Читать книгу: «Мертвец»
«Лазарь! Иди вон.»
Ин., 11:43
Записка I: Конец жизни
Сегодня я умер.
Мне об этом сообщил бывший одноклассник, Витька, когда я возвращался из библиотеки. Увидел его издалека: большого, лохматого, потного, красного. В школьные годы мы дружили, да и после он относился ко мне приятельски. Нагнав меня, Витька, даже не дав поздороваться, выпалил:
– Ты чё тут делаешь? Побежали, скорее, в парк! Там… там… умер!
Я испугался не на шутку. У моей бабушки было больное сердце, да и отец в последнее время хворал. А парк, о котором он скорее всего говорил, находился как раз там, где мы семьей любили гулять.
– Кто? Кто умер! Говори! – я заразился его туповатой обеспокоенностью, готовый к самому худшему. Сегодняшний день по смутным, почти недоступным ощущениям клонился к чему-то дурному.
– Да ты! Ты умер! Ах, как жалко! Такой молодой еще, ой! Ой-ой-ой! – запричитал Витька, прямо как старуха.
Поначалу я воспринял это, как неудачную шутку. Финал ее был настолько очевиден, что я в который раз убедился в том, что Витька шутить не умеет. Странно, но после этого искрометного пассажа он даже не улыбнулся. Стойко решил выдержать паузу, как в английских шутках с каменным лицом? Не успел я выругаться, как он запричитал снова, теперь уже откровенно со слезами на глазах:
– Да как же… как же так! Ты и…. Да я тебя мелким помню! Как и… себя. Ну… ты понял. А теперь? Ой, беда! Ну, побежали! Побежали скорее!
– Куда? Куда побежали?
– В парк! Там тебя и нашли! Понимаешь теперь? Умер ты!
Так это и началось.
В парке, для нашего-то городка, народу было много. Три человека прохожих, они же зеваки, мои родители, пара школьных друзей и полицейский. Как полагается в таких случаях, воздух неприятно гудел, слышались обеспокоенные шепотки, голос полицейского, мрачного и раздраженного, напоминал стук гравия и предупреждал о том, что ничего веселого здесь не случилось и радоваться решительно нечему. Мы с Витькой пополнили эту сцену действующими лицами. Витька кивнул, мол, «видишь?». Раньше, чем увидеть, я услышал. Душераздирающие завывания матери, что стояла на коленях, прямо на снегу. Никогда в жизни не видел ее такой. Она исступленно кричала в пустоту, заламывая руки. Волосы ее были растрепаны, я не видел лица за ширмой соломенных локонов. Рядом был отец, он пытался успокоить мать и поднять ее с земли, говорил что-то своим твердым командным голосом… но она была просто одержима горем. Я почти бросился к ней, но меня задержал абсурд ситуации: она рыдала над странным углублением в снегу, размером примерно с меня, а в нем… ничего не было. Даже крови. Рядом была большая черно-кисельная проплешина гололёда.
– Наконец-то! Где тебя носило? Не видишь… что… – отец не договорил, голос его дрогнул.
– Я говорила тебе быть осторожней?! – поняв, кто перед ней, мать вскочила и принялась кричать на меня, обдавая холодком отпечатка трагедии, что въелся в ее красное, заплаканное лицо – Ты… ты… упал… упал, слышишь! Сколько раз… сколько раз!
– Да вы… в своем уме? Вы все? Я живой! Посмотрите на меня! Хватит шутить!
– Это ты прекрати шутить! – отец был зол – Не видишь, в каком твоя мать состоянии?
Мать вцепилась в меня. Снова послышались рыдания, глухие и далекие, но пробивающие вибрацией: она плакала у меня на груди. «Сынок, зачем ты так со мно-о-ой?».
– Шутки… – возмущался отец – Какие уж тут шутки? Боже, я не выдержу!
– Скорая едет… – сказал Витька.
– А толку? Толку?! – вспылил на него отец.
– Мда, его таким уже нашли. Шею сломал, как пить дать… – сказал один из зевак.
– Горе-то какое.
– Средь бела дня!
