Комментарии, 207 отзывов

... по свежим следам. Прочитала "Бесов" Достоевского. Странно, но как-то само собой, что из его великого пятикнижия загадочным образом читаю по порядку.

"Преступление и наказание" "Идиот" "Бесы" "Подросток" "Братья Карамазовы"

Причем, "Б.К." начинала, но забросила, как что-то толкнуло. В общем, до этого самым нелюбимым романом из пятерки у меня было "Пин". Сейчас "Бесы". Начинается роман как сатирический памфлет, оказывается, ФМ мог юморить (это было очень даже интересно читать), потом драма с трагедью. Не понравилось, что уделено слишком много внимания в общем-то проходным персонажам, таким как папаша Верховенский, а очень интересные, важные моменты, частенько связанные с героинями, прописаны мимоходом, автопробегом. Хм!

Буквально все персонажи, когда открывали рот, напоминали помешанных в той или иной степени. Потом, конечно, ближе к финалу ФМ выкатил основную идею, что все эти бунтовщики отцы-либералы и дети-нигилисты - бесноватые, одержимые бесом, иначе мол не вели бы либеральных речей и террора по подрыву гос. устоев. Причем так грубо прописал, прям в лоб, прям в рот запихал разжеванное, не ожидала, честно. Вот не люблю Толстого, но он - великий мастер писать просто жизнь, без всякого разжеванного моралите. Читатель своим умом должен приходить к тому или иному выводу.

Что еще поразило. Те, кто у власти, все это общество - они ведь точно такие же, одержимые бесами, мерзавцы. Но ФМ об этом умалчивает, выставляя всех этих зажравшихся господ - жертвами. Можно подумать, на Руси, благодаря всем им, была благодать. Ага, ну да, хаха. Все они - бесноватые. Все слои общества были больны, и существовало страшное неблагополучие, несправедливость, и народ бедствовал.

И еще важный момент. ФМ, конечно, сам подвергся гражданской казни и побывал на каторге за то, что состоял во всех этих вольнодумских кружках, но его прихватили в самом начале предполагаемой карьеры революционера, и он на фоне тюрьмы и каторги ударился в христосанутость. Впрочем, это ладно, блин. Любой имеет право пересмотреть жизненные взгляды и установки. Однако, есть у него в "Б" персонаж, некий Шатов, который тоже разочаровался, ушел от движения, уверовал в бога, но не побежал доносить на бывших товарищей, хотя и раздумывал над этим. Однако ж, нет. А ФМ этим своим романом фактически настучал в какой-то мере. Ну, не уважаю я людей, которые начинают страстно обличать, когда сами замараны-с по самые ягодицы. Твое дело теперь - сторона, Федя.

Ну, и о Ставрогине нельзя не написать. Марти-сью приветственно машет нам из наследия ФМ. Красавец, шизофреник, педофил, дамы любят поголовно, мужчины тоже и прям-таки и говорят ему: "Вы же знаете, что для меня значили, и продолжаете значить и все такое". Гомосаспенс для современного читателя налицо, должна заметить. В общем, он - этакий обаятельный, страдающий мерзавец-мажор, от скуки творящий мерзости, и тут же страдающий, и слабак, в общем-то, и не надо ему всей этой любви. Сам-то он любить даже себя не может, но хочет. И в этом его самая главная беда и страдание. