Цитаты из книги «Тропик Козерога», страница 13

Истина кроется в знании конца, неумолимого и безжалостного. Мы можем

узнать правду и принять конец, или можем отказаться от знания и ни умереть,

ни родиться заново. Так можно жить вечно, жить в отрицании, столь же прочно

и полно или столь же рассеянно и отрывочно, как атом. Но если мы пойдем по

такому пути, даже атомная вечность не приведет ни к чему, и вся вселенная разлетится на части.

Иногда, в безустанном верчении колеса, я приходил к смутному осознанию

необходимости совершить прыжок. Вырваться из заведенного -- вот мысль,

делающая свободным. Стать чем-то большим, стать другим, мне -- самому

выдающемуся помешанному на земле! Быть просто человеком на этой планете

наскучило. Наскучило побеждать, даже зло. Изучать добро -- удивительно,

потому что это бодрит, живит, обновляет. Но просто быть -- еще удивительнее,

потому что это не имеет конца и требует демонстраций. Быть -- это музыка,

это профанация тишины в интересах тишины, это вне добра и зла. Музыка -- это

проявление деятельности без действия. Это -- акт чистого творчества, когда

плывешь сам по себе. Музыка ни подгоняет, ни защищает, ни ищет, ни

объясняет. Музыка -- это бесшумный звук, создаваемый пловцом в океане

самосознания. Это награда, которую каждый дает себе сам. Это дар божества, а

божеством становятся, перестав думать о Боге. Это -- авгур божества, а

божеством станет каждый в особый час, когда все, что есть, будет за

пределами воображаемого.

В то время как комедиант берет нас за живое, этот человек,

имя которого, если хотите, Бог, а нужно ли ему имя вообще? -- так вот, этот

человек громко заявляет о себе. Когда все человечество покатывается со

смеху, хохочет до боли -- именно тогда, я думаю, каждый выходит на верную

дорогу. В этот момент каждый в отдельности и все вместе становятся Богом. В

этот момент уничтожается двойное, тройное, четверное, множественное сознание

и серое вещество сворачивается в складки на макушке черепа. В этот момент вы

можете на деле почувствовать дыру на макушке; тогда вы понимаете, что

некогда на этом месте у вас был глаз и что этот глаз был способен проникнуть

во все сразу. Теперь этого глаза нет, но когда вы смеетесь до слез и до

коликов в животе, вы открываете дорогу небесному свету и вентилируете мозги.

В такую минуту никто не заставит вас взяться за оружие, чтобы убивать

врагов; никто не заставит вас открыть пухлый том, чтобы вычитать в нем

метафизические истины нашего мира. И если вы знаете, что означает свобода,

абсолютная свобода, а не относительная -- вы согласитесь, что приблизились к

ней как никогда. Я против нашего мира в его теперешнем состоянии, но не

потому что я моралист, а потому что хочу смеяться еще и еще. Я не утверждаю,

что Бог -- это один лишь великий смех: я говорю, что вам надо хорошенько

посмеяться, прежде чем вы приблизитесь к Богу. Моя единственная цель в этой

жизни -- это приблизиться к Богу, то есть стать ближе к самому себе. Вот

почему мне все равно, какую дорогу выбрать. Однако музыка очень важна. Музыка -- это тоник для шишковидной железы. Музыка --

это не Бах или Бетховен; музыка -- это открывалка для души. Она страшно

умиротворяет, она придает уверенность в том, что над вашим существованием

есть крыша.

Пронзающий ужас жизни кроется не в стихийных бедствиях и несчастьях,

поскольку такие вещи хорошенько встряхивают, а потом они становятся

привычными и в конце концов обыденными. Нет, ужас скорее похож на постой в

гостиничном номере где-нибудь в Хобокене, когда в кармане денег не больше,

чем на одну кормежку. Вы больше никогда не увидите этот город, да и провести

в гостиничной комнате надо лишь одну ночь, но для этого приходится собраться

со всей отвагой и мужеством. Должно быть, существует некая причина, отчего в

определенных местах, определенных городах возникает страх и отвращение.