Итак, дата моей смерти: 28-е января 2025. Много позже я увидел и даже подержал в руках собственное свидетельство о смерти. Причина: черепно-мозговая травма, ударился виском о скамейку, когда поскользнулся на льду.
Весь этот день я был в состоянии духовного паралича. Весь мой запал негодования не шел ни в какое сравнение с холодящим чувством, когда я живо убедился в том, что имевшая место сцена, как и все последующие, не были каким-то фарсом, жестоким розыгрышем. Я действительно умер для всех. В день моей смерти наш дом посетило много родственников и знакомых, было много разговоров и слез, и самое интересное, что я был участником этих разговоров. Мне активно задавали вопросы, я отвечал. Гости даже боялись откровенничать, зная, что я сижу рядом и слушаю. И при всем этом тема соболезнований была смехотворна: я умер. Мать периодически разражалась рыданиями, тогда она причитала: «Мой милый… мой маленький… как я без тебя?», при этом сжимая мою руку и заглядывая мне в глаза. «Ты разбил ей сердце. И мне тоже…» – сказал мне отец, выходя покурить.
Вначале мои ощущения колебались, бились от одного угла до другого. Я злился, протестовал, даже плакал. Но потом… надломился. Бред всего этого дня был настолько густым и удушливым, что мой отравленный рассудок перешел в некую защитную фазу, когда я стал воспринимать все происходящее с ледяным принятием, иногда – с нервическим смехом.
Я умер. И всем это было известно, как свет Божий. Известно лучше, чем мне.
Записка II: Три жестоких дня
Утром 29-го числа мать снова плакала. В доме повисла отвратительная чадящая хмарь, пахнущая чем-то невыносимо прогорклым. Все, абсолютно все решили продолжать этот демонический спектакль, не обращая внимания на мои чувства. Я снова предпринял попытку вразумить отца и мать, а потом и бабушку, которая от скорби была ни жива ни мертва.
– Я понимаю, сынок. Отрицание – первая стадия принятия неизбежного… – сказал отец – Но, прошу тебя, не сейчас. Мать страдает.
– Отрицание чего? Собственной смерти? Я жив! Жив! Посмотрите на меня!
– Сын, это не смешно. Повторяю тебе. Было опознание. Твоя мать подписала бумаги. И речи быть не может. Твое тело….
– Здесь! Рядом с вами! Вот оно, вот! – я похлопал себя по груди и животу – Вот мое тело! И оно дышит, мое сердце бьется, я хожу и разговариваю, ем и пью! Ткни меня чем-нибудь… кровь потечет! Живой я, прекратите все это!
– Опознали….
– Да кого? Отвезите меня в морг! Я хочу посмотреть… на себя!
Потом я, конечно, ездил в морг. Что, мертвец не имеет права взглянуть на собственное тело? Как я и думал, никакого тела не было. Только патологоанатом, который с равнодушно-кислой миной развел руками, мол, ничем не могу помочь, факт смерти очевиден. Я заорал: «Смерти кого?! Вы ломаете комедию над пустым столом! Под покрывалом ничего нет! Вы пьяны?». Надо сказать, что мой вчерашний коматоз к тому времени уже казался сном: я снова был вне себя от горячей, активной злобы.
– Молодой человек, попрошу вас не устраивать истерики. Я врач, а не волшебник. Понимаю, жутко осознавать собственную смерть, но таков мир. Попробуйте поговорить об этом с близкими. А мои полномочия на этом всё. Всего вам… а впрочем, что это я….
Тогда я впервые подумал: «Это какой-то странный кошмар… который никак не заканчивается».
Опять были визиты. Снова бесконечные соболезнования. Мать была не в себе. Она то билась в истерике, то нежно напевала колыбельные. Я уже не реагировал. Сидел на кровати, смотря на большой цветок на обоях, и внутри меня было пусто. Меня убивали. Меня делали мертвым каждую секунду. Весь наш дом превратился в комок серой омертвевшей глины, вязкой и липкой. И почему я не мексиканец! Хоть бы повеселился даром…
Ко времени начала визитов я уже назлился и медленно отекал унылой безнадегой, а мимо меня пролетали разнообразные, хлопающие тяжелыми крыльями слова… слова… слова….
***
День с моей смерти прошел гадко, сыро и бессмысленно. Я вдруг осознал, как ужасно… быть мертвым. Потом быстро отогнал это сумасшествие: еще раз пощупал себя, ударил палец об стол, почувствовав такую сладкую для меня сейчас боль, вспомнил паспортные данные, чтобы удостовериться, что мозг еще функционирует. К ночи я заключил для самого себя, что абсолютно жив. Очевидно жив. Моя не-смерть была очевидна мне… мне и никому больше. Лег на кровать. Почему-то захотелось скрестить руки на груди.
Оказалось, что я боюсь засыпать. Боюсь… вопреки здравому смыслу проснуться в гробу, гниющим, тупым, оставленным. До четырех утра я боролся со сном, а потом… отключился. Разве мертвецы устают?
Слава всем богам, я проснулся. Был голоден. Почувствовал боль от того, что уснул в неправильной позе.
– Пап, я голодный.
– Понятное дело. Садись. Я приготовил что-то…съедобное.
– Ты сам над собой не смеешься?
– В каком это смысле? Опять начинается? – отец хмурился, но его лицо было бесцветным и усталым.
– Я голоден, пап. У меня заспанные глаза. Мне надо в душ. У меня чешется ладонь.
– К чему ты?
– К тому, что я жив.
– Не знаю, что с тобой творится, но мы все сейчас… подавлены. Проведай мать. Ты причинил ей огромное горе. Я боюсь за ее психическое здоровье.
Можете осуждать меня, но к матери я не пошел. Предмет ее скорби просто не существовал. Я все еще смутно подозревал, что родители, родственники и вообще все решили подшутить. У них, оказывается, прекрасные актерские способности, особенно у матери. И пусть все выглядело натурально, я не мог впустить мысль о массовом помешательстве, потому что не верил в нее. Я чувствовал к матери даже злость. Решил пройтись. Как раз в это время пришла знакомая из соседнего дома. «Как жаль, что он умер таким молодым!» – сказала она, а потом, увидев меня, добавила: «Повесь, пожалуйста, мое пальто, милый».
Второй день шел не лучшим образом. Все, кто попадался мне, были уверены в моей смерти. Но я не мог иметь, даже если бы хотел, садистского наслаждения наблюдать за тем, как меня оплакивают, отсиживаясь где-нибудь в укромном месте. Так делают жестокие безумцы, что инсценируют свою смерть. Нет. Мой случай был другим: все уверовали в мою смерть, но при этом вид и присутствие живого меня их нисколько не смущали. Будто было два понятия: умерший я и я вообще, то есть, априорный я, который не может уйти из их жизни. Никоим образом. Только вот, я не мог понять, когда и где разделился. И почему все опознают, обмывают и собираются отпевать пустоту? Где мой… труп?
Я решил спугнуть эти мысли. Очевидно, что был только я, я и никто другой. Если нет трупа – значит, я жив. И все вокруг либо сошли с ума, либо потешаются. И если справедливо второе… то вот, что непонятно: как и кому удалось втянуть в эту авантюру такое количество народу? И что я такого сделал… да всем? Городок у нас маленький, таких юных дарований, как я, знают многие… собственно, многие и были абсолютно «за» то, что я умер.
Мне захотелось провести эксперимент. Спросить незнакомца о том, жив я или нет. Пусть примет за психа, мне было все равно. На скамейке сидел мужчина, на вид чуть за тридцать, с рыжей бородой, в шапке-ушанке. Я подошел к нему и сказал: «Здравствуйте, простите…». Ноль внимания. Я решил, что он плохо слышит. Сказал громче. Он даже не моргнул. «Хам» – решил я и пошел дальше. Нашел новую «жертву»: туриста-богомольца. Он сидел на остановке, изучая карту города и прилегающих окрестностей в телефоне. Обратился к нему. Тот же эффект. Человек просто не видел меня в упор. Холодок пробежал по моей спине. Затошнило. Руки затряслись.
Я принялся ходить вокруг туриста туда-сюда. Потом хлопнул в ладоши. Потопал ногами. Затем решился: скатал снежок и бросил ему в лицо. Человек испугался, подскочил, но меня так и не увидел. «Тьфу, дети…» – проворчал он и снова уткнулся в телефон. Я же готов был заплакать. Сел рядом с ним и начал дергать за руку, хватать за нос, за уши. Меня просто не было для него! Я уже готов был сделать что-нибудь похуже, чтобы он меня заметил, но тут он смахнул вкладку с картой и открыл местные новости. Там была статья о моей смерти и свеженькая фотография. Турист пробежался по статье глазами и… обратил на меня внимание!
– Аа, так это вы тот молодой человек, который погиб? Вы… что-то хотели?
– Нет… – бледнея, промямлил я и поплёлся домой.
На третий день я повторил свой эксперимент. Все то же: если человек не знал меня вообще или (по какой-то причине) не знал о моей смерти, то он меня не замечал, как человека-невидимку. Меня не было нигде, кроме тех мест, где идея о моей смерти была нормой. Моя жизнь, таким образом, отрицалась даже реальностью. По крайней мере, той реальностью, которая была отражением восприятия окружающих. Последний приют моей жизненности – я сам. Это я понял со всей определенностью.
– Прости меня за мое поведение, сынок… – сказала мне мать – Знаю, как тебе тяжело, но… ты был всем для меня! Мой храбрец, мой герой!
– Но я здесь, мама! Я с тобой!
– Это хорошо. Ты поможешь мне справиться… с этим… прости…я сейчас снова буду плакать….
– Не надо, прошу тебя! Скажи мне… ты… правда веришь, что меня нет?
– Почему же? Ты здесь.
– Да! Ты меня видишь?
– Конечно, милый.
– Это я, твой сын, и я люблю тебя. Я жив! Обними меня! Давай прекратим весь этот балаган и снова заживем, как прежде! Прошу… умоляю!
А говорят, мертвые не плачут.
– Мой родной… как бы я хотела, чтобы ты был жив…
***
Мне не было покоя нигде. Пробовал сходить к друзьям, бывшим одноклассникам. Все как один уверяли меня, что надо смириться… с тем, что я умер. Кто-то из них даже плакал, чего я не ожидал. Всегда считал, что для многих смерть друга – это досадная неприятность, побуждающая, разве что, сходить и проверить ту болячку, которая донимает, но не лечится исключительно из-за лени. Правда, я не знал, что они действительно думают обо всем этом: при мне они в известной степени сдерживались: я не был призраком, а был… да, прозвучит странно, но живым человеком, из плоти и крови. В общем, зря только я к ним пошел. Нельзя было найти поддержки и в самом близком кругу. Чем больше любил меня человек, тем больше он был погружен в горе и тем меньше он мог мыслить рационально. Именно что рационального мышления со стороны мне не хватало. Не хватало человека, который сказал бы вдруг: «Так, стоп, что это за бредятина? Он же тут стоит, живой, здоровый!».
Мучаясь раздумьями, что вообще мне теперь делать, я загулялся до темноты. Телефона при мне не было, хотя сообщения в мессенджере обычно не прекращались, даже учитывая, что… ну, вы поняли. Спохватившись, ожидая много смешных, но неприятных увещеваний отца об уважении к их горю и смерти… себя, я направился обратно, по дороге на площадь. Тут мое внимание привлек какой-то холмик на запорошенном берегу озера. Рядом с этим холмиком светилась… будто бы лампа фонаря, белого цвета. Заинтересовавшись этим, я подошел чуть ближе и… понял, что ошибся в двух вещах.
Во-первых, за «холмик» я принял сидящего на рыболовном ведре человека, одетого в какой-то грубый, бурого цвета допотопный армяк. Его ноги были по колено в черной сырой земле. А во-вторых, то, что я принял за белый электрический свет лампы, было… костром. Просто… пламя костра было белого цвета.
– Сынок, присядь, погрейся у огня. «Тебе от этого костра будет тепло…» – сказал бывший «холмик» каким-то мерзким каркающим голосом.
Не знаю, почему, но я подчинился. Подсел к молочно-белому огню и… действительно согрелся.
Странный человек вытянул ноги. Земля с его сапог, хоть и была влажной, густо налипшей, не размазалась по снегу, что очень меня удивило. С минуту мы оба молчали. После человек обернулся ко мне. Я увидел, что он одноглаз и имеет бороду.
– Тяжко тебе приходится, сынок?
– Да. Я умер.
– Это не страшно. Жить страшнее.
– Если бы я действительно умер. А все это…
– Сон, да?
– Нечто вроде.
– На.
Одноглазый бородач протянул мне флягу. Я без колебаний отвинтил крышку и сделал глоток. Будто бы знал, что надо было так сделать.
– Уфф, дядь, забористая штука! Точно согреюсь!
– Добро… – многозначительно сказал одноглазый, будто мое действие было очень важно для него – Если это сон, то, когда он должен закончиться?
– Не знаю. Может, я в коме? Это… осознанное сновидение? Может, я и правда ударился головой, и все это… призраки гаснущего сознания?
– Красиво звучит.
– Спасибо. Дай еще хлебнуть.
– На. И закуси этим вот.
Я отпил ядреную жидкость из самого ада и заел ее хлебом. Хлеб на вкус отдавал чем-то тухлым, но это… даже будто бы не мешало.
– Фрейд писал, что сны – это воплощение наших желаний.
– Мм, интересно. Видал я его, кажется.
– Еще он писал, что если во сне ты чего-то боишься, тебе от чего-то неприятно, жутко, мерзко… то это внутренняя цензура зашоренного разума пытается оградить тебя от воплощения желаний. Вот… снится тебе, что… отец умер. Во сне ты плачешь, убиваешься. Это значит, что цензура изменила твой сон так, чтобы ты страдал. Потому что, с точки зрения воспитания, ты должен страдать. А если убрать цензуру… сон о смерти отца оказывается… приятным, желанным.
– Это можно выразить короче: не все то золото, что блестит.
– И вот я думаю: если это сон… я хотел умирать или нет?
– А тебе сейчас приятно?
–– Не знаю. Я в шоке. Я подавлен. Но… не понимаю уже, кто я, что я, на каком я свете.
– Ну, последнее особенно важно… – как-то странно хмыкнул одноглазый.
Вокруг нас зашелестела какая-то сбитая набекрень какофония. Послышались будто бы конское ржание, завывание ветра, скрип металла по стеклу, клокотание и стук….
– Что это?
– Звуки с той стороны. Я их тоже слышу.
Бородач встал. Он поднял ледобур, которого я до этого не видел. Ледобур был старый, ржавый, с таким и ходить-то стыдно. Еще… у него были обломаны почти все лопасти, кроме верхней, так, что ледобур этот напоминал… копье.
– Спасибо тебе, сынок, что преломил со мной хлеб. Напоследок совет тебе дам: определяйся скорее, на каком ты свете. Точнее, на каком хочешь быть. Время еще есть.
– Я не понимаю, что… – начал было я, но бородача уже не было. Не было и ведра, и костра. Абсолютно голый снежный покров, и я… насквозь продрогший.
Записка III: Отпевание, похороны, поминки
Театр абсурда продолжал ставить свои пьесы. С утра мы поехали меня отпевать. Это был мой первый поход в церковь за пять лет. И повод… интересный.
Родственников было много. Свечи, песнопения, запах ладана, полумрак, разбиваемый лепестками пламени на восковых стебельках – в этом и правда есть что-то красивое… и жуткое. Мать держалась молодцом, в какой-то момент я даже сам начал плакать, умиляясь ее стойкости. Вокруг меня ходили на мягких лапах шепотки, от которых колебались огни. Я был на побегушках: подносил свечи, смотрел, который час, подходил то к отцу, то к матери, то к бабушке. Отец начал сдавать: его руки тряслись, а лоб нервно морщился. Вся эта картина могла бы иметь вид торжественный, трагичный и ужасный… если бы не писалась вокруг совершенно пустого гроба.
Я подошел к батюшке и спросил его, пока остальные шли к машине:
– Скажите, вы же понимаете, насколько данная ситуация нелепа?
