстве, тема всех времен… как в живописи, так и в художественной литературе. У И. С. Тургенева, например, в рассказах и романах. Или на картине В. Перова «Охотники на привале». Потому что простое сидение человека у костра тормозит, останавливает его суетный бег по жизни. Потому что только когда уже никуда не надо бежать, он может ответить на вечные вопросы бытия. А если не ответить, то хотя бы задуматься над ними… И тут неважно имущественное или социальное положение человека в обществе – все у костра оказываются как бы без социальной одежды, без имущества, без титулов и заслуг… Как есть, весь как на ладони. И только тут можно спросить: а ты счастлив?

Персонажи у костра – традиционные: обязательно старшее поколение, которому есть что рассказать, и молодое, которому есть что послушать… И каждое поколение, как каждый возраст, несет свой мир, которые, сталкиваясь, обогащают друг друга.

Здесь три возраста: мальчишка, девушка, дедушка. Три границы. Три опыта жизни. Дед думает: «Как быстро жизнь промчалась: был мальчишкой – и вот, не успел оглянуться, как уже дед. А-а, вот в чем дело: меня спрашивают как деда, вот я и дед. Когда мы мудреем? Может, именно в тот момент, когда рядом дети, два возраста. А до этого был мальчишкой. И сидел бы сейчас у костра состарившийся ребенок. Так и с каждым из нас. Любой старик – ребенок. Как говорила Раневская: «Смешно, я уже старуха. А мне всего восемнадцать лет…» Да, не было бы рядом внуков, то сидел бы просто пожилой пастушок Колька и думал: сейчас загоню коров и пойду порыбачу на закате…»

Дед держит в руке несколько веточек рябинки. Девочка, его внучка, набрала их как букет, как цветы, и дала ему, а он говорит:

– Зачем сорвала? Для рябины еще рано, она неспелая…

– Дед, это я не ягоды сорвала, а букет…

– Ну да, ты девка, для вас это баловство… Мы-то рябину собираем не как букет, а для засолки, мариновки, чтоб мочить, сушить для чая…

Поговорили, и вот он так держит этот рябиновый букетик и думает:

– «Да, баловство… а вот без баловства не проживешь…» И тут он что-то начинает вспоминать. Может быть, свою первую любовь. Несчастливую. И как бы говорит себе: «Ведь сколько лет я за Марьей ходил, ходил. А потом думал: зачем ходил, ведь не любила! Треть жизни потратил: все ходил, цветы дарил, все крыльцо обтоптал и тропинку. А она все равно – как не любила, так и не полюбила! До сих пор вспомнить обидно… Прибежишь за двадцать километров, а она: «Чего прибежал? Чего ты бегаешь?» А сама, наверное, хотела сказать: «Я тебя видеть не могу…» А я так и не мог ей сказать: люблю… Мне мать говорила: «Оставь ее, видишь – не любит тебя. Ты мужик или кто? У тебя забор сломанный, а ты все свободное время к ней… За двадцать километров туда-обратно мотаешься. Да и Алексей, смотри: он тебя встретит, морду-то начистит». Опять пошел… И зачем вообще люди вот так мучают друг друга? Вон, соседи у меня, Петр с Татьяной, живут уже пятьдесят лет вместе и поедом едят друг друга. И не задаст каждый из них себе вопрос: а зачем мне это нужно?… А ведь как он ее в молодости добивался! И как она сопротивлялась! А как поженились – сразу начали воевать. И разойтись не могут…

Сложная штука жизнь, не простая… Лишнее, да, а как без этого лишнего проживешь… С виду-то кажется, что так проще, так лучше, а жизнь иначе все расставляет… Хотя, если разобраться, сами себе придумываем разные сложности. Даже понимая это… Значит, эти сложности нам нужны… Как и мне тогда – влюбился и ходил пять лет…»

А девчушка видит, как он теребит букет рябинок в руках, и, смущенно улыбаясь, спрашивает его:

– Дед, а ты со своей первой девушкой как познакомился?

Он задумывается и начинает рассказывать…

– Да вот, Настя, так же вот за картошкой сидели. Я и не знал, как с ней заговорить. Сидим вот так, печем картошку. Что ей сказать? У меня язык к горлу прилип, спина вся мокрая, не знаю, чего сказать, е-мое. Сказать: не горячо тебе картошку-то колупать? Так глупо. Скажет: «Дурак какой-то. Сам не видишь, что горячо, раз дую?» Так вот целый час все думал, что ей сказать.

Иногда жизнь открывается как истина на ладони

– А ты бы ее спросил: «Вкусная картошка-то?»

– Да мне-то это как в голову-то не пришло. Действительно, как просто-то! Чего я у нее это не спросил? Ей было бы приятно. Она бы сказала: «Да, конечно…»

Приятный такой разговор у внучки с дедом. Как всегда, говорят на тему любви. Она спрашивает, а он отвечает. Обычно-то он как старший подтрунивает над ней на тему, что ей кто-то нравится, есть ли у нее жених… А она стесняется, поэтому старается сама побольше расспросить.

А мальчишке стыдно все это слушать. И хочется, и стыдно. И он специально хворостом щелкает, чтобы не думали, что он слушает… Тем более что дед его уже раз спросил: «Сережка, а девчонка-то есть у тебя?» И он тоже, как и сестра, засмущался и не знал, что ответить.

Последние дни лета. Рябина уже красная. Корова еще ест сочные травы. И уже можно картошку печь на костре. Когда уже не жарко, а прохладно. И под эту картошку – все удовольствия. И такие воспоминания выплывают…

Хотя самого деда не раскачаешь на разговор. Он все больше молчит. Пастухи вообще не очень разговорчивые. Внучка целый год к нему приставала:

– Дед, расскажи, как ты за Марьей за двадцать километров бегал…

– Да отвяжись ты, прилипало. Не хочу я рассказывать!

– А чего тогда не бросил? Чего тогда бегал?

– Чего бегал, чего бегал… Пристала…

Дед ворчит, но добродушно. Девчонка растревожила его, заставила окунуться в прошлое, растормошила… Он уже и думать забыл о тех чувствах, а тут все опять… как заново…

А девчонка думает про себя: «Поняла, почему Мишка ко мне ходит, – потому что любит. Я-то думала, он просто дурак. Мне-то он не нравится, неужели непонятно? А он, оказывается, любит…»

В простой жизни люди, как планеты, движутся по своим привычным орбитам, ничего не съезжает и не наезжает друг на друга. И в определенное время планеты сближаются, как вот теперь, и все становится близким, ясным и понятным.

Простая жизнь, простая пища, поле, лес, трава – как тысячи лет назад… И такое же небо, те же облака… И такой же костер и хруст ломаемого хвороста… Неизменные на протяжении тысячелетий ощущения. И тогда вдруг в обыденном и будничном видится великое и значительное. Вот пастух у костра и увидел всю свою жизнь: как она сложилась и как могла повернуться… По сути, к этому же приводит храм. Когда Человек приходит туда, все суетные мысли оставляет. И тогда он вспоминает о самом главном, о высоком, о своей жизни. Вспоминает о главном. А когда человек по жизни бежит, ничего не помнит. Суета сует. Где еще мы можем возвращаться к смыслу жизни? В реанимации. В храме. На кладбище. При крещении. Когда кто-то приезжает, уезжает. Когда свадьба, отъезд, потери.

Всем нам не хватает такой вот простой жизни. Поэтому надо чаще (или хотя бы изредка) выезжать на природу, на дачу. Если в гости зовут за город, ехать, чтоб походить по этим перелескам, вдоль реки, по полю, выйти к стаду, корову потрогать за мокрый нос, найти в лесу какую-нибудь одичавшую яблоню… Дикое яблочко горькое и кислое, но какие оттенки вкуса… А запах костра, запах печеной картошки…

В городе сейчас близкие люди могут жить рядом, а встречаются редко. Деду или бабушке с внуками некогда пойти погулять… Не по пыльному городу, а по лесу. По природе… Посидеть у костра, испечь простую картошку… Может, за свои пять-шесть лет городской ребенок многое из этого впервые увидит и почувствует… Поломает хворост для костра. Веточкой вытащит испекшуюся картофелину, обжигаясь и дуя на пальцы, начнет ее чистить. Потом, держа ее на ладошке, повернется к деду: «Дед, слышишь, как пахнет костром, огнем… Какой запах…»

Простые вещи

Однажды художник насыпал муку на стол, чтобы что-то испечь, и вдруг удивился: в муке как будто не было объема и веса, будто это было облако. И от светящейся муки засветилось и все остальное: кувшин, сито, совочек, скалка. И он подумал: это предметы Бога, из которых можно сделать чудо (и женщина делает чудо из чего угодно, если делает с любовью). Перед сотворением мира точно так же, наверное, светилась мука Бога – первоглина.

Современные эзотерики нашли бы сейчас научное и вполне материальное объяснение свечению муки… Мол, с одной стороны, просеивая муку в сите, мы совершаем однообразные круговые движения, которые при пересечении магнитных силовых линий пространства (такие линии есть везде) генерируют слабый электрический ток. С другой стороны, когда мы пользуемся одними и те же привычными вещами, совершаем с ними одни и те же привычные движения, то есть как бы замыкаем их в одну и ту же невидимую цепь обряда, возникает дополнительная энергия. И с третьей, мука, просыпаясь сквозь сито, образует идеальную энергетическую форму – конус, а в конусе, как и в пирамиде, энергия так ровно и гармонично распределяется в трехмерном пространстве, что вещество, подпитываемое созданным током и энергией обряда, начинает светиться.

Но есть и духовное объяснение. Свет есть любовь. И если мука наполнена светом – она наполнена любовью. Делая что-то с любовью, мы вносим в делаемое свет. Все, что делается с любовью, становится духовным, божественным, потому что Бог есть свет и Бог есть любовь. Все, что становится потом духовным, светится. Дети часто такое видят. Это чисто детские воспоминания… Утро, еще прохладно, ожидание чего-то вкусного… На столе мука горкой, которая образовалась после просеивания. От нее идет сияние. А в крынке – творог. Бабушка будет что-то печь. Может быть, ватрушки, может быть, сочни…

Ю. Сергеев. «Простые вещи»

У каждой эпохи свои простые вещи

Есть два подхода к приготовлению пищи, два восприятия этого процесса. Одна хозяйка перед мукой стоит мрачная: вот, мол, зараза, опять тесто надо месить, ватрушки эти печь, чтоб их… чего тут радоваться – ничего интересного. Она будто постылую повинность отбывает. А другая, наоборот, радуется: вечером тесто поставлю, утром буду печь пироги – праздник! То есть если первой хозяйке никто не потрудился привить вкус к жизни, умение извлекать радость из самых простых вещей и действий, то второй хозяйке этот вкус привили, в том числе и вкус к стряпанию, поставили взгляд-любовь, открыли ей тайну, состоящую в том, что работа с мукой, а потом с тестом – это прикосновение к чему-то святому, высокому, светлому, замечательному. А мука – это материал бытия, материал Бога, из него можно творить чудеса.

Простая вещь как дверца к источнику энергии

Вкус к простым вещам не везде прививается. И не всегда. И только сейчас мы начинаем все больше ценить простые вещи (то есть сделанные не на машине, а вручную, и не из заменителей, а из настоящих природных материалов, и не из кусочков – из цельного куска), стараемся есть натуральные продукты без генетических добавок, спать на простых деревянных кроватях, пахнущих сосной, не гладить постельное белье, потому что, заглаженное утюгом, оно не дышит.

Простые вещи создаются естественно, как бы сами собой, то есть без спешки, без экономии времени, спокойно и последовательно, одними и теми же движениями, как делали деды и прадеды, как высыпается мука сквозь сито. И через эту преемственность, через суммирование движений всех наших предков (ведь они те же самые) нарабатывается духовность, вещь уже готова обрести душу. Дети следят за этими движениями, как птенцы следят за взмахами крыльев родителей, и запоминают их, чтобы потом тоже делать простые вещи – те самые, которые будут держать жизнь. Как незримо держит на своих плечах жизнь неспешный, разумный и доброжелательный человек.

Да, вещь готова обрести душу (простые движения создали для нее форму), но как? Играет роль диалог с материалом, который всегда идет у хорошего мастера. Например, гончар А. Бойко из подмосковного Боровска, делает свистульки и играет на них у стен Пафнутьевского монастыря. Вылепливая каждую свистульку, он ведет диалог с глиной, разминая ее каждый раз по-новому, прислушиваясь к ней сердцем. Зато и каждая его свистулька неповторима: и внешне все разные, и отверстия разные, и расположены по-разному, так что и звук извлекается разный.

Все можно усложнить… чтобы потом упростить

Простые вещи не становятся лишними, как эта гора

Созданное же на конвейере, на скорости – бездушно, а энергетика в таких вещах, если и есть, то она непредсказуема и недобра.

Когда материал, с которым работаем, мы питаем своими светлыми мыслями, он сам потом начинает излучать свет (отражая наш свет) – идеальный диалог мастера с материалом.

Когда мука, наполняясь светом в руках хозяйки, начинает с ней общаться, пирог зависит только от нее, от ее золотых рук. Мука – живая и все время меняется в зависимости от настроения человека. Простые вещи, пока в них не разрушена структура (а разрушается она при воздействии на гены, при перемалывании, при облучении), способны вести с нами диалог, принимать свет (любовь) и отдавать его.

Появляется все больше людей, живущих в техногенной среде, но желающих жить первичной жизнью, то есть многое делать вручную: пахать на лошадях, косить, пилить, стругать, молотить. Замечено на опыте, что нарезанное вручную вкуснее. Даже черствый хлеб, нарезанный тонко-тонко.

И все больше мужчин любят готовить – со временем открывают для себя, что из простых продуктов может непредсказуемо получаться что-то вкусное. Механическая работа внешне действительно кажется тупой и совершенно неинтересной. Однако если сравнивать однообразные механические повторяющиеся движения (например, движения рук при разминании теста) с движением проводника в магнитном поле, в результате чего в проводнике наводится электрический ток, то и в однообразии и повторах обнаруживается свой великий смысл. Так что и толчение воды в ступе, считавшееся до недавних пор символом бессмысленности действий, теперь кажется не таким уж и бестолковым…

Радость бытия будет в нас преобладать над унынием, если каждому поставить правильный взгляд на простые вещи как на возможность чуда. Чтобы человек вместо тяги к иностранному или недостижимому восхищался тем, что рядом. Как восхитился один московский профессор в деревне, увидев в дровах необычную щепочку, похожую на старичка. Вернувшись в Москву, он поставил эту щепочку к себе на подоконник возле своей кровати, каждое утро радуясь своей находке. И его можно понять – в городе простых вещей, почитай, и нет уже: кругом все больше готовое и купленное. А вот чтоб человек что-то сделал своими руками…

Простое по сути всегда оказывается самым важным и делается просто. Это подметил еще Гераклит (544–483 год до нашей эры), а талантливо обосновал Лев Толстой: «Люди, занятые важным делом, как правило, просты, потому что у них нет времени придумывать лишнее».

«Стремление к простоте жизни, – говорил писатель Михаил Пришвин, – это свойство сложных душ».

Простое – это высокая мудрость бытия. Мудрый человек всегда благодарен Богу за то, что ему дано, и потому не возносится, а внешне кажется очень простым. Гениальное всегда просто. И простое – от Бога. Потому и говорят, что при свете все самое сложное кажется простым.

«Всем известно, что слово «naturmort» означает «тихая жизнь» (простых предметов), – говорит художник Юрий Сергеев, – Но в простом и будничном художники стремились увидеть вечное, смысл бытия. Европейцы видели в этом смысле суету и бренность жизни. А мне хочется видеть другое: радость бытия, свет, идущий из будущего…

Простая вещь, клубок ниток, но это и клубок жизни

Простая еда

Всегда были на земле люди, которые искали первооснову. Кто-то – в словах: мол, скажешь заветное слово – и все сразу станут счастливыми. Кто-то – в растениях: Гете (1749–1832), например, искал такое растение, которое было бы первичным. Кто-то – в строении вещества: Демокрит (460–370 год до нашей эры), например, открыл, что мельчайшая частица – атом.

А в еде – есть ли такая пища, которую можно считать первичной?

Для деревенского жителя первичным является то, что он называет «едой». Скажем, мармелад, зефир, пряники, печенье, творожные сырки, кусочек ветчины – еда? Нет, с точки зрения крестьянина – не еда, баловство. Сладкие блюда на Руси как раз и считали баловством и именовали «заедками», к которым относили все любимые сладости: мед, леденцы, варенья, кисели, пряники, сладкие пироги, орехи и фрукты. А вот каша – это еда, картошка – еда, горох – еда, гречка – еда, хлеб – тоже еда. То есть простая еда – это то, что не баловство, то, что ты, будучи сытым, уже есть не будешь. Или, другими словами, простая еда – это то, без чего человек не выживет. Без мармелада и зефира выживет, а без хлеба – нет. Если есть вода и хлеб, можно прожить много лет.

Ю. Сергеев. «Простая еда»

Вон у нас старцы-отшельники в скитах ели только хлеб, запивая его водой. Все. А жили до глубокой старости.

Моему другу художнику Юрию Сергееву хотелось нарисовать такую картину, чтобы у любого русского человека возникло приятное чувство чего-то родного, именно нашего, русского, связанного с едой. Вот и получилась простая еда, которая всем желанна. И никаких тут тебе деликатесов. Даже без подсолнечного масла. Это сейчас мы картошку большей частью с маслом едим, а раньше им еду сдабривали только в праздники. Не по бедности, а потому что и так было вкусно. И из посуды для такой еды подходит больше простая миска, нежели изысканная тарелка…

«Один мой деревенский знакомый, Валерий Семеныч Ширшиков, дал мне такой рецепт, который, как он сказал, дошел до нас с далеких времен. – рассказывает художник. – Берешь буханку черствого черного хлеба, нарезаешь, натираешь каждый кусок со всех сторон чесноком так, чтоб жегся, и ешь, запивая ледяным молоком из глиняной кружки. Горящее от чеснока небо гасится холодным молоком.

И еще один всем известный рецепт, уже с подсолнечным маслом. Некоторые называют это блюдо тюрей. Надо взять черствый черный хлеб, нарезать его сантиметровыми кубиками. Измельчить репчатый лук, 3-4 головки. Все это покруче посолить. Уложить в кастрюлю с крышкой, залить подсолнечным маслом (0,5 бутылки) и как следует (подольше) потрясти, перемешивая. И давать пробовать гостям, каждому не больше столовой ложки. После этого все требуют добавки, даже те, кто вначале иронизировал и отказывался. Мало того, начинают есть прямо из кастрюли – настолько им это кажется вкусным. Видимо, эти продукты (черный хлеб с луком) хорошо друг с другом совмещаются. Хотя, с другой стороны, в деревне крестьяне всегда ели большей частью все отдельно: вареную свеклу, молоко, огурцы, лук, яйца… Модное сейчас раздельное питание – это хорошо забытое старое, как заново открытое колесо».

