Цитаты из книги «Тропик Козерога», страница 14

Как существо из плоти и крови, я каждый день спускаюсь, чтобы стать

бесплотным, бескровным городом, чье совершенство есть сумма всей логики,

несущей смерть мечте. Я сражаюсь против смерти океана, в котором моя

собственная смерть -- исчезающе малая капля. Чтобы поднять мою личную жизнь

хотя бы на долю дюйма над затягивающим в себя морем смерти, я должен иметь

веру сильнее, чем Христова, стать мудрее величайшего из пророков. Мне надо

иметь способность и терпение сформулировать то, что не содержится в языке

нашего времени, ибо то, что сейчас понятно, лишено смысла. Мне не нужны

глаза, ибо они дают лишь образ познанного. Все мое тело должно стать

неизменным пучком света, движущимся с величайшей быстротой, неостановимым,

не оглядывающимся назад, неистощимым. Город растет, будто раковая опухоль; я

должен расти как солнце. Городу вечно чего-нибудь недостает; он --

ненасытная белая вошь, которая должна рано или поздно умереть от истощения.

Я обязан уморить голодом эту белую вошь, которая меня пожирает. Я должен

умереть как город для того чтобы опять стать человеком. Поэтому я затыкаю

уши, глаза, рот.

Оборотной

стороной отчаяния и утраты иллюзий всегда оказывается отсутствие худшего и

дивиденды уныния. Нет ничего скучнее и отвратительнее разгула веселости,

схваченной щелчком механического глаза механической эпохи: жизни,

вызревающей в черном ящике, негатива, тронутого кислотой, дающего

одномоментное подобие небытия.

Испытавший большую любовь, а это ужасная вещь, и погибший от горя

рождается вновь, чтобы не знать ни любви, ни ненависти -- только

наслаждение. Такая радость жизни, поскольку приобретена неестественным

путем, есть яд, исподволь отравляющий мир. Все, что создано с нездоровой

долей человеческого страдания, возвращается как бумеранг и несет разрушение.

Ночью улицы Нью-Йорка напоминают о распятии и смерти Христа. Когда земля

покрыта снегом и вокруг необыкновенно тихо, из чудовищных зданий Нью-Йорка

исходит музыка гнетущего отчаяния и безысходности -- такая, что забываешь о

собственной плоти. Ни один кирпич не положен с любовью, ни одна улица не

проложена для танца и радости. Все лепилось одно к другому с безумной мыслью

наполнить желудок, и улицы пропахли пустыми желудками, полными желудками и

желудками, наполненными лишь частично. Улицы пахнут голодом, не имеющим

ничего общего с любовью; они пахнут ненасытным брюхом и порождениями пустого

желудка, которые есть ничто.

Что такое фанатик? Тот, кто беззаветно верит и поступает сообразно со своей

верой. Я всегда верил во что-то и потому попадал в беду. И чем больше меня

били по рукам, тем крепче я верил. Я верил, а мир вокруг меня -- нет! Если

бы речь шла только о вечном наказании -- можно было бы идти в своей вере до самого конца; но

мир избрал способ похитрее. Вас не наказывают -- вас размывают,

выдалбливают, из-под ног убирают почву. Это даже не предательство, вот что я

думал. Предательство объяснимо и преодолимо. Нет, это хуже, это мельче

предательства. Это -- негативизм, в результате чего вы обманываете самих

себя. Вы постоянно тратите силы на то, чтобы сохранить равновесие. Вас

поражает некое духовное головокружение, вы балансируете на самом краю, ваши

волосы стоят дыбом, вам не верится, что под ногами у вас неизмеримая бездна.

А начинается это как избыток оптимизма, как страстное желание пойти

навстречу людям, проявить к ним любовь. Чем решительнее ваши шаги навстречу

миру, тем стремительней он убегает от вас. Никому не хочется истинной любви,

истинной ненависти. Никто не даст вам прикоснуться к сокровенным недрам,

исключение делается лишь для священника в час исповеди. Пока вы живы, пока

кровь горяча -- вы делаете вид, будто у вас вовсе нет ни крови, ни скелета,

ни покрывающей скелет плоти. Сойдите с газона! Вот лозунг, с которым живут

люди.

Все, что происходит значительного, по природе своей противоречиво.

Когда появилась та, для кого я пишу эти строки, я вообразил, что где-то вне,

как говорится, в жизни, лежит решение всех проблем. Познакомившись с ней, я

подумал, что ухватил жизнь за хвост, что получил нечто, за что можно

уцепиться. Отнюдь -- у меня совсем не стало жизни. Я искал, к чему бы

прибиться, и не находил ничего. Но в самом поиске, в попытках охватить,

прилепиться, покончить с неустроенностью, я нашел то, чего не искал --

самого себя. Я понял, что никогда не испытывал ни малейшего интереса к

жизни, а только к тому, чем я занимаюсь сейчас, к чему-то, параллельному

жизни, одновременно и принадлежащему ей, и находящемуся вне ее. Что есть

истина -- мало интересовало меня, да и реальное меня не заботило, меня

занимало только воображаемое, то, что я ежедневно душил в себе для того,

чтобы жить. Умереть сегодня или завтра -- не имеет никакого значения для

меня и никогда не имело, но то, что даже сегодня, после многолетних

попыток, я не могу высказать то, что думаю и чувствую -- мучит и терзает

меня. Теперь мне понятно, что с самого детства я, ничему не радуясь, гнался

по пятам самовыражения, и ничего, кроме этой способности, этой силы, не

желал. Все остальное -- ложь, все, что я когда-либо совершил или сказал не

согласуясь с моими устремлениями. А это составляет довольно-таки большую

часть моей жизни.

Оглядываясь назад, теперь я вижу, что ни разу не поступил сообразно со своей

волей, -- всегда под давлением других. Меня часто принимали за авантюриста

-- нет ничего более далекого от истины. Мои приключения всегда были

случайными, навязанными, проистекали, а не воплощались. Я -- плоть от плоти

этого самодовольного, хвастливого нордического народа, не имеющего ни

малейшего вкуса к приключениям, тем не менее прочесавшего всю землю,

перевернувшего ее вверх дном, усеявшего ее реликвиями и руинами. Неугомонные

создания, но не авантюрные. Агонизирующие души, неспособные жить настоящим.

Позорные трусы -- все они, и я в том числе. Ибо существует лишь одно великое

приключение -- и это путешествие внутрь себя, и тут не имеют значения ни

время, ни пространство, ни даже поступки.

"Однажды вы опускаете руки, смиряетесь, и все даже посреди хаоса сменяет одно другое с неумолимой определенностью."

Прочитанные книги и услышанная музыка уверили меня в том, что где-то на земле есть люди, похожие на меня.

Я убедился, что любая мысль влюбленного бедняка — преступна.

Я думал о ней, как одержимый, дни и ночи, из года в год, а потом не заметил, как она выпала из памяти, словно пенни, провалившееся в дырку в кармане.