Он не ответил.
Когда мы ехали на катафалке, я посмотрел на гроб и вдруг подумал кое о чем. Шальная мысль: «Что, если мне в него и правда лечь? Что, если это, напротив, заставит их оживить меня?». А вообще, у меня была идея позвонить в областной центр кому-нибудь. Так и так, массовая истерия, возможно, из-за химикатов, выбрасываемых заводом. Может, мы все больны. И нам нужна помощь.
А может, это и вправду… сон. Издевательский, мутный, душный сон, причиняющий так много боли.
Похороны описывать нет смысла: какие-то люди, рыдающие родители, опускание уже закрытого гроба, пустого, сиротливого. Я до последнего верил, что вот сейчас, с последним броском лопаты, все резко взорвут хлопушку и скажут: «Попался!». Потом будет смех. Я буду обижен и все равно позвоню кому-нибудь, но уже буду спокойнее. Но… нет. Все вели себя по-настоящему. По-настоящему скорбели, по-настоящему плакали, по-настоящему… были безутешны. Видя страдания родителей, я был готов на коленях просить их перестать. Я был готов пронзить себя ножом, чтобы они увидели, что из меня льется кровь, что меня можно убить, а значит, я живой, а не мертвый. Но гроб был закопан, крест поставлен, и у меня в груди что-то больно защемило, когда я прочитал надпись на нем.
На поминках были прощальные слова.
– Мой сын… он… был единственной отрадой для меня. Я вложила в него всю себя, все то, что делало мою жизнь настоящей. И самой жизни больше любила. Каждая его победа была для меня величайшим праздником на свете. Я… я… мой сын… я… не могу продолжать, простите….
– У нас с ним… были сложные отношения. В какой-то момент я даже решил, что мы никогда не поймем друг друга. Но у моего сына были твердая воля и светлый разум, он смог стать прекрасным молодым мужчиной… лучше, чем был я сам….
После родителей начали высказываться другие. После очередной поражающей чувства речи я тихонько спросил:
– А можно мне… сказать пару слов?
– Конечно, сынок – мать погладила меня по руке.
Далее я поднялся со стопкой водки в руке и произнес, сдержанно, с достоинством:
– Я знал этого человека всего двадцать три года. Знаю, срок небольшой. И, хотя я видел его, без преувеличения сказать, каждый день, знал, что он чувствует, о чем болит его сердце, какое бремя носят его мысли… я не уверен, что действительно знал о нем все. Часто я задумывался: кто он? В чем его предназначение? На что тратить ему молодость и энергию? Достигнет ли он того, чего желает и… того ли он желает? Может, найдутся люди получше него. Я знаю, он был далеко не идеален. Был капризен, иногда жесток, очень наивен и… невозможен. Но кроме него… у меня никого, кого можно было бы назвать «Я». И потому… если бы мне дали право заново выбрать себя, я снова бы стал… собой. Спасибо.
Вы можете назвать это дерзкой, ненужной выходкой. Но мне дали слово, и я высказал то, что хотел. Я имею право относиться цинично к ситуации, ведь смерть эта – моя и ничья другая. Правда… больше мне бы хотелось, чтобы она оказалась неправдой. Как забавно: страх смерти есть, пока ты живешь, но что, если он остается с нами и после смерти? Может, это нормально, что я хожу и разговариваю, а на деле я самый обыкновенный труп? Там, в другой плоскости Вселенной, куда и попадает то, что нам не понятно? Тогда… почему с другими мертвецами не так? А я… и правда мертв?
Вечер этого дня в любом случае был пустым. Я лежал на кровати и думал: нужно ли мне теперь ходить в университет, работать? Отберут ли у меня трудовую, медицинскую книжки? Ликвиден ли мой паспорт? Насколько я полноценен? Насколько нормален? Я стал чем-то вроде убитого игрового персонажа, который из-за сбоя не может перейти из состояния NPC в состояние предмета. Я – говорящая открывашка, кусок человека, без понятия о том, жив я или нет.
