Читать книгу: «Конец парада. Каждому свое»

Ford Madox Ford

PARADE’S END

Перевод с английского Ольги Лемпицкой

Литературная редактура Сергея Рюмина

© Лемпицкая О., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Часть первая

Глава первая

Двое молодых людей из класса государственных служащих сидели в безупречно оборудованном пассажирском вагоне. Поскрипывали кожаные ремни безопасности, сияли девственной чистотой зеркала под новенькими багажными полками; пухлые сиденья украшал сложный узор в виде миниатюрных драконов, специально разработанный геометром из Кельна. В купе приятно пахло лаком и чистотой; механизм работал надежно (как британская биржа ценных бумаг, подумал Тидженс). Поезд шел быстро, однако, качнись он или подпрыгни на стыке рельсов (кроме поворота на Тонбридж или стрелок в Ашворде, где подобное недоразумение вполне ожидаемо и позволительно), Макмастер обязательно написал бы жалобу в железнодорожную компанию. Возможно, сразу в «Таймс».

Дело в том, что их класс правил не только недавно созданным Имперским департаментом статистики под руководством сэра Реджинальда Инглби, но и миром в целом. Поэтому, встретив нерадивого полицейского, невежливого носильщика, тускловатый уличный фонарь или узнав об огрехах социальных служб либо беспорядках за рубежом, государственный служащий незамедлительно принимал меры –  возмущаясь (в непринужденной манере выпускника престижного колледжа) или строча в «Таймс» гневные «покуда» и «доколе». Еще они писали в авторитетные, поныне здравствующие журналы, охватывая вниманием нравы, искусство, дипломатию, внешнюю торговлю Империи, а также личную жизнь покойных политических деятелей и литераторов.

Макмастер уж тот точно принял бы меры, насчет себя Тидженс не был так уверен. Вышеупомянутый Макмастер сидел перед ним –  небольшого роста, типичный виг¹ с аккуратной острой бородкой, какие иногда носят некрупные мужчины, чтобы подчеркнуть и без того яркую индивидуальность, жесткие черные волосы, нещадно зачесанные металлическим гребнем, острый нос, крепкие ровные зубы, идеально отглаженный воротничок, галстук, подобранный под цвет глаз (Тидженс знал, что это не случайность) –  стальной с черными крапинками – и перехваченный золотым кольцом.

Какого цвета его собственный галстук, Тидженс не помнил. Он только на минуту, поймав кеб, заехал из конторы в их комнаты, надел свободный костюм и мягкую рубашку, быстро, но методично упаковал массу вещей в огромную дорожную сумку, намереваясь закинуть ее в багажный отсек. Тидженс терпеть не мог, чтобы кто-то трогал его вещи, никогда не позволял горничной жены его собирать, морщился, когда его сумку брали носильщики. Будучи убежденным тори, он не любил переодеваться, поэтому сидел в купе в больших коричневых ботинках для гольфа с высокими рантами и шипами, подавшись вперед на краешке кожаного сиденья, положив огромные белые ладони на широко расставленные колени и пребывая в глубокой задумчивости.

Макмастер, напротив, откинулся на спинку, сосредоточенно и даже хмуро изучая не скрепленные между собой листы с печатным текстом. Тидженс знал, что это важный момент для Макмастера. Он проверял гранки своей первой книги.

Литература для Макмастера была вопросом сложным и многогранным. К примеру, когда его спрашивали, писатель ли он, Макмастер, смущенно пожимая плечами, отвечал интересующейся даме (мужчины не задавали подобных вопросов очевидно состоятельному человеку):

– Нет, что вы! –  И добавлял, скромно улыбаясь: –  Писатель – это громко сказано… Так, балуюсь на досуге. Наверное, критик. Да, пожалуй, меня можно назвать критиком.

Тем не менее Макмастер часто вращался в гостиных с длинными шторами, голубым фарфором и обоями в крупный цветок, где собиралась творческая богема. Там подобные знаки внимания он считал заслуженными и принимал спокойно.

Однако же, если похвала исходила от сэра Реджинальда, благодарил:

– Вы очень добры, сэр Реджинальд.

Тидженс считал, что друг в обоих случаях ведет себя сообразно обстоятельствам.

Макмастер был слегка выше Тидженса по службе и, возможно, слегка старше. Точный возраст, а также детали происхождения товарища Тидженс не выяснял. Макмастер, с его шотландским выговором и умением поддержать беседу, был вполне желанным гостем на популярных домашних приемах. Он авторитетно рассуждал о Ботичелли, Россетти и ранних итальянских мастерах, которых именовал самоучками, и хотел, чтобы его уважительно выслушивали. Тидженс не раз встречал Макмастера на этих приемах и ничего не имел против.

Поскольку эти собрания, хоть и не являлись высшим обществом, были необходимой ступенью на долгом и сложном карьерном пути высокопоставленного чиновника, сам Тидженс, будучи совершенно равнодушен к должностям и положению в обществе, поощрял, хоть и не без иронии, устремления друга. Дружба их была странной, но именно странные дружеские связи зачастую бывают прочнее других.

Сам Тидженс, младший сын йоркширского землевладельца, всегда имел все лучшее, к чему стремится любой высокопоставленный чиновник. Он не был честолюбив, однако все эти вещи в типично английской манере приходили к нему сами собой. Тидженс мог позволить себе не задумываться о том, как он одевается, где бывает и что говорит. Мать выделила ему небольшой личный доход, к которому прибавилось жалование в Имперском департаменте статистики и женитьба на состоятельной женщине. Как истинный тори, он в совершенстве владел искусством тонкой насмешки, что добавляло ему уважения в обществе. Ему было двадцать шесть, но, будучи очень крупным, по-йоркширски простоватым и слегка небрежным, он выглядел старше своих лет. Начальник Тидженса, сэр Реджинальд Инглби, всегда внимательно выслушивал его мнение об общественных тенденциях и их отражении в статистике.

– Вы ходячая энциклопедия, Тидженс! –  восклицал он порой.

Тидженс предполагал, что Макмастер – сын священника. Впрочем, он мог с таким же успехом оказаться сыном купарского² лавочника или эдинбургского носильщика –  шотландцев не разберешь. Поскольку Макмастер о своем происхождении упорно молчал, люди, приняв его в свой круг, переставали задаваться этим вопросом.

Тидженс всегда принимал Макмастера: в школе Клифтона, в университете Кембриджа, в конторе на Чансери-Лейн и в их комнатах в квартале Грейс-Инн³. Он питал к другу глубокую привязанность и даже благодарность. Макмастер, по всей видимости, разделял его чувства. Во всяком случае, старался быть полезным. Работая в казначействе личным секретарем сэра Реджинальда Инглби, Макмастер расхвалил начальнику многочисленные таланты Тидженса, на тот момент оканчивающего университет. Сэр Реджинальд как раз искал сотрудников для своего детища –  нового департамента, поэтому с готовностью взял Тидженса на роль третьего заместителя. Зато местом в казначействе у сэра Томаса Блока Макмастер был обязан отцу Тидженса. Если на то пошло, семья Тидженсов, а точнее мать, выделила небольшую сумму, чтобы помочь Макмастеру окончить Кембридж и обосноваться в столице. Он выплатил часть долга, а также предоставил Тидженсу комнату в своих апартаментах, когда тот в свою очередь приехал в Лондон.

Молодой шотландец вполне мог принять помощь, не оскорбившись. Поэтому Тидженс, заглянув как-то утром к своей добросердечной и благочестивой матушке, сказал:

– Помните Макмастера, мама? Ему нужно немного денег до конца учебы.

– Хорошо, дорогой. Сколько? –  ответила та.

Будь на месте Макмастера англичанин, подобная услуга подчеркнула бы классовое неравенство, но с шотландцем такой проблемы не возникало.

В тяжелый период (четыре месяца назад жена Тидженса сбежала за границу с любовником) Макмастер стал для него неоценимой опорой. Кристофер Тидженс привык жить, почти не выражая эмоций, по крайней мере словами. Он считал, что о чувствах не следует говорить, а возможно, и задумываться не стоит.

Верный убеждениям, он почти не осознавал собственных эмоций после побега жены, а обсуждение данного события ограничилось двумя десятками слов. Большинство из них было обращено к отцу –  высокому и статному джентльмену с седыми волосами и прекрасной осанкой, который будто невзначай заглянул в гостиную Макмастера в Грейс-Инн и после пятиминутного молчания спросил:

– Подашь на развод?

– Нет! Только мерзавцы так поступают с женщиной! –  ответил Кристофер.

Мистер Тидженс другого не ожидал. Помолчав еще немного, он добавил:

– Позволишь подать на развод ей?

– Если пожелает. Надо подумать о ребенке.

– Оформишь единовременное пособие на сына?

– Если она не устроит сцену.

– Что ж… –  закончил разговор мистер Тидженс.

– Твоя мать чувствует себя прекрасно, –  сообщил он через некоторое время. –  Самоходный плуг никуда не годится!.. Я буду ужинать в клубе.

– Можно привести Макмастера, сэр? Вы обещали его представить.

– Приводи! Там будет старый генерал Фоллиот. Он его поддержит. Надо бы их свести. –  И ушел.

Тидженс считал отношения с отцом почти идеальными, они словно состояли в эксклюзивном клубе для двоих, понимая друг друга без слов. Отец провел много времени за границей, прежде чем унаследовать поместье. Всегда запрягал четверку лошадей, когда ехал через вересковые пустоши по делам в ближайший промышленный городок, почти полностью принадлежавший ему. В главном доме усадьбы Гроуби табачного дыма никогда не было: каждое утро главный садовник оставлял для мистера Тидженса двенадцать набитых трубок в розовых кустах на выезде. Он выкуривал их в течение дня. Мистер Тидженс сам управлял хозяйством на значительной части своих земель; представлял округ Холдернесс в парламенте с 1876 по 1881 год, но не стал выдвигать свою кандидатуру после перераспределения мест; покровительствовал одиннадцати приходам; изредка охотился верхом с собаками, довольно регулярно стрелял дичь. Кроме Кристофера, у него было еще три сына и две дочери, и ему недавно исполнился шестьдесят один год.

На следующий день после побега жены Кристофер позвонил своей сестре Эффи.

– Возьмешь Томми на какое-то время? Я отправлю с ним Маршан. Она заодно присмотрит за твоими младшими, так что ты сэкономишь на прислуге, а я оплачу их проживание и дам немного сверху.

Голос сестры из Йоркшира ответил:

– Конечно, Кристофер.

Эффи, жена викария в приходе недалеко от Гроуби, уже родила нескольких детей.

Макмастеру Тидженс сказал:

– Сильвия сбежала от меня с этим типом –  Пероуном.

На что Макмастер ответил:

– Хм…

Тидженс продолжил:

– Я сдаю дом и отправляю мебель на склад. Томми поедет к моей сестре Эффи, Маршан –  с ним.

– Тогда тебе нужны твои комнаты, –  заметил Макмастер.

Он занимал целый этаж в одном из зданий Грейс-Инн. После женитьбы Кристофера продолжал жить там один, не считая слуги, который переехал с чердака в спальню Тидженса.

– Если можно, я заеду завтра вечером. Ференс как раз успеет переселиться обратно на чердак, –  сказал Тидженс.

Этим утром за завтраком Тидженс получил письмо от жены после ее четырехмесячного отсутствия. Она без малейших признаков раскаяния сообщала, что хотела бы вернуться. Пероун и Бретань ей надоели.

Тидженс поднял глаза на Макмастера. Тот тем временем уже привстал со стула, глядя на приятеля расширившимися синими глазами со стальным отливом, и бородка его мелко подрагивала. Когда Тидженс заговорил, рука Макмастера была уже на горлышке хрустального графина бренди на деревянном подносе.

– Сильвия хочет вернуться, –  сказал Тидженс.

– Бренди? –  предложил Макмастер.

Тидженс отказался было по привычке, но передумал:

– Да, пожалуй! Рюмочку.

Он заметил, что графин дребезжит о краешек стакана –  очевидно, у Макмастера дрожали руки. Макмастер, не оборачиваясь, спросил:

– Примешь ее обратно?

– Вероятно.

От бренди у Тидженса приятно потеплело в груди.

– Выпей еще, –  предложил Макмастер.

– Да, спасибо, –  согласился Тидженс.

Макмастер вернулся к завтраку и чтению писем. Тидженс тоже. Ференс, убрав тарелки из-под бекона, водрузил на стол серебряное блюдо на водяной бане с яйцами-пашот и морским окунем. После довольно продолжительного молчания Тидженс произнес:

– Да, в принципе, я намерен ее принять. Однако мне нужно дня три, чтобы все хорошо обдумать.

Тидженс, казалось, не испытывал никаких чувств по поводу происшедшего. В голове крутились вызывающие фразы из письма. Впрочем, так даже лучше –  хотя бы честно. Бренди не поменяло направление его мыслей, но уняло дрожь.

Макмастер сказал:

– Поедем в Рай на поезде в одиннадцать сорок. Начнем партию после чая, ведь дни сейчас длинные. Я хочу заглянуть к одному священнику неподалеку. Он помогал мне с книгой.

– Твой поэт водил знакомство со священниками? Ну да, разумеется… Дюшмен, не так ли?

Макмастер продолжил:

– Заедем к нему в половине третьего. Для сельской местности вполне прилично. Посидим до четырех, кеб отпускать не будем. К пяти будем у первой метки. Если игра пойдет хорошо, останемся на следующий день, во вторник – в Хайт, в среду – в Сануидж. Или останемся на три дня в Рае.

– Я бы не хотел сидеть на одном месте, –  сказал Тидженс. –  Нам еще надо свести статистику по Британской Колумбии. Сейчас возьму кеб и поеду в контору –  одного часа и двенадцати минут мне хватит. Тогда Северная Африка будет готова для печати. Еще только половина девятого.

– Ой, ну что ты, тебе сейчас не до того, –  забеспокоился Макмастер. –  Я договорюсь с сэром Реджинальдом о нашей отлучке.

– Ни в коем случае, –  возразил Тидженс. –  Инглби будет доволен, если ты сообщишь ему, что все готово. Я как раз закончу к десяти, и когда он придет, ты вручишь ему отчет.

– Ты необыкновенный человек, Крисси! –  воскликнул Макмастер. –  Гений, да и только!

– Кстати, –  откликнулся Тидженс, –  я вчера после твоего ухода взглянул на бумаги и запомнил основные показатели. Подумал о них перед сном. Кажется, ты переоценил отток населения в Клондайк в этом году. Перевалы открыты, однако почти никто не уходит. Я сделаю пометку на этот счет.

В экипаже он добавил:

– Прости, что вмешиваю тебя. Надеюсь, моя ситуация никак не отразится на тебе и твоем положении в департаменте.

– Не отразится! –  успокоил Макмастер. –  В конторе уверены, что Сильвия уезжала за границу ухаживать за миссис Саттеруайт. Что до меня, я… –  Он сжал мелкие крепкие зубы. –  Я б на порог не пустил нахалку. Клянусь богом! Мало она тебе крови попортила?

По дороге Тидженс размышлял, глядя в окно. Теперь понятно… Несколько дней назад в клубе один из приятелей Сильвии вдруг выразил надежду, что миссис Саттеруайт, ее мать, чувствует себя лучше.

– Ясно. Миссис Саттеруайт уехала за границу, чтобы прикрыть Сильвию. Она разумная женщина, хоть и змея! –  сделал вывод Тидженс.

Экипаж мчался по полупустым улицам –  для правительственных кварталов утро было ранним. Копыта гулко цокали по мостовой. Тидженс, как истинный джентльмен, предпочитал конный транспорт. Что думают о нем окружающие, он не знал. Интересоваться их мнением ему было мучительно, непреодолимо лень.

Последние несколько месяцев он составлял сводную таблицу ошибок в последнем недавно вышедшем издании Британской энциклопедии. Даже написал об этом статью для научного ежемесячного журнала. Статья получилась чересчур язвительной, и читатели ее не оценили. Автор окатил презрением всех пользователей справочной литературы, впрочем, настолько тонко, что никто не принял критику на свой счет, кроме, пожалуй, Макмастера. А сэр Реджинальд и вовсе порадовался, что под его началом работает молодой человек с незаурядной памятью и энциклопедическими знаниями. Тидженс был погружен в приятное занятие, как в долгую дрему. Теперь пришлось спуститься на землю.