Юра прав: простая еда, отобранная временем, дошла до нас с древнейших времен. Возьмем хлеб с луком (или с чесноком) – эту пищу ели еще строители египетских пирамид… На Руси же, возможно, самым древним и простым продуктом считалась репа, раз до наших дней докатилась поговорка «проще пареной репы». Репу и сырую ели, и мороженую, и моченую, и пареную, и варенную в меду, и приготовленную еще десятком самых разных способов…

Простая еда – это то, что никогда не надоедает (когда ты хочешь есть). Но это уже зависит от программы, которая у нас в мозгу. Японец, например, наверное, будет есть сырые морепродукты (рыбу, крабов, мидии) и останется доволен. Некоторые мастера восточных единоборств (теквондо, ушу, кекусинкай, айкидо) в Китае довольствуются в день одной чашкой квашеных овощей (капусты, перца, моркови). А русскому нужна каша, причем не рисовая, а гречневая.

А с другой стороны, дело не только в привычке. Коровам, например, дают траву, к которой они не привыкли. Они ее не едят. Тогда применяют генную инженерию: берут гены другой, привычной коровам травы и внедряют их в клетки незнакомой. Коровы начинают эту привитую траву есть.

Уникальность простой еды в том, что она – то, что уже не хочешь, когда сыт. То есть она – критерий истинности, естественности наших желаний. Недаром говорят: «Прост как правда». И если наши желания в еде теряют естественность, то есть мы начинаем придумывать, что бы нам такое съесть, когда простую еду уже не хочется, значит, мы уже не едим, чтобы жить, а живем, чтобы есть.

Мы пытаемся делать вид, что едим меньше: покупаем микропомидоры, микробананы и микропирожные. Много потреблять уже не модно и даже несколько стыдно. Уменьшая размеры продуктов, мы делаем вид, что и не едим, а балуемся, играем в еду. Да и все диеты – разве это не игра в еду?

Но по большому счету, манипулирование с продуктами – это от лукавого. Это значит – человек не погружен в любимое дело, живет не на уровне своего предназначения (когда ешь, чтобы жить, а не живешь, чтобы есть), а вполнакала, в свое удовольствие, развлекаясь пищей. А жить только в свое удовольствие грешно.

Борщ – самое популярное у нас первое блюдо

Немецкий философ Иммануил Кант (1724–1804), автор «Критики чистого разума», разделял человеческие чувства на высшие (осязание, зрение, слух) и низшие (обоняние, вкус). Наверное, поэтому излишнее внимание к еде вызывало у него раздражение. Во всяком случае, сам он ел всего лишь раз в день, отдавая предпочтение привычным блюдам, а в своих трактатах доказывал бесполезность и низость пышных застолий, подчеркивая, что праздность в питании – это исключительно животная черта, которая не должна быть присуща мыслящему человеку.

Мы сейчас себя все время обманываем, в том числе и в еде. Начинаем вкус одних продуктов придавать другим: помидорам – вкус курицы или рыбы, огурцам – вкус арбуза или яблока. Это тоже все от лукавого, и в этом – гибель человечества. Как погиб Древний Рим, уже не знавший, как еще извратиться в приготовлении пищи. На пирах древнеримских патрициев были блюда, состоявшие из сотен разных продуктов. Причем чем сложнее, противоречивее были сочетания продуктов, тем большее одобрение такие блюда получали: римляне ценили все, что могло доставить им новые ощущения, новые удовольствия.

Многоплановая еда – это праздный бег по информации, по разным продуктам: глазами, зубами, ушами (разный звук от прикусывания), носом, вкусовыми рецепторами языка. Вообще получается, что человечество все больше разбивает свое восприятие (и свою жизнь тоже) на фрагменты.

Почему себя комфортно чувствуют монахи, которые живут в скиту, едят только хлеб и пьют только простую воду? Они получают удовольствие от этой воды и хлеба, потому что мозг не бежит, сосредоточен на одном и извлекает из этого одного целую радугу. Потому что в каждом однообразии – бесконечное разнообразие, множество тончайших оттенков. И если человек ушел в скит, чтобы утончать душу, ему надо как раз спасаться от обилия информации. А за богатым столом, полным разных продуктов, он вынужден защищаться от этого изобилия.

Простая еда, простая вещь, простой дом, простой человек – все это то, что без излишеств. Излишества, наверное, нужны, но как приправа, как горчица, соль и перец. Но преобладать должна простота, как нечто устойчивое, прочное, как каркас дома.

Отход от простоты гибелен. Потому что и так, чтобы выжить на планете, чтобы не уничтожить ее, нам надо напрягаться. И при этом напряжении уже не до сложностей. А мы пускаемся на сложные уловки, не думая о том, что тем самым умножаем проблемы нашего выживания. Любая технология энергоемка, то есть любое превращение одного вещества в другое требует энергии. А где ее взять? Разрабатывать недра. Что мы и делаем.

Тем, кто это осознает, не до сложной пищи. С другой стороны, простая пища и мыслить заставляет просто и ясно. Сложная пища и мыслить заставляет сложно и туманно. Говорят же йоги: мы – то, что мы едим. То есть образ наших мыслей определяет наша пища. К такому же выводу пришел французский писатель Жан Антельм Брилья-Саварен в начале XIX века, который в своем трактате о еде «Физиология вкуса» написал: «Скажи мне, как ты питаешься, и я скажу, какой ты человек». И вообще, еда, как имидж, с древнейших времен характеризует человека. Не случайно французов до сих пор шутливо называют лягушатниками, украинцев – салоедами, белорусов – бульбашами, а итальянцев – макаронниками.

Сложность ослабляет тягу к жизни. Когда у нас все основательно, нам хочется жить. Ощущение незыблемых ценностей более прочное, ясное. Ясность в голове – что для чего надо. При сложной пище в мозг идут сложные сигналы, организм вырабатывает сложные ферменты (мозг в этом случае буквально в панике, не зная, что выделять), потому, наверное, соусы разные придумали: с уксусом и с майонезом, чтобы в одном случае создавать преимущественно кислую среду или щелочную. Но в целом от сложной пищи и в голове все усложняется. Как с вестибулярным аппаратом: при смещении понятий в голове (у пьяного, например) нарушается и чувство равновесия. Так и с волей к жизни.

У каждого из нас есть своя простая еда, которая нам нужна. Если для русского человека «щи да каша – пища наша», то что же ближе нам?

Когда ничего нет или некогда, спасает яичница

В поисках смысла

Что для каждого из нас слово? Для многих – ничего особенного, потому что десятки и тысячи слов мы используем всуе, то есть по самым ничтожным поводам. И если нам сказать, что, наполняя слова мусором, мы низводим до нуля силу, от которой падали стены городов и разверзалось море, то мы этому просто не поверим. И это логично – если от слова падали стены раньше, то должны падать и сейчас. А раз не падают, значит, сейчас, в наше время, ничего в словах нет…

Действительно, бесполезно искать доказательства мощи слова в миру, разве что через магию, но и магия уже как бы не мир, а запредельность. В миру же все стало слишком материальным, чтобы слово вдруг могло проявить свою духовную мощь. С какой стати, если для проявления этой мощи нужно многое: и среда, и люди, и характер их действий, и соответствующее Слово…

Тем не менее и в миру некоторые слова еще работают. Несмотря на изменение окружающей среды. Японский ученый Масару Эмото проводил опыты с водой, воздействуя на ее структуру произнесением тех или иных слов. При этом от слов «любовь», «красота», «мир», «радость», «истина» и подобных вода структурировалась таким образом, так, что ее молекулы приобретали вид красивых гармоничных узоров. И, наоборот, от слов негативного характера на снимках структуры воды рисунки были хаотичные, резкие, с рваными краями. А ведь не только масса живых существ и растений, но и наше тело на большую часть состоит из воды…

Но самая благоприятная среда для Слова в храмах или монастырях. Она здесь, очищенная божественным Словом, как родниковая вода. Поэтому и тянутся сюда люди. Поэтому здесь еще происходят чудеса: плачут иконы, исцеляются люди, чудесным образом преображается жизнь… Каждый приходит в монастырь со своим характером, со своими проблемами, со своей биографией, разной и зачастую неудачной – а иначе зачем бы человек пришел в монастырь? Но, придя сюда, каждый соприкасается с одним и тем же – Божественным Словом, то есть со Светом, который постепенно наполняет и его.

Божественное слово, как крещенская вода, восстанавливает наш духовный иммунитет, вырабатывает неприятие ко всяким мерзостям, становится нашим другом в борьбе с ними. Единственное, что от нас здесь требуется, – это просто пропускать Божественное слово через себя, не мешать ему.

Ю. Сергеев. «В поисках смысла»

Что значит не мешать? Это значит не думать над ним, не сомневаться в нем, не засорять его собственными суетными мыслями и ощущениями. Вот это как раз и трудно, потому что в нашей повседневной мирской жизни мы постоянно все критикуем, осуждаем, суем во все нос, все обдумываем и осмысливаем.

Божественное Слово – это Евангелие, которое в миру мы открываем раз в год или еще реже, а в монастыре его читают каждый день по несколько раз. Как это происходит на картине художника Юрия Сергеева «В поисках смысла». Три поколения монахинь (девушка, женщина и старушка) держат в руках Евангелие. И в поведении каждой можно увидеть степень восприятия Божественного слова в разном возрасте.

Юная монахиня (крайняя справа) еще не забыла соблазны мира. Любое проявление нежности или любви в Евангелии вызывает у нее близкие ассоциации, она вспоминает нежность в своей жизни. Руку холодит сорванная веточка рябины, а к щекам приливает кровь, и они розовеют.

И вдруг к ней приходит осознание: сколько светлых минут в жизни было отравлено суетностью, грубостью, черствостью, небрежением. Сколько обид, сколько глупости, сколько злости, сколько неприязни было… А из-за чего? Да просто так…

У нее лежит сейчас на коленях Евангелие с закладкой на странице, которая ее взволновала. Страницей, где в своем Втором Послании к римлянам апостол Павел говорит: «Поэтому нет у тебя извинения, о человек судящий, кто бы ты ни был, ибо, судя другого, ты себя осуждаешь; ибо делаешь то же самое, ты, судящий…»

И, держа эту книгу, она внезапно понимает, насколько в течение многих лет были у нее закрыты глаза на жизнь. Она была, эта жизнь, кипела, неслась мимо нее и увлекала с собой ее, но понимания, что происходит, не было. Оно и сейчас не пришло еще, это понимание, но на душе как-то стало спокойней. Стало ясно, что рано или поздно все откроется, все станет понятным, тогда жить будет светло и радостно. Надо только, как говорит ее духовная наставница, верить, очищать свою душу от низких помыслов, и все придет. Очищать прежде всего свою душу, а не пытаться исправить других…

Женщина, стоя читающая Евангелие (крайняя слева), уже вступила в зрелый возраст. Она привыкла теперь каждый день соприкасаться с Божественным словом и отчетливо понимает, что и минуту такого общения жалко терять на воспоминания, впечатления, эмоции, понимает, насколько мелко и быстротечно все это, в то время как любое Слово Евангелия вечно, хотя, может быть, и не всегда понятно на первый взгляд.

С годами к ней пришло понимание, что и не надо понимать. Точнее, не надо понимать умом, постигать смысл читаемого. А надо просто принимать, вот именно – научиться принимать это к сердцу, чтобы оно, Слово Божие, стало своим. И все.

И она читает и читает Евангелие, и каждый раз ей кажется, что сегодня она еще хотя бы немного меньше станет оценивать, критиковать, осмысливать. «Будьте как трава, как птицы небесные…» – эти слова Христа все лучше ложатся ей на душу. Хотя в борьбе с этим критическим в себе она еще не исполнилась благодати. Но скоро она придет, эта благодать, обязательно придет…

А старая монахиня (сидя читает) давно уже вошла в ритм соприкосновения с Евангелием. Поработает руками в монастырском саду, в огороде – и почитает. Поработает – и почитает. И читает она уже истово, испытывая удовольствие от того, что Слова Писания проходят сквозь нее, как солнечные лучи. Вся душа прогревается.

И вошла уже в удивительный для себя ритм тела и души: тепло – холод, тепло – холод, тепло – холод. То есть поработает руками – тело нагреется, а душа охладится. Потом почитает Евангелие – душа нагреется, тело охладится.

Наверное, потому что от Божественного Слова взлетает душа в небесные сферы, где к ней сразу подлетают ангелы – помочь, указать путь… А тело, оно уже вроде и не нужно, без души оно холодеет. Говорим же мы, когда что-то нас восхищает или трогает до слез: «Аж мороз по коже…»

К тому же к прочитанным словам Священного Писания она время от времени добавляет какую-нибудь молитву, которую помнит наизусть, которая близка ей по ее жизни, по ее нраву. Чаще всего – к Пресвятой Богородице: «Пресвятая Владычице моя Богородице, святыми Твоими и всесильными мольбами отведи от мене, смиренной рабы Твоей, уныние забвение, неразумие, нерадение и вся скверная, лукавая и хульная помышления от окаянного моего сердца и от помраченного ума моего. И избави мя от многих воспоминаний, и от всех действ злых свободи мя. Яко благословенна еси от всех родов, и славится пречестное имя Твое во веки веков. Аминь».

И снова душа парит ее под небесами, а тело где-то теряется внизу…

Как будто только теперь осознала, сколько времени было потрачено зря. Как будто с каждым утекающим мгновением жизни из ее старческого тела ей добавляется духа, так что все цепче держат ее руки Книгу Бога, все ближе ей становится каждое Божественное Слово. А жизнь-то уже кончается…

Ну почему чем больше мы начинаем понимать в жизни, тем тоньше ниточка, на которой висит наша собственная жизнь? Ну почему нельзя с самого начала трудиться и читать Евангелие? Ведь в храмах и монастырях именно об этом говорят на исповеди батюшки всем прихожанам, именно об этом не устают напоминать в своих проповедях. А мы словно слепы и глухи. И в молодости говорим себе: неинтересно… А почему? Не потому ли, что в миру столько грязных слов пропускаем через себя? И слов, и мыслей. Просто не даем себе труда не пускать их в себя. Так откуда же Божественное Слово, чистое от грязи, покажется интересным? Если нет в нас самих чистоты, чем же откликаться на чистоту Евангелия?

Одна из редких книг на эту тему

В мирской жизни людей слово большей частью угнетает и убивает, разрушает и разъединяет, опошляет и оподляет все и вся. Особенно сейчас, когда со всех сторон на нас льются потоки грязи. Когда везде человек предстает в своем худшем виде: предателем, подлецом, лжецом и даже маньяком-убийцей.

Так происходит потому, что люди хотят это слышать по радио, смотреть по телевизору.

Они хотят видеть падение себе подобных. Психологически это вполне понятно: когда кто-то оказывается хуже, чем ты, то тебе приятно, потому что ты сам возвышаешься. Но это дьявольское возвышение – радоваться падению других. Бесовское слово наводит бесовскую суть в человеке. Отсюда раздражение, агрессия, ненависть, раздоры, преступления, войны. А где же Божественное в нас? А оно не включилось, не включается.

А в монастыре наоборот, Слово созидает, утешает, боготворит. Божественное слово творит Божественную суть в человеке. Любой послушник (а перед тем как стать монахом, вы должны год пробыть послушником), попав сюда, сразу получает в руки Евангелие и начинает работу со Словом. Именно работу. Над собой.

Проговариваешь Его, Божественное Слово и держишь себя в руках, потому что оно держит тебя в строгости и порядке, в ясном понимании того, что тебе надо делать и что тебе нельзя делать.

Монахи раньше, еще в Средневековье, по многу раз переписывали Евангелие от руки, и это было как чистилище. Евангелие – это букварь, который ставит нам взгляд на добро и зло. Как умный учитель, то строгий, то мягкий, указывает, что есть что. Когда напрямую говорит словами Христа, даже упрекает: «Имеющий уши да услышит!» А также когда намеками да притчами его же устами говорит о том же самом.

Пропуская через себя Божественное Слово, человек структурируется, возвышается, выстраивается, как Иоанн Лествичник (525–606), взобравшийся по лествице познания к небу праведности. Тот самый Лествичник, который все укорял себя да все каялся, как будто и не святой он вовсе, а самый падший грешник… Тот самый, который не скрывал своих слабостей и страстей, но рассказывал о них, чтобы мы научились их преодолевать.

В своей знаменитой книге «Лествица» он перечисляет целый ряд страстей, подробно разбирая самые, на его взгляд, опасные (гнев, ложь, чревоугодие, сребролюбие, тщеславие, гордость). Он перечисляет причины возникновения страсти, ее отношение к другим недугам души, описывает тяжкие последствия укоренения страсти в душе, приводит многочисленные примеры и указывает средства, как предупредить развитие страстей и как их уврачевать.

«Униженные да возвысятся…» Так говорит Христос. Вот почему, когда коснешься ты Божественного Слова, то со временем все больше понимаешь, насколько далеко ты от него, сколько тебе еще идти до него, сколько подниматься.

И чем дальше ты от него в своем раскаянии, тем ближе ты к нему в своем движении.

Вот почему самая старая монахиня в поклоне стоит перед лестницей у входа в храм, как перед лествицей. Все грехи жизни вроде бы уже отмолены… Ан нет, каждый новый уровень душевной чистоты открывает глаза на что-то еще неотмытое, что из-за прежней грязи не виделось. И слезы раскаяния у нее капают на дорожку сада, на ступеньки лестницы, как капает воск со свечи.

Русский философ начала XX века Семен Франк в своем трактате «Смысл жизни» говорит о том, что в глубине души каждого человека волнует и мучает вопрос о смысле жизни.

«Человек, – рассуждает он, – может на время, и даже на очень долгое время, совсем забыть о нем, погрузиться с головой или в будничные интересы сегодняшнего дня, в материальные заботы о сохранении жизни, о богатстве, довольстве и земных успехах, или в какие-либо сверхличные страсти и дела, но жизнь уже так устроена, что совсем и навсегда отмахнуться от него не может и самый тупой, заплывший жиром или духовно спящий человек: неустранимый факт приближения смерти и неизбежных ее предвестников – старения и болезней, – факт отмирания, скоропреходящего исчезновения, погружения в невозвратное прошлое всей нашей земной жизни со всей иллюзорной значительностью ее интересов – этот факт есть для всякого человека грозное и неотвязное напоминание нерешенного, отложенного в сторону вопроса о смысле жизни…»

Много размышлял о смысле жизни и великий Альберт Эйнштейн (1879–1955). Например: «Жизнь отдельного человека имеет смысл лишь в той степени, насколько она помогает сделать жизни других людей красивее и благороднее».

А. Эйнштейн о смысле жизни

Божественное Слово, возможно, самое действенное лекарство в поисках смысла жизни, потому что человеку хочется парить в небе как птица, а не ползать по земле как червяк. Высокие и чистые слова – это парус и ветер, который его наполняет, поднимает к небу, откуда открывается много смыслов. А низкие и грязные – это тяжесть, которая придавливает нас к земле, вбивает в нее с головой. Что отсюда увидишь?..

Круг жизни

Р. Варо. «Натюрморт воскрешения»

Нас окружает живая и удивительная природа, а мы ее почти не замечаем:

ни облака невероятных форм,

ни деревья-книги,

ни ветви-мысли,

ни листья-слова,

ни лужу-зеркало на дороге,

ни воробьев-разбойников, купающихся в этой луже,

ни ворон, проявляющих острый ум, как бы что прихватить для себя или для хозяйства,

ни галок с походкой счетовода…

Как будто для того, чтобы мы увидели, осознали чудо окружающей нас живой природы, чтобы у нас открылись на нее глаза, нужно какое-то сверхусилие, какой-то внешний всплеск, взрыв, способный смутить наше все более отрывающееся от природы сознание. Что мешает нам «смотреть на день как на маленькую жизнь», по выражению Максима Горького?

Или мы не видим это чудо, потому что воспринимаем каждое живое существо или явление как фрагмент, но нам никак не открывается целое – сверкающий круг жизни, в котором все эти существа и явления вставлены, как драгоценные камни в венец царя?

Некоторые видят и хотели бы рассказать, но как об этом расскажешь? Мексиканская художница Ремедиос Варо (1908–1963) попыталась это сделать в своей знаменитой картине «Натюрморт воскрешения», где мир представлен в виде вращающихся над столом в спиральном вихре предметов.

«В центре горит свеча, – поясняет эту картину автор вдохновенного очерка о художнице Елена Зорина, – как солнце, вокруг которого по своим орбитам вращаются планеты. И это в то же время – формула жизни, зарождающейся при движении спирально вращающейся материи. Процесс контролируют духи созидания, порхающие в виде бабочек.

Созидательные вихри закручивают ткань скатерти – космической материи, и все действие разворачивается в просторе готического храма, символа духовного развития…»

Увидеть эту картину сверкающего круга жизни можно только когда душа представляет собой зеркало, в котором и отражается мир. Зеркалом же она может становиться только тогда, когда стихают душевные бури, смиряются волны страстей, разглаживается рябь раздражения на все претензии к жизни и к людям, когда перестаем суетиться по мелочам.

Невольно приходит в голову мысль: может, только остановив этот суетный бег по жизни, можно вновь обрести естественный живой взгляд на окружающий мир? Но как его остановить, когда мы, даже останавливаясь, в душе продолжаем бежать? Социологи бьют тревогу: современный человек уже не живет, а ищет выгоды. И чем больше этих самых выгод, тем больше соблазн продолжать бежать не останавливаясь.

Что же делать? Установить потолок желаний? Но хватит ли сил, если вокруг тебя в самом обществе поется гимн желаниям? Хватит ли сил, если удовольствия обессиливают и приходит пресыщение, а за ним – пустота?

Наверное, только в храме или в монастыре, куда все приходят привести в порядок ум, душу и сердце, происходит временная остановка этого бега по жизни, возникают мысли о вечном: о жизни, о смерти, о бессмертии, о памяти. Здесь душа и превращается в зеркало, отражающее чудо мира.

Остановившись, вдруг замечаешь, что природа подает тебе знаки, о чем-то хочет сказать. Например, в начале октября все деревья чернеют от грачей, ветви буквально гнутся от облепивших их птиц. Это действительно похоже на чудо. И думаешь: что, птицам делать, что ли, нечего, чтобы вот так праздно рассиживаться на ветвях? Они же тоже деловые, как и мы, все время чем-то заняты: тащат щепочки в гнездо, червячков несут детям, всякие съестные припасы заготавливают, бурно обсуждают что-то – это тоже их дело…

И вообще, кто они такие, грачи, в птичьем сообществе по своему предназначенью, если проводить аналогии? Предприниматели? Чиновники? А может, революционеры? Нет, грач – это вестник. Весны, когда он прилетает из теплых стран, или осени, когда он собирается туда улетать. Это миссия вестника, отнюдь не рядовая роль. Как в спектакле, когда приходит гонец или посланник, сообщает что-то важное и исчезает. А от этого все и закручивается, все словно включаются, пробуждаясь от сна, начинают жить другой жизнью… Грач приносит новые мысли. Или уносит старые.

Посмотришь на него – и думаешь: как же мчится время, уже осень, грачи на юг собрались, а у меня все та же мечта – дописать диссертацию, достроить дом на даче, досадить груши в саду и доразобрать старую отцовскую библиотеку. Все недосуг, все никак не соберемся, все какие-то дела находятся. Так и вся жизнь пройдет. А грач как стрелочка на циферблате природы: прилетел и отбил свой час, чтобы мы заметили – проходит жизнь. А для монахинь грачи – радость. Им мирская суета глаза уже не застит, теперь могут в полную силу радоваться чудесам Божьего мира.

Об этом картина нашего современника, художника Юрия Сергеева, которая так и называется – «Круг жизни».

Человек приходит в монастырь, чтобы найти здесь тихую пристань и в то же время чтобы привести в порядок голову, чтобы все ценности в ней встали на свои места. Сбегает от суеты, от массы впечатлений и лишних эмоций, которые застилают его предназначенье.

Вот одна из монахинь вне монастыря была такой же, как все, – суетилась, бежала куда-то, была недовольна жизнью. А попала в монастырь, открылись глаза – и как будто прозрела… Стала открывать для себя прелесть простых движений. Как, например, послушница в трапезной режет лук кольцами. Просто режет лук – и все! А смотреть на нее приятно. Или вот ее напарница подметает двор. Она вдруг как заново увидела, как красивы ее движения с метлой, как ритмично, свободно и широко движутся руки, как поворачивается спина и все тело для размаха…

Когда человек приходит в монастырь, его фрагментарное сознание собирается в одно целое. И к нему возвращается способность видеть вещи целостно, движущимися в круге жизни.

Почему в круге? Потому что многие действия повторяются и тем самым как бы замыкаются в круге времени, как повторяется движение стрелки мимо одних и тех же делений на циферблате часов. И магия этого движения, этого чуда, не может не восхищать.

Повторение одних и тех же действий электризует пространство, как трение эбонитовой палочки о шерсть. И эта наэлектризованность включает в нас творческое восприятие. Смотришь на мир другими глазами. Как будто к тебе вернулся первичный вкус… Это все равно как вновь научиться испытывать радость от вкуса просто черного хлеба, посыпанного солью, без всяких приправ…

Если задуматься: почему мы перестали испытывать радость от самых простых вещей?

Ю. Сергеев. «Круг жизни»

Одни ученые говорят, что это от пресыщения информацией, количество которой зашкаливает, превышает все оптимальные пределы. Чего только не придумывают сейчас, чтобы поразить воображение пресыщенного информацией современного зрителя…

Другие высказывают предположение, что изощренность ума убивает простоту души и человек становится циником. Воспитатель императора Нерона Сенека лечил свой цинизм тем, что смотрел на играющих детей.

Третьи считают, что от обычных вещей и явлений мы уже не способны испытывать каких-либо эмоций, потому что сознание рассыпано на осколки… Как в сказке Андерсена «Снежная королева», где злой тролль смастерил зеркало, в котором все доброе и прекрасное уменьшалось, а все плохое и безобразное увеличивалось, затем он случайно разбил его, и оно разлетелось на тысячи маленьких осколков. И люди перестали видеть мир целостным, они стали его видеть каждый в маленьком осколке и уже не могли испытывать радость от жизни. Осколки не давали общей картины, не показывали красоты мира.

То есть когда нет целостного «круглого» восприятия жизни, движущихся в магическом круге предметов и явлений, то какими благами тебя ни осыпай, ты, словно мальчик Кай из сказки «Снежная королева», остаешься спокоен и холоден. Сердце с вонзившимся в него осколочком, как перерезанный провод, по которому перестает течь ток, это образ осколочного мышления, оставляющего сердце холодным… Когда сознание фрагментарное, сердце – как кусок льда…

Потомок американских индейцев Денис Линн в своей книге «Исцеляющее колесо» пишет, что таким колесом его предки называли Священный круг Жизни, понимание цикличной природы жизни. Исцеляющим, потому ощущение Священного круга жизни – это единение с природой, а утрата его означала дисгармонию и болезни. Лекарство в их понимании – это призыв видимых и невидимых потоков энергии, восстановление гармонии с природой.

Колесо Сансары

Исцеляющее Колесо – это магический круг, заключающий в себе всю жизнь. Древние знали об этом магическом круге, уважали то, что за ним стояло, и символически вписывали в него все сферы своей жизни.

Жизнь – это круг или спираль вращения

Большая часть их жилищ была в форме круга. Круг всегда играл центральную роль в их церемониях и ритуалах. Они собирались на совет и садились кругом, чтобы мысль, усиливаясь, шла по кругу и собиралась в центре. Музыка исполнялась на круглых барабанах. В кругу и по кругу танцевали все танцы.

Круг как символ целостного восприятия проходит сквозь все мировые культуры, в том числе и через нашу, русскую. Художник Андрей Рублев был монахом. У него было целостное восприятие. Поэтому он с такой любовью, с таким удовольствием написал «Троицу».

Простая трапеза, а какое чудо… Он увидел предметы во время трапезы в единой взаимосвязи, как бы в круге жизни, и изобразил этот круг, когда и предметы как бы движутся по кругу, и люди за столом составляют собой этот самый круг… Феофан Грек, по сравнению с Андреем был книжником, имел вроде бы более широкий кругозор, много путешествовал, больше видел, а сознание его было фрагментарным… он не видел целостной красоты. Потому и не верил в добро. Мучился, не мог испытывать радости от красоты. Мог только устрашать – все его лики напоминают о Страшном Суде…

И здесь, на картине Юрия Сергеева «Круг жизни», тоже символически изображен круг в самых разных проявлениях.

Миллионы людей видят грачей… и не умеют этому радоваться. А монахини научились. Грачи их радуют как вестники осени, как напоминание о том, что сделано в жизни и что не сделано, как вестники жизни, идущей по кругу… как напоминание, что ничего не кончается, что все повторится.

А раз так, то смерти вообще нет, а есть жизнь…

Вот он, этот круг, и в человеческой жизни: тут и совсем юная девочка, и девушка постарше, и зрелая женщина, а там, на заднем плане, уже совсем древняя старушка…

«Возраст человека – это его мышление», как говорит французский писатель Андре Вюрмсер (1899–1983), автор целого цикла романов «Человек приходит в мир».

А с другой стороны, может быть, с появлением суетного человечества и птицы стали суетиться? И вот прилетают теперь в монастырь, чтобы тоже притормозить скорость жизни в себе, чтобы все привычные ценности в голове встали на свои места, чтобы обрести ощущение круга жизни…

Вера – доверие себе и миру

Странно мы устроены. Когда нам говорят, что золото – это абсолютная ценность, мы верим, ценим золото. Когда нам говорят о том, что и в каком количестве полезно для нашего здоровья, мы прислушиваемся и даже записываем. Если же речь идет о вере, то есть о духовном здоровье, реакция другая: равнодушие, сомнение или даже недоверие. Видимо, духовная сфера и освоение ее большинством – это будущий этап человечества. Иначе мы бы так же естественно, как золото, принимали бы такую духовную ценность, как вера в Бога. Усваивали бы не критически, прикидывая, реально это или нет, выгодно или нет, а просто принимая как ценность, отобранную временем. И родители бы тогда учили детей относиться к вере как к золоту, только духовному, зная, что это – будущее душевное здоровье, будущий оптимизм, будущий светлый взгляд на жизнь и, в конце концов, светлая будущая жизнь.

Вера – это тоже настройка, как и все духовные чувства. На безграничность, на абсолют, на… незнание. Ну да, то, что мы хорошо знаем, – это не вера, а знание. Но знание всегда ограничено, всегда имеет пределы, как всякая тема, как всякая информация о чем-либо. И знание каждого из нас, каким бы полным оно ни было, ничтожно мало, потому что не пронизывает всю нашу душу насквозь и не охватывает ее целиком. А вера и пронизывает, и охватывает.

И чем больше мы не знаем, а верим, чем меньше у нас точек опоры (а чувство, что это так, тем не менее, есть), тем сильнее вера. И знание своими границами отделяет нас от мира, а вера своей безграничностью, наоборот, объединяет с ним.

Когда английский писатель Редьярд Киплинг (1865–1936) в своей книге «Маугли» сказал удивительную фразу «мы с тобой одной крови», мало кто придал этому значение. Между тем как это было мировое открытие инструмента веры, ключа к любому объекту (предмету, явлению жизни или живому существу). Ключа, потому что, обращаясь с этой фразой к кому угодно и чему угодно, мы тем самым через слово объединяемся с этим объектом, становимся одной природы с ним. Эта фраза обезоруживает, она дает отбой нашему логическому полушарию мозга, критику внутри нас, тем невидимым бесчисленным войскам, которые любое живое существо, в том числе и человека, то есть всех нас, бросает в качестве защиты на любое обращение к себе.

Можно верить или не верить, но йоги и факиры, перед тем как выпить стакан кислоты, внутренне подстраивают себя под нее, становясь с ней единым целым. И кислота не обжигает пищевод и желудок. Впрочем, почему только йоги и факиры? Все древние ритуалы нацелены на объединение, будь то вызов дождя, охота, сев, рыбная ловля, рубка дерева или что-то еще.

Наши предки объединялись с той средой, в которой действовали, и это приносило удачу.

Фраза «мы с тобой одной крови» – почти такой же инструмент веры, как и молитва. Ведь в молитве каждая фраза идет снизу вверх, смиренно, без обычного давления, с которым мы чего-то добиваемся, даже без обычного присутствия нашего эго. Например, «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится Имя Твое, да будет воля Твоя, да придет царствие Твое…» То есть в молитве происходит такое же мысленное объединение с Богом, как и в вере.

Удивительно, но вера часто возникает вопреки здравому смыслу. Потому что природа ее нематериальная. Она подсказывает, что есть что-то такое, что мы не можем ни осознать, ни представить себе…

Эту особенность веры лучше всех, как мне кажется, выразил раннехристианский писатель и философ Тертуллиан из Карфагена (155–220), который прославился тем, что в полемике с гностиками однажды изрек свою знаменитую максиму: «Credo quia absurdum est», то есть «Верую, ибо абсурдно».

Вера – это настройка на высшее начало, объединение с ним, это взлет в небо или наполнение им себя. Как сказал Лев Толстой (1828–1910): «Смысл веры не в том, чтобы поселиться на небесах, а в том, чтобы поселить небеса в себе».

Но вера – и стимул жить, творить, делать что-то ради будущего. Святой Кирилл Иерусалимский (315–386) в Православном катехизисе говорит: «Все то, что совершается в мире, даже людьми, чуждыми Церкви, совершается верою. На вере утверждается земледелие: ибо кто не верит тому, что соберет произрастающие плоды, тот не станет сносить трудов. Вера ведет мореплавателей, когда, вверив судьбу свою малому древу, непредсказуемое стремление волн предпочитают твердейшей земле».

Атеисты объясняют веру бессилием людей в процессе их многолетнего взаимодействия с природой. Но сила не может иметь причину в бессилии, если только бессилие не превысит все мыслимые и немыслимые границы, количество перейдет в качество, и родится новое явление, более высокого порядка – материальное переплавится в духовное.

Если материальное имеет три измерения (длину, ширину и высоту), то вера как духовное и аномальное явление вне измерений, это явление многомерное, притягивающее знания и ощущения из таких пространств, которые мы не видим, разве что слабо предчувствуем… Поэтому на многочисленных соборах, споря о вере, первосвященники, чтобы меньше было разногласий, в IV веке обозначили границы понятия, составив и приняв Символ веры. И очень вовремя, потому что споры могли разрушить веру. Их было много.

То, что не абсурдно, а логично – это не вера, а знание. В IV веке на одном из соборов александрийский пресвитер Арий выступил с речью, в которой сказал, что не может быть двух и больше богов, что Бог-Сын по существу Своему отличен от Бога-Отца и создан Им во времени. Он не понимал, что его сомнения и следующие за ними размышления – это уже не вера, а знания, и он уже не верующий, не священник, а сомневающийся ученый. Значит, место ему теперь не в церкви, а в науке. Но в IV веке на таком уровне никто бы не смог высказаться и принять это. Поэтому слова Ария просто признали ересью, а его самого отлучили от церкви.

Четырьмя веками раньше Фома неверующий, один из апостолов Христа, тоже не понимал, что вера и сомнение – вещи несовместимые. Когда Христос воскрес, а Фома в то время был в другом месте и апостолы потом поведали ему об этом, он сказал, что не поверит в Его пришествие после смерти, пока самолично не вложит свои персты в Его раны… Он был логик, все проверял логикой, а поскольку еще и чувствовал то, что не укладывалось в прокрустово ложе собственной логики, то не доверял сам себе.

Таким образом, вера – это доверие себе, чему-то такому в себе, о чем мы сами не знаем, но догадываемся. И это доверие миру, потому что все, что он нам подсказывает и дает почувствовать, мы принимаем. Доверять себе и миру, верить в себя и в мир… это очень важно, настолько, что с верой человек может творить чудеса, а без нее – лишается этой способности.

Об этом российский фильм 2003 года «Четвертое желание», где герой перестает быть волшебником, как только теряет веру в свои силы, в то, что людям нужны чудеса, вера в чудо. Трогательная новогодняя сказка о доброте и любви. О том, что в современном мире все еще могут происходить чудеса, если только поверить в чудо!

Вера – это доверие себе и миру еще и потому, что мы созданы по образу и подобию Божию. И, не веря в Бога, мы не доверяем себе и миру, мы не верим во все лучшее в себе и в мире. То есть, значит, в нас пока еще недостаточно этого лучшего, чтобы оно откликнулось на Бога (на это лучшее) и мы поверили. Или мы не позволяем этому лучшему в себе жить и откликаться на божественное.

Почему один человек верит в Бога, а другой нет? Потому что первый видел что-то или что-то почувствовал. Что нужно, чтобы второй, с его логическим складом ума, тоже поверил? Чтобы факты проявления Бога перед ним вдруг предстали в цепочке, один за другим или одновременно. Но есть люди, которым достаточно просто сказать, что Бог есть, что Бог – это Свет, что Бог – это Любовь, и они поверят.

Это тоже дар – легкость веры. Как правило, легкая вера – не страстная и истовая, как у протопопа Аввакума или боярыни Морозовой, а домашняя, как привычка, воспитанная в семье. Так верят дети. Но у нее, у этой веры, тоже есть стержень, как прямота девушки на картине художника Юрия Сергеева «Вера», как ее наивность, убежденность, как свет и любовь…

Вера – опора человеку и в геенне огненной.

Особенно если это истовая мощная вера, такая, какая была в древности. Именно оттуда, наверное, пришел к нам Символ веры:

«Верую во Единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым.

И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша.

Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечшася.

Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна.

И воскресшаго в третий день, по Писанием.

И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца.

И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящего, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки.

Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь».

С такой верой можно и в огонь. Вот три отрока вместе с пророком Даниилом и вошли в огненную печь.

А первые христиане, без страха выходившие на арену римского Колизея навстречу диким зверям, умиравшие с пением на устах…

А первые апостолы… Когда Петр стал тонуть, Христос сказал ему: «Ты усомнился, маловерный!» То есть потому тонешь, что усомнился… Вера в данном случае была твердью…

А старообрядцы, которые после раскола заживо сжигали себя в деревянных церквях целыми общинами – уходили в огонь, в Свет.