Меня похоронили. И мне вдруг кажется, что там, в земле, и правда что-то есть. То, что есть помимо меня. Что весь этот мир помимо меня, а меня… нет. Помню, в подростковом возрасте доводил себя до мурашек и истерики мыслями о том, что когда-нибудь вместо моего разума будет бесконечная, бездонная дыра: пропасть все дальше и дальше растущего ничто. Я даже не смогу осознать, что меня нет. Не смогу ничего помыслить, ничего узнать. Нет рефлексии, нет желаний, нет… меня. Есть только сосущая бездна, чернота, всегда только чернота и беспамятство, сон, без сновидений, из которого нет возврата.
Сон. Сон! Это может быть идеей. Что, если я правда сплю? Тогда надо проснуться. Но как? Вот бы там, снаружи, в яви, кто-нибудь ущипнул меня. Кстати, а где явь относительно всего… этого? Может… наверху?
Ты только спишь, и видишь сон. Да. Именно так. Это сон. Сон о сне. Сон о смерти.
Если это смерть, то еще терпимо, раз я даже могу видеть мать и всех остальных. Если это жизнь, то она ужасна. Если это явь, то можно сойти с ума, если это сон – то я уже спятил.
Остается важный вопрос о желании. Если это все-таки сон, то… я хочу или не хочу… жить?
Запись IV: Размышления у могилы
В моем случае особенно явно чувствуешь прозрачность грани между жизнью и смертью. Когда все уверены, что тебя нет, а ты есть сам для себя – что это, жизнь или смерть? Как важно мнение других? Если тебя никто не знает и не помнит, то ты – существуешь? Или твоего представления о себе мало? Что, если то, как ты сам себя ощущаешь, настолько ненадежно, что нужен еще хоть кто-нибудь, кто верит в тебя, чтобы ты существовал? Тогда, к слову, Бог, без сомнения, существует. Но если все вокруг ошибаются или лгут, и тогда единственное, на что можно опереться – это твоя собственная самость. Тогда у меня вопрос: знает ли себя Бог? Верит ли он в себя? И если нет… есть ли он тогда?
Я ходил к себе на кладбище. Вторая прописка. Прошло уже десять дней, но я так и не смирился со своей смертью. О родных лучше и не говорить: на наш дом легла черная тень. Как же вам, обычным мертвецам, хорошо, что вы не видите слез тех, кто остался на стороне живых! И как больно мне!
Извечный спор – если ли жизнь после смерти. Интересно, выходит ли так, что теперь я знаю ответ на этот вопрос? Вообще говоря, пока ты задаешься вопросом, есть ли жизнь после смерти – ты жив, а потом… черт его знает, мертвого не допросить. Кроме меня. А я… мыслю, как живой. Мм… будет ли работать новое утверждение: «Я мыслю, как живой, следовательно, я жив?».
Человек очень боится пустоты. Я прекрасно знаю этот страх.
Помню, как услышал какой-то шорох. Из-за стены церкви вышел мой знакомый, одноглазый рыбак. На нем был тот же армяк, при ходьбе он опирался на свой покореженный ледобур.
– Красивая могила. Не хуже других! – сказал он.
– Благодарю. Мои постарались – ответил я ему, уже как старому знакомому.
– Хочешь? – он вытащил из кармана пряник.
Я понял, что хочу и протянул руку.
– А что ты решил со своей жизнью, мм? – старик одернул руку, не давая мне взять угощение.
– Вот бы мне действительно что-то решать здесь….
– Если ты решишь умереть, то не будешь ломать голову. У нас тихо, понятно, все молчат и ни о чем не думают. Красота. Пряник?
– Я так злился, когда меня посчитали мертвым….
– Да. А почему?
– Потому что… они… так быстро решили отказаться от меня. Умерев, я стал… вещью. Призраком самого себя, функцией. Я… хотел, чтобы они… по-настоящему меня увидели.
– Почему?
– Потому что… потому что… потому что….
«Не хочу умирать» – подумал я. Я не хочу умирать! Я не хочу умирать! Не хочу! Я стою на земле, дышу, могу сжать и разжать кулаки… и я хочу… хочу….
– Я хочу проснуться! Очень! Есть еще надежда? Когда кончится этот кошмар?