– А как в конторе смотрят на то, что я в двадцать девять лет порушил установленный порядок? Я больше не буду снимать дом.

– Считается, –  пояснил Макмастер, –  что жизнь на Лоундс-стрит плохо сказалась на здоровье миссис Саттеруайт. Непорядки с канализацией. А сэр Реджинальд, скажу я тебе, полностью и решительно одобряет твой выбор. Он считает, что молодым сотрудникам не стоит селиться в дорогих домах в престижных районах.

– К черту сэра Реджинальда! –  откликнулся Тидженс, а после добавил: –  Впрочем, он, наверное, прав… Спасибо. Это все, что я хотел знать. Не хочется все же прослыть рогоносцем, ведь это позор. Впрочем, заслуженный. Надо лучше следить за женой.

– Нет-нет, Крисси! –  бурно запротестовал Макмастер.

Тидженс продолжал:

– Высокое государственное ведомство похоже на школу. Там могут не потерпеть человека, от которого сбежала жена. Помнится, в Клифтоне все возмущались, когда руководство решило принять первого еврея и первого негра.

– Не продолжай… –  взмолился Макмастер.

– Был один помещик, –  продолжил Тидженс, –  его земля граничила с нашей. По имени Кондер. Жена ему постоянно изменяла. Месяца на три в год сбегала с новым любовником. Кондер и пальцем не шевелил. Нам тогда казалось, что это плохо отражается на Гроуби и окрестностях. Его –  не говоря уже о ней! –  было неловко звать в гости. Страшное дело… Все знали, что младшие дети не от Кондера. Какой-то бедняга, женившись на младшей дочери, тоже оказался в опале. Их дом обходили стороной! Несправедливо и неразумно, без сомнения. За это в обществе и не любят рогоносцев. Они заставляют приличных людей быть несправедливыми и неразумными.

– Но ведь ты же не позволишь Сильвии?.. –  забеспокоился Макмастер.

– Не знаю право… –  замялся Тидженс. –  Как я ей помешаю? Если разобраться, старина Кондер вел себя мудро. Подобные несчастья –  кара господня. Порядочный человек должен принять… Если женщина не хочет развода, надо терпеть, и, конечно, начнутся сплетни. Сейчас все обошлось. Благодаря тебе и, полагаю, миссис Саттеруайт. Но ведь вы не всегда будете рядом. Или же я встречу другую женщину…

– Хм, –  задумался Макмастер. –  И что тогда?

Тидженс сказал:

– Не знаю. Потом нельзя забывать о маленьком оболтусе. По словам Маршан, он уже приобрел йоркширский акцент.

– Если бы не ребенок… –  вздохнул Макмастер. –  Ты был бы более свободен в выборе.

– М-да… –  ответил Тидженс.

Расплачиваясь с возницей у серых каменных ворот с высокой остроконечной аркой, он сказал:

– Ты стал класть кобыле меньше лакрицы в мешанку. Я же говорил –  сразу лучше пойдет.

Возница, потный и красный, в блестящем цилиндре и шерстяном пальто с гарденией в петлице, откликнулся:

– Все-то вы замечаете, сэр.

Начищенные чемоданы и портфели для бумаг Макмастера аккуратной стопкой лежали на полке, а Тидженс собственноручно забросил свою огромную сумку в багажный отсек. Макмастер поглядывал на друга. Для Макмастера это был великий день. Он держал перед глазами первые оттиски своей книги –  будущий маленький изящный томик… Маленькие страницы, черный шрифт. Волнующий запах типографской краски, еще влажные на ощупь листы. В белых, коротковатых, всегда холодных пальцах он сжимал маленькую золотую ручку, приобретенную специально для финальных правок. Ручка еще ни разу не коснулась листа.

Макмастер давно предвкушал наслаждение –  почти единственное чувственное удовольствие, доступное ему уже много месяцев. Делать вид, что ты аристократ, располагая скудными средствами, – дело нелегкое. А упиваться собственными фразами, радоваться тонкой иронии, ощущать прелесть гармонично-сдержанного слога –  ни с чем не сравнимое (и к тому же дешевое) удовольствие. Он наслаждался даже своими, как он скромно выражался, «статейками» о философии или личной жизни Карлайла⁴ или Милля⁵ и развитии торговли между колониями. А тут целая книга!

Книга, по его расчетам, должна была укрепить его позиции. В департаменте работали в основном «урожденные» аристократы, не слишком дружелюбные. Последнее время появилась довольно густая поросль юнцов, получивших место благодаря заслугам или пронырливости. Эти завидовали повышениям, внимательно отслеживали родственные протекции и прибавки к жалованию, шумно клеймили фаворитизм –  между собой, разумеется.

Юнцов он демонстративно игнорировал. Близкая дружба с Тидженсом делала его почти «урожденным», а его любезность –  он старался быть любезным и услужливым –  почти всегда обеспечивала защиту сэра Реджинальда от нападок сослуживцев. «Статейки» уже позволили ему заметно приосаниться, книга тем более повысит статус. Он станет не просто «Макмастером», а критиком, авторитетом. Высшие ведомства вовсе не прочь иметь в своих рядах выдающихся людей, и против их повышения никто не возражает. Сэр Реджинальд Инглби, который не является любителем литературы и ничего, кроме отчетов, не читает, не преминет отметить, с каким почтением принимают его сотрудника миссис Лимингтон, миссис Кресси и даже достопочтенная миссис де Лему, и тогда… с легким сердцем поспособствует молодому упорному и литературно одаренному сотруднику –  Макмастер уже видел протянутую руку помощи. Сын очень бедного служащего судоходной конторы в захолустном шотландском портовом городке, Макмастер очень рано определился с карьерой. Выбор между героями произведений мистера Смайлса⁶, крайне известного во времена детства Макмастера, и более интеллектуальными занятиями, доступными бедному шотландцу, оказался предельно прост. Допустим, мальчишка-забойщик может вырасти до владельца шахты, зато упрямый, одаренный и неутомимый шотландский парень, медленно, но неуклонно идущий по стезе образования и общественной деятельности, обязательно добьется признания, почета и молчаливого восхищения окружающих. Между может и обязательно добьется Макмастер выбрал мгновенно. К настоящему моменту он уже уверился в том, что, следуя выбранному пути, к пятидесяти годам получит звание и задолго до этого –  достаток, собственную гостиную с хозяйкой, которая, способствуя его скромной славе, будет ходить по комнате среди лучших умов эпохи, милая и преданная, живое свидетельство его хорошего вкуса и успешности. В себе он не сомневался –  лишь бы не стряслось беды. Беды, как известно, постигают мужчин из-за алкоголя, банкротства и женщин. Первые два порока ему не были свойственны, хоть его расходы имели обыкновение слегка превышать доходы и он вечно был немного должен Тидженсу (к счастью, тот располагал средствами). А вот что касается женщин… В жизни Макмастера их отчаянно не хватало, и теперь, когда пришла пора (разумеется, с осторожностью) озаботиться поисками законной супруги, он опасался, что именно из-за хронической нехватки сделает чересчур поспешный выбор. Он с точностью до мелочей знал, какая именно женщина ему нужна: высокая, грациозная брюнетка в струящемся платье, страстная, но сдержанная, с правильными чертами лица, вдумчивая и приветливая. Он уже слышал шуршание ее одежд….

А влекло его, порою до полной потери разума и речи, к румяным и пышногрудым хохотушкам за прилавками. Спасал от сомнительных связей только Тидженс.

– Брось! –  говорил он. –  Не связывайся с этой девицей. Купишь ей табачную лавку, а месяца через три она тебе плешь проест. К тому же у тебя денег не хватит.

Макмастер, уже воспевший свою «горянку Мэри»⁷ в стихах, пару дней клял Тидженса на чем свет стоит, именуя бесчувственным чурбаном. Однако сейчас благодарил Бога за такого друга. Благодаря Тидженсу он в свои без малого тридцать безупречно здоров и не обременен никакими обязательствами.

А вот себя Тидженс не уберег. Макмастер с любовью и беспокойством поглядывал на гениального младшего товарища. Тидженс угодил в западню, жестокую ловушку, расставленную самой ужасной женщиной на свете.

Макмастер вдруг понял, что упивается безупречной гладкостью своего текста меньше, чем предполагал.

Он с воодушевлением взялся за первый параграф. Отметил, что издатели угодили ему со шрифтом.

В какой ипостаси мы бы не рассматривали его –  как художника, создающего загадочную, чувственную и в то же время точную красоту форм; как поэта, сплетающего слова в мелодичные, раскатистые и полнокровные строки, столь же красочные, как его полотна; или же как философа, черпающего озарение в тайнах великих мистиков, –  Габриэль Чарльз Данте Россетти⁸, герой сей скромной монографии, без всякого сомнения оказал глубокое влияние на нашу цивилизацию, отразившееся и на внешних проявлениях, и на более глубинных процессах, и на повседневной жизни современного общества.

Не испытывая должного наслаждения, Макмастер пролистал предисловие и уставился на абзац в середине третьей страницы. Глаза его бесцельно блуждали по строкам.

Герой сего повествования родился в западно-центральной части метрополиса тех лет.

Слова будто потеряли всякий смысл. Вероятно, он еще не отошел от утренних событий. За завтраком поверх края кофейной чашки Макмастер заметил в дрожащих пальцах Тидженса серо-голубой листок, исписанный жирным размашистым почерком этой ненавистной ведьмы. Тидженс уставился на Макмастера с выражением, которое приписывают баранам перед новыми воротами. Какое у него было лицо! Землистое! Искаженное! Серая маска с острым треугольником носа.

Макмастер задохнулся, как от удара под дых. Он подумал, что Тидженс попросту сошел с ума. Впрочем, наваждение прошло. Тидженс придал лицу обычное лениво-насмешливое выражение. Позже, уже в конторе, он произнес перед сэром Реджинальдом чрезвычайно убедительную –  и довольно резкую –  речь о неверности официальных данных по миграции населения на западных территориях. Сэр Реджинальд был очень впечатлен. Данные требовались для речи министра колоний или ответа на запрос департамента, и сэр Реджинальд пообещал представить доводы Тидженса высокому начальству. Подобное открытие, без сомнения, принесет славу всему отделу и пойдет в зачет молодому сотруднику. Им приходилось опираться на цифры, предоставляемые правительствами колоний, и подловить их на неточности считалось большой заслугой!

А теперь поникший Тидженс в сером твидовом пиджаке сидел напротив –  большой и неуклюжий. Белые аристократические кисти безжизненно свисали между колен, взгляд уперся в цветную фотографию Булонского порта рядом с зеркалом под багажной полкой. Светловолосый, румяный и отрешенный –  не поймешь, о чем он думает. Вероятно, о математической теории волн или ошибках в чьей-то статье про арминианство. Макмастер прекрасно понимал, что, как это ни странно, он понятия не имеет, что творится в душе у друга. Они никогда не откровенничали –  так уж повелось. Разве что пару раз.

Накануне отъезда в Париж на собственную свадьбу Тидженс посетовал:

– Вот, женюсь подпольно, старина Винни… А куда теперь денешься?..

И однажды, совсем недавно, признался:

– Черт побери, я даже не уверен, что ребенок от меня.

Последнее признание потрясло Макмастера до глубины души –  ребенок родился семимесячным и больным, и неуклюжая забота Тидженса о тщедушном создании и без того смущала Макмастера, а после услышанного он и вовсе пришел в ужас. Такое не говорят равному. Только стряпчим, врачам и священникам –  людям низшего класса. Если уж говорят, то в поисках сочувствия, но Тидженс сочувствия не просил. Он саркастически добавил:

– Впрочем, надо отдать жене должное, в обратном я тоже не уверен. Даже Маршан не может меня просветить.

Маршан была старой нянькой Тидженса.

– Ты не прав –  он настоящий поэт! –  вдруг выпалил Макмастер.

Сия ремарка объяснялась тем, что в ярком свете вагона Макмастер разглядел серебристо-белую прядь в волосах друга. Возможно, Тидженс поседел давно: когда живешь вместе, перемены почти не заметны. К тому же йоркширские румяные блондины седеют очень рано –  у Тидженса уже к четырнадцати годам появились первые проблески седины, отчетливо видные на солнце во время игры в крикет.

Однако потрясенный Макмастер вообразил, что Тидженс поседел от письма жены –  всего за четыре часа! Значит, в душе он чудовищно страдает и нужно его отвлечь. Таков был ход мыслей Макмастера, и поэтому он, неожиданно для самого себя, опять завел разговор о своем художнике, поэте и философе.

– Не припомню, чтобы я… –  начал было Тидженс.

В Макмастере уже взыграло шотландское упрямство. Он процитировал:

 
Бок о бок стоя,
Протяну я руку,
Увы! Меж нами мгла,
Нам суждена разлука,
Сердца полны тоской.
О, не смотри мне вслед!⁹
 

– Разве это не поэзия? Великие стихи!

– Не знаю, –  презрительно протянул Тидженс, –  я читаю только Байрона. Но картина премерзкая!

– Какая картина? –  удивился Макмастер. –  Та, что выставлена в Чикаго?

– Та, что возникла в моей голове! –  воскликнул Тидженс и с внезапной яростью продолжил: –  Черт побери! Почему мы так упорно пытаемся оправдать распутство? Англия сошла с ума! Для высшего класса стараются Джон Стюарт Милль и Джордж Элиот¹⁰. То же распутство, только в красивой обертке. Увольте меня, пожалуйста! Противно думать, как жирный похотливый тип в замызганном домашнем халате и дешевая девица в буклях или низкопробная мадам рассуждают о страсти, с чавканьем поедая бекон в окружении зеркал, где отражаются их отвратительные телеса, безвкусная позолота и висячие люстры.

Макмастер побледнел, как мел, борода у него встала дыбом от возмущения.

– Ты… ты не смеешь!.. –  запинаясь, произнес он.

– Еще как смею, –  парировал Тидженс. –  Впрочем, я не должен говорить тебе этого. Признаю. Но тогда и ты ничего не доказывай. Это оскорбительно.

– Положим, –  сухо заметил Макмастер, –  я выбрал неподходящий момент.

– Не понимаю, о чем ты, –  сказал Тидженс. –  Подходящего момента не будет. Давай согласимся на том, что пробиться в обществе, не поступаясь моралью, практически невозможно. Мы оба это знаем, но порядочные авгуры смеются под масками. И ничего друг другу не доказывают¹¹.

– Весьма аллегорично… –  проворчал Макмастер.

– Я прекрасно понимаю, –  уверил Тидженс, –  что тебе жизненно необходимо заручиться поддержкой миссис Кресси и миссис де Лему. Старик Инглби им доверяет.

Макмастер лишь возмущенно фыркнул.

– Это разумно, –  продолжил Тидженс. –  Я всячески тебя поддерживаю. Таковы правила игры. Так уж сложилось, значит, так правильно. Повелось еще со времен «Смешных жеманниц»¹².

– Гладко говоришь… –  сказал Макмастер.

– Вовсе нет, –  возразил Тидженс. –  Я как раз не умею говорить гладко, именно поэтому мои высказывания как кость в горле для любителей литературных оборотов вроде тебя. Скажу одно: я за моногамию!

– Ты? –  изумился Макмастер.

– Я, –  невозмутимо подтвердил Тидженс. –  За моногамию и целомудрие! И за то, чтобы не кричать об этом на всех углах! Конечно, если настоящий мужчина желает женщину –  за чем дело стало? Только не надо об этом распространяться. Конечно, было бы гораздо лучше обойтись совсем без женщины. Как без второго стакана виски…

– Это, по-твоему, моногамия и целомудрие? –  перебил Макмастер.

– Именно, –  подтвердил Тидженс. –  Разве нет? По крайней мере честно. А ваша мышиная возня и многословные оправдания любовью отвратительны. Ты хочешь воспеть многоженство? Что ж, пожалуйста, может быть, и остальные джентльмены поддержат.