Та же боярыня Морозова эту старообрядческую веру своим жизненным упорством и, можно сказать, подвигом превратила в символ стойкости и верности. Сколько людей, ее современников, заглушили в себе голос протеста и стали креститься тремя перстами и читать православные книги, написанные по-новому. И ей говорили, увещевали ее многократно: «Ну смирись, ну что тебе стоит, прояви послушание и покорность, крестись троеперстием!» Нет. Не смирилась. Не отказалась от старой веры, которую впитывала с молоком матери. Что это, упрямство или высший взлет человеческого духа, трамплином к которому стала вера?

А тот же протопоп Аввакум (1620–1682), который ради старой веры, старых канонов, старых книг и двоеперстия не побоялся перечить царю и патриарху и пошел на костер… Да и сам костер он, вдохновленный верой, не считал пыткой или казнью, но радостью, освобождением души: «А в огне том здесь небольшое время терпеть, – аки оком мигнуть, так и душа выскочит. Боишься пещи той? Дерзай, плюнь на нее, не бойся! До пещи той страх; а егда в нее вошел, тогда и забыл вся. Егда же загорится, а ты увидишь Христа и ангельские силы с Ним, емлют душу ту от телес, да и приносят ко Христу: а Он, надежа, благославляет и силу ей дает божественную. Но уже к тому бывает, но яко восперенна, туды же со ангелы летает, равно яко птичка попархивает, – рада, из темницы той вылетела…»

А православные священники в сталинских концлагерях, кротко сносившие все издевательства над собой, укреплявшие себя мыслью, что и среди тьмы должен быть Свет, так от кого же, как не от них? И каждая мука для них – новая точка опоры. Вот что значит вера!

Атеисты скажут, что вера – это просто усилие воли, затуманивание мозгов, зашоренное сознание и так далее… Или предложат материальное понимание веры как какую-то цель, которая вдохновляет. И отчасти они правы насчет затуманивания мозгов, потому что вера отключает в нас критическое начало, отключает логику. И как раз именно это освобождает в нас творчество. Исчезают границы, спадают оковы, появляются крылья.

И тогда вера – уже не только духовное явление, акт воли или чувство. Это уже и физическое явление, материальная сила, это механизм привлечения Света. Ведь сам человек – своего рода атомная станция, чувствительный и мощный приемник и передатчик любых сил и любых энергий. Может идти к нам Свет, а может и тьма. А переключают диапазон приема наша мысль, желание, настрой. Стоит только сказать нам: «Господи, помоги!» – и все светлые духовные силы, невидимые, но мощные, устремляются к тебе.

Человек сорвался в пропасть, но не упал, уцепившись за тоненькую веточку какого-то растения. Потом неверующие приходили на это место, смотрели, повесили на веточку груз в полкилограмма, она оборвалась. «Не могла, – говорят они, – удерживать она человека весом в семьдесят кило. Не могла – и все тут. Врет он». И не могут понять, что когда сказал человек «Господи, помоги!», тут веточка и стала стальным канатом, способным выдержать и в сто раз больший вес. А надобность исчезла, спасся человек, – и веточка стала обычной веточкой, такой, какой была.

Есть масса людей верящих во что-то, но не верующих. Вот герои гоголевских «Мертвых душ», верящие каждый во что-то свое. И у каждого своя правда, свои аргументы. Не примитивные, но основанные на воспитании, на знаниях, на собственном опыте. У Гоголя в «Мертвых душах» собрана целая коллекция вер, забавных, но искренних и истовых.

У Манилова вера – это наивность и приятность. Он верит, что все люди – хорошие. А еще он верит в будущее, в свои мечты. Он говорит жене: «А из Москвы к нам, дорогая, будет проложен мост. И мы по нему будем ходить, гулять. Правда, дорогая?» – «Да, дорогой». Они оба искренне верят. Или о людях он говорит с восхищением и только хорошее: «Обаятельнейший человек, милейший человек». И ты его не столкнешь.

Как и Собакевича, искренне считающего всех мошенниками, то есть людьми, которые легко меняют свое мнение, если это выгодно. В этом его вера. А противопоставляет этой изменчивости он то, что прочно и не меняется, что может служить опорой: здоровую еду, прочные вещи, прочные мысли. И его тоже с его прочного мировоззрения не сдвинешь.

Плюшкин тоже верит в нечто прочное. Но эту прочность он видит в незыблемости только вещей и их абсолютной ценности, поэтому собирает все, что увидит, даже выброшенное на помойку. Пусть у других вещи обесцениваются, у него нет: ведь они есть, значит, никуда не денутся. Гниют, разрушаются? Так это уже не его вина, это естественные процессы. А он все сохраняет и бережет.

У Чичикова вера – бизнес, он считает, что из всего можно извлечь выгоду. Надо только изучить предмет и увидеть слабые места, где можно копнуть. Да еще поддать личного обаяния, да подпустить похвалы какие, потрафить ближнему ради будущей пользы. Это деловой расчет, на который работает все, в том числе и эмоции.

А здесь, на картине Юрия Сергеева, вера духовная – она в несогласии, как у суриковской «Боярыни Морозовой», только не конфликтном, не гневном, не отчаянном, а доброжелательном и спокойном.

Эта девушка, как обычно, в очередной раз пошла в церковь, но вернулась уже другим человеком. До этого она была послушным покорным ребенком, хотя ей уже восемнадцать, и ходила в храм формально, заодно с родителями, потому что так принято, потому что привыкла слушаться. И в этот день в разговоре с отцом, который сказал, что она пойдет замуж за человека солидного, имеющего положение в обществе, она слушала и молчала. Хотя ей вовсе не хотелось идти за человека не по любви. Хотела возразить, но испугалась. Она увидела умоляющее и испуганное лицо матери. И этот страх стал препятствием между ней и отцом, между ней и матерью. Страх как будто затемнил ее сознание, ей даже показалось, что она не любит отца, не любит и мать, за ее покорность и согласие с отцом во всем…

А тут, в храме, что-то с ней произошло. Она смотрела на лик Богоматери и думала: «Попрошу, чтобы Она спасла меня от этого брака, чтоб я заболела, или чтобы заболел жених, или чтобы заболел отец…»

Ю. Сергеев. «Вера»

И, продолжая смотреть на лик, вдруг почти физически ощутила, как Богоматери тяжело, какую ответственность Она на себя взвалила, став Заступницей всех обиженных, сколько ниточек веры протянуто к Ней от миллионов женщин, которые, так же, как она сейчас, что-то у Нее просят, на что-то надеются.

А Она, Богоматерь, для всех находит любовь…

И девушка подумала: «Но разве во мне нет любви к родителям? А раз есть, почему же мне трудно сказать «нет»?» И она почувствовала, что теперь нетрудно. И поняла, что это Богородица дала ей любовь, дала ей силы.

Она вернулась домой, зажгла свечу себе в помощь, вышла к родителям и сказала: «Я уже взрослая, имею право сама решать, что мне делать».

В доме до сих пор все смотрели в рот отцу и делали все, как он скажет. Беспрекословно. А тут вдруг, начиная с нее, теперь все меняется. Она сказала: «Я решила». Сказала без злобы, без страха, без раздражения. И отец был бессилен, он понял, что она стала взрослой – у нее появилась твердость, какой-то жизненный стержень.

Но отчего появляется у верующего человека этот самый стержень? Если ты от природы слаб духовно, не имеешь достаточно силы характера, чтобы отстоять свое, откуда возьмется эта сила? От Бога, у Которого нет недостатка ни в чем. От Бога, Который един во всех своих обличьях, хоть это Яхве, Аллах, Иегова или Христос. И, если ты полагаешься на Него, веря, что он тебя не оставит, Он приходит на помощь.

Большинство людей, обращаясь к Богу, чувствуют, что что-то меняется в них, нарастает уверенность. И это понятно: если мы считаем, что Бог – это самое лучшее из всего, что мы знаем о жизни, то, будучи такой светоносной сущностью, Он не может не откликаться на обращенную к нему просьбу.

Слабый лучик света, посылаемый нами на огромное зеркало, возвращается к нам мощным световым потоком. Свет не может отвергать свет. Подобное откликается на подобное. Подобное усиливает подобное, как свеча – наши чаяния.

Другое дело, что «настройка» на Бога как на зеркало света должна быть точная, тогда мы получим отклик. И зависит такая настройка от чистоты нашего посыла. Чем искреннее мы верим в Бога как высшее начало, как концентрацию всего самого лучшего, как абсолютное добро, как абсолютный свет, тем точнее настройка, тем больше шансов, что нас услышат.

Вот датская принцесса Дагмар (1847–1928), в девятнадцать лет приехавшая в Россию невестой цесаревича Александра и ставшая затем императрицей Марией Федоровной, женой императора Александра III. Те, кто не знал ее, говорили, что она хитра и практична, раз со всеми находит общий язык и вскоре превращает человека в своего союзника. На самом деле она просто искренне верила в Бога, в абсолютный свет, к которому, как она усвоила с детства, всем надо стремиться. И она стремилась, с детства борясь со своими недостатками, стараясь быть лучшей, делать все наилучшим образом. И она делала все, что могла, а если не могла что-то сделать для человека, то дарила ему улыбку или сочувствие. Вот почему ее все любили, от слуг до генералов.

Некоторым казалось странным, что она знала все калибры пушек, кавалерийские термины, хорошо ездила на лошади. Но ведь все видели только то, что бросалось в глаза. На самом деле тут не было ничего странного: она знала и много других вещей и умела многое (есть масса свидетельств), потому что всем интересовалась и все делала хорошо. Она просто верила в Бога как в свет, и пыталась добавить света каждым своим помыслом и действием. Она говорила себе: «Если ты веришь в Бога, то ты добровольно и сознательно даешь обет: я буду придерживаться только хорошего, ко всему относиться с любовью. И стараешься потом это делать. В этом вера».

Вот почему немецкий монах Мартин Лютер (1483–1546) еще пятьсот лет назад сказал слова, которые многие сразу не поняли: «Важны не добрые дела, а вера в Бога». Иначе говоря, если есть вера в Бога (то есть во все светлое и хорошее), то и дела могут быть только добрые.

Но тогда ни одного злого человека нельзя назвать верующим. Нельзя назвать верующим и священника, который преисполнен гневом, даже если этот гнев справедлив. Бога в нем в этот момент нет, он забыл о нем. Наоборот, впустил в себя дьявола. Гнев – это тьма. Говорят же о человеке, одержимом гневом, что «он ничего не видит от гнева». Но если веришь в свет, разве так трудно им же защититься от тьмы?

И дело твое, в кого верить и какую веру выбрать: ледяную, громкую и фанатичную, как у протопопа Аввакума и боярыни Морозовой, или ласковую и тихую, как у Сергия Радонежского… С фанатичной верой будешь парить над жизнью и мучиться от того, что жизнь никак под себя не подтянешь. А с тихой верой будешь среди людей, никому не мешая и чувствуя ко всем любовь…

Со многим здесь сказанным, наверное, можно спорить, но одно очевидно – верующим легче и радостнее жить.

Бог и время

Мы знаем о Нем все и почти ничего.

Бог – это не знание, потому что знания имеют границы, а Бог – безграничен. Но именно Его безграничность, когда мы к ней обращаемся, переключает нас с трехмерного пространства на многомерное, где невозможно сравнивать и нет опоры гордыне, подзуживающей быть выше чего-то или кого-то. И как можно быть выше в пространстве, где нет меры? И тогда приходит смирение, которое и нужно для общения с бесконечностью.

Бог – одно сплошное время, потому что бесконечен и существует во всех временах. Значит, выходя на Него, мы оказываемся перед временем, то есть получаем ключи к собственной жизни. Не к отрезкам ее, а ко всей нашей жизни целиком. Говорить о том, что Бог – вне времени, нет смысла, потому что нет времени и нас нет.

И, как и время, Он – цикличен, то есть повторяем, как движение по кругу, и поэтому общение с Ним – это обряд, хотим мы того или нет. Если хотим с Ним общаться, то это возможно только через обряд, то есть одни и те же неизменяемые повторяющиеся действия и слова. Так же как с молитвой. Поворачивайся лицом к образу и произноси слова, отобранные временем. Например, «Отче наш».

Согласно Библии, Бог является первоначальной и предшествующей миру сущностью, то есть символом бесконечности. Это признают многие философы, например, Бенедикт Спиноза писал: «Под Богом я разумею существо абсолютно бесконечное». Но что такое бесконечность? Это все равно что пустота, а пустота – все равно что ничего.

Важно другое. Когда мы думаем о Боге, наши мысли взлетают высоко к облакам (как говорил А.С. Пушкин, «чтоб сердцем возлетать во области заочны»), в те области нашего сознания, где нет грязи, низких мыслей и чувств. Это и включает в нас центры высоких энергий, поднимает наше сознание почти до абсолюта, до высоких помыслов, то есть до смысла жизни, до нашего высокого предназначенья. Высокого, потому что есть и низкое, в которое мы, обладая свободой воли, можем ввергнуть нашу жизнь.

Православное понимание Бога основано на его полной непостижимости, о чем писали все Отцы Церкви, в частности, Василий Великий («сущность Божья для природы человеческой недомыслима и совершенно неизреченна»). Но раз мы сами, люди, приняли это, найдя слово «Бог» для всего самого высшего, лучшего и хорошего, то глупо было бы Его отрицать. Это все равно что отрицать правила уличного движения. Отрицайте, пожалуйста, но попадете под машину. Мы просто не знаем устройство и законы духовного мира, его еще не изучают в школах и ВУЗах (разве что в духовных академиях и духовных университетах), видимо, пока время не пришло.

О непознаваемости Бога говорится и в Библии: «Господь сказал, что Он благоволит обитать во мгле» (3 Царств 8, 12). Об этом же говорит в своем трактате «Об искании Бога» немецкий мыслитель эпохи Возрождения Николай Кузанский (1401–1464): «Он постигается через наслаждение от пребывания в истине и не находится в сфере интеллекта по той причине, что превосходит всякое человеческое представление о нем. Он может открыться нам, когда мы ощутим, что прикоснулись к чему-то нетленному».

То есть то высокое и светлое вне нас и в нас, оно неконкретно, и выйти на него можно только отрешившись от конкретного и суетного в нас, от того, что имеет форму и суживает нас до нас самих до тех узких представлений о мире, которыми мы живем.

Кто-то сказал, что «если бы Бога не было, человек бы все равно придумал Его». На самом деле человек не придумал Бога, а скорее постепенно, в течение тысячелетий осторожно искал Его, вначале в себе, потом в мире, определял его силу и сферу обитания внутри себя и в мире. Тем более что будучи созданным по образу и подобию Божию, не трудно ощущать в себе Его природу, Его влияние. А если таких ощущений нет – их просто надо включить.

Бог – это не природа. Она – только часть Его

Поэтому, если хотите быть в Боге, поднимайтесь над своими конкретными мыслями и чувствами и расширяйтесь до Вселенной или даже до бесконечности. Как только придет ощущение безграничности, непознанности, значит, близка граница соприкосновения с Ним, значит, можно общаться и каяться, прощать и формулировать желания и вопросы. И именно на таком уровне можно ждать ответов.

Хотя, впрочем, после такого «сеанса общения» ответ может прийти и через конкретного человека. Ведь Бог не имеет ни облика, ни формы, но действует через явления или через людей.

Миллиарды людей, живших до нас, узнавали это слово «Бог», признавали Его и строили по Нему свою жизнь. Это не результат коварных действий небольшой группы людей, придумавших Бога, чтобы удерживать власть. Это реальность, возникшая с появлением человечества. Или существовавшая и до него, неважно. Важно, что Бог нам нужен как свет, освещающий путь, как светофор, показывающий, когда можно двигаться, а когда надо подождать.

Талантливые люди, то есть те, у кого с детства развито одно из чувств восприятия (зрение, слух или вкус), чувствуют Бога. Это как ощущение того, что находится за границами материального. Скажем, мы слышим звуки от 16 до 20000 герц. За границами этого коридора – уже не слышим. Но все равно чувствуем эти звуки. И видим тоже в определенном диапазоне нанометров между инфракрасным сектором и ультрафиолетовым. Есть диапазоны и у обоняния, и у вкуса, и у осязания, но они пока не обозначены, не исследованы.

Бог не конкретен, потому что Он включает в себя все лучшее в нашем обозримом мире. И этого лучшего так много, что его не объять одним словом, фразой или даже несколькими предложениями.

Лучше всех, как мне кажется, это удалось нашему российскому поэту, предшественнику А.С. Пушкина, Гавриилу Державину (1743–1816). Он так и назвал свое стихотворение: «Бог».

 
О ты, пространством бесконечный,
Живый в движеньи вещества,
Теченьем времени превечный,
Без лиц, в трех лицах божества!
Дух всюду сущий и единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто все собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы называем – Бог!
Измерить океан глубокий,
Сочесть пески, лучи планет
Хотя и мог бы ум высокий, –
Тебе числа и меры нет!
Не могут духи просвещенны,
От света твоего рожденны,
Исследовать судеб твоих:
Лишь мысль к тебе взнестись дерзает, –
В твоем величьи исчезает,
Как в вечности прошедший миг.
Себя собою составляя,
Собою из себя сияя,
Ты свет, откуда свет истек.
Создавший все единым словом,
В твореньи простираясь новом,
Ты был, ты есть, ты будешь ввек!
 
 
Я есмь – конечно, есть и ты!
Ты есть! – Природы чин вещает,
Гласит мое мне сердце то,
Меня мой разум уверяет,
Ты есть – и я уж не ничто!
 
 
Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества;
Я средоточие живущих,
Черта начальна Божества;‹…›
 
 
Твоей то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Мое бессмертно бытие;
Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! в бессмертие Твое.
 
 
Неизъяснимый, непостижный!
 
 
Я знаю, что души моей
Воображении бессильны
И тени начертатьтвоей;
 
 
Но если славо молвить должно,
То слабым смертным невозможно
Тебя ничем иным почтить,
Как им к тебе лишь возвышаться,
В безмерной разности теряться
И благодарны слезы лить.
 

Саваоф

Дело не в точности слов, которые нашел поэт. Они, конечно, не точны и относительны в отдельности, но в целом, когда все эти слова стоят рядом, характеризуя одно и то же явление, происходит перестройка нашего восприятия.

Державин перестраивает нас на высокий лад. При этом не унижая, а наоборот, возвышая, поскольку находит в себе, в каждом из нас божественную природу: «я… черта начальна Божества…»

Как настраиваться на Бога, как включить в себе то божественное, что в нас есть? Любое обращение к Богу – уже включение в нас божественного начала. Ведь мы созданы по образу и подобию Божиему. Достаточно просто произнести вслух слово «Господи», и сразу что-то включит нас в единую сеть мира. Такая у Слова сила. Такая его божественная природа («В начале было Слово, Слово было у Бога, и Слово было Бог», Иоанн, 1-1). А мощь этого включения будет зависеть от того, что мы позволим себе вообразить, почувствовать при звучании этого слова.

Если это воображение Г. Державина, то включается вся Вселенная, когда он произносит:

 
Создавший все единым словом,
В твореньи простираясь новом,
Ты был, ты есть, ты будешь ввек!
 