Должно быть, в таких местах разлит некий кошмарный настой. Люди здесь той же

породы, что и ваша, они спешат по своим делам, как повсюду, они строят такие

же дома, ни лучше ни хуже, у них та же система образования, та же валюта, те

же газеты -- и все же они совершенно непохожи на ваших знакомых, да и

атмосфера в целом иная, ритм иной и иной нерв жизни. Как будто смотришь на

себя в новом воплощении. И тогда понимаешь с мучительной несомненностью, что

жизнью правят не деньги, не политика, не воспитание, не происхождение, не

язык, не обычаи, а что-то еще, что вы все время стремились извести и что на

самом деле изводит вас, ведь иначе вы не испытали бы внезапное чувство ужаса

и не задумались бы, как отсюда выбраться.

Когда я вспоминаю о титанических усилиях, приложенных мною для того,

чтобы дать выход горячей лаве, бурлившей во мне, усилиях, предпринятых

тысячекратно, чтобы приладить в нужном месте отвод и найти хоть одно точное

слово, хоть одну фразу, я неизбежно обращаюсь в мыслях к человеку каменного

века. Понадобилось сто, двести, триста тысяч лет, прежде чем возникла идея

палеолита. Она возникла без всяких усилий, родилась в течение секунды, можно

сказать, по волшебству, хотя все, что случается, -- волшебно. Что-то

случается, а что-то не случается, вот и все. Ничто не добывается в поте и

борьбе. Почти все, что мы зовем жизнью, представляет собою только

бессонницу, мэку, возникшую от того, что мы утратили привычку впадать в сон.

Мы не знаем, как все пустить на самотек. Мы будто попрыгунчик, выскочивший

из коробочки и раскачивающийся на конце пружинки. Чем сильней мы

барахтаемся, тем трудней вернуться обратно.

И только после третьего приема пищи утренние дары, завещанные лживым

альянсом предков, приуменьшаются, и настоящий кремень сущности, счастливый

кремень, выступает из мерзости души. С наступлением ночи вселенная,

уменьшенная до размеров булавочной головки, начинает расширяться. Она

органически расширяется, начиная с исчезающе малой ядерной крупинки так, как

расширяются звездные скопления и залежи минералов. Она въедается в

окружающий хаос, словно крыса в сырную голову. Теперь весь хаос можно

собрать на кончике булавки, но сущность, твое "я", микроскопическое вначале,

из произвольной точки в пространстве увеличивается до размеров вселенной.

Это не то "я", о котором написаны книги, а нестареющее "я", которое было на

тысячелетия ссужено человечеству с именами и датами, "я", которое начинается

и кончается как червь, которое и есть червь в голове сыра, называемой миром.

Подобно тому, как легкое дуновение приводит в движение безбрежный лес, так и

твердокаменное "я", повинуясь непостижимому внутреннему импульсу, начинает

возрастать, и ничто его не остановит в этом росте. Как будто Мороз Красный

Нос за работой, а весь мир -- оконное стекло. Никаких признаков напряжения,

ни звука, ни борьбы, ни отдыха; безжалостно, неумолимо, неослабно

продолжается рост твоего "Я". Только две статьи в счете расходов: "я" и "не

я". И вечность, в которой все развертывается. В этой вечности, не имеющей никакого отношения ко времени

и пространству, случаются интерлюдии, напоминающие оттепель. Форма личности

разрушается, но личность, как климат, остается. Ночью аморфное вещество

личности принимает самые мимолетные формы; просачивается сквозь отверстия, а

странник отпирает свою дверь. Эта дверь, которую имеет тело, ведет к

уничтожению, если открыта во внешний мир. Из этой двери в сказках выходят

маги, и никто никогда не читал о том, что они возвращаются домой в ту же

самую дверь. А если открыть ее внутрь -- там бесчисленные двери,

напоминающие люки: не видно горизонта, воздушных путей, рек, карт, билетов.

Всякая couche -- это остановка только на одну ночь, будь то пять минут или

десять тысяч лет. У дверей нет ручек, и они не изнашиваются. Надо отметить

самое важное -- не видно, где конец. Все эти остановки на ночь, так сказать,

похожи на бесплодные исследования мифа. Можно ощущать свой путь, видеть

ориентиры, наблюдать происходящие явления, можно даже чувствовать себя как

дома. Но нельзя укорениться. Только начнешь "обосновываться", как вся

местность опускается, почва под ногами плывет, созвездия снимаются с якорей,

и вся вселенная, включая непреходящее "я", начинает тихо двигаться, зловеще,

угрожающе спокойно и безмолвно, навстречу неизвестной, невиданной судьбе.

Кажется, все двери открываются разом. Давление возрастает настолько, что

наступает имплозия, и в мягком погружении скелет разрывается на куски.

Должно быть, это и есть тот гигантский коллапс, испытанный Данте, когда он

поместил себя в Ад, но это не дно, которого он коснулся, а сердечник,

мертвый центр, откуда начинается отсчет времени. Здесь возникает комедия, и

кажется отсюда божественной.

Люди думают, что

бессмысленная болтовня -- это пустяки, но это не так. Бессмысленная болтовня

-- это противоречивая наполненность, битком набитый призрачный мир, в

котором наощупь пробирается душа.

Внутри меня словно мегафоны включались: "Иди, догони, достань" и всякая

чушь. Но зачем? Какого хрена? Куда? Как? Я всегда ставлю будильник, чтобы

просыпаться в одно и то же время, но зачем просыпаться, и зачем в одно и то

же? Зачем вставать вообще? Держа в руках маленькую лопатку, я работал как

галерный раб, но не увидел даже проблеска надежды на вознаграждение. Если

продолжать в том же духе, то я вырою яму, глубже которой еще никто не

вырывал. С другой стороны, если мне так уж хочется на другую сторону земли,

не проще ли кинуть лопатку к черту и сесть на аэроплан в Китай? Но тело

следует за умом. То, что просто для тела, не всегда просто уму. И особенно

трудно и непонятно, когда ум и тело расходятся в противоположных

направлениях.

Тем временем

сама земля вращалась, и Гровер знал, что она вращается, и что он вращается

вместе с ней. Но движется ли она куда-нибудь? Гровер, несомненно, задавал

себе этот вопрос и, вне всякого сомнения, отвечал на него так: земля никуда

не движется. Тогда кто сказал, что мы должны куда-то двигаться? Гровер

заинтересовался этим, а также тем, куда все направляют свои стопы, и,

странная вещь, оказалось, что хотя все и движутся каждый к своей цели --

никто не остановится и не задумается, что неизбежная цель для всех одна:

могила. Это озадачило Гровера, поскольку никто не мог убедить его, что

смерть не является неизбежностью, в то время как любой мог убедить кого

угодно, что все другие назначения неопределены. Убежденный в непреложной

неизбежности смерти, Гровер вдруг стал потрясающе преисполнен жизни. Впервые

он начал жить, и притом перестал думать о своей хромоте.

у него не было вовсе никакой теории, лишь

проникновение в самую суть вещей и, в свете каждого нового откровения, жизнь

с минимумом разногласий между открывшейся ему истиной и иллюстрацией этой истины в действии. Естественно, его поведение

казалось окружающим странным. Однако оно не казалось странным тем, кто знал

его на Западном побережье, где он, по его словам, чувствовал себя как рыба в

воде. Видимо, там к нему относились словно к высшему существу, прислушиваясь

к его речам с крайним уважением, почти с трепетом.

Чудо и тайна жизни -- все это задушили в нас, когда мы стали

ответственными членами общества! До тех пор, пока нам не пришлось работать,

мир был очень маленьким, мы жили на опушке мира, на самой границе

неведомого. На что уж мал мир древних греков, а и то он был достаточно

глубок, чтобы предстать перед нами во всем разнообразии приключений и

теорий. И не так уж мал, поскольку таил неограниченные возможности. Я ничего

не выиграл, когда раздвинулся мой мир; напротив, я многое потерял. Мне

хочется становиться все более и более ребенком и выйти за границы детства в

противоположном направлении. Мне хочется идти точно против нормальной линии

развития, вступить в суперинфантильную область бытия, которая будет безумной

и хаотичной, но не такой безумной и хаотичной, как мир вокруг меня. Я

побывал в обличий взрослого, отца, ответственного члена общества. Я

зарабатывал свой хлеб насущный. Я приспособился к миру, не отвечающему моим

устремлениям, Я хочу вырваться из этого раздвинувшегося мира и вновь стать

на границе неведомого мира, который повергнет в тень тот бледный,

односторонний мир. Я хочу уйти от ответственности отцовства к

безответственности неподначального человека, которого нельзя ни принудить,

ни обольстить, ни уговорить, ни подкупить, ни оклеветать.