Цитаты из книги «Дневник писателя», страница 7

В ре­зуль­та­те яс­но, что са­мо­убий­с­т­во, при по­те­ре идеи о бес­с­мер­ти­и, ста­но­вит­ся со­вер­шен­ною и не­из­беж­ною даже не­об­хо­ди­мос­тью для вся­ко­го че­ло­ве­ка, чуть-чуть под­няв­ше­го­ся в сво­ем раз­ви­тии над ско­та­ми. Нап­ро­тив, бес­с­мер­ти­е, обе­щая веч­ную жиз­нь, тем креп­че свя­зы­ва­ет че­ло­ве­ка с зем­лей. Тут, ка­за­лось бы, даже про­ти­во­ре­чи­е: если жиз­ни так мно­го, то есть кро­ме зем­ной и бес­с­мер­т­на­я, то для чего бы так до­ро­жить зем­но­ю-то жиз­нью? А вы­хо­дит имен­но нап­ро­тив, ибо толь­ко с ве­рой в свое бес­с­мер­тие че­ло­век пос­ти­га­ет всю ра­зум­ную цель свою на зем­ле. Без убеж­де­ния же в сво­ем бес­с­мер­тии свя­зи че­ло­ве­ка с зем­лей по­ры­ва­ют­ся, ста­но­вят­ся тонь­ше, гни­ле­е, а по­те­ря выс­ше­го смыс­ла жиз­ни (ощущаемая хотя бы лишь в виде са­мой бес­соз­на­тель­ной тос­ки) не­сом­нен­но ве­дет за со­бою са­мо­убий­с­т­во.

Вот по­то­му-то, что на­род рус­с­кий сам был уг­не­тен и пе­ре­нес мно­го­ве­ко­вую крес­т­ную но­шу, – по­то­му-то он и не за­был сво­его «Православного де­ла» и ст­ра­да­ющих братьев сво­их, и под­нял­ся ду­хом и сер­д­цем, с со­вер­шен­ной го­тов­нос­тью по­мочь вся­чес­ки уг­не­тен­ным. Вот это-то и по­ня­ла выс­шая ин­тел­ли­ген­ция наша и всем сер­д­цем сво­им прим­к­ну­ла к же­ла­нию на­ро­да, а прим­к­нув, вд­руг, все­це­ло, ощу­ти­ла себя в еди­не­нии с ним. Дви­же­ни­е, ох­ва­тив­шее всех, было ве­ли­ко­душ­ное и гу­ман­но­е. Вся­кая выс­шая и еди­ня­щая мыс­ль и вся­кое вер­ное еди­ня­щее всех чув­с­т­во – есть ве­ли­чай­шее счас­тье в жиз­ни на­ций. Это счас­тье по­се­ти­ло нас. Мы не мог­ли не ощу­тить все­це­ло на­ше­го ум­но­жив­ше­го­ся сог­ла­си­я, разъяс­не­ния мно­гих преж­них не­до­уме­ний, уси­лив­ше­го­ся са­мо­соз­на­ния на­ше­го. Об­на­ру­жи­лась вд­руг, ясно соз­на­ва­емая об­щес­т­вом и на­ро­дом, по­ли­ти­чес­кая мыс­ль.