Но кто мешает любому человеку, каждому из нас, обращаясь к Богу, представлять себе какие угодно масштабы? Чем больше, тем мощнее резонанс. А еще лучше свое воображение вывести за пределы трехмерного пространства. Это сразу выключает критика внутри нас, для которого границы понятий и явлений как точки опоры для нападения.

Микеланджело. Сикстинская капелла. Сотворение Адама

Конечно, когда живешь в миру, все мелкое и низкое нас мельчит и суживает, а конкретные дела втягивают нас, как в бутылку или в клетку, в прокрустово ложе узких (потому что удобных для нас) действий. Где уж тут включать в себя и других, тех, из-за которых твоя польза, твоя выгода сойдет на нет? Где уж тут почувствовать мощное державинское «Я средоточие живущих, черта начальна Божества»?

Поэтому уходили все будущие наши святые и старцы в скиты и в пустыни, подальше от мира, в природу, где над тобой не потолок клетки-дома, а все небо, где жизнь-выживание стесняет только твое тело, но не дух, где к Богу обращаться легко и благостно.

Конечно, у каждого из нас свой Бог. У Феофана Грека (1340–1410) Бог был злым, страшным и карающим, у Андрея Рублева (1360–1430), наоборот, добрым, мягким и прощающим. Все зависит от самого человека, его мировоззрения, характера, знаний, опыта. Но от того, какого мы Бога выбираем, каким представляем себе, зависит наша жизнь, те сферы, которые мы привлекаем к себе, на которые настраиваемся…

Если же человек не верит ни во что – ни в Бога, ни в черта, – то он закрывает для себя духовный мир. И с умершим телом закончится и его духовный путь. Тьма – и больше ничего.

Потому что Бог дал нам свободу воли. И раз не веришь и не хочешь для себя духовной жизни после смерти тела, то ничего и не получишь.

И наоборот: если Бог для тебя – сверкающая бесконечность, то именно в это пространство ты определяешь свою бессмертную душу, и именно туда она устремится, освободившись из плена отжившего тела…

Почему один человек верит в Бога, а другой – нет? Потому что первый видел или чувствовал проявления Бога. Чтобы второй тоже поверил, надо, чтобы факты проявления Бога перед ним вдруг предстали в цепочке, одновременно. Но есть люди, которым достаточно просто сказать, что Бог есть, что Бог – это Свет, что Бог – это любовь, и они поверят. Это тоже дар – легкость веры. Как правило, легкая вера – не неистовая, как у боярыни Морозовой, а домашняя, как привычка, воспитанная в семье. Так верят дети. Но у нее, у этой веры, тоже есть стержень, это – наивность, убежденность, что главное – свет и любовь…

Вера – опора человеку и в геенне огненной.

Если ты веришь в Бога, то ты добровольно и сознательно даешь обет: я буду придерживаться только хорошего, ко всему относиться с любовью. В этом вера. Вот почему немецкий монах Мартин Лютер еще пятьсот лет назад сказал слова, которые многие сразу не поняли: «Важны не добрые дела, а вера в Бога». Иначе говоря, если есть вера в Бога (то есть во все светлое и хорошее), то и дела могут быть только добрые.

А к кому еще пойти человеку?

Храм – корабль спасения

Храм Покрова на Нерли (Владимирская область). XII век.

Спасение души для верующего человека всегда было самой высшей духовной ценностью. А если учесть, что до XVIII века (века Просвещения) большинство людей верили в Бога, то эта ценность была самой важной почти для всего человечества. Символом такого спасения всегда считался храм – корабль в океане суетной греховной жизни.

Сейчас, с распространением атеизма, конечно, ситуация иная. Но до сих пор для верующих, независимо от конфессии, идея спасения имеет важное значение.

Кто-то может сказать: «А зачем меня спасать? Меня спасать не надо. Я не тону». На самом деле спасение – это не гарантированное место в раю в будущей жизни и не спасение от смерти, но спасение от многого другого:

от рутины, от бытовой скоростной жизни, которая притупляет все природные чувства и требует развлечений,

от тоски, уныния, и пессимизма,

от низких мыслей и чувств, в которые мы впадаем и которые пробуждают зверя внутри нас.

Спасение храмом – это полет души, создающий ощущение праздника жизни, света, который видишь открывшимися глазами.

Храм это все может подарить и, как правило, дарит.

И дело даже не только в том, что любой храм по форме похож на корабль, плывущий по волнам житейского моря, а корабль во всех мифах народов мира всегда был символом путешествия души в мир иной, перехода из мира дольнего в мир горний. И не только в том, что на куполах сияют кресты, осеняющие светом все, что делается в нем.

Храм – это чудесный механизм волшебных часов, в которых, кажется, незримо тикает не время, а совесть, в которых все детали работают по раз и навсегда отлаженным правилам и всегда одинаково ровно и размеренно.

В храме все устремлено вверх – и столпы, поддерживающие свод, и пылающие свечи, и росписи стен, и голоса хора во время службы, и возвышение алтаря, и купол над ним, из которого льется свет. Высота физическая порождает высоту духовную. Высокие потолки храма, взлетающие ввысь купола, вытянутые вверх стройные тела Христа, Богоматери, апостолов, святых – все это вытягивает нашу душу, выпрямляет, выстраивает. А на самом верху, под куполом, – лик Спасителя, зовущего к Себе. Человек невольно подчиняется этому высшему порядку, душа устремляется к свету. И возникает канал связи человека с Богом.

А много ли у нас высокого в наших домах? Что там нас может вытягивать и выпрямлять, выстраивать и звать?

А часто ли мы говорим о высоком? Когда кто-то из близких умирает. Когда кто-то рождается. Когда кому-то плохо и надо поддержать. Когда охватывает чувство гордости за страну, за свой народ, за свой город… Все это бывает нечасто. А в храме всегда, каждый день, каждый час. Все вокруг для этого и существует.

С купола нисходит свет физический и духовный

Можно подробно не рассказывать об устройстве храма, иконостаса – все это известно и об этом можно подробно прочитать в Интернете, в книгах, в словарях. Главное – все это действует, именно все вместе, с каждым нашим шагом в храме, независимо от того, с чем мы пришли.

Строя храм, древние мастера создавали священное пространство, в котором происходит встреча человека с Божественным. Не случайно выбирали особые места для храмов – по берегам рек, на возвышениях. Они делали так, чтобы храмы были хорошо видны, как маяки для путников.

По своему внешнему виду храм значительно отличается от обычных зданий. Часто он строился в виде корабля, который, по образу Ноева ковчега, ведет людей по бурному морю жизненных испытаний к высшей цели, к свету. Здание храма завершается сверху куполом, символизирующим небо, бесконечность пространства.

Как и в любом священном пространстве, в храме есть центр, границы, порог, разделяющий два пространства, два образа жизни – мирской и религиозный. Место, где мир обыденного может перейти в мир священного. Почему и говорят, что в храм не следует входить сразу, без подготовки. Перед входом в храм всегда останавливались – троекратно крестились, клали земной поклон, тем самым очищаясь от всех обыденных проблем, настраивая душу на восприятие непознанного, божественного и отдачу всего лучшего, ценного, что хранится в собственном сердце.

Сам храм и все, что в нем, воздействует на все наши чувства, независимо от того, делаем мы что-то активно в храме (исповедуемся, причащаемся, проходим соборование, молимся, оставляем дары, ставим свечи, пишем записки) или пассивны, то есть просто стоим, наблюдая и слушая службу.

Это образы на куполе и по стенам, в алтаре и на иконостасе, мягко и человеколюбиво взираюшие на нас со стенных фресок и икон.

Это звуки молитв, проповедей, православий, песнопений и смиренных светлых речей, звучащие во время служб и между ними.

Это запахи ладана, меда и воска, негорящих и горящих восковых свечей, горячего лампадного масла и душистого дерева иконных окладов.

Это вкус постных сухих и пропитанных во время причастия вином просфор, церковного вина, кусочков артоса.

Это прикосновение губ к руке батюшки на исповеди и накрывающей твою голову плата-епитрахили, губ к кресту или иконе, масла ко лбу во время соборования, капелек воды с кисти в руке священника, когда он кропит святой водой собравшихся…

Все пять наших чувств настраиваются на высокое, на светлое, на доброе; все пять наших чувств очищаются от мелочности и скверны, которая налипает на них за жизнь. И душа, как очищенный от ракушек корабль, летит на всех парусах вперед и вверх, как будто на крыльях….

Мы не просто видим образы Христа, Богоматери, апостолов, святых, смотрящие нас из-под купола, со стен и с икон, – мы в момент лицезрения всей душой, всем существом своим выстраиваемся в духе этих образов, уподобляемся им, присоединяемся к ним, как бы получаем от них благословение, так что и сами становимся отчасти такой же природы…

Мы не просто слышим слова Священного Писания, Псалтыри, но даже самые простые слова, например имена людей, которым заказаны записочки о здравии, произносимые в храме, звучат особенно, ровно, как горение свечи. Благостная волна Божественного Слова и просто имя упомянутого в храме по имени человека проплывают мимо нас и сквозь нас, чинно, светло, праведно, осеняя нас своим проговоренным светом и себя светом от нас…

«Храмы, – говорил отец Иоанн Кронштадтский, – это небо земное, царство Бога на Земле, где мы освящаемся посредством молитвы и Таинств, где мы сами делаемся живыми храмами Божиими, сами делаемся божественными через приобщение божественных тайн…»

Храм – это машина времени, в которой мы путешествуем по разным временам, прикасаясь к свету этих времен. Этот свет – в каждом святом, который смотрит на нас со стен, с икон. И пусть все они из разных эпох, их объединяет одно – их светлая духовная сила, собранная ими за всю их жизнь, как пчела собирает нектар, облетая тысячи цветков. И когда мы смотрим на них, без эго, со смирением, чтобы настройка была чистой, они дарят нам этот свет, силу этого света. От них к нам протягиваются светоносные лучи.

И путь к храму может стать чудом. Может – и становится. Скажем, захотел городской человек в своей бывшей деревне восстановить храм. И было это совершенно нереальным делом – ни денег, ни рабочих рук, ни паствы. И помощи вроде ждать неоткуда. Но потихонечку, постепенно все как будто само появляется в нужный момент… И вот уже возник как бы из ниоткуда храм – плод многих усилий, светлых мыслей и добрых дел…

Как говорят священники в своих проповедях: «Ковчег, спасший людей от Всемирного Потопа, был построен Ноем по повелению Бога. Церковь – это тоже ковчег, корабль спасения, но построенный Самим Богом, сошедшим для этого на землю. По Божьей милости мы с вами плывем на этом корабле по бурному житейскому морю.

Море зла окружает нас. Как спастись в нем на нашем корабле? Из чего он построен? Что дает крепость ему? Он построен из нас с вами, дорогие братья и сестры, а крепость дает ему любовь, которую мы имеем к Богу и друг к другу.

Ссоры, обиды, злословие – любое проявление неприязни – это все трещины в нашем корабле. Всякий, кто имеет злобу к ближнему своему, топит наш корабль, разрушает Церковь. Всякий, кто проявляет любовь к ближнему, – строит, создает Церковь. Все очень просто…»

Иконостас московского храма Симеона Столпника

Иерархия иконостаса

Действительно, все просто. И добавить к этому можно то, что не только вся православная Церковь целиком, но и каждый храм может являться кораблем для спасения людей, «тонущих» в житейской суете, которые смогут в любой момент, придя сюда, очистить свою душу и измениться к лучшему.

Потому что, в отличие от суетного житейского мира, здесь, в храме, люди невольно следуют негласному правилу – не давать ход низким мыслям, думать только о светлом и высоком. И вести себя так же: скромно, смиренно, доброжелательно.

Казалось бы, как просто: веди себя так же в миру – и весь мир будет как храм: высок, чист и полон достоинства. Но нет, за пределами храма мы снимаем с себя все запреты и пускаемся во все тяжкие… А почему в храме не снимаем?

В храме помимо высоких помыслов и чувств незримо присутствует смирение. Оно и в полукруглых склоняющихся арках, и в ровно и мягко горящих свечах, и в покорно склоненных головах святых и великомучеников на стенах, и в лике всегда наклоненной к Младенцу Богоматери, и в склоненных в мире и согласии ангелах в Троице. Оно и в смиренно читающем Евангелие священнослужителе, и в смиренно склоненных молящихся прихожанах. Даже два воинственных архангела в иконостасе, Михаил и Гавриил, стоящих во главе небесного воинства, и те склоняют голову в смирении.

Почему? Потому что без смирения нет согласия и любви, а есть разделение и свое «я». А тогда и нет превращения всех собравшихся в храме во имя Христа в одно целое, нет объединения всех в одно молящееся существо, в одно тело храма, и нет объединения этого тела со всеми молящимися на Земле.

Видимо, об этом думал поэт Александр Блок (1880–1921), когда писал:

 
Люблю высокие соборы,
Душой смиряясь, посещать,
Входить на сумрачные хоры,
В толпе поющих исчезать.
 

Смирение помогает нам растворяться во всех других и, теряя себя, обретать весь мир, вливая в него себя, как маленькую частичку. Как зерно, умирая для себя, рождается вновь уже в другом качестве и для всех…

Храм как часослов – тоже книга, только каменная. И храм, как часослов, и внешним, и внутренним своим обликом привязан ко времени, потому что весь состоит из прошлого, настоящего и будущего, существующих одновременно.

Ведь его внутреннее пространство делится на три части:

сразу за входом – притвор,

затем идет средняя часть храма, и, наконец,

алтарь, отделенный иконостасом.

И храм в этом смысле можно воспринять как символ продвижения человека к духовности.

Вначале мы, войдя в храм, оказываемся в притворе. Это как бы степень нашего воцерковления – и грехи не дают дальше идти (их тяжесть делает ноги свинцовыми), да и человеку на этом уровне греховности самому не хочется идти дальше. Собственная тяжелая пока природа не пускает. Неуютно, холодновато, как-то не по себе. Это, если мы движемся вперед, как бы наше прошлое.

Потом, при движении к середине храма начинается проникновение в нас света, и материального – сверху из купола и боковых окон, и духовного – от звучащих молитв, слов Евангелия, икон, ликов со стен, горящих свечей. И, наполняясь светом, мы начинаем сами тянуться к нему: узнавать все, что не знаем (что есть Бог, что есть вера, что есть храм, как вести себя в нем, учимся читать Библию, духовные книги). То есть посещая храм, мы двигаемся к его середине, по мере своего просветления. Это наше настоящее.

Алтарь же – настолько светлое, легкое и разреженное пространство, что в нем нам при жизни не быть. В нем место только Богу. Священнослужители и алтарники могут сюда заходить и выходить, но только во время службы, как живые механизмы богослужения. Так же, как батюшка, принимающий исповедь, на время перестает быть живым грешным человеком и становится проводником Бога.

Что касается всех нас, грешных, то кто же знает, насколько мы можем быть ближе к алтарю? Это зависит от того, сколько уже в нас света: крохотная точка в окружении сплошной тьмы, маленький огонечек, уже отодвигающий тьму от себя, или уже заметный светильник, на свет которого и другие могут притянуться… Нет, пожалуй, только после нашей смерти можно будет сказать, какую мы прожили жизнь: темную или светлую. Даже если светлую, даже если кто-то будет канонизирован церковью, как святой, и уже обретет право попасть в алтарь, это будет после нас. Но если мы стремимся к Богу, тянемся к светлому и доброму, то алтарь – это наше будущее. Вот что такое храм…

Наконец, есть такое понятие, как малая Родина. Оно закладывается в детстве, когда какие-то незабываемые моменты и образы остаются в памяти навсегда и помогают потом во взрослой жизни. Это может быть и сруб колодца с журавлем над ним возле бабушкиного дома в деревне, и стог желтого, пахнущего летом сена, и такой родной дым, никогда не устающий виться из трубы соседского дома, и празднично-красный наряд старой яблони, достоявший до самых холодов, и засыпанная снегом длинная картофельная грядка, на которой столько потов с тебя сошло, и шпиль двухсотлетней колокольни местного храма, куда тебя принесла бабушка крестить…

Конечно, в храм надо ходить. Если нет привычки делать это регулярно, то хотя бы изредка. Это как физические упражнения – не хочется делать, но чтобы не было ожирения, мы себя принуждаем. Так же и духовно надо себя принуждать, пока не открылся постоянный канал, и общение с Богом, с этим пространством света, добра и любви, не стало праздником. Но можно создать у себя дома прообраз храма – божницу, то есть молитвенный уголок, где будет несколько любимых икон, Евангелие, молитвослов, Псалтырь, жития любимых святых, лампадка, ладан, свечки.

Душа – птица в клетке нашего тела. Храм и все, что в нем, дает ей духовную пищу. Почему мы в первую очередь думаем о клетке, а о птице – в последнюю очередь? И когда клетка рассыплется, будут ли у птицы силы взлететь высоко, к самым облакам?

«Икона – свет изнутри»

Картина или книга должны учить мыслить и понимать жизнь, а икона? Включая в нас духовные центры, она может не просто чему-то научить, но приближает нас к Богу, как бы выстраивает душу…

Человек подошел к иконе, у него в голове был хаос: о том думал, о сем… А посмотрел – и как будто душевное небо очистилось от туч. Значит, икона выводит тебя на такой светлый уровень в себе, на который раньше ты не выходил, эта часть души как бы спала…

«Моя бабушка Анна, – вспоминает художник Юрий Сергеев, – всегда день начинала с иконы. Встанет, перекрестится и идет в угол к Образу. Встанет, покрестится и приговаривает: «Господи, благослови!» И только после этого начинает деловой обряд дня. Я перечитал много литературы о том, как гармонично планировать день, чтобы он всегда был успешным. И увидел, что на благополучие влияет духовный настрой. В данном случае – слова молитвы. Мне, например, помогает молитва, которую я написал фломастером на стене своей мастерской: «Господи, какой у меня сегодня счастливый день. Господи, благодарю Тебя!»

Иконы дома могут быть разные. Но, главное, должна быть мерная икона, которая сопровождает человека всю жизнь.

Человек с древнейших времен был связан со временем. Солнце всходит – мы просыпаемся, заходит – засыпаем. Человек как антенна, он настроен на прием различных волн. Мы настроены на время. Мы носим на руке часы. Мы планы свои строим в соответствии со временем. Мы как бы приемник времени.

Но получается странная вещь. Настраиваемся мы на текущие события (куда пойти, что сделать), то есть настраиваемся на мелкие события и детали своей жизни, а вот на высокий смысл своей жизни – не настраиваемся. То есть не включаем в себе центры высоких энергий, работающие на максимальную реализацию нашего творческого потенциала. Не настраиваемся на высокие духовные ценности.

Между тем как в каждой религии такие настройки всегда были. В православии, например, такая настройка воплотилась в мерной иконе, которую крестные дарили ребенку в день крещения. Мерная – потому что она была размером с младенца (от 48 до 52 см.). На ней изображался святой, день рождения которого ближе к рождению ребенка, то есть ангел-хранитель. Его день – это День ангела, который мы празднуем и сейчас.

