Цитаты из книги «Тропик Козерога», страница 16
Музыка — это тоник для шишковидной железы. Музыка — это не Бах или Бетховен; музыка — это открывалка для души. Она страшно умиротворяет, она придает уверенность в том, что над вашим существованием есть крыша.
Быть великодушным — это значит сказать «Да!» прежде, чем человек откроет рот. Чтобы сказать «Да» — надо сначала стать сюрреалистом или идеалистом, поскольку вы уже поняли, что значит сказать «Нет». Вы можете даже говорить «Да» или «Нет» в одно и то же время, если хотите сделать больше, чем от вас ждут.
Естественно, то, что они понимали, не имело никакого отношения собственно к книге Бергсона, но разве не в этом и заключается задача такой книги, как эта? Я понимаю смысл книги так: сама книга исчезает из поля зрения, она пережевывается вживую, переваривается и усваивается плотью и кровью, чтобы в свою очередь создать новые духовные ценности и переделать мир.
В начале было Слово…Что бы оно ни означало, Слово: уничтожение или творение, — оно безудержно распространяется, будет распространяться впредь, опережая пространство и время, переживая ангелов, свергая Бога, переворачивая вселенную. Любое слово заключает в себе все слова — для того, кто стал отчужден из-за любви, или горя, или по какой-то другой причине. С каждым словом все возвращается к началу, которое утеряно и никогда не будет найдено, ибо не было ни начала, ни конца, а только то, что выразило себя как начало и конец.
Если священник говорил, что нынешний президент — добрая душа, и его следует избрать на второй срок, папа твердил всем об этом в точности словами священника и убеждал всех на выборах голосовать за нынешнего президента.
Меня всегда поражало, как легко раздражаются люди, просто слушая меня. Может быть, моя речь была несколько экстравагантна, хотя часто раздражались и когда я изо всех сил себя сдерживал. Поворот фразы, выбор злосчастного прилагательного, легкость, с которой слова срывались с моих губ, упоминание предметов, составляющих табу – все, словно сговорившись, выводило меня за рамки дозволенного, делало врагом общества. И неважно, что все начиналось славно – рано или поздно меня чуяли за милю. Если я был скромен и простоват, то казался чересчур скромным и слишком простым. Если был веселым и искрометным, наглым и беззастенчивым – то был слишком развязен, слишком весел. Я так и не мог поставить себя а point с собеседником. И не будь это вопросом жизни и смерти, а для меня тогда все было вопросом жизни и смерти, если бы это было просто условием проведения приятного вечера.
Любой самый незначительный предмет заставляет меня раскрыться. Под жизнью, что бурлит вокруг меня, под людьми, населяющими мой мир я никак не могу подписаться. Я такой же аутсайдер среди них, как людоед в цивилизованном обществе. Меня снедает извращенная любовь к вещи в себе, причем не умозрительное увлечение, а настоящая, жгучая страсть, как будто в не имеющем никакой ценности, выброшенном за ненадобностью предмете таится секрет моего личного Ренессанаса.
Ведь самая крупная и, пожалуй, единственная авантюра - это путешествие внутрь, в себя, и если отважишься на него, тогда уже ничто не будет иметь для тебя значения: ни время, ни пространство, ни дела твои.
Ведь, в сущности, отчего человек страдает? Оттого, что не может оставаться равнодушным к происходящему.
Большую часть нашей жизни мы проживаем неосознанно.