– Ты ставишь меня в тупик, –  сказал Макмастер. –  Все это ужасно неприятно… Ты будто оправдываешь распущенность. Мне это не нравится.

– Пусть неприятно, –  согласился Тидженс. –  Правда всегда раздражает. Я считаю, что лицемерных моралистов нужно попросту запретить. Паоло с Франческой¹³ отправились прямиком в ад –  и точка. Данте их не оправдывает. А твой поэт пытается выплакать себе место в раю.

– Вовсе нет! –  воскликнул Макмастер, а Тидженс невозмутимо продолжал:

– Представим, что некий романист, соблазнивший не одну заурядную девицу, пишет книгу, прикрывая свои поступки благородной идеей о правах и свободах простого человека.

– Признаю, –  согласился Макмастер, –  Бриггс зашел слишком далеко. Не далее чем в прошлый четверг я говорил ему в гостях у миссис Лиму…

– Я не говорю про него конкретно, –  перебил Тидженс. –  Я вообще не читаю романов. Я рассуждаю гипотетически. И мой пример невинней ваших прерафаэлитских ужасов. Нет, я не читаю книг, но слежу за тенденциями. Впрочем, если кому-то удается оправдать бесконечные мелкие интрижки высокими идеалами, это даже вызывает уважение. Конечно, было бы лучше открыто хвастаться победами, но что поделаешь…

– Твои шутки иногда переходят все границы. Я тебя предупреждал, –  сказал Макмастер.

– Какие тут шутки, –  возразил Тидженс. –  Рабочий класс начинает заявлять о себе. Это неудивительно! Они единственные в нашем обществе здоровы и телом, и духом. Они и спасут страну, если ее еще можно спасти.

– И ты еще называешь себя тори! –  воскликнул Макмастер.

– В наше время рабочий класс, окончивший школу, предпочитает нерегулярные и кратковременные связи. Люди сходятся, летом едут отдыхать в какую-нибудь банальную Швейцарию. В остальные сезоны тоже не унывают –  усердно красят ванные комнаты белой эмалью, как сейчас модно.

– Вот ты говоришь, что не читаешь романов, а я узнал цитату, –  заметил Макмастер.

– Не читаю, но знаю содержание, –  ответил Тидженс. –  В Англии с восемнадцатого века ничего путного не написали –  если только женщины… Но любители эмали вполне законно желают увековечиться в яркой и пестрой прозе. Почему бы нет? Здоровое желание, по-моему. Они вообще более здоровы, чем… –  Он замялся.

– Чем кто? –  спросил Макмастер.

– Не хочу никого обидеть, –  ответил Тидженс.

– Ты намекаешь, –  едко вмешался Макмастер, –  на людей, которые, напротив, ведут созерцательную и праведную жизнь?

– Именно так, –  согласился Тидженс и процитировал одно из любимых стихотворений Макмастера:

 
Она шагает средь полей,
Пасет своих овец.
Всегда пряма, всегда права
И дум несет венец¹⁴.
 

– Черт тебя побери, Крисси. Все-то ты знаешь.

– Да, –  задумчиво произнес Тидженс. –  Праведную пастушку я бы тоже обидел… Впрочем, если она будет дамой твоего сердца, я буду вежлив. Будь уверен. Особенно если она окажется хороша собой.

Макмастер вдруг ясно представил себе, как большой и неуклюжий Тидженс шагает рядом с его долгожданной дамой сердца над прибрежными утесами среди высокой травы и маков, старательно развлекая ее беседой о Тассо и Чимабуэ¹⁵. Тидженс ей, скорее всего, не понравится. Он вообще редко нравился женщинам. Их отпугивал его странный вид и молчаливость. Иные его даже ненавидели. Зато некоторые были от него без ума.

– Я в тебе не сомневался, –  примирительно воскликнул Макмастер. –  Все же неудивительно, что…

«Неудивительно, что Сильвия считает тебя безнравственным», –  собирался сказать он. Жена Тидженса утверждала, что Тидженс несносен. Молчит, заставляя ее скучать, или говорит ужасные непристойности. Макмастер не стал договаривать.

– Тем не менее, когда начнется война, именно эти мелкие снобы спасут Англию, потому что имеют смелость знать, что хотят, и говорить об этом открыто, –  продолжал Тидженс.

– Ты иногда необыкновенно старомоден, Крисси, –  снисходительно произнес Макмастер. –  Ты не хуже моего знаешь, что с нашей страной воевать невозможно. Потому что мы, те самые праведные созерцатели, проведем нацию мимо рифов и мелей.

Поезд замедлял ход, приближаясь к Ашфорду.

– Война, мой дорогой друг, неизбежна, –  сказал Тидженс, –  и мы окажемся в самой гуще. Просто потому, что вы, созерцательные праведники, –  жуткие лицемеры! Ни одна другая страна в мире нам не верит. Англия вечно совершает адюльтеры, как твои Паоло с Франческой, и тоже надеется пробиться в рай, как поэт-философ.

– Ну вот еще! –  чуть не задохнулся от возмущения Макмастер. –  Никуда он не пробивается.

– Пробивается, –  настаивал Тидженс. –  Стишок, который ты цитировал, заканчивается так:

 
Сердца полны тоской.
О, не смотри мне вслед!
Мы встретимся с тобой
Лишь там, где вечный свет!
 

Макмастер боялся именно этого аргумента, тщетно надеясь, что гениальный друг не вспомнит последнюю строфу. Он засуетился, снимая с полок чемоданы и клюшки, хотя обычно поручал это носильщикам. Тидженс всегда сидел неподвижно, как статуя, пока поезд не остановится полностью.

– Да, война неизбежна, –  повторил он. –  Во-первых, из-за созерцателей-лицемеров. Во-вторых, из-за народных масс, желающих иметь собственную ванну с белой эмалью. Их миллионы по всему миру, не только здесь. Эмали на всех не хватит. Совсем как вам, любителям полигамии, не хватает женщин. В мире недостаточно женщин, чтобы утолить ваши ненасытные потребности. Мужчин тоже недостаточно, чтобы каждой женщине досталось по одному. А большинство женщин хотят нескольких. Отсюда разводы. Ты наверняка не согласишься, скажешь –  мы будем праведны и созерцательны, и разводы прекратятся. Но разводы неизбежны, как и война.

Макмастер, высунувшись в окно, окликнул носильщика. На платформе женщины в чудесных соболиных накидках с красными или лиловыми бархатными сумочками, в прозрачных шелковых шарфах, которые так красиво развеваются в автомобилях с открытым верхом, направлялись к придорожному поезду на Рай в сопровождении подтянутых лакеев, нагруженных поклажей. Две женщины кивнули Тидженсу.

Макмастер поздравил себя с тем, что оделся как полагается –  никогда не знаешь, кто встретится во время путешествия. А Тидженс был явно не прав, решив одеться как чернорабочий.

Высокий, седовласый и седоусый румяный субъект, прихрамывая, подошел к Тидженсу, пока тот выгружал из багажного вагона свою огромную сумку. Похлопав молодого человека по плечу, он произнес:

– Привет! Как поживает тёща? Леди Клод велела справиться. Загляни к нам, если будешь сегодня в Рае. –  Глаза у говорящего были необыкновенно голубыми и ясными.

Тидженс ответил:

– Приветствую, генерал! Ей гораздо лучше. Совершенно поправилась. Это, кстати, Макмастер. Через пару дней привезу и жену. Они обе в Лобшайде, это курорт в Германии.

Генерал сказал:

– Вот и правильно. Негоже молодому человеку скучать в одиночестве. Целуй Сильвии ручки за меня. Она настоящая находка, ты редкостный счастливчик. –  Потом обеспокоенно добавил: –  Завтрашняя партия на четверых в силе? Пол Сэндбах не в форме. Такой же калека, как я. Вдвоем мы с ним всю игру не потянем.

– Сами виноваты, –  заметил Тидженс. –  Надо было обратиться к моему костоправу. Вот и Макмастер подтвердит. –  Он нырнул в полумрак багажного вагона.

Генерал окинул Макмастера быстрым внимательным взглядом.

– Вы, стало быть, Макмастер… Ну да, кто еще –  если приехали с Крисси.

– Генерал! Генерал! –  громко окликнул кто-то.

– Хочу с вами переговорить, –  сказал ему генерал, –  о цифрах в вашей статье про Пондоленд¹⁶. Подсчеты-то верные, но мы потеряем эту несчастную территорию, если… Впрочем, поговорим после ужина. Вы же придете к леди Клодин?

Макмастер еще раз порадовался своему внешнему виду. Тидженс, уже принятый в обществе, мог позволить себе выглядеть как оборванец. У Макмастера пока не было этой привилегии. Ему лишь предстояло пробиться к власть имущим. А власть имущие носят золотые кольца для галстука и костюмы из тонкого сукна. Сын генерала лорда Эдварда Кэмпиона бессменно возглавлял казначейство, которое регулировало прибавки к жалованию и повышения на государственной службе. А Тидженс чуть не опоздал на поезд в Рай –  еле догнал, на ходу закинув огромную сумку и вскочив на подножку. Макмастер подумал, что, если бы на месте Тидженса был он, его сразу же попросили бы сойти.

Но поскольку это был Тидженс, начальник станции сам бежал за ним вприпрыжку, чтобы открыть дверь вагона, и с улыбкой крикнул на прощанье:

– Меткий бросок, сэр!

В тех краях все выражались терминами из крикета.

– В самом деле… –  пробормотал Макмастер и процитировал себе под нос: –  Каждому свое дает десница бога. Кому-то торный путь, а мне –  тернистую дорогу.

Глава вторая

Миссис Саттеруайт в компании французской горничной, святого отца и мистера Бейлиса –  молодого человека сомнительной репутации, находилась в Лобшайде, малолюдном горном курорте среди хвойных лесов Таунуса. Миссис Саттеруайт была женщиной безупречно светской и совершенно невозмутимой. Единственное, что выводило ее из себя, –  когда гости неправильно ели черный гамбургский виноград (нельзя вытаскивать косточки и оставлять кожуру!). Отец Консет, вырвавшись на три недели из ливерпульских трущоб, отдыхал в полную силу. Тощий как скелет, светленький и розовощекий, мистер Бейлис, в тесном шерстяном костюме, жестоко страдал от туберкулеза и, не имея ничего, кроме больших запросов, помалкивал, послушно выпивал шесть пинт молока за день и вообще вел себя смирно. По официальной версии, он сопровождал миссис Саттеруайт в качестве личного секретаря, но на деле та никогда не пускала его в свои покои из страха заразиться. Маясь бездельем, он все больше проникался любовью к отцу Консету. Этот большеротый, скуластый, всклокоченный и немного чумазый служитель Господа вечно размахивал ручищами, никогда не сидел на месте и в минуты волнения переходил на деревенский говор, который встречается лишь в старых английских романах про Ирландию. Смех его походил на частые паровозные гудки. Мистер Бейлис сразу, шестым чувством, понял, что перед ним святой. Заручившись финансовой поддержкой миссис Саттеруайт, он поступил в служение отцу Консету, приняв устав святого Винсента де Поля¹⁷, и написал несколько не слишком глубоких, но довольно складных религиозных стихотворений.

Все трое были счастливы и заняты благими делами. Миссис Саттеруайт имела лишь одно увлечение в жизни –  ее интересовали красивые, худые и пропащие молодые люди. Она подбирала их у ворот тюрьмы (лично или посылая лакея с коляской). Обновляла их, как правило, великолепный гардероб и давала деньги на развлечения. Как ни странно, некоторые молодые люди вставали на путь истинный, и миссис Саттеруайт сдержанно радовалась. Иногда отправляла их сопровождать священника во время отпуска, иногда поселяла у себя дома, в Западной Англии.

Одним словом, компания сложилась довольная жизнью и друг другом. Поселок Лобшайд состоял из одной вечно пустующей гостиницы с большими террасами и нескольких нарядных деревенских домиков с бело-серыми балками под крышей, разрисованными сине-желтыми цветами и алыми охотниками, стреляющими в сиреневых оленей. Они походили на подарочные коробочки посреди заросших высокой травой полей. Крестьянские девушки носили черные бархатные жилетки, белые рубашки, несчетные нижние юбки и нелепые пестрые чепцы. По воскресеньям случались гулянья: девушки вышагивали по четыре-шесть в ряд, вытягивая ножки в белых чулках, отстукивая ритм каблучками и важно покачивая чепцами; молодые люди в синих рубахах, бриджах по колено и треугольных шляпах шли следом, распевая на разные голоса. Французская горничная, которую миссис Саттеруайт позаимствовала у графини Карбон Шато Эро взамен собственной служанки, поначалу назвала курорт «дырой». Затем у нее случился головокружительный роман с красавчиком-военным (среди прочих достоинств, он обладал недюжинным ростом, пистолетом, длинным охотничьим ножом с позолоченной рукояткой и серо-зеленым кителем из легкого сукна с золотыми нашивками и пуговицами) –  в результате она смирилась с горькой участью. Когда юный Фюстер попытался застрелить ее (как она сама заметила, «не без причины»), горничная и вовсе пришла в восторг, чем слегка развеселила невозмутимую миссис Саттеруайт.

Тем вечером играли в бридж в большом полутемном обеденном зале гостиницы: миссис Саттеруайт, отец Консет и мистер Бейлис. К неразлучной троице присоединились молодой, белокурый, чересчур любезный младший лейтенант, приехавший подлечить правое легкое и обзавестись нужными знакомствами, а также бородатый курортный врач. Отец Консет, тяжело дыша и поминутно поглядывая на часы, играл быстро, периодически восклицая:

– Не мешкайте! Почти двенадцать! Ну же! –  Потом обратился к напарнику –  мистеру Бейлису (тот играл за «болвана»): –  Три без козырей! Играем! Неси-ка виски с содовой, сынок. Да не разбавляй слишком, как давеча.

Отец с невероятной быстротой разыграл карты и воскликнул, выкинув три последние:

– Тьфу-ты, пропасть! Две взятки не добрал, да еще и проштрафился в придачу. –  Проглотив виски с содовой, он взглянул на часы и объявил: –  Успел, с божьей помощью. Доигрывайте, доктор.

На следующее утро отец Консет должен был заменить местного священника на службе, поэтому ему полагалось с полуночи поститься и не играть в карты. Бридж был его единственной страстью, однако он предавался ей лишь две недели в году, будучи занятым праведными делами все остальное время. В Лобшайде он обычно вставал в десять. К одиннадцати уже садились играть, чтобы «уважить» святого отца. С двух до четырех гуляли в лесу. В пять вновь «уваживали». Около девяти вечера кто-нибудь обязательно предлагал:

– Не сыграть ли нам в бридж?

На что отец Консет, расплывшись в улыбке, отвечал:

– Добр ты к бедному старику. На небесах тебе воздастся.

Оставшаяся четверка степенно продолжила игру. Святой отец пристроился за спиной миссис Саттеруайт, почти положив подбородок ей на плечо. В напряженные моменты он восклицал, дергая ее за рукав:

– Королевой ходи, женщина! –  И тяжело дышал в затылок.

Когда миссис Саттеруайт выложила бубновую двойку, святой отец с удовлетворенным вздохом откинулся на спинку стула.

– Мне нужно поговорить с вами, отец, –  бросила через плечо миссис Саттеруайт и, обращаясь к остальным, объявила: –  Эта партия за мной. Семнадцать с половиной марок с доктора и восемь марок с лейтенанта.

Доктор возмутился:

– Фы не мошете фзять такую польшую сумму и просто уйти. Сейчас еще гер Пейлис нас опчистит до нитки.

Миссис Саттеруайт, в черном шелковом одеянии, тенью проскользнула в полумраке столовой, на ходу убирая выигрыш в сумочку. Священник последовал за ней. Когда они вышли в холл, украшенный рогами благородных оленей и освещенный парафиновыми лампами, она произнесла:

– Поднимемся в мою гостиную. Вернулось блудное дитя. Сильвия здесь.