Мерная икона у каждого своя

Икона вешалась над кроватью ребенка, чтобы она могла все время работать, общаться с ним, держать невидимую связь между ребенком и его ангелом-хранителем. Держать связь и выстраивать его судьбу в соответствии с его способностями, с его предназначением. Кто, как не ангел-хранитель, знает своего хранимого? И он начинает незаметно направлять человека с первых его шагов по жизни. Это первая настройка на духовный мир. Таким образом, человек имеет шанс прожить не бытовую обывательскую жизнь, а творческую, интересную, духовную и выполнить свое предназначение.

Духовная жизнь – она хоть и не видна, но она есть. Это как волна в приемнике. Мы ее не чувствуем, но включаем приемник и слышим. Откуда она берется? Из вакуума, из пустоты, где места сколько угодно, потому что там нет трехмерности, там – многомерность. Не включаем приемник – и как бы ничего нет. Как для атеистов: не включают они в себе настройку на божественное – для них ничего нет, и они говорят: «Нет никакого Бога». А у православных много настроек. Помимо молитв, Евангелия, Псалтыри, житий святых, мерной иконы, это другие иконы (Богоматери, родовые иконы, семейные, отдельных святых).

Эти все настройки очень важные. Это как вода для растения. Если его не поливать, оно засохнет. Если мы не ухаживаем за своей душой, то со временем можем превратиться в злобного обывателя, который только жалуется, всех во всем обвиняет и видит вокруг себя только плохое. А почему? Потому что бес быстрее к нам долетает, чем Бог. Почему? Потому что Бог нам дает свободу воли, а Сам идет нам навстречу только когда мы Его просим, когда к Нему обращаемся, а бес сам лезет в любую щель и по любому поводу.

Икона – это частица вечного, образ горнего мира. Что останется после нас нашим детям? Вещи, мебель, бытовая техника придут в негодность и выйдут из моды, автомобиль превратится в металлолом… Но, собирая иконы, можно зародить семейную традицию, создать духовный мост, который будет связывать невидимой нитью поколения. Каждая из семейных икон будет жить очень долго и помогать многим поколениям. И, глядя на икону Спасителя, которой на протяжении многих лет благословлялись на брак все мужчины в роду, или на семейную икону своих прабабушек и прадедушек, наши потомки будут поминать своих родственников в молитве перед этими иконами, даже если никто не рассказывал им про них.

Православного человека икона сопровождала везде и всегда. Помимо традиционных икон Спасителя, Богоматери, Николая Угодника есть иконы святых покровителей профессий. Есть те, кто помогает при разных заболеваниях. Есть и такие, которые помогают при разных жизненных обстоятельствах.

В купеческих домах был обычай. Заходя в дом, гость всегда искал глазами красный угол с иконами и, перекрестившись, произносил: «Мир дому сему!» Хозяева же отвечали: «С миром принимаем!» Таким образом, все просили благословения и покровительства у святых. И только после этого приступали к разговору.

Владимирская икона Божией Матери

Среди православных до сих пор принято дарить иконы практически на все случаи жизни. Мерную икону дарят при рождении. Икону можно подарить целой семье – такая икона станет семейной, на ней пишутся святые покровители всех членов семьи вместе. Самой распространенной семейной иконой является собор святых – изображение всех покровителей членов семьи. Они молятся об этом роде, об этом семействе. Среди них могут быть и святые покровители уже ушедших из жизни родителей – основателей рода. Другой вариант семейной иконы – Деисус, то есть композиция, на которой святые покровители семьи обращены в молитвенных позах к Иисусу Христу или Пресвятой Богородице. В эпоху Возрождения такие иконы были в семейных церквях в виде створок алтаря (например, знаменитый Гентский алтарь).

Есть иконы именные, на которой изображен святой тезка-покровитель. Венчальную икону Вседержителя и Пресвятой Богородицы дарят к таинству Венчания.

Икона – это в первую очередь образ Бога или святого покровителя, которому следует молиться, а не оберег, амулет или талисман, который сам по себе, одним фактом существования должен оберегать человека. То есть не образ работает, а с этим образом надо работать. Это как с ангелом-хранителем, он – не бес, если его не призываешь, он тихо сидит у нас за правым плечом и ждет, когда он нам понадобится.

Поскольку икона – окно в мир света, то иконам свойственна светоносность. Она достигается за счет золотого фона, свечения ликов и сияния вокруг головы святого – нимба. Иконописцы добиваются такого свечения многослойным наложением красочных слоев. И тогда все в иконе пронизано светом: он падает на лики, руки, на складки одежд, отражается на предметах и архитектуре.

Икона – цикличное явление, поскольку все наши действия по отношению к ней повторяются, как движение по кругу. Да, в отношениях с иконой мы все делаем, как всегда. Наше поведение по отношению к иконе не может быть непредсказуемым, как это бывает в наших отношениях с людьми. Подходя к иконе, мы уже даже в мыслях своих стараемся быть лучше, чище, светлее, смиренней. Стараемся, чтобы осела душевная муть, которая у нас постоянно во взболтанном состоянии. Мы зажигаем свечку или лампадку и пробуем молиться.

Неважно, по канону ли или своими словами, долго ли, кратко ли. Важно, что слова повторяются, как бы идут по кругу. Это все равно как лепет слов «мама», «Боже», «Господи», когда нам плохо… Это не ум, а нечто вечное говорит в нас этими словами. Важно, что не выгода тут нами движет, не расчет, не долг, а нечто другое – всплеск души, который, по сути, кроме Бога, никому больше не нужен. Люди еще готовы слушать что-то дельное, но никому не хочется упираться в тупики, ощущать безысходность, беспросветность. И только Богу мы можем крикнуть в рыданиях: «Господи, прости, что я такой! Господи, помоги!»

И этот бессмысленный крик и бессмысленная просьба – как дверь в четвертое измерение в трехмерной комнате. То есть в трехмерном пространстве нет выхода, а в многомерном – сколько угодно. Отсутствие смысла в нашем крике как раз и выключает логику, наше критическое полушарие мозга. Обращение к Богу через икону приводит к объединению с Богом и с миром, и там, где был тупик, уже брезжит свет.

Это связано и со временем, потому что икона поднимает нас, как на крыльях, над конкретным днем, месяцем, годом. Ведь и на самой иконе практически нет времени. Все (черты лица, жесты, одежда, позы, строения, пейзаж) передается иначе, чем в реальности. Икона как бы подвешена в вечности. И нас она поднимает на некоторую высоту.

Икона Николая Чудотворца с житием

Икона – инструмент обряда, потому что цикличность наших повторяющихся по отношению к ней действий похожа на замкнутую электрическую цепь, по которой рано или поздно пойдет ток.

Вот почему иногда иконы с житием так и изображают, как бы в круге, когда по периметру, как по циферблату часов, идут сцены жизни. В большинстве икон скрыт круг жизни, который обычно мы не видим. А если б видели, возможно, жили бы иначе. Говорим же в конце жизни: «Если б знал, что так будет, никогда бы…» Так вот тебе икона с кругом жизни, вот и смотри… упреждайся!

А здесь мы видим все сцены жизни, всю нашу жизнь, здесь она нам предстает одновременно. Точно так же всплывают перед иконой в нашем сознании все наши грехи. Вот что значит очищение от грязи! Когда в нас меньше грязи, мы эту грязь лучше видим.

Икона – это и наставление. Не живое и разболтанное, как живой человек со всеми его слабостями и сильными сторонами, а строгое, назидательное, серьезное… с напоминанием о лучшем, чтобы к нему стремиться…

Икона – это духовное явление. Она напоминает, какое духовное богатство сосредоточено внутри каждого из нас, не меньшее, чем у таких подвижников духа, как старцы. Просто у них это богатство все время в действии, все время работает (ведь житейские хлопоты уже не мешают заниматься душой), а у нас оно – за семью запорами, на самом дне души.

Но раз икона обладает такой силой, что освещает нас изнутри, так что мы начинаем видеть то, что не видели, то какой же силой должен обладать иконописец, чтобы написать ее? Чтобы накопить эту силу, обет ли молчания он должен принять на целый год, как Андрей Рублев в 1408 году перед написанием «Троицы»? Или месяц, два, три перебирать и рассматривать старые иконы, как это делает иконописец на картине, набираясь этого крепкого духа, воспитанного суровой жизнью, этой истовой веры и стойкости, как у протопопа Аввакума? Или переписать Евангелие, может быть, и не один раз, как это делали в XI веке ученики первого нашего иконописца Киевско-Печерской Лавры Алимпия?

До тех пор, пока открывшийся Божественный Свет не ввергнет душу в трепет… Вот этот трепет-то и нужен для написания иконы. Потому что только тогда и будешь писать ее не собственной рукой и не кистью, а десницей самого Бога, чей замысел только в таком состоянии и прочувствуешь. А состояние это таково, что у некоторых иконописцев, когда писали распятие, даже раны открывались на ладонях…

С другой стороны, нельзя писать икону и без душевного смирения. До какой степени? Вплоть до ощущения, что недостоин писать. Духовный человек чище. А когда ты чист, то грязные пятна выделяются. Когда же ты весь погряз в грехах, тебе кажется, что ты чист.

Скромность – от смирения. Кто унижен, тот возвысится. Чем я ниже, тем выше. Старцы вот не имеют благ, живут на хлебе и воде. И говорят о себе: я самый большой грешник. Это не чувство вины, а смирение, чувство малости своей… В каждом веке степень смирения была разная.

Например, в XIV веке у Феофана Грека все лики гневные, страшные… Он и сам понимал, что не по чину берет на себя роль Творца, Вседержителя и Верховного Судии, но гордыня мешала смириться. А у Андрея Рублева уже все мягкое, нежное, уступчивое. Поднялся человек до смирения, справился с собой…

Почему икону трудно писать без душевного смирения? Потому что икона – не портрет человека с его земными страстями, но духовный образ (например, облик святого), сосредоточение того лучшего, что есть в каждом из нас.

Разве может этот образ выглядеть гневным или расслабленным, сытым или неряшливым? Даже сами по себе эти слова рядом со словом «икона» звучат странно – они из нашей ежедневной бытовой жизни, к духовному миру не имеющие отношения. Поэтому, когда в XVII веке иконописцы стали писать иконы на светский манер, то против этого восстал неистовый протопоп Аввакум, который жизнью заплатил за свою правоту.

Юрий Сергеев. «Иконописец»

«Умножилось в русской земле, – писал он, – иконного письма неподобного. Изографы пишут, а власти соблаговоляют им, и все грядут в область погибели, друг за друга уцепившеся. Пишут Спасов образ – лицо одутловато, уста червонные, власы кудрявые, руки и мышцы толстые… Старые добрые изографы писали не так подобие святых: лицо и руки и все чувства отончали, измождали от поста и труда и всякие скорби. А вы ныне подобие их изменили, пишете таковых же, каковы сами».

Кто-то может не согласиться с протопопом Аввакумом, сказав, что, мол, раз икона – духовный образ, то и страсти человеческие должны изображаться, потому как они передают движения души. А изможденные «от поста и труда и всяких скорбей» лики – не сам духовный образ, а скорее путь к этому образу, как бывает с человеком, который, желая похудеть, укрощает все свои потребности, усмиряет желания, зато потом, помолодев и ощутив в себе прилив новых сил, сияет словно солнце…

Что тут возразить? Икона – это дверь в такой огромный духовный мир, до сих пор малоисследованный, что о ней можно говорить и спорить до бесконечности, открывая новые и новые горизонты. Но многое прояснится, если прочитать написанную почти сто лет назад книгу князя Евгения Трубецкого «Три очерка о русской иконе», лучшее из всего написанного об иконе.

Видя в ней «прообраз грядущего храмового человечества», который пока «невидим в нынешних грешных людях, а только угадываем», Трубецкой задает вопрос: «что означает в этом изображении истонченная телесность»? И сам же отвечает: «Это резко выраженное отрицание того биологизма, который возводит насыщение плоти в высшую и безусловную заповедь. Ведь именно этой заповедью оправдывается не только жестокое отношение человека к низшей твари, но и право каждого народа на расправу с другими народами, препятствующими его насыщению. Изможденные лики святых на иконах противопоставляют этому кровавому царству самодовлеющей и сытой плоти не только истонченные чувства, но прежде всего – новую норму жизненных отношений… Воздержание от еды, смирение плоти служит непременным условием одухотворения человеческого облика».

Как будто в наши дни заглядывает князь, как будто из своего далекого 1915 года видит, как насыщение плоти по всему миру уже едва ли не на государственном уровне провозглашается целью жизни!

Бесстрастность икон – это взлет над земными страстями, над бесконечной и повсеместной гонкой за удовольствиями. Жесты крест-накрест сложенных рук. Спокойные позы. Гармония, разлитая во всем. Это – мост в горний мир, свободный от низменных стремлений. Икона призвана поднять человека наверх, оторвать его от низких мыслей. Это очень непросто… Даже когда он сам приходит на исповедь и просит: «Батюшка, помогите перестать испытывать зависть. Когда у соседа что-то новое появится, я прямо-таки изнываю – или убить мне его хочется, или отнять».

А батюшка говорит ему: «Смотри на икону».

Тот смотрит, потом говорит: «Смотрю батюшка, но все равно завидую…»

А батюшка ему: «Ты в себя смотришь, а не на икону. Посмотри еще раз. Разве там есть жадность, зависть, гнев?» Иконописец вглядывается в старую икону, то приближая, то отдаляя ее от глаз. Наконец находит такое положение, когда он вдруг чувствует, что что-то изменилось. То он смотрел на икону, ожидая, что она что-то подскажет, чем-то поможет, наведет на какие-то мысли. И это было пустое занятие. Икона не открывалась и ничего не хотела говорить. Но вот сейчас, когда он забылся и как будто даже задремал, забыв о том, что что-то хотел от иконы, от нее как будто пошел свет, ровное тихое сияние, стоящее над иконой. И он понял, что бег его по жизни почти остановился, раз он увидел это сияние. Сияние тишины.

Феномен молитвы

Молитва – это настройка на свет, добро и любовь, поэтому она обладает чудодейственной силой. Об этом говорит тысячелетний религиозный опыт человечества. Но почему нам необходима эта настройка? Разве нельзя раз и навсегда настроиться на свет, добро и любовь так, чтобы они окружали нас всю жизнь? Разве человек, каждый из нас, – не антенна, принимающая энергию от солнца? Все так, если б только нам не мешали мысли, постоянно сбивающие нас с желанных настроек. Но как они могут мешать и что такое вообще мысли?

Для природы это нечто инородное, не вписывающееся в гармоничное природное пространство, некие абстрактные конструкции. А мы, люди, именно этими абстракциями живем, именно по ним строим и свою жизнь, и свои отношения с природой.

Представим себе картину: райский сад, в природе – полная гармония, все цветет, растет, благоухает. Как на картине «Мысли» художника Ю. Сергеева. Но вот в этом саду появилась молодая женщина и привнесла с собой… свои мысли…

Внешне дама благополучна, не голодна, хорошо одета, у нее прекрасная собака, но на сердце у нее скребут кошки. То есть, даже если все хорошо, человек думает и вследствие этого может быть озабочен, обеспокоен, чем-то недоволен. Как у Ж.-Б. Мольера (1622–1673):

 
Довольства полного никто достичь не может,
Нас все равно чего-то вечно гложет.
И груз наверняка каких-нибудь забот
Довольству нашему дорогу перейдет.
 

Или как размышлял Иммануил Кант (1724–1804): «Дайте человеку все, что он желает, и в ту же минуту он почувствует, что это не есть все…»

Не потому ли выгнал Господь Адама и Еву из рая? Кто им мешал там жить спокойно, наслаждаться райской жизнью, растворяться в ней? Но вкусили плод с древа познания и сразу стали не просто жить на свете, а захотелось им все осмысливать, осознавать. И сразу жизнь стала непростой, полной вопросов, каждый из которых рождал новые.

Начав думать, Адам и Ева тем самым как бы отгородились от природы мысленным забором, потому что в природе нет осмысления, а есть только ощущения и действия… Начав думать, Адам и Ева перестали ощущать природу как часть себя, в голове у них появилась масса придуманных проблем… Засорили весь райский сад своими мыслями.

Здесь, на картине художника Юрия Сергеева «Мысли», дама сидит и ломает голову над самыми разными вещами (в голове у каждого из нас всегда какие-то проблемы), вместо того чтобы просто радоваться солнцу, теплу, зелени, пению птиц.

Конечно, все твари в природе не с утра до вечера радуются солнцу, теплу и прочим благам. У них тоже масса своих забот. Кто-то строит жилище, кто-то исследует новую местность, кто-то ищет себе пару, кто-то заботится о потомстве. Но все существа, кроме человека, не выпадают из лона природы, потому что не обладают такой страшной разрушительной силой как мысль. Мысль – нечто искусственное, что вначале, видимо, и Бог не планировал, создавая человека.

Ведь суть мысли – это осознание, именно с него начинается мысль, мышление. Зачем Богу нужно было, чтобы все создаваемое Им стало осознавать себя? Если мы строим дом и обустраиваем его, разве нам нужно, чтобы дом и вещи в нем стали осознавать себя, чтобы они стали мыслить? Представьте себе, что в вашей комнате все вещи мыслят, и вам станет страшно.

Видимо, и Бог, увидев, что человек начал мыслить, почувствовал, что эксперимент выходит из-под контроля. Мир, который Он создал и в котором так ладно все было устроено вначале, в котором все было взаимосвязано, все представляло собой единую цепь превращений, перехода одного в другое, в котором каждое действие звучало как песня, и это пение сливалось в общий славящий Творца хор, вдруг затрещал по всем швам…

Ю. Сергеев. «Мысли»

Бог увидел, что человек вдруг стал прятаться от Него, стесняться своей наготы. И эта «пауза» в стройном хоре общих действий тянула за собой новые и новые «паузы». Бог посмотрел и в будущее и увидел, что, если даже человек и найдет, чем прикрыться, он не прикроется сразу, а начнет думать: хорошо ли это, прилично ли, будет ли тепло, надолго ли этого одеяния хватит, надо ли иногда будет его снимать, а если надо, то как часто, и так далее… То есть одна мысль, как раковая клетка, тут же начинала катастрофически делиться, и этому делению не было конца и края.

Молитва, как пламя свечи, стремится к небу

Собственно, и в Его божественном мире разлад начался именно с мысли. Когда Денница, один из лучших Его ангелов, вдруг осознал себя. Это было начало конфликта и преддверие бунта. Потому что он стал думать, что лучше других и потому заслуживает больших почестей. А если заслуживает, то каких? И если почести эти будут ему воздавать другие, то от кого что надо требовать? И здесь мысль, как чума, с такой же убийственной быстротой разрушала созданный Творцом простой и гармоничный мир. Помня, что Денница взбунтовался, требуя себе больших благ и почестей, и, изгнанный из Рая, превратился в Его злейшего врага – сатану, Бог стал думать, что сделать с человеком, чтобы он не повторил путь сатаны. Но и в нем самом, в Боге, мысль уже творила свою страшную работу – она стала делиться, и за каждой новой шла следующая. Как хорошо ни о чем не думать, а просто создавать мир, когда одно следует за другим и все становится общим, гармонично вливаясь в целое… В конце концов Бог устал прокручивать варианты и просто решил изгнать человека из рая, так же, как он изгнал когда-то Денницу.