Мне вдруг захотелось увидеть родителей. Тех, которые никогда меня не хоронили. Хотелось стереть всю эту нелепую шутку, забыть этот могильный сон!
– Скажи мне, есть ли надежда?
Одноглазый схватил меня за волосы, притянул к себе и втянул ноздрями воздух у самой шеи.
– Ага. Времени полно! – заключил он.
– Но… как? Всё так… перевернулось!
– В этом и разгадка, сынок. Перевернулось. Вспомни Фрейда.
Затем одноглазый сунул пальцы в рот и свистнул. Из могилы, что находилась рядом с моей собственной, выскочил огненный конь. Воздух вокруг коня гудел и трясся, я почувствовал запах серы. Рыбак сел на него, и пламя сожгло его старый армяк, расплавило глазные яблоки, содрало почерневшую кожу. Передо мной, на пламенеющей спине неведомой грозной твари, сидел скелет, закутанный в саван. В руках он держал копье. Одна глазница его была черной, словно ночь, другая светилась белым пламенем.
– Увидимся, когда подрастешь, сынок. Надеюсь, к тому времени ты будешь готов к нам присоединиться – проскрипел скелет неизвестно откуда тянущим голосом, а затем, взметнув руку с копьем, бросился прочь, за церковную ограду.
– Фрейд… Фрейд… вспомнить Фрейда… – судорожно начал соображать я, не утруждая себя удивляться тому, что только что видел – Сон мешает воплощению желания. Я не хотел смерти, а потому в этом сне я умираю. Значит… это значит….
Я бежал. Бежал, что есть мочи. Отпихнув от себя послушника, я крикнул:
– Расступись, мне надо на колокольню!
Мне мешали. Меня сдерживали. Еще никогда отец Иродион не видел такого отчаянного хулигана. Но я пробился к самой вершине. Встав на край, я выдохнул, закрыл глаза… и сорвался вниз.
Запись V: Воскрешение
В ушах раздался свист и звук разъезжавшихся на льду ног. Я быстро метнулся вправо и упал на живот, лицом в снег. Пролежал так пару минут. Какой-то сердобольный прохожий потрепал меня и спросил:
– Живой?
– Трудно сказать, на самом деле… – пробубнил я.
– Дай руку, встать помогу, чудила.
Я снова видел мир. Январский день, будто бы тот самый, когда меня нашел Витька.
– А скажите, какое число у нас? – поинтересовался я с надеждой.
– Д`к… 28-е.
– Января?
– Ну, не июля.
– Спасибо вам! От всей души!
Я снова бежал. Несся по парку, выкрикивая: «Живой! Живой! Я живой». Остановил прохожего.
– Знаете меня?
– Нет, впервые вижу.
– Но видите, да? Видите?
– Молодой человек, с вами…
– Да! Со мной все в полном порядке! Скажите, я ведь живой, да?
– Живее всех живых.
– Как это прекрасно! Спасибо вам!
Я почувствовал, как мороз колет мои легкие. Но теперь я был абсолютно уверен, что мне это вредит. Потому что я живой! Я тут, на земле, я живу и дышу, и завтра будет новый день! Я бесился, трогал снег, деревья, собак. Люди смотрели на меня и крутили пальцем у виска, а я наслаждался тем, что они видят во мне живого!
Так я дошел до дома. Позвонил в дверь. Увидев мать на пороге, не смог сдержать слез. Я бросился к ней.
– Я вернулся, мама! Я снова с тобой! Я здесь! Здесь! Я жив!
– Что это ты? Сто лет не было таких нежностей….
– Я люблю тебя!
– Я тоже тебя люблю. Больше всего на свете. А теперь – обедать!
Зайдя на кухню, налетел и на отца. Тот был даже несколько раздражен, но потом сдержанно улыбнулся. Потом мы позвали гостей, мою дорогую бабушку, всех прочих.
– Ради чего такое столпотворение, мам? – спросил я в своей привычной несносной манере.
– Как это? Ты что, головой ударился?
– Слава всем богам, нет. Так что за повод?
– Ну, чудной. У тебя же сегодня…
День рождения.
28.01.2026, Тверь