– Я ж ее видел краем глаза после ужина, думал –  примерещилось. Стало быть, к мужу возвращается?.. Эх-эх-эх… –  откликнулся святой отец.

– Чертовка! –  холодно сказала миссис Саттеруайт.

– Да уж, –  подтвердил отец Консет. –  Я Сильвию с малолетства знаю, в пример пастве ее, конечно, не поставишь… С ней чего хочешь жди.

Они медленно поднялись по лестнице.

– Итак…

Миссис Саттеруайт, искусно обмотанная несколькими ярдами черного шелка, в черной шляпе размером с каретное колесо на голове присела на краешек плетеного кресла. Ее некогда матово-бледная кожа потеряла свежесть, и, виня во всем многолетнее использование пудры, миссис Саттеруайт предпочитала не краситься (особенно в Лобшайде), вместо этого дополняя наряд яркими бантиками, чтобы оживить цвет лица, а заодно показать, что она не в трауре. Она была очень высокой и сухой, под черными газами залегли темные круги, придавая ей иногда изможденный, иногда просто усталый от жизни вид.

Отец Консет ходил взад-вперед, заложив руки за спину и уперев взор в не очень чистый пол. Комнату освещали две тусклые свечи в убогих, крашенных под олово подсвечниках вычурного стиля «нувель арт». Обстановку составлял диван из дешевого красного дерева, обитый красным плюшем, и стол, покрытый дешевой скатертью. В углу стояло американское бюро, откуда торчали многочисленные стопки и свертки. Миссис Саттеруайт было необходимо где-то хранить бумаги, остальное убранство ее мало волновало. Также ей нравилось держать множество комнатных растений, но, поскольку в Лобшайде таковых не имелось, она легко обходилась без них. Еще она обычно требовала удобный шезлонг, который использовала крайне редко. Поскольку в Германской империи тех лет удобных шезлонгов не водилось, она просто отдыхала на кровати, когда в этом была необходимость. Стены просторной комнаты были увешаны изображениями умирающих животных: испускающие дух глухари марали снег алыми пятнами; истекающие кровью олени запрокидывали морды с остекленевшими глазами; лисы оставляли красные потеки на зеленой траве. Дело в том, что в прошлом гостиница была охотничьим домиком великого герцога, очень увлеченного своим хобби, затем ее слегка осовременили, обив стены деревянными рейками, пристроив террасы, установив ванны и крайне современные, но шумные уборные –  чтобы угодить английским посетителям.

Миссис Саттеруайт сидела на краешке стула. У нее всегда был такой вид, будто она куда-то собирается или только что вернулась, но не успела снять шляпу.

– Ей пришла телеграмма сегодня утром. Поэтому я знала о ее приезде, –  сказала она.

– Я тоже видел телеграмму. Только глазам не поверил, –  воскликнул отец Консет. –  Боже правый! Что ж с ней теперь будет?

– Я и сама была не без греха, –  поджала губы миссис Саттеруайт, –  но всему есть предел…

– Не без греха –  верно, –  охотно подтвердил отец Консет. –  Это она в вас пошла, муж-то ваш был хороший человек. Будто мне одной грешницы мало. Я ж не святой Антоний. Так что, муж ее примет?

– При соблюдении некоторых условий, –  ответила миссис Саттеруайт. –  Он скоро приедет сюда, чтобы все обсудить.

– Ей-богу, миссис Саттеруайт, –  признался священник, –  даже мне, верному служителю церкви, иногда кажется, что ее законы по отношению к браку слишком суровы. Так и тянет усомниться. Супротив вас я ничего не имею. Но мне иногда думается –  пусть бы этот парень воспользовался единственным преимуществом, которое дает ему протестантство, и развелся. Чего я только не насмотрелся в семьях прихожан… –  Он неопределенно махнул рукой. –  Жуть до чего люди порою злы! Однако никакое горе не сравнится с тем, что выпало на долю этого малого.

– Как вы правильно заметили, мой муж был хорошим человеком. Не его вина, что я его ненавидела. Развод Сильвии опозорит его имя тоже, поэтому я этого не хочу. Но с другой стороны…

– Мне и одной хватило.

Однако миссис Саттеруайт продолжила:

– Скажу в защиту дочери… Женщины иногда ненавидят мужчин, как Сильвия ненавидит мужа. Я ведь тоже до одури хотела вцепиться супругу в горло. Мечтала об этом. Сильвии еще хуже. Кажется, он ей с самого начала был противен.

– Женщина! –  взревел отец Консет. –  Нет больше мочи! Живи по-хорошему, как церковь велит, да рожай детей от мужа, тогда не будет ненависти. Это все от ее греховных мыслей и поступков. Я, хоть и священник, тоже кое-что смыслю!

– Но Сильвия родила ребенка, –  возразила миссис Саттеруайт.

– От кого, скажите, –  взвился отец Консет, тыча грязным пальцем в собеседницу. –  Наверняка от мерзавца Дрейка. Я давно подозревал.

– Может быть, и от Дрейка, –  пожала плечами миссис Саттеруайт.

– Тогда как не убоялись вы вечных мук? Как позволили порядочному человеку пасть жертвой греха?

– Вы правы, –  согласилась миссис Саттеруайт. –  Я и сама порою содрогаюсь, как подумаю… Но я не помогала его заманивать –  не думайте. Но и не мешала. Сильвия моя дочь, а волк волка не ест!

– А иногда нужно бы, –  мрачно заметил отец Консет.

– Я мать, –  возмутилась миссис Саттеруайт. –  Пусть и не самая любящая… Неужели, по-вашему, когда моя дочь… попала в беду, как выражаются горничные –  причем от женатого мужчины! –  я должна была помешать браку, буквально посланному Богом?

– Не смейте, –  сказал священник, –  вмешивать Господа в свои грязные делишки! –  Он перевел дух. –  Дай мне бог терпения! Не ждите, я вас оправдывать не буду. Я любил вашего мужа, как брата, и вас, и Сильвию еще с пеленок. Слава небесам, что я только друг, а не духовный наставник. Потому что оправдания вам нет. –  Переведя дух, он спросил: –  Ну, где эта женщина?

– Сильвия! Сильвия! –  позвала миссис Саттеруайт.

В дальнем конце комнаты открылась дверь, и в светлом проеме возникла высокая фигура.

– Не понимаю, мама, как вы можете жить в этой казарме, –  произнес чарующе-глубокий голос.

Сильвия Тидженс вплыла в гостиную.

– Впрочем, неважно… –  добавила она. –  Как скучно.

– Господь всемилостивый! –  простонал отец Консет. –  Вылитая Пресвятая Дева кисти Фра Анджелико.

Статная, стройная и неторопливая, Сильвия Тидженс по французской моде перевязывала роскошные рыжие волосы широкой лентой. Лицо ее с нежным классическим овалом хранило выражение полного безразличия, которое около десяти лет назад было модным среди парижских куртизанок. Мужчины повсеместно падали к ногам Сильвии Тидженс, стоило ей войти, поэтому она считала, что ей необязательно менять выражение лица, и оставляла живость для менее красивых современниц. Медленно прошествовав от двери, она лениво опустилась на диванчик у стены.

– Вы тоже здесь, святой отец? –  произнесла она. –  Не буду протягивать руку. Вы, вероятно, ее отвергнете.

– Я священник, –  проворчал отец Консет. –  Мне нельзя отвергать. Даже если хочется.

– Здесь смертельно скучно, –  заявила Сильвия.

– Завтра развлечешься. Тут есть два молодых человека. Еще можешь отбить военного у горничной матери.

– Хотели задеть, –  протянула Сильвия. –  Не старайтесь. Мужчины меня больше не интересуют. –  Тут она обратилась к матери: –  Мама, вы ведь однажды, еще в молодости, отреклись от мужчин. Верно?

– Да, –  ответила миссис Саттеруайт.

– Вы сдержали слово? –  спросила Сильвия.

– Да.

– Может быть, и мне отречься?

– Отрекись, почему нет, –  ответила миссис Саттеруайт.

Сильвия вздохнула.

– Дай-ка взглянуть на телеграмму мужа, –  вмешался священник. –  Хочу своими глазами прочитать.

Сильвия легко поднялась и поплыла к двери в спальню.

– Почему бы нет? –  сказала она. –  Удовольствия она вам не доставит.

– Конечно, иначе не показала бы, –  проворчал священник.

– Верно, –  подтвердила Сильвия.

Слегка поникший силуэт помедлил в дверном проеме, Сильвия бросила через плечо:

– Вы с мамой все рассуждаете, как помочь этому индюку. Мой муж ужасно похож на индюка, правда? Такой же надутый и противный. Ему ничто не поможет.

Силуэт исчез, оставив пустой квадрат проема. Отец Консет вздохнул:

– Говорил я вам –  гиблое это место. Такая глушь! Вот и мысли приходят… злые.

– Не говорите так, святой отец, –  возразила миссис Саттеруайт. –  Сильвии злые мысли пришли бы в любом месте.

– Иногда, –  признался священник, –  мне чудится по ночам, что демоны скребутся в ставни! Эти места дольше всех в Европе оставались некрещенными. Может, их вообще не окрестили –  вот демоны и беснуются.

Миссис Саттеруайт ответила:

– Рассуждайте про демонов днем, пожалуйста. Это даже романтично. А сейчас уже час ночи. И без того тошно.

– Тошно, –  подтвердил отец Консет. –  Потому что демоны не дремлют.

Сильвия вплыла обратно с телеграммой на нескольких листах. Близорукий отец Консет поднес листы поближе к свече и принялся читать.

– Все мужчины отвратительны, –  изрекла Сильвия. –  Правда, мама?

– Вовсе нет, –  ответила мать. –  Только бессердечная женщина может так говорить.

– Миссис Вандердекен, –  продолжила Сильвия, –  говорит, что все мужчины отвратительны, и нам, женщинам, выпала незавидная участь жить с ними.

– Ты виделась с этой жуткой особой? –  ужаснулась миссис Саттеруайт. –  Она же русская революционерка. Или еще того хуже.

– Мы только что встретили ее в Гозинго. Не стоните, мама. Она не выдаст. Она верная душа.

– Я не стонала, –  смутилась мать. –  Еще чего…

– Миссис Вандердекен! Чур меня! –  воскликнул святой отец, оторвавшись от телеграммы.

Лицо Сильвии выразило томный интерес.

– Что вы о ней знаете? –  спросила она.

– То же, что и ты. И этого достаточно.

– Надо же, отец Консет расширяет круг общения, –  сказала Сильвия матери.

– Не надлежит человеку, стремящемуся к чистоте, искать общества среди отбросов, –  изрек отец Консет.

Сильвия поднялась.

– Если хотите, чтобы я сидела и слушала ваши нравоучения, не трогайте моих друзей. Если бы не миссис Вандердекен, я вообще не вернулась бы.

Отец Консет воскликнул:

– Не говори так, дитя мое! Значит, ты осталась бы жить в грехе, да простит меня Господь.

Сильвия вновь села, безжизненно сложив руки на коленях.

– Впрочем, делайте что хотите, –  сказала она, и святой отец продолжил изучать четвертый лист телеграммы.

– А это что значит? –  спросил он и, вернувшись к первой странице, прочел: –  «Согласен на ярмо».

– Сильвия, –  сказала миссис Саттеруайт, –  зажги-ка спиртовку. Выпьем чаю.

– Можно подумать, я мальчик на побегушках! Зачем вы отпустили горничную?

Уже поднявшись с места, Сильвия пояснила священнику:

– «Ярмом» мы между собой именовали наш союз.

– Ну вот, не все так плохо, если у вас даже есть «свои» словечки.

– Не слишком ласковые… –  заметила Сильвия.

– С твоей стороны, –  уточнила ее мать. –  Кристофер тебе слова дурного не сказал.

С подобием улыбки на красивом лице Сильвия вновь обернулась к святому отцу.

– Вот в чем трагедия моей матери. Она питает слабость к моему мужу. Обожает его. Зато он ее терпеть не может.

На этом Сильвия удалилась в соседнюю комнату, откуда вскоре раздалось позвякивание посуды, а святой отец, склонившись к свече, начал бубнить, перечитывая телеграмму. Его огромная тень тянулась через обитый сосной потолок и, стекая по стене на пол, возвращалась к его косолапым ногам в грубых башмаках.

– Плохо дело… Хуже, чем я ожидал. Вот это да! –  вставлял он время от времени и, наконец, запинаясь, огласил весь текст послания:

«Согласен на ярмо только при выполнении условий только ради ребенка. Считаю нужным сократить содержание снимать комнаты а не дом гостей не принимать. Если нужно уйду со службы можно переехать в Йоркшир. Если не согласны ребенок останется у сестры Эффи. При предварительном согласии пришлю подробный список условий в понедельник чтобы вы с матерью обдумали. Выезжаю во вторник буду в Лобшайде в четверг потом в Висбаден по делам министерства. Встреча в четверг тоже исключительно деловая деловая».

– «Деловая» два раза, –  отметила миссис Саттеруайт. –  Значит, он не собирается устраивать сцен.

– Зачем столько потратил на телеграмму? –  удивился отец Консет. –  Ясно же, что Сильвии все равно деваться некуда.

Он осекся, потому что в комнату медленно входила Сильвия, осторожно неся на вытянутых руках чайный поднос, ее прекрасное лицо было сосредоточенным и таинственно-одухотворенным.

– Дитя мое! –  воскликнул отец Консет. –  Да ты добродетельней Марфы и Марии, вместе взятых. Быть бы тебе поддержкой и опорой мужу, так нет же!

Посуда слегка звякнула, и на пол упало три куска сахара. Миссис Тидженс зашипела от досады.

– Черт возьми! Я так и знала, что что-нибудь уроню. Даже сама с собой поспорила.

Со звоном опустив поднос на стол, она обернулась к священнику:

– Знаете, почему он прислал телеграмму? Потому что он «держит лицо», как настоящий английский джентльмен. О, как же я их ненавижу! Строит из себя министра иностранных дел, а сам даже не наследник, а всего лишь младший сын. Мерзко!

– Он не поэтому прислал телеграмму, –  возразила миссис Саттеруайт.

Дочь лишь лениво отмахнулась:

– Значит, из вежливости… Высокомерной и показной вежливости, которая сводит меня с ума. Сам, наверное, думает, что облагодетельствовал меня, предоставив время на раздумье. Довел до сведения в рамках протокола. Благодарю покорно! А еще Тидженс честен до безобразия. Он не смог бы написать «дорогая Сильвия», «искренне твой» и «с любовью», поэтому предпочел письму телеграмму. Дотошный тип. Слишком вежлив, чтобы обойтись без полагающихся формулировок, и слишком честен, чтобы их использовать.

– Ты так хорошо знаешь мужа, Сильвия Саттеруайт, –  начал отец Консет, –  почему бы тебе с ним не поладить? Как говорят французы, «чем лучше знаешь человека, тем легче простить».

– Глупости! –  отрезала Сильвия. –  Чем лучше знаешь, тем легче умереть от скуки.

– И что ты ему ответишь? Или уже ответила?

– Подожду до вечера понедельника, чтобы он до последнего не знал, ехать ли ему во вторник, и нервничал. Тидженс суетится над чемоданами, как наседка, и любит все планировать заранее. В понедельник телеграфирую одно слово –  «ладно».

– «Ладно»? –  удивился святой отец. –  Это на тебя вовсе не похоже. Ты всегда выражаешься, как воспитанная девушка, чего не скажешь о твоих поступках.

– Благодарю! –  ответила Сильвия.

Она, поджав под себя ноги, устроилась на диване и откинула голову к стене, ее прекрасно очерченный подбородок смотрел в потолок. Длинная и белая шея всегда была предметом ее гордости.

– Ты красивая женщина… –  проговорил отец Консет. –  Твоему мужу многие завидуют. Их можно понять. Твои прекрасные волосы наверняка сулили бедняге неземное блаженство. И обманули.

Сильвия перестала смотреть на потолок и остановила задумчивый взгляд карих глаз на священнике.

– Мы, мужчины, склонны обманываться…

– Почему я выбрала это слово? –  перебила Сильвия. –  Просто одно слово обойдется всего в пятьдесят пфеннигов. Что касается его самодовольства, оно незыблемо –  я не надеялась его пошатнуть.

– Священники несут тяжелое бремя, –  продолжил святой отец. –  Жить в миру, но быть выше мирских пороков.

– Выпейте чаю, святой отец, пока не остыл. Кроме Сильвии, в Германии никто не умеет заваривать чай, –  вставила миссис Саттеруайт.

– Вы видите лишь воротничок и рясу, –  продолжил отец Консет. –  А нам тоже не чуждо человеческое, мы не хуже вас понимаем мирские печали!

– Вы в своих трущобах точно далеки от печалей Юнис Вандердекен, Элизабет Б., Квини Джеймс или любого другого человека моего круга. –  Сильвия поднялась, чтобы подлить сливок в чай святого отца. –  Но сейчас вы хотя бы не отчитываете меня, как в детстве.

– Рад, что ты еще помнишь детство, –  ответил священник.

Сильвия не спеша отошла и плавно опустилась на диван.

– Вы бы хотели вернуть меня в детство?

– Я не из тех, кто жаждет невозможного. Но тебе не помешало бы вспомнить о том, что когда-то ты была чистой и невинной девочкой.

– Никогда не была, –  сказала Сильвия. –  Если бы монахини знали, что у меня на уме, то сразу исключили бы меня из школы.

– Не исключили бы. Не придумывай! Монахини тоже разумные женщины. Я не требую, чтоб ты была невинным чадом или святой, живущей в страхе перед геенной огненной. Оставайся обычной женщиной –  молодой и взбалмошной, но будь женой своему мужу. Его спасением и погибелью.

– Не обошлись без спасения души, –  проговорила Сильвия. Потом вдруг спросила: –  Вы восхищаетесь мамой?

– Восхищаюсь всеми женами, хранящими очаг, –  ответил священник. –  Твоей матерью в том числе, разумеется.

Миссис Саттеруайт скромно махнула рукой.

– Все вы против меня, –  сказала Сильвия, потом с оживлением прибавила: –  Может быть, мне тоже, по примеру матери, начать творить благие дела, чтобы избежать адского пламени? Мама даже носит власяницу в Великий пост.

Миссис Саттеруайт на краешке кресла очнулась от полудремы. Она-то надеялась, что святой отец тоже остер на язык и слегка собьет спесь с ее дочери, может быть, даже заставит Сильвию задуматься о своих поступках.

– Перестань, Сильвия! –  резко воскликнула она. –  Я, конечно, не святая, но живу по чести. Не буду отрицать –  я ужасно боюсь адского пламени. Однако со всевышним не торгуюсь. Я надеюсь, что он меня примет, но даже если бы я знала наверняка, что попаду в ад, я не перестала бы вытаскивать людей из грязи. Вот и все.

– «Имя бен Адама возглавило список»¹⁸, –  усмехнулась Сильвия. –  Отчего же все ваши подопечные порочные и молодые красавцы? Почему бы вам не вытащить из грязи кого-нибудь другого?

– Другие люди мне не интересны, –  ответила миссис Саттеруайт.

Сильвия взглянула на отца Консета.

– Если собираетесь отчитывать меня дальше, –  сказала она, –  поспешите. Уже поздно. Я провела в дороге тридцать шесть часов.

– Собираюсь! –  сказал отец Консет. –  Знаешь поговорку? Вода камень точит. Я лишь пытаюсь воззвать к твоему разуму. Ты разве не понимаешь, что тебя ждет?

– Неужели ад? –  равнодушно спросила Сильвия.

– Нет, –  ответил святой отец, –  я об этой жизни. О следующей поговори с исповедником. Но я не скажу, что тебя ждет. Передумал. Скажу матери, когда ты уйдешь.

– Скажите мне! –  попросила Сильвия.

– Не скажу, –  упрямствовал священник. –  Иди к гадалкам на ярмарке Эрлс-Корт, они тебе все выложат про любовь с разлукой и про белокурую соперницу.

– Говорят, некоторые гадалки хороши, –  заметила Сильвия. –  Ди Уилсон мне рассказывала. Ей нагадали ребенка. Вы же не на это намекаете? Клянусь, я не…

– Надеюсь, –  сказал священник. –  Но давай вернемся к мужчинам.

– Тут вы мне ничего нового не сообщите, –  сказала Сильвия.

– Конечно нет, –  согласился священник. –  Повторим старое. Представь, что можешь безнаказанно сбегать с новым мужчиной каждую неделю. Или даже чаще.

– Одну минуточку, святой отец. –  Сильвия обратилась к миссис Саттеруайт: –  Полагаю, готовиться ко сну мне придется самой?

– Совершенно верно, –  подтвердила миссис Саттеруайт. –  В этой глуши нельзя задерживать горничную после десяти вечера. Лобшайд кишит привидениями.

– Вы, как всегда, заботливы, –  усмехнулась миссис Тидженс. –  Хотя, возможно, это к лучшему. Вашу Мэри я не подпущу к своим волосам на пушечный выстрел. –  Затем она обернулась к священнику: –  Так что насчет мужчин?

Затем вновь к матери с внезапным оживлением:

– Я передумала насчет телеграммы! Завтра утром телеграфирую: «На все согласна, но привези с собой Алло-Центральную»¹⁹.

Вновь обращаясь к священнику:

– Я называю свою горничную Алло-Центральная –  она всегда так отвечает по телефону. Так что там насчет мужчин?

– Нет нужды продолжать, –  сказал святой отец. –  Ты и сама поняла, к чему я клоню. Потому и меняешь тему.

– Вовсе нет, –  возразила миссис Тидженс. –  Просто, когда мне что-то приходит в голову, мне необходимо это высказать. Вы говорили, что, если я буду проводить с новым мужчиной каждые выходные…

– Ты уже сократила срок, –  заметил священник. –  Я выделил на каждого по неделе.

– Мне нужен дом, –  пояснила Сильвия. –  Я же должна где-то жить и принимать гостей? Получается, что женщине необходимы муж и место, где держать горничную. Наша Алло-Центральная уже много лет с нами. Не уверена, правда, что ей это нравится. Заводить по мужчине в неделю крайне утомительно. Вы же к этому ведете, верно?

– Очень скоро, –  продолжил священник, –  вся прелесть свелась бы к предвкушению. А потом и ее не осталось бы. Ты зевала бы от скуки, мечтая вернуться к мужу.

– Вы, случаем, не разглашаете тайну исповеди? Вы в точности передаете слова Тотти Чарльз. Она пожила так три месяца, пока Фредди Чарльз был на Мадейре. Тотти именно так все и сказала –  про предвкушение и скуку. И еще она через слово вставляет «прелесть».

– Ничего я не разглашаю, –  торопливо ответил отец Консет.

– Разумеется нет, –  нежно пропела Сильвия. –  Просто вы всех нас видите насквозь. К тому же вы прекрасный пародист.

– Положим, не насквозь, –  возразил священник, –  не то разглядел бы в твоей душе что-нибудь хорошее.

– Спасибо! –  поблагодарила Сильвия и вдруг спросила: –  Послушайте, вы сбежали в трущобы после знакомства с нами, «будущими матерями Англии», воспитанницами мисс Лампетер? Разочаровались в жизни, верно?

– Не придумывай! –  ответил священник. –  Мне просто хотелось перемен. Хотелось приносить людям пользу.

– Но нам вы тоже приносили пользу. Как никто другой, –  сказала Сильвия. –  Мисс Лампетер всегда была не от мира сего, а французские гувернантки и вовсе исчадья ада.

– Вечно ты на них жалуешься, –  вмешалась миссис Саттеруайт. –  Но ведь это была лучшая школа-пансион в Англии. Если судить по цене.

– Что ж, значит, дело было в нас, –  заключила Сильвия и обратилась к священнику: –  Мы изначально пропащие, верно?

Священник ответил:

– Не знаю. Не думаю, чтобы ты была –  тогда или сейчас –  хуже матери, бабушки, римской патрицианки или поклонницы Астарота. Без правящего класса, к сожалению, не обойтись, а правящий класс особенно падок на некоторые соблазны.

– Кто такой Астарот? –  спросила Сильвия. –  Я знаю только Астарту²⁰. Вы многое повидали, святой отец, вот скажите –  чем мы, ваши воспитанницы, лучше заводских девушек из ливерпульских трущоб?

– Астарта Сирийская, –  объяснил святой отец, –  была очень могущественной дьяволицей. Некоторые верят, что она до сих пор жива. Я и сам, пожалуй, верю.

– Ей я больше не поклоняюсь, –  заверила Сильвия.

Святой отец удовлетворенно кивнул, но все же спросил:

– Ты водилась с миссис Профумо? И этим мерзким типом… как его?..

– Вы удивлены? Признаю, это было чересчур. Но с ними покончено. Отныне я верю лишь миссис Вандердекен. И Фрейду, конечно.

– Чего уж там, –  фыркнул священник.

Миссис Саттеруайт с внезапной горячностью воскликнула:

– Сильвия Тидженс, читай и делай что хочешь, но если ты когда-нибудь хоть словом перемолвишься с этой женщиной, я с тобой больше не разговариваю.

Сильвия выпрямилась на диване, раскрыв карие глаза. Затем презрительно прищурилась.

– Повторяю, не надо оскорблять моих друзей, –  процедила она. –  Вы несправедливы к Юнис Вандердекен. Она надежный человек.

– Она русская шпионка! –  воскликнула миссис Саттеруайт.

– Просто у нее бабушка русская, –  ответила Сильвия. –  Даже если она шпионка –  что с того? Мне она по душе. Теперь послушайте, вы оба. Сегодня я сказала себе: «Я им доставила неприятности, и они любят меня больше, чем я заслуживаю. Поэтому пусть отчитывают хоть до рассвета, буду сидеть и слушать». Так я и сделала. В знак благодарности. Но друзей моих лучше не трогайте.

Старшие примолкли. В темной комнате раздался тихий шорох, будто кто-то скребся в закрытые ставни.

– Слышите? –  обратился священник к миссис Саттеруайт.

– Ветки, –  откликнулась та.

– Деревьев нет в десяти ярдах. Скорее уж летучие мыши.

– И того хуже, –  поежилась миссис Саттеруайт.

– О чем это вы? Опять ваши глупые суеверия, мама?

– Не буду утверждать, что к нам стучатся черти, –  сказал отец Консет. –  Однако не стоит забывать, что они никогда не дремлют. И есть особо опасные места. Как эти непроходимые леса, например. –  Тут он резко развернулся и указал на стену: –  Кому, кроме дикаря, одержимого дьяволом, придет в голову так украсить комнату?

Свет ближайшей лампы выхватывал из тени изображение дикого кабана с кровоточащей раной на шее.

– Нашли развлечение, –  прошипел он. –  Тьфу, нечистая!

– В этом вы правы, –  согласилась Сильвия.

Миссис Саттеруайт быстро перекрестилась. Все замолчали.

Сильвия продолжила:

– Если вы оба закончили, позвольте мне сказать. Для начала… –  Тут она выпрямилась, прислушиваясь к шуршанию за ставнями. –  Для начала, –  с нажимом повторила она, –  спасибо, что не стали пугать меня старостью. Про старость я и так все знаю. Кожа увянет, щеки впадут, плоть иссохнет. Но главное –  скука! Будет скучно. Смертельно скучно. Я все уже знаю. Мне тридцать лет. Я знаю, чего ждать. Вы, святой отец, наверняка хотите уверить меня, что от скуки и впалых щек можно спастись любовью к мужу и ребенку. Хотите, но боитесь прозвучать слишком далеким от мирских печалей. Что ж, я верю. Верю, честное слово. Только вот я ненавижу мужа. И сына тоже.

Она замолчала, ожидая возмущенной реакции священника. Ее не последовало.

– Только подумайте, –  продолжила она, –  сколько страданий принес мне этот ребенок –  родовые муки, страх смерти.

– Конечно, –  согласился священник, –  деторождение – ужасный опыт для женщины.

– Что-то не слишком приличный разговор получается, –  заметила миссис Тидженс. –  Перешли от грехопадения к родам. Конечно, вы священнослужитель, а мама моя мать, все свои. Однако сестра Мария в монастыре любила повторять: «К семейной жизни следует относиться, надев лайковые перчатки». Мы же хватаем ее грубыми лапами.

Отец Консет упорно хранил молчание.

– Ждете еще признаний? Что ж, извольте.

Сильвия набрала побольше воздуха в легкие.

– Хотите знать, отчего я ненавижу мужа? Я вам скажу. Он беззастенчиво аморален. Нет, не в действиях, но во взглядах. От его высказываний мне неудержимо хочется воткнуть в него нож, а ведь он еще и прав временами. Ничего, я знаю, чем его задеть. Я отыграюсь. Чурбан бесчувственный, сидит в своих клубных креслах часами. Будто не живой. Но я заставлю его поморщиться от боли. Он ведь привязчивый –  так это называется? Например, питает слабость к нелепому Макмастеру, к матери (он ее практически боготворит, будто она святая). Еще к старой няньке, которая смотрит за ребенком, и к ребенку тоже. Стоит мне бровью повести или косо глянуть в их сторону, он ужасно страдает. Молча ворочает глазами. Сказать, разумеется, ничего не может. Он же джентльмен!

– Ну не знаю… –  проворчал отец Консет. –  Не замечал за ним аморальности. Я общался с твоим мужем, когда жил у вас неделю до рождения ребенка. Мы много разговаривали. Он достойный малый, мы почти во всем сходимся, за исключением вопроса причастия, да и в нем не слишком отличаемся.

– Достойный? –  переспросила миссис Саттеруайт. –  Такого, как он, еще надо поискать. Твой отец и Тидженс –  вот два примера достойного человека.

– Ах, вы ничего не знаете. Будьте же справедливы, –  вздохнула Сильвия. –  Вот представьте. Читаю я воскресную «Таймс» и невзначай говорю мужу, с которым, кстати, мы всю неделю не разговаривали: «Удивительно, до чего дошла медицина. Вы читали последние новости?» Этот всезнайка мгновенно влезает на любимого конька и начинает доказывать –  причем аргументированно, что ради спасения человечества слабых детей нужно умерщвлять в младенчестве. Тут любой растеряется. Тидженс тем временем объяснит онемевшему собеседнику, что необходимо отменить смертную казнь для убийц. Помнится, я его спросила: запоры достаточный повод для умерщвления? Маршан тогда как раз жаловалась, что у ребенка нерегулярный стул, что пагубно отражается на здоровье. О, тут Тидженс сразу же приуныл. Он души не чает в ребенке, хоть и догадывается, что, возможно, отец не он. Разве это не аморально? Заявлять, что убийц нужно сохранять для размножения, потому что они отчаянные ребята, а детей казнить, потому что они болеют. Он кого хочешь в чем угодно убедит.

– А не удалиться ли вам в монастырь, –  почти ласково начал отец Консет, –  на месяц-другой?

– Нет, это исключено.

– Есть одна женская обитель премонстрантов около Беркинхеда, туда многие ездят, –  продолжил святой отец. –  Готовят прекрасно, можно привезти свою мебель и горничную, если услуги монахинь вас не устроят.

– Это невозможно, –  повторила Сильвия. –  Вы же сами понимаете. Сразу пойдут слухи. Кристофер слышать об этом не захочет.

– Боюсь, Сильвия права, –  поддержала миссис Саттеруайт. –  Я тут и так уже четыре месяца отсиживаюсь, спасая ее репутацию. А у меня поместье. Новый управляющий через неделю прибудет.

– И все же… –  вкрадчиво упорствовал святой отец, –  на месяцок или на пару недель… многие дамы так делают… Подумайте.

– Знаю, чего вы добиваетесь, –  сердито перебила Сильвия. –  Вам отвратительна мысль, что я от одного мужчины сразу уйду к другому.

– Ну неплохо бы с перерывом, как по мне, –  сказал святой отец. –  Ради приличия.

Сильвия неестественно выпрямилась на своем диване.

– Приличия? –  воскликнула она. –  По-вашему, я веду себя неприлично?

Святой отец наклонил голову вперед, будто собирался идти против ветра.

– Неприлично, –  подтвердил он. –  И бессердечно. Могла бы хоть попутешествовать немного.

Сильвия провела рукой по длинной шее.

– Понятно, –  произнесла она, –  хотите уберечь Кристофера от унижения. О, ему, конечно, будет дурно. Я на это и рассчитываю. Так я хоть немного отыграюсь.

– Довольно, женщина! Не желаю больше слушать! –  заявил святой отец.

– Придется, –  возразила Сильвия. –  Слушайте же. Я вернусь к Тидженсу. Буду ему верной женой. Никогда не нарушу этой клятвы. Буду до конца дней умирать от скуки. Но есть одна отрада. Мучить его! И я помучаю. Знаете как? Есть много способов. В крайнем случае буду дурно влиять на ребенка, этого он точно не перенесет. –  Она немного запыхалась и округлила карие глаза так, что стали видны белки. –  Я сведу с ним счеты. Я знаю, как его задеть. А с помощью него отомщу и вам за то, что меня мучили. Я ехала без остановок от самой Бретани. Не спала. Но я могу.

Отец Консет потянулся к карману сутаны.

– Сильвия Тидженс, –  произнес он, –  у меня для таких случаев припасена бутылочка святой воды. Сейчас вот орошу тебя, чтоб изгнать демонов!

Сильвия медленно вытянулась на диване, будто кобра в кольцах пышных юбок. Лицо было мертвенно бледным, глаза сверкали.

– Вы… как вы смеете!

Осторожно спустив ноги, она измеряла глазами расстояние до двери.

– Вы не посмеете, –  повторила она. –  Я пожалуюсь епископу.

– Епископ не поможет, когда святая вода прожжет твою плоть, –  посулил священник. –  Ступай же и прочти пару раз молитву Деве Марии. Тебе не помешает. И больше не говори при мне про совращение ребенка.

– Не буду, –  откликнулась Сильвия. –  Я не должна была…

Ее фигура вновь темным силуэтом застыла в освещенном дверном проеме.

Когда дверь за ней закрылась, миссис Саттеруайт произнесла:

– Зачем вы так? Вам, конечно, лучше знать, святой отец, но угрожать святой водой, по-моему, чересчур.

– Она сама виновата. Глупая девчонка. Участвовала в темных мессах вместе с миссис Профумо и этим типом –  не помню, как его зовут. Они там перерезают горло козленку и разбрызгивают кровь. Поэтому Сильвия испугалась. Глупости, конечно. Что-то вроде хиромантии или гадания на кофейной гуще –  мерзко, но все же не грех, если подумать. В основе любой молитвы (будь то светлой или темной) лежит намерение, а у них в голове пусто. Однако, памятуя свои темные мессы, она и сегодняшний случай не забудет.

– Что ж, вам виднее, святой отец, –  лениво заметила миссис Саттеруайт. –  Давно я не видела Сильвию в таком волнении. Так что же, по-вашему, ее ждет?

– Ах, это… Для нее настанет ад на земле, когда ее муж влюбится до безумия в другую женщину и сбежит, сверкая пятками. Но ей лучше этого не знать.

Миссис Саттеруайт, глядя в пространство, кивнула:

– Да, об этом я не подумала… Однако Тидженс вряд ли влюбится. Он порядочный человек.

– Что ему помешает? –  спросил священник. –  Что убережет, кроме милости господней, коей он пока не удостоился? К тому же он молодой и здоровый, и если они не будут жить… как муж и жена… что ему еще останется? Вот тогда… тогда она разнесет дом до основания. Земля задрожит от ее гнева.

– Думаете, Сильвия настолько опасна? –  спросила миссис Саттеруайт.

– Как и любая женщина, потерявшая мужчину, над которым издевалась много лет, –  предрек священник. –  Чем больше она привыкает к этому занятию, тем меньше захочет его отпускать.

Миссис Саттеруайт мрачно смотрела в сумерки.

– Бедный Тидженс. Не будет ему покоя, –  вздохнула она. –  Что случилось, святой отец?

– Она же подлила мне сливок, а я, дурень, выпил. Теперь не смогу служить за отца Рейхарда. Побегу разбужу викария, который живет в лесу.

У двери, держа свечу, он обернулся:

– Вы б лучше полежали сегодня-завтра, если сможете. Поваляйтесь с мигренью, пусть Сильвия за вами присмотрит. В Лондоне вам придется рассказывать, как дочка вас выхаживала. Мне б не хотелось, чтоб вы врали больше, чем нужно. Понаблюдаете за ней, подметите парочку мелочей, чтобы врать правдоподобнее. Ну, к примеру, как она задевает рукавами пузырьки с лекарствами или еще что-нибудь! Почему бы не уберечь прихожан от скандала, если есть такая возможность?

Он заспешил вниз по лестнице.

Глава третья

От легкого скрипа открываемой Макмастером двери Тидженс буквально подпрыгнул. Он сидел в домашнем халате, сосредоточенно раскладывая пасьянс в спальне-мансарде. Скошенный потолок был разделен черными дубовыми балками, они же разбивали стены, выкрашенные модной кремовой краской, на ровные квадраты. Также в комнате стояли кровать с балдахином и угловой шкаф из черного дуба; на щербатом, но отполированном дубовом полу лежало множество циновок. Тидженс, который терпеть не мог эти натертые воском реликвии, сидел в центре комнаты за хлипким карточным столиком под совершенно неуместной в данной обстановке электрической лампой с белым абажуром.

Они поселились в старинном доме, по моде тех дней отреставрированном и переделанном в гостиницу. Место выбрал любитель старины Макмастер. Тидженс, не желая оспаривать вкусы друга, согласился, хотя сам предпочел бы удобный и современный вариант –  менее вычурный и более дешевый. Привыкший к тому, что он называл «естественной ветхостью» мрачного и запутанного йоркширского особняка, он не любил находиться среди кое-как собранных антикварных предметов –  будто сидишь на сцене, среди декораций. Макмастер, напротив, с большим удовольствием и крайне серьезным видом проводя кончиками пальцев по кромке какого-нибудь почерневшего от времени комода, в зависимости от ситуации заявлял, что это «настоящий Чиппендейл» или «яковетинский дуб». Как будто, прикасаясь к каждому новому предмету мебели, становился серьезнее и весомее. Тидженс, едва взглянув, объявлял вещь «уродством» и подделкой и, если дело доходило до мнения профессионалов в области старинной мебели, чаще всего оказывался прав –  Макмастер в таких случаях вздыхал и продолжал нелегкий путь познания. В конце концов, в результате упорного труда его даже стали приглашать в Сомерсет-Хаус оценивать крупные имения для оформления наследства –  занятие престижное и крайне доходное.

Тидженс досадливо выругался –  мало того, что Макмастер заставил его вздрогнуть, он это еще и заметил.

Макмастер, торжественно одетый к ужину и оттого особенно миниатюрный, сказал:

– Прости, старина, знаю, как ты не любишь, когда тебя прерывают. Но генерал в ярости.

Тидженс, неловко поднявшись, подошел к складному умывальному столику восемнадцатого века из розового дерева, где стоял недопитый бокал виски с содовой, и сделал огромный глоток. Растерянно оглянувшись, заметил записную книжку на бюро Чиппендейла, что-то быстро набросал карандашом и вновь посмотрел на приятеля.

– Прости, –  вновь извинился тот. –  Я, должно быть, помешал важным расчетам.

– Вовсе нет, я просто размышляю, –  откликнулся Тидженс. –  Я рад, что ты зашел. Что ты говорил?

– Генерал в ярости. Правильно, что ты не пошел на ужин.

Тидженс ответил:

– Нет… Он не в ярости. Напротив, доволен, как слон, что не пришлось общаться с суфражистками.

– Он сказал, что завтра полиция будет искать их по всей стране, а тебе лучше уехать первым же поездом.

Тидженс сказал:

– Я не поеду. Не могу. Мне надо дождаться телеграммы от Сильвии.

– Какая досада, –  простонал Макмастер. –  Пусть телеграмму перешлют в Хайт?

Тидженс с некоторым раздражением ответил:

– Говорю тебе, я никуда не поеду! Я все уладил с полицией и свиньей министром. Даже вылечил лапку канарейки жены констебля. Сядь и успокойся. Полиция не тронет таких, как мы.

– Кажется, ты не понимаешь, что говорят в обществе, –  возразил Макмастер.

– Конечно, понимаю. Особенно типы вроде Сэндбаха. Садись, говорю тебе. Выпей виски.

Он подлил себе виски и с бокалом в руке тяжело опустился в низкое рыжеватое плетеное кресло с пестрыми подушками. Кресло сильно прогнулось под его весом, а ворот халата сбился к подбородку.

– Что с тобой? –  спросил Макмастер, глядя в покрасневшие глаза Тидженса.

– Говорю тебе –  я жду телеграмму от Сильвии.

– Понятно. Однако сегодня она уже не придет, уже почти час ночи.

– А вдруг придет? –  возразил Тидженс. –  Я договорился с почтмейстерами до самого Лондона. Хотя вряд ли, Сильвия телеграфирует в самый последний момент, чтобы позлить меня. Как бы то ни было, я ожидаю телеграмму от жены и выгляжу соответственно.

– Эта женщина – жестокосердое чудовище, каких еще… –  начал было Макмастер.

– Не забывай. Речь идет о моей жене, –  перебил Тидженс.

– А как еще прикажешь говорить о Сильвии? –  возразил Макмастер.

– Правила просты, –  пояснил Тидженс. –  В отношении дамы позволительно изложить только достоверные, лично известные тебе факты. Никаких комментариев. Ты же в данном случае фактами не располагаешь, поэтому придержи язык.

Макмастер глубоко вздохнул, подумав: если друг пришел в такое состояние после шестнадцати часов ожидания, что будет дальше?

– О Сильвии я смогу говорить не раньше, чем выпью еще пару стаканов виски, –  сказал Тидженс. –  Пока предлагаю обсудить другие неприятности. Светленькую звали Уонноп. Валентайн Уонноп.

– Это же фамилия профессора!

– Да, она дочь покойного профессора Уоннопа, –  подтвердил Тидженс. –  А также известной писательницы.

– Но… –  вставил было Макмастер.

– После смерти отца год работала служанкой, чтобы прокормить семью, –  продолжил Тидженс. –  В настоящий момент ведет хозяйство матери-писательницы в недорогом коттедже. Полагаю, обе должности сподвигли ее бороться за права женщин.

– Но… –  опять заикнулся Макмастер.

– Эту информацию поведал мне констебль, пока я накладывал шину канарейке его жены.

– Тот самый полицейский, которого ты сбил с ног? –  слегка вытаращил глаза Макмастер. –  Значит, он знаком с этой мисс… Уонноп?

– Ты наверняка думаешь, что полиция Суссекса умом не блещет, –  продолжал Тидженс. –  И глубоко ошибаешься. Констебль Финн достаточно умен, чтобы узнать молодую даму, которая много лет организовывала спортивные соревнования с чаепитием для жен и детей полицейских. Он говорит, что мисс Уонноп рекордсменка по бегу на четверть и полмили, прыжкам в высоту и длину, а также установила рекорд в толкании ядра в Восточном Суссексе. Это объясняет, почему она так изящно перемахнула через канаву. Как же обрадовался старый добряк, когда я передал ему приказ оставить девушку в покое. Признался, что у него никогда не хватило бы духу вручить ордер дочке профессора. Другая девушка, та, что визжала, не местная, вероятно, из Лондона.

– Ты «передал приказ» полицейскому? –  недоумевал Макмастер.

– Да, от имени достопочтенного Стивена Феника Уотерхауса попросил его каждое утро сообщать начальнику, что поиск не дал результатов. Также вручил ему новенькую пятифунтовую купюру от кабинета министров и пару фунтов от себя –  на новые брюки. Поэтому он самый счастливый констебль в Суссексе. Достойный малый, научил меня, как различать следы самца выдры и беременной самки. Но это тебе вряд ли интересно.

Помолчав, он продолжил:

– Не смотри так –  у тебя невообразимо глупый вид. Я разве не говорил, что ужинал со свиньей министром? Нет, нехорошо называть его свиньей после того, как он накормил меня ужином. К тому же он весьма достойный малый.

– Ты не рассказывал, что ужинал с мистером Уотерхаусом, –  ответил Макмастер. –  Надеюсь, ты не забыл, что он, кроме всего прочего, президент комиссии по управлению госдолгом, и весь департамент, включая нас с тобой, целиком зависит от него.

– Видишь, не только ты ужинаешь с великими мира сего, –  сказал Тидженс. –  Мне надо было с ним переговорить об отчете, который их министерская шайка заставляет меня подделывать. Высказать все, что я думаю.

– О нет! –  ахнул Макмастер, на лице его отразилась паника. –  Никто не просил… подделывать. Лишь порекомендовали произвести исчисления на основе отобранных данных.

– Как бы там ни было, я высказал свое мнение. При ставке в три пенса вся наша страна –  и он как политик тоже –  катится в тартарары.

– Боже правый, –  пробормотал Макмастер. –  Ты забыл, что тоже служишь в государственном департаменте? Он мог бы…

– Мистер Уотерхаус спросил, не соглашусь ли я стать секретарем в его отделе. И когда я ответил: «Идите к черту!», два часа ходил за мной и уговаривал. Я как раз вычислял вероятности на основе ставки в четыре с половиной пенса, когда ты меня прервал. Я обещал предоставить отчет к понедельнику –  в час тридцать у него будет важное совещание.

– Быть не может… Ей-богу, только ты на такое способен.

– Мистер Уотерхаус тоже так сказал, –  откликнулся Тидженс. –  Старик Инглби навел его на эту мысль.

– Очень надеюсь, что ты ответил вежливо.

– Я сказал ему, что дюжина человек выполнит задачу не хуже меня, например ты.

– Я не смог бы, –  ответил Макмастер. –  Конечно, я пересчитал бы ставку с трех до четырех с половиной пенсов. Но к актуарным вариациям (а их там миллион) даже не притронулся бы.

– Не хочу, чтобы мое имя упоминалось в этом безобразии, –  небрежно сказал Тидженс. –  Когда буду отдавать ему отчет в понедельник, скажу, что основную работу выполнил ты.

Макмастер лишь застонал.

Стон этот был вызван не только переживаниями за Тидженса. Макмастер желал гениальному другу успехов, отчасти потому, что успешность Тидженса была гарантом его, Макмастера, благополучия. По окончании Кембриджа Макмастер занял весьма достойную, но далеко не первую позицию среди студентов-математиков и большего не желал. Середина списка –  весьма выгодная позиция: твою кандидатуру рассмотрят, но и не будут возлагать слишком больших надежд. Однако, когда Тидженс, выпустясь два года спустя, стал вторым, а не первым, Макмастер ужасно расстроился. Он прекрасно знал, что Тидженс просто недостаточно старался и –  десять шансов к одному –  намеренно уступил первое место. Ему ничего не стоило возглавить список.

Действительно, в ответ на причитания Макмастера Тидженс признался, что не хотел всю жизнь носить ярлык «лучшего выпускника».

Макмастер давно решил для себя, что самая надежная стратегия –  быть на самом верху, ничем особо не выделяясь, но находясь в окружении титулов и званий. Он мечтал гулять по Пэлл-Мэллу под руку с лучшим выпускником Кембриджа (можно даже с ярлыком) или с самым молодым лордом-канцлером в истории Англии, фланировать по Уайтхоллу, непринужденно беседуя со всемирно известным писателем, приветствуя по пути лордов, представителей казначейства. Вечерами заседать в клубе, наслаждаясь компанией и пользуясь уважением высокопоставленных друзей. Вот что означало благополучие.

Он совершенно не сомневался, что Тидженс на данный момент самый гениальный человек в Англии, поэтому ничто так не мучило его, как мысль, что Тидженс не сделает блестящей и стремительной карьеры, ведущей к очень важной должности на поприще государственной службы. Он был готов, да что там –  желал всем сердцем, чтобы Тидженс его превзошел. Однако тот факт, что карьера у Тидженса пока не складывалась, в глазах Макмастера не бросало тень на государственные службы.

Все же Макмастер не терял надежды. Он ясно отдавал себе отчет, что существуют другие пути к успеху, нежели тот, что он выбрал для себя. Лично он даже в страшном сне не поправил бы вышестоящего –  даже самым почтительным образом; Тидженс же держал любого начальника за полного дурака, но никто на него не обижался. Разумеется, он был не просто Тидженс, а Тидженс из Гроуби; однако можно ли протянуть на этом всю жизнь? Времена меняются, Макмастер считал, что наступает век демократии. А Тидженс продолжал обеими руками отталкивать возможности и творить черт знает что. Не день, а катастрофа. Макмастер поднялся и налил себе виски: ему необходимо было выпить, чтобы успокоиться. Тидженс ссутулился в своем кресле, уставившись в пространство.

– Налей! –  Он, не глядя на Макмастера, протянул бокал. Макмастер налил виски неверной рукой.

– Еще! –  сказал Тидженс.

– Уже поздно. Мы завтракаем у Дюшменов, –  возразил Макмастер.

– Не волнуйся. Мы обязательно придем повидать твою красавицу. Посиди со мной еще четверть часа. Мне нужно с тобой поговорить.

Макмастер присел, прокручивая в голове события дня. Началось с несчастья, несчастьем и закончилось.

В памяти всплыли прощальные слова генерала Кэмпиона, вызвав горькую усмешку. Высокий и слегка скрюченный генерал, прихрамывая, проводил его до дверей в поместье Маунтби и на прощание похлопал по плечу.

– Послушайте, Кристофер Тидженс прекрасный малый. Но ему не хватает присмотра хорошей женщины. Проследите, чтобы он вернулся к Сильвии как можно скорее. Что? Повздорили? Не слишком серьезно? Крисси волочился за юбками? Нет? Наверняка ведь не без этого.

Повергнутый в ужас, Макмастер застыл столбом.

– Нет-нет! –  промямлил он.

– Мы их обоих давно знаем, –  продолжал генерал. –  Особенно леди Клодин. Поверьте мне, Сильвия прекрасная девушка. Кристально честная и верная душа. Смелая –  сам черт не страшен. Видели бы вы ее на охоте в Белвуаре. Да вы ее тоже знаете. Верно?

Макмастер смог лишь вымолвить, что действительно знает Сильвию.

– Если так, –  продолжал генерал, –  то согласитесь со мной, что, если между ними что-то неладно, в этом виноват он. Если что, мы на него обидимся. Очень! Ноги его в этом доме не будет. Но он сказал, что поедет к Сильвии и миссис Саттеруайт.

– Полагаю… –  запнулся Макмастер, –  полагаю, что поедет.

– Если так, –  опять повторил генерал, –  то все в порядке. Кристоферу Тидженсу определенно необходим присмотр хорошей женщины. Он блестящий парень. Я мало кого из нынешней молодежи… почти уважаю. Женщина ему необходима –  для стабильности.

В машине по дороге из Маунтби Макмастер еле сдерживался, чтобы не проклясть генерала вслух. Ему хотелось кричать, что генерал твердолобый старый дурак, который лезет не в свое дело. Однако в машине сидели два секретаря министра, достопочтенного Эдварда Фенвика Уотерхауса, который, будучи глубоким либералом, приехавшим поиграть в гольф на выходные, предпочел не ужинать в доме консерватора. В то время имела место ожесточенная вражда между партиями, явление новое для политической жизни Англии. Двум молодым помощникам, впрочем, приехать не возбранялось.

Макмастер не без удовольствия отметил, что эти двое относятся к нему с неким почтением. Они видели, как он запросто общался с генералом, лордом Кэмпионом. Секретарей и шофера заставили ждать, пока генерал похлопывал гостя по плечу и, придерживая за локоть, что-то нашептывал ему на ухо.

Впрочем, это было единственным приятным впечатлением в тот день.

Начался он с письма Сильвии, а закончился, если это был конец, еще более ужасно –  хвалебной речью генерала в ее адрес. Макмастер весь день собирался с духом для крайне неприятного разговора с Тидженсом. Как убедить его, что он обязан развестись с женой ради своего спокойствия, друзей и близких, карьеры, ради собственного достоинства, наконец?

Однако Тидженс сам подтолкнул приятеля к разговору. Все было очень неприятно. Они приехали в Рай к ланчу, за которым Тидженс уговорил почти целую бутылку бургундского. За столом вручил Макмастеру письмо Сильвии, попросив ознакомиться с содержанием на случай, если в будущем ему понадобится дружеский совет.

Письмо оказалось необыкновенно дерзким и на редкость бессодержательным. Кроме сухого заявления «я готова вернуться», оно упоминало лишь тот факт, что миссис Тидженс нуждается и больше не может обходиться без услуг своей горничной, которую она называла Алло-Центральная. Если Тидженс желает, чтобы она, миссис Тидженс, вернулась, пусть проследит, чтобы Алло-Центральная встречала ее на пороге, и так далее. Дальше шла приписка, что она не потерпит в спальне никого (подчеркнуто), кроме своей горничной. Поразмыслив, Макмастер решил, что для женщины, которая хочет вернуться к мужу, лучшего послания не придумаешь. Если бы она пустилась в оправдания и объяснения, десять шансов к одному, что Тидженс решил бы, что не может жить с женщиной, обладающей столь дурным вкусом. Однако Макмастер никогда не сомневался, что во вкусе Сильвии не откажешь.

Тем не менее письмо лишь утвердило его намерение призвать друга к разводу. Взяться за дело он планировал прямо в экипаже, по дороге к преподобному мистеру Дюшмену, который в молодые годы был учеником мистера Раскина, а также был знаком и покровительствовал поэту-художнику, герою монографии Макмастера. Тидженс предпочел не ехать. Сказал, что побродит по городу до четырех тридцати и встретится с Макмастером в гольф-клубе. Он не расположен заводить новые знакомства. Макмастер, зная, как тяжело сейчас другу, нашел довод вполне разумным и поехал в Иден Хилл один.

Миссис Дюшмен произвела на Макмастера необычайно глубокое впечатление. Он был склонен очаровываться почти любой женщиной и знал за собой эту слабость, однако миссис Дюшмен поразила его с первой секунды, как ни одна другая. В гостиной были еще две девушки, которые мгновенно исчезли при его появлении, потом он увидел из окна, как они проезжают на велосипедах, но понял, что вряд ли узнает их, если увидит вновь. Когда хозяйка поднялась ему навстречу со словами: «Неужели к нам пожаловал мистер Макмастер?», другие женщины перестали для него существовать.

Преподобный мистер Дюшмен, без всякого сомнения, был украшением англиканской церкви, поскольку обладал большим состоянием и прекрасным вкусом. Сам приходской дом, большой и уютный на вид особняк из старинного красного кирпича, примыкал к самому большому амбару для хранения церковного налога, какой Макмастеру доводилось видеть. Церквушка, крытая простой дубовой дранкой, примостилась между домом и амбаром и была настолько проста на вид, что, если бы не маленькая колокольня, ее можно было бы принять за коровник. Все три здания располагались на самом краю гряды низких холмов, с которых открывался вид на равнину Ромни-Марш. С севера усадьбу огораживал ровный ряд вязов, а с юго-запада –  высокая живая изгородь из роскошных тисов и кустарников. Поскольку крестьянских лачуг не наблюдалось на расстоянии целой мили, усадьбе ничто не мешало украшать собой местность, говоря о богатстве и прекрасном вкусе хозяина.

Макмастер именно так и представлял себе идеальный дом англичанина. Гостиную, где приняла его миссис Дюшмен, он, вопреки обычной наблюдательности и вниманию к мелочам, почти не рассмотрел –  запомнилось лишь ощущение гармонии. Три высоких окна выходили на безупречную лужайку, по которой в одиночку и группами были разбросаны кусты штамбовых роз –  симметричные полусферы зелени, усыпанные цветами, словно вырезанными из розового мрамора. За лужайкой виднелась низкая каменная стена, за которой поблескивала на солнце безмятежная болотистая равнина.

Деревянная мебель была блестящей и насыщенно-коричневой от частой полировки. Немногочисленные картины, как сразу же подметил Макмастер, принадлежали кисти Симеона Соломона (одного из менее выразительных и неустоявшихся представителей эстетизма): бледные девы в ореоле света держали в руках нечто похожее на лилии. Не лучший представитель модного течения. Макмастер понял, а позже миссис Дюшмен подтвердила догадку, что более ценные экземпляры мистер Дюшмен держал в кабинете, а в помещении, доступном публике, с легкой иронией и пренебрежением повесил работы послабее. Отчего еще больше вырос в глазах Макмастера.

Сам мистер Дюшмен, однако, отсутствовал, и найти время для встречи с ним оказалось непростым делом. По словам жены, пастор был особенно занят в выходные. «Как обычно», –  добавила она с рассеянной улыбкой, из чего Макмастер сразу заключил, что все священники, как правило, бывают заняты по выходным. Миссис Дюшмен не слишком решительно пригласила мистера Макмастера с другом на ланч –  назавтра, в субботу. Макмастер уже обещал сыграть парную партию в гольф с генералом Кэмпионом –  полраунда с двенадцати до часу тридцати, полраунда с трех до половины четвертого. В шесть тридцать они с Тидженсом должны были сесть на поезд в Хайт, что исключало ужин или чай.

С подобающим случаю, но не слишком бурным сожалением миссис Дюшмен воскликнула:

– Ах, какая досада! Вы непременно должны увидеться с моим мужем и посмотреть на картины, вы ведь проделали такой длинный путь.

Из соседней комнаты доносились громкие звуки –  собачий лай, скрежет, будто кто-то передвигал мебель или дорожные сундуки, гортанные восклицания.

– Шумно, –  рассеянно произнесла миссис Дюшмен своим глубоким голосом. –  Пойдемте лучше в сад, я покажу вам розы моего мужа, если вы не слишком торопитесь.

– «В тени волос твоих блеснул твой взгляд», –  пробормотал себе под нос Макмастер²¹.

Глаза миссис Дюшмен, темно-серые и глубокие, и вправду находились в тени иссиня-черных, безупречно уложенных волос. Они с идеальной симметрией обрамляли ее высокий лоб. Макмастер, никогда прежде не замечавший подобного явления, мысленно отметил наблюдательность и талант героя своей монографии.

Солнечный свет подчеркивал красоту миссис Дюшмен. Смуглая кожа сохранила ровный оттенок, лишь скулы слегка окрасились нежным румянцем. Идеальный овал лица и точеный подбородок придавали ей сходство с алебастровым ликом святой.

– Вы ведь шотландец, –  заметила она. –  Я и сама из старого доброго Эдинбурга.

Макмастер догадывался. Он тут же признался, что родом из портового городка Лит. Ему и в голову не приходило что-либо скрывать от миссис Дюшмен.

Она принялась настаивать:

– Ах, вы непременно должны увидеть моего мужа и картины. Хм… Мы что-нибудь придумаем. Как насчет завтрака?

Макмастер сказал, что они с другом состоят на государственной службе и привыкли рано вставать. Ему очень хотелось позавтракать в этом доме.

– Договорились! Без четверти десять вас будет ждать машина. Ехать всего десять минут, так что вам не придется долго голодать.

Заметно оживившись, она уверила Макмастера, что будет рада видеть и его друга тоже. Пусть скажет Тидженсу, что его познакомят с очаровательной мисс Уонстед (так расслышал Макмастер). И, возможно, еще с одной дамой. Также с мистером Хорстедом (или что-то в этом роде), младшим викарием ее мужа.

– Да, достаточно большая компания, –  добавила она задумчиво. –  Должно быть весело и шумно. Надеюсь, ваш друг не молчун.

Макмастер пробормотал что-то про лишние хлопоты.

– Да ну что вы! –  воскликнула хозяйка. –  К тому же это пойдет на пользу моему мужу. –  Она пояснила: –  Мистер Дюшмен часто тоскует. Возможно, здесь слишком одиноко. –  И закончила весьма неожиданно: –  Даже ему.

По дороге назад в коляске Макмастер сказал себе, что миссис Дюшмен весьма необычная дама. Однако с ней он почувствовал, будто вернулся в давно покинутое, но любимое место. Ему было тепло и уютно. Наверное, отчасти сказалась ее «эдинбуржскость». Макмастеру понравилось придуманное им слово. Высшее общество Эдинбурга, которого он никогда не был удостоен лично, но встречал в книгах, отличалось прекрасными хозяйками салонов: умными, тонкими, обладающими прекрасным чувством юмора, принимавшими гостей в залах с высокими потолками без излишней роскоши, зато с радушием. Возможно, лондонским салонам недоставало именно «эдинбуржскости». Миссис Кресси, достопочтимая миссис Лиму и миссис Дилони были безупречны –  манерами, умением говорить и держать себя. Но как же им не хватало молодости, эдинбуржского шарма и элегантности, присущих миссис Дюшмен!

Миссис Дюшмен двигалась с уверенной плавностью и несла в себе загадку, неподвластную возрасту, а на вид ей было не больше тридцати. Впрочем, ее невозможно было представить за неким занятием, требующим физической силы и молодости. К примеру, миссис Дюшмен никогда не стала бы бегать, она будто плыла в пространстве. Макмастер попытался вспомнить, как выглядело ее платье.

Определенно темно-синее, шелковое –  изысканный плотный шелк, слегка шероховатый, отдающий серебристым блеском в складках. Да, темно-синий насыщенный цвет. Покрой классический и в то же время необычный –  идеально облегающий фигуру. Рукава широкие, но удачно подогнанные. Тяжелые бусы из блестящего янтаря на темно-синем фоне. Рассматривая розовые кусты мужа, миссис Дюшмен заметила, что цветы напоминают ей закатные облачка, спустившиеся на горы, чтобы укутать их на ночь. Прелестное сравнение.

«Она хорошо подошла бы Тидженсу, –  подумал Макмастер. И тут его осенило: –  Почему бы ей не стать его путеводной звездой?»

Перед ним словно открылось будущее. Он представил, как Тидженс покровительствует миссис Дюшмен, благопристойно, искренне и верно, на глазах облагораживаясь от этого союза. А сам Макмастер через пару лет, встретив наконец даму сердца, привезет ее к миссис Дюшмен. Дама его сердца (сдержанная, но юная и впечатлительная) сядет к ее ногам и будет перенимать искусство одеваться, носить янтарь, склоняться над штамповыми розами, а также уверенную загадочность и эдинбургский шарм.

Воодушевленный, Макмастер нашел Тидженса в местном гольф-клубе –  просторном павильоне, крытом гофрированным железом. Тидженс, генерал Кэмпион и муж его сестры, преподобный Пол Сэндбах, депутат от консервативной партии, пили чай среди мебели из мореного с зеленью дерева и иллюстрированных журналов.

– Завтра мы завтракаем у Дюшменов. Надеюсь, ты не против? –  с порога объявил Макмастер, не постеснявшись посторонних.

Генерал любезно сказал Тидженсу:

– Завтрак у Дюшменов? Большая удача! Это будет лучший завтрак в твоей жизни. –  Он обратился к шурину: –  Не то что жалкое подобие кеджери²², которым моя сестрица Клодин потчует нас каждое утро.

– Мы честно пытались украсть у них повара, –  откликнулся шурин. –  Клодин каждый раз пытается его переманить.

Генерал любезно обратился к Макмастеру (он всегда говорил любезно, с полуулыбкой, мягко выговаривая согласные):

– Мой шурин, разумеется, шутит. Сестра ни в коем случае не собирается переманивать повара. Тем более у Дюшмена. Она побоялась бы.

– А кто бы не побоялся? –  хмыкнул Сэндбах.

Оба джентльмена сильно хромали –  мистер Сэндбах от рождения, а генерал в результате легкой, но недолеченной травмы, полученной в автомобильной аварии. У генерала была лишь одна слабость –  он самонадеянно полагал, что может обойтись без шофера, а поскольку водил он неумело и неаккуратно, то аварии случались часто. У мистера Сэндбаха было смуглое круглое лицо, как у бульдога, и буйный нрав. Его два раза отстраняли от обязанностей депутата за то, что он назвал министра финансов «лжецом и пронырой», и до сих пор не восстановили.

Макмастер занервничал. С его чувствительностью он, разумеется, сразу ощутил в воздухе натянутость. Тидженс, застыв в напряженной позе, смотрел прямо перед собой. Воцарилось неловкое молчание. За его спиной сидели два типа с багровыми лицами в ярко-зеленых пиджаках и красных шерстяных жилетках. Один –  лысеющий и светловолосый, другой –  напомаженный до жирного блеска брюнет, обоим было около сорока пяти лет. Они смотрели на столик Тидженса, синхронно приоткрыв рты. Подслушивали, не стесняясь. Перед каждым стояло по три пустых стакана сливовой настойки и по начатому бокалу бренди с содовой. Макмастер понял, почему генерал пояснил, что его сестра не собирается переманивать повара у мистера Дюшмена.

– Допивайте скорее чай, и двинемся, –  сказал Тидженс, вынимая из кармана несколько телеграфных бланков и раскладывая их на столе.

– Не обожгитесь. Мы все равно не начнем раньше… других джентльменов. Мы слишком долго запрягаем, –  возразил генерал.

– Крепко застряли, –  проворчал Сэндбах.

Тидженс протянул бланки Макмастеру.

– Прочти, –  попросил он, –  я вряд ли увижу тебя после партии. Ты ужинаешь в Маунтби. Генерал тебя подвезет. Леди Клод меня извинит. У меня много работы.

Макмастер забеспокоился. Тидженсу, конечно, не понравился бы ужин в Маунтби с Сэнбахами, поскольку публика собиралась важная, но очень недалекая. Тидженс называл таких людей позором партии, имея в виду партию тори. Однако Макмастер считал, что для Тидженса было бы лучше поехать на неприятный ужин, чем бродить в одиночестве по темным улочкам захолустного городка.

– Я собираюсь побеседовать с этой свиньей, –  сказал Тидженс.

Он, упрямо выставив квадратный подбородок, смотрел мимо любителей бренди. Проследив за его взглядом, Макмастер заметил лицо, которое странно смотрелось в реальности, поскольку его слишком часто изображали карикатуристы. Макмастер не мог вспомнить имени. Должно быть, политик, вероятно, министр. Но который? Он уже ничего не соображал. Краем глаза взглянув на телеграфный бланк, он заметил, что послание адресовано Сильвии и начинается словами: «Я согласен».

– Это черновик? Ты же еще не отправил? –  быстро спросил он.

– Это достопочтенный Стивен Фенвик Уотерхаус. Председатель комиссии по государственному долгу. Тот самый негодяй, который заставил нас подделать отчет, –  ответил Тидженс.

Макмастеру показалось, что хуже быть уже не может. Однако он ошибался, поскольку Тидженс добавил:

– Я собираюсь с ним потолковать. Поэтому не поеду ужинать. Это мой долг перед страной.

В голове у Макмастера помутилось. Он смутно понимал, что находится в помещении со множеством окон. Светит солнце. Плывут облачка. Розовые и белые. Пушистые… О чем-то говорят масляный брюнет и крапчатая блондинистая лысина. Слова долетали до Макмастера, но смысл давался с трудом. Масляный брюнет не повезет Герти в Будапешт. Пусть Герти не мечтает. Брюнет гоготнул, происходящее стало походить на кошмарный сон. Два молодых человека за дальним столиком, карикатурное лицо рядом с ними. Воспаленное воображение Макмастера исказило черты министра. Они стали похожи на огромную театральную маску –  блестящую, с длинным носом и раскосыми восточными глазами.

Но не такую уж неприятную. Макмастер был вигом –  по убеждению, природе и характеру. Он считал, что государственные служащие не должны иметь политических пристрастий. Тем не менее у него никак не получалось считать либерального министра уродливым. Напротив, мистер Уотерхаус казался ему откровенным, добрым и веселым. Министр внимательно слушал одного из своих молодых помощников, положив руку ему на плечо и сонно улыбаясь. Наверняка недосыпает. А затем расхохотался. Причем так, что затрясся живот. Живот, кстати, тоже добавлял министру человечности.

Какая жалость! Какая жалость! Макмастер читал цепочки слов с множеством исправлений, написанных неразборчивым почерком Тидженса. Гостей не принимать… квартира, а не дом… ребенок у сестры. Глаза бегали по строчкам. Трудно было понять смысл без знаков препинания. Масляный брюнет объяснял противным голосом, что Герти –  горячая штучка, но не брать же ее в Будапешт, где столько цыганочек. Его приятель в ответ сипел, что брюнет уже целых пять лет с Герти и у них, по-видимому, все серьезно. Тидженс, Сэндбах и генерал сидели, будто кол проглотили.

Какая жалость, думал Макмастер.

Эх, сидеть бы ему сейчас рядом со славным министром! Получать заслуженное удовольствие. Если бы не история с Тидженсом, так и было бы. Высокопоставленных гостей обычно определяют с самыми сильными игроками, а Макмастер –  определенно лучший в Южной Англии. Он пристрастился к гольфу с четырех лет. Тренировался с маленькой клюшкой и дешевым мячом, подобранным на общественном поле. Каждое утро ходил в школу для бедных, потом домой на обед, потом обратно в школу –  и домой спать. По песчаным, поросшим травой полям вдоль холодного серого моря. Набирал полные ботинки песка. Найденный дешевый мячик прослужил ему три года.

– Наказание господне! –  воскликнул Макмастер, вычленив из текста телеграммы, что Тидженс во вторник собирается в Германию.

– Да, невыносимо, –  сказал Тидженс. –  Генерал, если вы не остановите этих мерзавцев, то это сделаю я.

– Подождем, –  аккуратно шепнул генерал. –  Может быть, еще кто-то вмешается.

Масляный брюнет тем временем объявил:

– Поедем в Будапешт вместе, дружище, погудим на славу! Нас ждут девушки и турецкие бани.

Тут он зачем-то подмигнул Тидженсу. Его приятель, опустив голову и опасливо поглядывая на генерала из-под рябого лба, бормотал нечто невнятное.

– Нет, я, конечно, люблю жену, –  рассуждал брюнет. –  Она ничего. Да и Герти тоже… Герти красотка, да и вообще… Но лично я считаю, что мужчине нужно… Ох!

Он осекся. Высокий, худощавый, седовласый и раскрасневшийся генерал, положив руки в карманы, медленно направлялся к их столику. Идти было недалеко –  меньше двух ярдов, но шел он довольно долго. Теперь же стоял прямо над собеседниками, а те смотрели на него удивленно, как дети на воздушный шарик.

– Рад, что вам нравятся наши поля, джентльмены.

– Да-да! Первый класс! То есть… истинное наслаждение, –  пролепетал лысый.

– Однако, –  продолжил генерал, –  в таких местах, как церковь или, скажем, гольф-клуб, не слишком принято обсуждать… личные дела. Могут услышать посторонние.

– Что вы себе… –  начал было джентльмен с масляными волосами, приподнимаясь.

– Заткнись, Бриггс, –  шикнул на него приятель.

Генерал продолжил:

– Видите ли, я президент клуба. В мои обязанности входит следить за тем, чтобы все посетители были довольны. Надеюсь, вы меня поняли.

Генерал вернулся на место. Его трясло от негодования.

– Черт возьми, поневоле станешь грубияном, –  пожаловался он. –  Что еще оставалось?

Гости клуба просеменили в раздевалку, повисло неловкое молчание. Макмастер понял –  для присутствующих тори этот инцидент был сродни концу света. Подрыв устоев, на которых держалась Англия. С тяжелым сердцем он вернулся к телеграмме Тидженса. Тидженс собирался в Германию во вторник. Предлагал бросить службу. Немыслимо! Невообразимо!

Он принялся перечитывать телеграмму. На тонкие бланки упала тень. Достопочтимый мистер Уотерхаус стоял у стола, загораживая свет. Он сказал:

– Очень вам обязаны, генерал! Мы едва слышали друг друга из-за этих непристойностей. Такие типы дают нашим дорогим суфражисткам все основания бороться за свои права. –  И добавил: –  Приветствую, Сэндбах! Вы все отдыхаете?

– Я надеялся, что вы возьмете на себя труд их урезонить, –  вмешался генерал.

Мистер Сэндбах выставил вперед свою бульдожью челюсть, короткий ежик вздыбился у него на затылке.

– Приветствую, Хахаус! А вы все богатеете? –  ответил он.

Мистер Уотерхаус, высокий, сутулый и лохматый, приподнял полы пальто, продемонстрировав протертую до дыр подкладку.

– Что вы! Суфражистки скоро по миру пустят, –  сказал он, посмеиваясь. –  Кто из вас гений по имени Тидженс? –  добавил он, глядя на Макмастера.

– Тидженс, Макмастер, –  представил генерал.

– О, это вы! –  обрадовался министр. –  Хочу, пользуясь случаем, поблагодарить вас.

– Боже правый! За что? –  ответил Тидженс.

– Вы и сами знаете, –  ответил министр. –  Мы не смогли бы представить законопроект палате общин до следующего заседания без вашей помощи. –  Он хитро добавил, обращаясь к Сэндбаху: –  Правда, Сэндбах? –  Затем опять посмотрел на Тидженса: –  Инглби рассказал мне…

Тидженс побелел как мел и выпрямился:

– Я не имею к этому отношения. Я считаю, что…

– Тидженс! –  перебил его Макмастер, не придумав, что именно скажет дальше.

– О, не скромничайте, –  не дал договорить мистер Уотерхаус. –  Мы знаем, кого благодарить.

Тут глаза его заблестели, и он вновь обратился к Сэндбаху:

– Можно вас на минутку?

Он отошел, бросив на ходу помощнику:

– Сандерсон, налейте полицейскому выпить. Чего-нибудь покрепче.

Сэндбах, с трудом поднявшись с кресла, проковылял к министру.

– «Не скромничайте», –  передразнил Тидженс. –  Вот свинья! Мерзавец!

– Что ты разгорячился, Крисси? –  сказал генерал. –  Ты и вправду слишком скромен.

– Черт знает что такое! –  продолжил Тидженс. –  Вот до чего дошло! Чувствую, мне пора уходить из этой конторы.

– Нет-нет, ты ошибаешься. Ты неправильно понял! –  воскликнул Макмастер, потом стал торопливо пояснять ситуацию генералу: правительство поручило департаменту статистики подготовить некоторые уточняющие данные по новому законопроекту. Мистер Уотерхаус должен был представить законопроект в палате общин. Макмастер был сыт по горло этой историей.

Мистер Уотерхаус тем временем хохотал во все горло, похлопывая мистера Сэндбаха по спине. Вид у него был невероятно усталый. За стеклянными дверями появился констебль с начищенными до блеска пуговицами и оловянной кружкой в руках. Гости клуба вышли из раздевалки, застегиваясь на ходу, и по стенке пробрались к выходу.

– Куда же вы, достопочтенные? –  громко крикнул им вслед министр.

Макмастер не понимал, как Тидженс смеет называть такого добродушного и непосредственного человека мерзавцем и свиньей. Несправедливо. Он продолжил объяснять генералу.

Правительство запросило цифры из расчета В7. Тидженс, по собственной инициативе проведя сравнительный расчет Н19, доказал, что расчет В7 статистически неверен.

– Для меня это китайская грамота, –  любезно заметил генерал.

– О нет, –  неожиданно для себя возразил Макмастер. –  Все очень просто. Правительство в лице сэра Реджинальда Инглби попросило Крисси сделать простой, как дважды два, расчет, подтверждающий цифры расчета В7. На что Крисси ответил, что невозможно, умножив два на два, получить двадцать восемь.

– Понятно, правительство хотело пообещать рабочим горы денег, –  сказал генерал. –  Совершенно бескорыстно. Или в обмен на голоса.

– Ну я не знаю, сэр… –  смутился Макмастер. –  Но от Крисси требовалось лишь подтвердить.

– Похоже, он справился, чем заслужил массу похвал, –  сказал генерал. –  Что ж, никто не сомневается в способностях Крисси. Но характер у него непростой.

– Он был крайне груб с сэром Реджинальдом, –  согласился Макмастер.

– Ай-ай-ай! –  Генерал покачал головой, глядя на Тидженса.

Приняв официальный и слегка разочарованный вид, полагающийся хорошему офицеру, он произнес:

– Досадно слышать о непочтительности к старшему по званию! На любой службе.

– Мне кажется, –  кротко начал Тидженс, –  Макмастер не совсем ко мне справедлив. Вы правы, любая служба требует дисциплины. Я же всего лишь честно уведомил Инглби, что с радостью ушел бы в отставку, чтобы не выполнять это мерзкое задание.

– Не следовало этого делать, –  строго сказал генерал. –  Что было бы с армией, если все поступали бы точно так же?

Сэндбах вернулся и, болезненно морщась, опустился в низкое кресло.

– Только послушайте, что он придумал, –  посмеиваясь, начал он.

Генерал предостерегающе поднял руку:

– Минутку! Я как раз хотел сказать Крисси, что, если бы мне поручили (точнее, приказали) подавить восстание Ольстерских добровольцев²³, я бы скорее перерезал себе глотку, чем…

– Конечно, старина. Они ведь наши братья. Ты послал бы лживое правительство ко всем чертям, –  вмешался Сэндбах.

– Я хотел сказать, что я бы согласился, –  продолжил генерал. –  Исполнил бы приказ, невзирая на чувства.

– Неужели! –  воскликнул Сэндбах.

– Я не отказался, –  заметил Тидженс.

– Генерал, –  возмутился Сэндбах, –  да как вы можете? Мы с Клодин…

– Прошу прощения, –  перебил Тидженс. –  Генерал еще не закончил меня отчитывать. Замечу все же, что я не был груб с Инглби. Вырази я презрение к его словам или ему самому, это было бы грубо. Однако я этого не сделал. Он совершенно не оскорбился. Нахохлился, как голубь, но не оскорбился. К тому же я позволил себя переубедить. Признал его правоту. Он указал мне на то, что, если я откажусь, они поручат дело какому-нибудь бездарному клерку, который подделает не только результат, но и вводные данные.

– Я тоже так рассуждаю, –  согласился генерал. –  Если я не возьмусь за подавление Ольстерских добровольцев, правительство пошлет туда головорезов, которые пойдут жечь деревни и насиловать женщин. Таких в армии предостаточно. Возьмут коннахтских рейнджеров²⁴ и пойдут зачищать север. Ну, ты понимаешь… Как бы там ни было, –  он строго взглянул на Тидженса, –  нельзя грубить начальству.

– Не грубил я ему, черт побери! –  воскликнул Тидженс. –  Хватит сверлить меня добрым отеческим взглядом!

Генерал покачал головой.

– Ох уж эти гении, –  сказал он. –  Вы не способны управлять ни страной, ни армией. Тут нужны дураки вроде нас с Сэндбахом и осторожные здравомыслящие ребята, как твой друг. –  Он указал на Макмастера и, поднявшись, заявил: –  Пойдемте. Макмастер, вы со мной в паре. Говорят, вы хорошо играете. Крисси никуда не годится. Пусть Сэндбах с ним мучается.

Генерал в сопровождении Макмастера направился к раздевалке. Сэндбах, с трудом выбираясь из глубокого кресла, кряхтел:

– «Дураки вроде нас с Сэндбахом!» –  Он наконец поднялся на ноги. –  До чего страна докатилась. Мерзавцы сидят в приличных гольф-клубах. Полицейский ходит по полям за министром, чтобы защитить его от необузданных женщин. С этими я бы не церемонился, будь моя воля.

Он добавил:

– Хахаус –  игрок. Из-за вашего спора я не успел рассказать о пари, которое он предложил. Ваш друг правда один из лучших в Норт-Бервике? А вы сами?

– Макмастер на любом поле лучший.

– Надо же! Такой здоровяк!

– Что касается меня, –  сказал Тидженс, –  я терпеть не могу гольф.

– Я тоже, –  вздохнул Сэндбах. –  Что ж, будем тащиться в хвосте.