А что стал делать человек? Осознание привело его к мыслям об избранности; к выделению себя из ряда живущих на земле других существ;

к сравнению, к желанию иметь больше, подчинять себе других;

к разделению;

к захвату территорий и благ;

к войнам и страданиям…

И при всех этих мыслях очень редко человек думал о чем-то светлом, хорошем и спокойном, чувствуя единство с окружающим миром, когда его мысли вплетались в хор уже поющих тварей и вещей. Мир его мыслей теперь мог быть не только далеким от жизни, но и вообще опровергать саму жизнь. Сама природа мысли противоречива, в поисках равновесия ей нужны противовесы. Поэтому, как говорил Кант: «Человек редко думает при свете о темноте, в счастье – о беде, в довольстве – о страданиях. И, наоборот, в темноте он всегда думает о свете, в беде – о счастье, в нищете – о достатке».

Представим, о чем думает эта женщина на картине «Мысли». Ее муж, состоятельный человек, покончил с собой из-за долгов. Как в пьесе Артура Миллера «Коммивояжер». Жизнь ее, как ей кажется, кончена. Она думает о том, что и муж все время был занят своим бизнесом, все свободные деньги тут же вкладывались в дело, и она подчинила свою жизнь этому бизнесу, перспективам, с ним связанным, и ожиданию будущей счастливой жизни. И состояние их вроде бы увеличивалось, но реально на их жизни это почти не отражалось… Хотели отправить дочь учиться за границу, но не смогли вытащить из бизнеса нужную сумму, потому что заказали очередную партию товаров и надо было проплачивать… А потом возник соблазн вложить деньги в акции известной нефтяной компании. Продали многое, влезли в долги и вложили. А тут процесс над генеральным директором и акции компании стали падать в цене. За один день муж стал банкротом, да еще образовался огромный долг. И он бросился вниз из окна своего офиса на тридцатом этаже… Теперь надо тайком все распродавать и бежать куда угодно…

Такой вот внутренний монолог. Пожалуй, только в фильме со счастливым концом героиня может прозреть, осознать, что до сих пор она жила не так, что жизнь ее отнюдь не кончена, что теперь как раз и можно начать жить простой жизнью, ни у кого ничего не отхватывая, довольствуясь маленькими скромными радостями частной жизни. В конце концов, все, что происходит, – это урок, это напоминание, что надо что-то менять в этой жизни.

А в реальности она начнет так мыслить только тогда, когда и общество начнет мыслить иначе. Когда осознает пагубность все больше отрывающего нас от природы техногенного пути развития… Но это случится, возможно, тогда, когда мы уничтожим всю природу, вырубим леса, загадим почву отходами, отравим реки, моря и океаны, даже сам воздух планеты.

Такова разрушительная сила мысли. Многократно делясь в нашей голове, она строит собственные искусственные конструкции, оторванные от реальной жизни.

Что же делать? Дождаться тишины, такой, как солнечная тишина этой зеленой лужайки, и услышать не шум цивилизации, а пение птиц… Ведь пение – это не мысль, а часть гармоничного целостного мира, который создал Бог…

Или сотворить молитву.

«Молитва, – говорит византийский философ, игумен синайского монастыря преподобный Иоанн Лествичник (525–606), – есть соединение человека с Богом, мост для перехождения искушений, стена, защищающая от скорбей, бесконечное делание, источник добродетелей, виновница дарований, пища души, просвещение ума, укрощение гнева, указание надежды…»

Молитва совершает чудеса.

В Киево-Печерской лавре после настойчивых молитв прозрела ослепшая девушка Елена Мельниченко. У нее бесследно исчезла опухоль зрительного нерва. Исцеление произошло возле чудотворной иконы Пресвятой Богородицы «Всецарица» в храме Всех Преподобных Отцов Печерских. Израильские и украинские врачи, безуспешно лечившие Елену, подтвердили факт исцеления.

Другой пример. У одного священника вдруг начались боли в спине. Обращался к врачам, пробовал разные травы – ничего не помогало. Но в один прекрасный день вошел во Владимирский собор в Киеве и начал истово молиться у иконы «Нечаянная радость». И чудо свершилось: после очередной молитвы боли в спине прошли так же внезапно, как и появились.

Скептики могут сказать: «Ну и что? Просто совпадение: вошел человек в храм – и все прошло. Исцелиться мог и в другом месте, а молитва тут ни при чем». Однако чудес, происходящих после молитв, слишком много для простых совпадений…

Сегодня научные объяснения феномена молитвы пытаются найти ученые в разных странах мира. Исследования показали, что есть связь между молитвой и тем, что происходит в этот момент в человеческом мозгу.

Какую силу высвобождает в нас молитва и в чем ее природа?

Известно, что наш мозг может функционировать в разных диапазонах. Основных режимов работы пять:

альфа-ритм,

бета-ритм,

гамма-ритм,

дельта-ритм и тета-ритм.

В каком случае мозг переключается с одного режима на другой?

Когда мы о чем-то спокойно размышляем, ведем задушевную беседу, слушаем плавную музыку или звуки природы (в общем, находимся в режиме спокойного бодрствования), наш мозг работает в альфа-ритме.

Активное бодрствование, выполнение социальных ролей – это бета-ритм.

При решении задач, требующих максимальной степени концентрации, мозг включает гамма-ритм.

Когда мы находимся в состоянии глубокого сна, мозг работает в дельта-ритме.

Самый энергоэкономичный и гармоничный из всех режимов – тета-ритм. На такой частоте, как ни странно, работает детский мозг (примерно до трех лет).

Состояние тета-ритма идеально для суперобучения. В этом диапазоне мозг без труда усваивает огромные массивы информации и компактно укладывает ее в ячейки долговременной памяти.

Когда мы переводим свой мозг в режим тета-ритма, обостряется наша интуиция – и мы неизвестно откуда начинаем получать отчетливые сведения. Другими словами, мозг, работающий в тета-ритме, получает доступ к информации, до которой наша логика никогда бы не добралась.

Оказывается, мозг в тета-режим переключает молитва.

В 1986 году российский нейрофизиолог Валерий Слезин впервые записал энцефалограмму мозга молящихся священнослужителей. Выяснилось, что при молитве фактически исчезает активность мозга, она снижается в десятки раз.

Мозг взрослого человека в состоянии бодрствования работает с частотой примерно в 12 гц. А во время молитвы в лаборатории прибор зафиксировал активность всего в 3 гц. С этой же частотой в 3 гц работает сознание младенца.

«Будьте как дети и спасетесь», – эти слова две тысячи лет назад сказал Иисус Христос. Молитва возвращает мозг взрослого человека в состояние младенчества, к первичной, первозданной частоте, к единству с Богом.

Сродни молитве телеграммы и поздравительные открытки, которые мы посылаем друг другу к праздникам. Там нет мыслей, нет критики, только пожелания добра, света, любви, всего хорошего. И кто знает, скольких людей спасли от многих несчастий и неприятностей эти простые, бесхитростные послания…

Оранта (молящаяся) в храме Софии Киевской

Врачи удивляются: каким это таким необъяснимым образом молитвы могут исцелять пациентов. Еще не так давно в научном мире случаи чудесного исцеления молитвой считались вымыслом. Но недавно американские ученые из Герцогского университета в Дареме (штат Северная Каролина) пригласили монахов и священников, чтобы они помолились за семьсот пациентов местного госпиталя, которые страдали сердечными недугами. У пятисот пациентов благодаря молитвам процесс выздоровления ускорился!

Молитва убивает враждебные бактерии в человеческом организме и чудодейственно влияет на зараженную воду. Те же ученые брали пробы из различных водоемов: рек, озер, колодцев, в которых содержалась кишечная палочка, и читали молитву «Отче наш». Количество болезнетворных бактерий в воде уменьшалось почти в 100 раз.

Канадские невропатологи параллельно проводили свои исследования и убедились, что во время молитвы у людей проходят сердечные боли, нормализуется давление, уходит состояние стресса, что те, кто молится, меньше испытывают нервных расстройств и срывов, меньше переживают по поводу больших и малых жизненных неудач, не озлобляются и чувствуют себя защищенными. В результате – живут дольше и болеют меньше.

Масса исторических случаев, когда средневековые монахи молились днями и ночами, по многу дней, обходясь без пищи и сна. «Бесконечное делание», как говорил Иоанн Лествичник. Масса случаев, когда в сталинских концлагерях русские священнослужители, оставленные на ночь в карцере при тридцатиградусном морозе, молились и доживали до утра, даже не заболевая. Значит, молитва – это действительно канал связи с Богом, через который идут свет, энергия, тепло, сила.

Говорят: «Бог услышал молитву». Это не просто часто повторяемые слова. Ведь все мы, наш организм, вся Вселенная – это ритм. Пульс, дыхание, движение вод и ветров, планет и Солнца. Пульсируют звезды, кометы и галактики идут по своим путям. И искренняя молитва, ее ритм, озвученный и посланный во Вселенную, не исчезает, она звучит и звучит, достигая Того, Кто дал человеку этот дар – дар речи.

Библия говорит: «В начале было Слово…» И глубинный смысл этой фразы мы теперь начинаем постигать.

Молитва – это гимн Богу (лучшему и высшему в жизни), и за это Бог (высшее и лучшее в жизни) откликается тем же. То есть, что мы посылаем, то к нам и возвращается. И чем выше наш посыл, тем сильнее отклик. Потому что все учитывается. Как зеркало отражает то, что видит, так и мы получаем то, что заслуживаем.

Нас во взрослой жизни спасает детство. В критические минуты память вытаскивает картинки детства. Организм извлекает резервы духовной памяти, когда в сознании – смятение. Пытается возвратить тета-ритм, чтобы в критической ситуации мозг мог принять оптимальное решение.

В будущем, возможно, мы будем контролировать свое пребывание на этом уровне тета-ритма, как контролируем лишний вес. На практике это сейчас удается только мастерам восточных практик, йогам. Ими разработана целая система специальных упражнений для успокоения сознания, настраивания его до частоты тета-ритма.

А у нас есть молитва. Она быстрее, чем медитация, позволяет изменить частоту работы мозга, настроить его на частоту тета-ритма. Атеисты в это не верят, они говорят: «Если б в нас это было, мы бы летали, совершали чудеса…» Но включить эту частоту – это усилие, духовная работа. Зато потом на этой частоте происходит невероятное. На этом и построены все чудеса…

Например, приезжает батюшка в умирающую деревню с разрушенным храмом. И ему говорят: «Куда ты едешь? Там уже ничего не возродишь. Никого не осталось…» И действительно, с точки зрения здравого смысла, да, бесполезно. Но вопреки здравому смыслу уже на первую службу в развалинах храма (даже без крыши) собирается десять человек, а на следующую, через месяц, – уже тридцать. И пошло, и пошло. Кто-то привез дрова, кто-то – кровельное железо… кто-то – еще что-то… Таким же вот образом актер Валерий Золотухин построил в своей деревне часовню. Вопреки здравому смыслу. Что произошло? Он молился – и чудо свершилось. Это настройка…

И у каждого есть возможность обращаться к своему ангелу-хранителю, то есть святому, имя которого мы носим и день памяти которого в календаре ближе всего к нашему дню рождения. Эта молитва-обращение звучит так: «Моли Бога обо мне, святый угодниче Божий (называем имя святого, например, Герман), яко аз усердно к тебе прибегаю, скорому помощнику и молитвеннику о душе моей…»

Когда мы читаем молитву (неважно какую), идет настройка. Хотя каждому из нас подходит определенный порядок слов. И как избушке нужны волшебные слова («Стань ко мне передом, к лесу задом»), так и каждому из нас нужны определенные слова. Поэтому одному человеку важна молитва «Отче наш», именно она ложится ему на сердце, а другому больше подходит «Богородица». А третьему – «Верую», четвертому – еще что-то… И неважно, кто и как ее читает, – батюшка или ты сам. Важен выбор.

Если молитва твоя, это будет твой уровень, твой ритм. Главное, почувствовать, что это – твое. Тогда молитва будет работать. И будет притягивать все светлое и хорошее к тебе, к твоему роду. И начнет корректировать, подстраивать, подсказывать, что делать… не только для себя, но и для своего рода… Ведь мы не знаем не только линию своего рода, но и свое место в ней… в этой цепи… Мы можем не помнить многих в роду, можем не знать, но подсознательно знаем, потому что в правом полушарии, в подсознании – вся информация… Вся родовая информация передается через кровь… Частички крови переносят родовую информацию как фотоны света. Это и есть генетическая память…

Таким образом, найдя свою молитву, выбрав ее, можно обрести молитву для всей своей жизни и получать от нее удовольствие. Механизм молитвы у нас внутри, он просто не работает, потому что не включен. А включится – и в нас будет поступать свет.

Если все это не включено, то и при достатке человеку жизнь может быть не в радость. И есть все, а встречаешь его: «Ну как жизнь?» А он машет: «Да разве это жизнь?» А у другого и достатка такого нет, а он доволен. Как в рассказе Солженицына «Один день Ивана Денисовича»: всем все ужасно, а Алешка-баптист радуется. И его даже считали блаженным. Почему?

У него тета-ритм работал, он был на светлой волне. Почему? Потому что молился. И притягивал свет, и отдавал его… С удовольствием брался за любую работу… Философия при этом такая: что Бог ни дает, пусть даже все тяжелое и труднопереносимое, – это испытание, возможность подняться на еще одну ступеньку вверх…

За кого-то молимся мы, а кто-то молится за нас

Когда слушаешь знаменитое «Верую» Шаляпина, вдруг задумываешься над тем, кто на каком уровне веры или в каком пространстве веры пребывает. У каждого – свое. У Шаляпина вера мощная, могучая. И Шаляпин притягивал к себе таких же мощных людей, которые так же жили. А у кого-то – тихая, нежная, потайная, как лампадочка… Такова и молитва, для каждого – своя.

В конце концов задача каждого из нас – подняться на вершину. Не общую какую-то, а вершину своего духа. Не потому что надо всех опередить. Нет, это не спорт, где для побед на высоком уровне нужна предрасположенность, особое строение тела, бойцовский характер… В вере же у каждого из нас своя вершина. И здесь можно стать чемпионом себя – вот что важно. То есть максимально включить в себе все духовные центры, которые у нас есть.

Большинство из нас, как считают йоги, живут не поднимаясь до пятого энергетического центра, не включая его. То есть живут первыми четырьмя: манипурой, сватхистаной, мулатхарой и анахатой. А пятый (вишудха), шестой (аджна) и самый высший, седьмой (сахасрара), выключены и почти никогда не включаются. Реже включается вишудха – на уровне мыслей. А выше – только у продвинутых. Почему? Не заработал человек, не заслужил, или уровень его рода еще недостаточно высокий. А может, просто надо отрабатывать… Но когда появляется шанс, надо воспользоваться… Но какой критерий будет означать, что включены духовные центры? А это в зависимости от того, что преобладает, чем мы живем, о чем думаем. О том, надо ли нам в прачечную сходить или пирог поставить в духовку… или надо на кладбище сходить к близким, помянуть их в церкви… Вот это и есть критерий…

А. С. Пушкин не раз думал о том, что бы он хотел попросить у Бога. И в конце концов сформулировал собственную молитву, взяв за основу привлекшие его внимание и понравившиеся ему слова молитвы святого Ефрема Сирина (306–373):

 
Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
 

Когда что-то просишь в молитве, не по жизни, а просто так, не конкретно, а вообще, например, «Господи, помоги научиться прощать, помоги больше любви иметь в сердце и великодушия…», то сразу переносишься на духовный уровень, выше и выше, ближе к Богу. Потому что когда это просто так, это уже почти на уровне Бога, до которого мы все иногда пытаемся достучаться…

Поэтому многие волонтеры такие светлые. Открывают в себе радость бескорыстного служения… Почему им приятно работать бескорыстно? Волна света и добра, на которую они вышли, стала притягивать такую же энергию…

Тайные механизмы Евангелия

Евангелие, как и часослов, – это фактически годовой циферблат невидимых часов, которые рассчитаны на весь календарный год. Если читать каждый день по главе из Евангелия и по две главы из деяния Апостолов (они обычно всегда включаются в одну книгу вместе с Евангелием), то примерно в одно и то же время завершается весь круг чтения Нового Завета.

И в христианском богослужении – Божественной Литургии – чтение Евангелия является основой первой ее части, которую иногда называют «Литургией Слова». При этом сами Евангелия (все четыре) поделены на чтения таким образом, чтобы за год были прочитаны все четыре книги.

Почему в храмах священники и в своих проповедях, и на исповеди советуют прихожанам и даже увещевают читать Евангелие? Наверное, потому что, как говорят, есть намоленное место, а тут (только представьте себе) – намоленное Слово! И вот это намоленное Слово, высокое, усиленное ритмом, хочешь ты или не хочешь, входит в тебя, проходит сквозь тебя и что-то меняет в тебе…

Многие батюшки советуют прихожанам читать Евангелие сердцем, то есть не пытаться понять, а скорее почувствовать что-то для себя. И это правильно, потому что мозг всегда анализирует, а это значит – и оценивает, и сравнивает. И это, как ни странно, и убивает Евангельский текст. Потому что оценка и критика, как правило, нацелены на разрушение, как отношение ребенка к игрушке, когда он хочет посмотреть, что у нее внутри.

Искать в Евангелии интерес значит уподобиться хирургу, который вскрыл череп мертвого человека, чтобы посмотреть, есть ли в мозгу ум. Но при выключении критического отношения и познавательного интереса Евангелие может начать открываться с самых разных сторон. И на вопросы, которые сразу или не сразу возникают при чтении, никогда ответы не приходят немедленно. А если приходят, то не логически и последовательно, но иносказательно, ассоциативно, наводя на какие-то новые мысли и чувства.

Во всяких пояснительных книгах к Евангелию подчеркивается, что для правильного восприятия, следует внимательно относиться к повторяющимся словам, выражениям, образам. Такие повторения не только создают свой ритм, превращающий чтение в обряд, но и позволяют читать Евангелие вслух, что и предполагалось при написании этой книги. Ведь Евангелие создавалось в период поголовной неграмотности и как раз и предназначалось для передачи из уст в уста.

Открыв Евангелие

Мы, представители современной письменной и печатной европейской цивилизации, привыкли избегать одинаковых слов, заменяя их синонимами. Но для духовных процессов повторы чрезвычайно важны: ища смысл в повторениях, ум его не находит и отключается, уступая подсознанию. А наше подсознание – это аномальный канал приема и передачи информации, соединяющий нас с ноосферой, с всемирным банком информации, с Богом.

Вот почему все духовные тексты, например молитвы, полны повторений. И когда мы читаем молитву, она нас не раздражает, потому что мы отключаем сканер мозга, его критический отдел, не оцениваем и не сравниваем. Просто повторяем одни и те же знакомые слова, растворяясь в них. Поэтому мы можем несколько раз подряд читать одну и ту же молитву, нисколько не раздражаясь. В обыденной жизни такое однообразие давно бы вызвало внутренний умственный бунт.