Но что же та­кое эта «Славянская идея в выс­шем смыс­ле ее»? Всем ста­ло яс­но, что это та­ко­е: это, преж­де все­го, то есть преж­де вся­ких тол­ко­ва­ний ис­то­ри­чес­ких, по­ли­ти­чес­ких и проч., – есть жер­т­ва, пот­реб­нос­ть жер­т­вы даже со­бою за братьев, и чув­с­т­во доб­ро­воль­но­го дол­га силь­ней­ше­му из сла­вян­с­ких пле­мен зас­ту­пить­ся за сла­бо­го, с тем, чтоб, урав­няв его с со­бою в сво­бо­де и по­ли­ти­чес­кой не­за­ви­си­мос­ти, тем са­мым ос­но­вать вп­редь ве­ли­кое всес­ла­вян­с­кое еди­не­ние во имя Хрис­то­вой ис­ти­ны, то есть на поль­зу, лю­бовь и служ­бу все­му че­ло­ве­чес­т­ву, на за­щи­ту всех сла­бых и уг­не­тен­ных в ми­ре. И это вов­се не те­ори­я, нап­ро­тив, в са­мом те­пе­реш­нем дви­же­нии рус­с­ком, брат­с­ком и бес­ко­рыс­т­ном, до соз­на­тель­ной го­тов­нос­ти по­жер­т­во­вать даже са­мы­ми важ­ней­ши­ми сво­ими ин­те­ре­са­ми, даже хотя бы ми­ром с Ев­ро­пой, – это обоз­на­чи­лось уже как фак­т, а в даль­ней­шем – все­еди­не­ние сла­вян раз­ве мо­жет про­изой­ти с иною целью, как на за­щи­ту сла­бых и на слу­же­ние че­ло­ве­чес­т­ву? Это уже по­то­му так дол­ж­но быть, что сла­вян­с­кие пле­ме­на, в боль­шин­с­т­ве сво­ем, сами вос­пи­та­лись и раз­ви­лись лишь ст­ра­да­ни­ем.

Всякое переходное и разлагающееся состояние общества порождает леность и апатию, потому что лишь очень немногие, в такие эпохи, могут ясно видеть перед собою и не сбиваться с дороги. Большинство же путается, теряет нитку и, наконец, махает рукой: "Э, чтоб вас! какие там еще обязанности, когда и сами-то никто ничего толком не умеем сказать! Прожить бы только как-нибудь самому-то, а то тут еще обязанности!"

На самом деле многие, некоторые по крайней мере, из героинь ее представляли собою тип такой высокой нравственной чистоты, какой невозможно было и представить себе без огромного нравственного запроса в самой душе поэта, без исповедания самого полного долга, без понимания и признания самой высшей красоты в милосердии, терпении и справедливости. Правда, среди милосердия, терпения и признания обязанностей долга являлась и чрезвычайная гордость запроса и протеста, но гордость-то эта и была драгоценна, потому что исходила из той высшей правды, без которой никогда не могло бы устоять, на всей своей нравственной высоте, человечество.

Представляется неразрешимый вопрос: талант ли обладает человеком или человек своим талантом?

...мы...повсеместно перестали понимать друг друга. Конечно, я говорю лишь о серьезных и искренних людях, - это они только не понимают друг друга; а спекулянты - дело другое; те друг друга всегда понимали...

Нас замечательно не любит Европа и никогда не любила; никогда не считала она нас за своих, за европейцев, а всегда лишь за досадных пришельцев. Вот потому-то она очень любит утешать себя иногда мыслию, что Россия будто бы "пока бессильна".

И это хорошо, что она так наклонна думать. Я убеждён, что самая страшная беда сразила бы Россию, если б мы победили, например, в Крымскую кампанию и вообще одержали бы тогда верх над союзниками! Увидав, что мы так сильны, все в Европе восстали бы на нас тогда тотчас же, с фантастической ненавистью. Они подписали бы, конечно, невыгодный для себя мир, если б были побеждены, но никогда никакой мир не мог бы состояться на самом деле. Они тотчас же бы стали готовиться к новой войне, имеющей целью уже истребление России, и, главное, за них стал бы весь свет.

Сло­вом, идея о бес­с­мер­ти­и – это сама жиз­нь, жи­вая жиз­нь, ее окон­ча­тель­ная фор­му­ла и глав­ный ис­точ­ник ис­ти­ны и пра­виль­но­го соз­на­ния для че­ло­ве­чес­т­ва.

Пушкин первый объявил, что русский человек не раб и никогда не был им, несмотря на многовековое рабство.