Типичный пример – стихи. В них повтор создают рифмы, в которых повторяются одни и те же сочетания звуков. Вот почему Даниил Андреев (он пишет об этом в своей книге «Роза мира»), когда ему было особенно плохо в сталинском концлагере, начинал про себя читать стихи. И ему не только становилось легче – он просто воспарял душой к небесам, забывая и про лагерь, и про голод, и про издевательства охранников.

Такую же магическую роль играют песни. Мы поем их, когда нас переполняют чувства, когда хочется чего-то большего, чем обычная жизнь, когда, как говорят, «душа под парусом, наполненным ветром перемен». Мало того, что в песнях работают стихи с их рифмами, но здесь есть еще и припев, который несколько раз повторяется.

Преподобный Серафим Саровский говорил, что нужно так обучить свой ум, чтобы он буквально плавал в словах Священного Писания, в словах Евангельских. И он носил Евангелие в котомке за плечами и в течение недели прочитывал весь Новый Завет. То есть в день по Евангелисту и в оставшиеся дни – Деяния, Послания и Апокалипсис.

«При чтении Евангелия не ищи наслаждения, не ищи восторгов, не ищи блестящих мыслей… – говорит святитель Игнатий Брянчанинов. – Не довольствуйся одним бесплодным чтением Евангелия. Старайся исполнять его заповедания, читай его делами…»

Почему обязательно в храмах во время службы постоянно звучат те или иные главы Евангелия? Почему на православной радиостанции «Радонеж» постоянно идут библейские и евангельские чтения? Почему говорят батюшки прихожанам не только на исповеди, но при любом общении: «Читайте Евангелие… хоть по главке в день, перед сном. Почему перед сном? Потому что к вечеру суета дневная в душе, как муть, оседает, и сознание проясняется, как очищается поле для новых семян».

Раньше я думал, что библейские фразы с повторами «своя-твоя» – это просто примитивность текста, его древность, когда народ был не изощрен в уме и язык его таким и был – простоватым и примитивно повторяющимся. Например, в одной из заповедей: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе…»

А теперь вижу, что эти местоимения, кажущиеся лишними, – это обращение к читателю, как к близкому человеку. И в то же время это плавное завершение фразы, чтобы в целом текст был певучим и равномерным, как стихи, как повторяющиеся в них рифмы. Стихи ведь трудно воспринимать обыденным сознанием, только высоким настроем души. Так и Священное Писание.

Это те же настрои и мерности. Как камертон держит строй музыки, так чтение Евангелия, ее притчевый, почти стихотворный ритм, равномерность, пафос (возвышенный строй), ее повторы одних и тех же слов (твоя, своя), упоминаемые чудеса… – все это держит наш духовный настрой, нацеливает, на высокое, светлое и хорошее… подстраивает струны нашей души, переводит наш переключатель режимов души на духовное, где чудеса – такая же реальность, как и жизнь.

Сдвигается переключатель – и не то чтобы мы слепо начинаем верить в то, во что раньше не верили, но начинаем чувствовать нечто, видеть и слышать то, что раньше не видели и не слышали. А с непонятным уже не будешь вести себя так, как с очевидным, и не поспоришь с таким неистовством, потому что душа в смятении. Непонятное уже хочется понять, разобраться, согласиться с тем, что, по крайней мере, пусть оно будет, непонятное.

Да и не должно быть все понятно во все время познаваемом мире. Ведь пока мы что-то новое осознаем, пока идет процесс осознания, это новое знание открывает новые области непознанного. Смущение перед непонятным должно перейти в смирение, тогда спокойствие души будет сохранять зеркало души чистым, что позволит четко видеть в нем новые истины.

Отдельные эпизоды Нового Завета – это архетипы повторяющихся явлений нашей жизни и нашей реакции на жизнь.

Например, Благовещенье – это ожидание благой вести, через которую за всю нашу жизнь не раз проходит каждый из нас.

Или Сретенье – это долгожданная встреча, которую заслуживаешь своим ожиданием и после которой что-то может кардинально измениться в нашей жизни.

Или Поклонение волхвов – это тема поклонения, которая означает одновременно и смирение, и движение вверх духа, вслед за Тем, Кому поклоняешься.

Или Возвращение блудного сына – это позднее раскаяние и прощение, которых можно ждать годы и не всегда дождаться.

Эти повторяющиеся явления жизни и наша реакция на них, запечатленные в Евангелии, входя в нас, уже сами по себе поднимают нас над нашими мелкими повседневными делами. Но, кроме этого, они так преподносятся в Евангелии, они так пронизаны смирением, что объединяют нас с миром и с Богом. И через свою архетипность (миллионы людей проходят через это, переживают это же самое), и через усмирение всех бурь в душе. Так что душа становится зеркалом, и в нем, уже чистом от эгоизма и низких помыслов, ты видишь Бога.

Даже просто читать про то, как должно поступать – уже настройка. «Отдай все свое имущество бедным и будь как птицы небесные. Потому что все, что наживаем в этом мире, может мгновенно исчезнуть, быть отнято, разрушено, украдено… А то, что отдал бедным, навеки с тобой останется…» Вот чему учит Священное Писание.

Абсурдно понимать это как буквальное руководство к действиям… Не идиоты же все. Но при чтении это как-то входит в сознание и осветляет его…

В некоторых главах Евангелия скрыты истины, которые выражают нашу главную душевную потребность, хотя зачастую мы даже себе в ней не признаемся. Это желание, чтобы хоть кто-то заинтересовался нами, захотел узнать, о чем мы думаем, что чувствуем, захотел нас послушать. А мы вместо этого хлопочем, что-то обустраиваем, потому что нам кажется, что это важнее. Между тем как это шелуха жизни, а не ее суть.

Как в главе Евангелия от Луки (10: 38) рассказывается: «В продолжение пути их пришел Он в одно селение; здесь женщина, именем Марфа, приняла Его в дом свой; у нее была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса и слушала слово Его. Марфа же заботилась о большом угощении и, подойдя, сказала: «Господи! Или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне».

Иисус же сказал ей в ответ: «Марфа! Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее».

«Читайте Евангелие и нехотя, – советовал святой праведный Иоанн Кронштадтский (1829–1908). – Иные говорят: «Мы Евангелие прочитали и знаем его, зачем же еще читать?» или «В церкви все читают, священнодействуют, поют одно и то же, а одно и то же наскучивает…» Чтение Евангелия, благоговейно совершаемое, укрощает страсти, очищает грехи с верой и покаянием молящихся, препоясует силой свыше, соединяет с ангелами и с самим Богом…»

Сколько картин Средневековья и Возрождения на библейские темы! Все великие художники разных времен писали картины на темы Троицы, Сретения, Благовещения, поклонения волхвов, Введения во храм, возвращения блудного сына, Тайной вечери, поцелуя Иуды, Успения, Воскресения.

Потому и писали художники картины на библейские сюжеты, что сюжеты эти отобраны временем, что они включают в нас высокое начало, вплоть до предназначения, включают духовные волны разных времен, палитру чувств и поступков всех поколений наших предков, в то время как в обычной жизни у нас в руках только палитра нашей одной маленькой жизни и все. Вот и сравни тут – с какой палитрой какую картину напишешь…

Какие фрагменты Евангелия можно включать в домашний, семейный или родовой часослов? Те, которые ложатся на сердце, которые оказались или показались близки кому-то в роду, которые как-то повлияли на чью-то жизнь. И если представить себе наше родовое древо волшебной арфой, которая звучит от прикосновения всех поколений, то неважно, из какого времени и каких струн этой арфы мы касаемся. Важно, что она звучит и ее музыка держит родовой строй…

Евангелие – сокровище не только духовное, но и материальное. (Переплет часто украшают золотом и драгоценными камнями)

Домашняя книга деда Каширина

Есть вещи, которые вроде бы у нас под боком, совсем рядом, а мы их не замечаем, как бы в упор не видим. Даже если это вещи абсолютной ценности, такие, которые отбирает само время. Приобщение к ним может повернуть жизнь, преобразить ее…

Речь идет о Псалтыри, книге, без которой не обходится ни один православный верующий и которая теперь свободно продается в любом храме. Но современный горожанин в храм, как правило, не ходит и о Псалтыри практически ничего не знает.

Еще в XIX веке, во времена Пушкина, Гоголя и Тургенева, Псалтырь была самой домашней и самой распространенной книгой среди населения. У Василия Васильевича Каширина, деда Максима Горького, например, она была настольной и единственной. Не только потому, что поэтически выстроенную молитву, созданную не просто для прочтения, но и для пропевания, читать легче и приятнее, чем обычную. Не только потому, что псалмы – самая ритмическая часть Библии, они сложены по правилам поэзии и иногда достигают мощной красоты и силы. Но это фактически молитвы на все случаи жизни: в одиночестве, в скорби, в безысходности, в боязни, в бедствиях, в слезах покаяния и в радости после полученного утешения, в потребности благодарения и в вознесении восторженной хвалы Творцу.

Не случайно дед Каширин учил своего внука Алешу читать по Псалтыри.

Один из великих латинских учителей церкви святой Амвросий Медиоланский из Милана (340–397) пишет: «Во всем Писании дышит благодать Божия, но более всего – в сладкой песне псалмов».

Свое название Псалтырь получила от греческого слова «псало», что значит «бряцать на струнах, играть». Царь Давид первый начал записывать тексты и сопровождать пение составленных им боговдохновенных молитв игрой на музыкальном инструменте, именуемом «псалтырион», похожем на арфу. Со временем сложилась священная книга псалмов, или Божественных гимнов, записанных царем Давидом. У евреев книга псалмов называется «Тегиллим», что значит «хваление».

Способ молиться по Псалтыри гораздо древнее, чем Иисусова молитва и «Отче наш». В Средние века на Руси было принято читать Псалтырь наизусть, а в некоторые монастыри в монахи принимали лишь тех, кто знал на память всю Псалтырь.

Псалтырь была важной книгой в древнем русском образовании, необходимой не только для церковнослужителей, но и для всех слоев населения. Она формировала целый пласт русской культуры. Сочинения Феодосия Печерского, митрополита Иллариона, Кирилла Туровского, Серапиона Владимирского, Владимира Мономаха полны ссылок на псалмы и изречений из них. Отрывки из псалмов вошли в народные пословицы.

Псалмы переосмысливались почти всеми нашими поэтами, в XVIII веке: Ломоносовым, Тредиаковским, Сумароковым, Херасковым, Эминым, Державиным; в XIX – Жуковским, Языковым, Баратынским, Хомяковым; в XX – Блоком, Брюсовым, Сологубом, Бальмонтом, Пастернаком и другими.

Псалтырь оказывает благородное и благостное влияние на читателя, и есть смысл его читать, особенно руководителям, уже только потому, что выстрадавший и составивший эту книгу царь Давид был хорошим человеком, талантливым поэтом и почти идеальным правителем. Теперь можно так сказать, сравнивая Давида с другими царями и королями разных времен и народов. А содержание псалмов тесно связано с его жизнью – с жизнью человека, которого потом назвали праведным. Такое ведь бывает нечасто, чтобы царем стал простой человек, прошедший все этапы движения по социальной лестнице, видевший все уровни жизни и сумевший сохранить хорошие душевные качества.

Давид, родившись в Вифлееме за тысячу лет до Рождества Христова, был младшим сыном бедного и многодетного пастуха Иессея. Еще в раннем юношестве, будучи пастухом, он начал сочинять вдохновенные молитвы Творцу. Когда посланный Богом пророк Самуил вошел в дом Иессея, чтобы помазать будущего царя Израиля, то пророк хотел помазать одного из старших сыновей. Но Бог открыл ему, что помазать надо младшего сына, еще отрока, Давида, потому что именно он избран для этого высокого служения. Тогда, повинуясь Богу, Самуил возливает на главу младшего сына священный елей, совершая этим помазание на царство. С этого времени Давид становится помазанником Божиим.

Псалтырь царя Давида

Но до царствования еще далеко. Ему предстоит еще долгий путь испытаний и несправедливых гонений со стороны правящего тогда царя Саула, возненавидевшего Давида. Причиной ненависти была зависть, так как отрок Давид малым камнем сразил филистимлянского великана Голиафа и этим подарил победу еврейскому войску. Как бы там ни было, Давид смог перенести все преследования и опасности, которым он в течение пятнадцати лет подвергался со стороны Саула и его слуг. Скитаясь месяцами в дикой пустыне, он изливал свою скорбь Богу во вдохновенных псалмах (псалмы 7, 12, 13, 16, 17, 21, 39, 51, 53, 56, 58). То есть нет худа без добра: не было бы скитаний – наверное, не было бы и давидовских псалмов.

Заняв престол в Иерусалиме после смерти Саула, Давид стал самым выдающимся царем всех времен и народов. Он сочетал в себе многие ценные качества хорошего царя: любовь к людям, справедливость, мудрость, мужество и веру в Бога. Прежде чем решать какой-либо государственный вопрос, он взывал к Богу, прося вразумления. Управляя царством, Давид заботился о том, чтобы богослужение в храме проходило благопристойно, и для служб составлял псалмы, которые исполнялись хором в сопровождении музыкальных инструментов. Нередко сам Давид возглавлял религиозные праздники, воспевая псалмы вместе с хором.

Будучи царем и пророком, поэтом и певцом, а отчасти и священником, именно царь Давид положил начало роду, из которого потом вышел Христос, потомок Давида по плоти. Личный опыт царя Давида, а также поэтический дар, которым он обладал, дали ему возможность видеть сквозь время, так что в целом ряде псалмов он смог пророчески предвидеть Христа: о пришествии Мессии (псалмы 17, 49, 67, 95–97), о Царстве Мессии (псалмы 2, 17, 19, 20, 44, 65, 71, 109, 131), о страданиях, смерти и воскресении Христа (псалмы 15, 21, 30, 39, 40, 65, 68, 98), о Его вознесении (псалмы 23, 67).

В Псалтыри есть много размышлений, обращений к своей душе, много наставлений и слов утешения. Неудивительно поэтому исключительно широкое применение Псалтыри при молитве. Ни одно богослужение еще с ветхозаветных времен не обходится без псалмов. Давид ввел музыкальное сопровождение псалмов струнными, духовыми и ударными инструментами (гуслями, тимпанами, псалтырионами, кимвалами, трубами).

Псалтырь за несколько столетий настолько вошла в жизнь иудеев, что Иисус Христос молился словами псалмов. А затем уже, по Его примеру, вслед за апостолами в первых христианских храмах Псалтырь стала использоваться для молитвы.

Замечательные слова о Псалтыри можно найти у учителей христианской церкви. Один из греческих отцов церкви Афанасий Великий из Александрии (298–373) писал, что в Псалтыри объята вся человеческая жизнь, все состояния души и все движения мысли.

Хлудовская псалтырь. IX век. Разворот

Каппадокийский церковный писатель и богослов Василий Великий (330–379) в своем слове о Псалтыри пишет: «Чему не научишься из псалмов? Не познаешь ли отсюда величие мужества, строгость справедливости, честность целомудрия, совершенство благоразумия, образ покаяния и всякое из благ, какое ни наименуешь?»

Хорошо высказался о роли Псалтыри в воспитании детей знаменитый хирург, профессор медицины, духовный писатель архиепископ Лука (В. Ф. Войно-Ясенецкий, 1877–1961). На фразу «заниматься псалмами – это дело монахов и стариков, а детям нужны веселье и радость», он сказал: «А помните слова Тихона Задонского о том, что «малое деревце, куда наклонить его, туда и будет расти; новый сосуд будет издавать тот запах, каким напитаете вы его, вливая в него или смрадную жидкость, или ароматную и чистую». Вот и если в душу малого ребенка вливать всякий смрад, она станет смрадной. Если вливать аромат, будут ваши дети благоухать перед людьми, будут радостью и утехой для вас…»

Сейчас все православное богослужение пронизано отдельными стихами псалмов, в виде прокименов, аллилуариев, стихов на «Бог Господь», припевов к стихирам и других кратких обращений: просительных, покаянных, хвалебных. Христианские молитвы, составленные в Новом Завете, часто заимствуют выражения из псалмов. Некоторые из псалмов читаются несколько раз в течение одного богослужебного дня.

Псалтырь (частично или полностью) могла входить в часословы, но могла издаваться и в виде отдельных книг, тоже богато украшенных рисунками, литерами и каллиграфическим узорчатым текстом.

Переложенные на стихи, а затем и на музыку, некоторые псалмы стали распеваться в храмах многократно и на разный лад (например, псалмы 44, 68, 95, 118). И понятно почему. Например, псалом 68 актуален в любое время, в любую эпоху, потому что выражает тяжелое душевное состояние человека, ищущего выхода:

 
Спаси меня, Боже, ибо воды дошли до души моей.
Я погряз в глубоком болоте, и не на чем стать;
вошел во глубину вод,
и быстрое течение их увлекает меня.
Я изнемог от вопля, засохла гортань моя,
истомились глаза мои от ожидания Бога моего.
Ненавидящих меня без вины больше,
нежели волос на голове моей;
враги мои, преследующие меня несправедливо, усилились;
чего я не отнимал, то должен отдать.
Боже! Ты знаешь безумие мое,
и грехи мои не сокрыты от Тебя…
Чужим стал я для братьев моих
и посторонним для сынов матери моей,
и плачу, постясь душею моею,
и это ставят в поношение мне;…
А я с молитвою моею к Тебе, Господи;
во время благоугодное, Боже,
по великой благости Твоей
услышь меня в истине спасения Твоего;
извлеки меня из тины,
чтобы не погрязнуть мне;
да избавлюсь от ненавидящих меня
и от глубоких вод;
да не увлечет меня стремление вод,
да не поглотит меня пучина,
да не затворит надо мною пропасть зева своего.
Услышь меня, Господи,
ибо блага милость Твоя;
по множеству щедрот Твоих
призри на меня…
 

И разве не подходят слова этого псалма для душевного крика, который рвется из груди у нас, а не выплескивается, не находит выхода и потому лежит на сердце, как мельничный жернов?

Точно так же, как слова знаменитого псалма 101, который еще называют «молитва страждущего»:

 
Господи! услышь молитву мою,
и вопль мой да придет к Тебе.
Не скрывай лица Твоего от меня;
в день скорби моей приклони ко мне ухо Твое;
в день, когда воззову к Тебе, скоро услышь меня;
ибо исчезли, как дым, дни мои,
и кости мои обожжены, как головня;
сердце мое поражено, и иссохло, как трава,
так что я забываю есть хлеб мой;
от голоса стенания моего
кости мои прильнули к плоти моей.
Я уподобился пеликану в пустыне;
я стал как филин на развалинах;
не сплю и сижу, как одинокая птица на кровле…
 

И если человек не привык ходить в церковь, не привык даже просто откровенно разговаривать о наболевшем не только со своими близкими, но даже с самим собой, то тут он может просто прочитать вслух этот или другой псалом или отрывок из них (то, что понравится, что покажется душевно близким) – и станет легче на душе, рассыплется, растает этот тяжелый мельничный жернов тяжелых чувств и мыслей. Псалом-молитва, как свеча, может осветить нас изнутри – и станет светлее снаружи.

Точно так же своевременен и псалом 118, потому что не меняется человек уже на протяжении нескольких тысяч лет и те проблемы, которые волновали три тысячи лет назад библейского царя Давида, волнуют и сейчас многих. Вот отрывок из этого псалма: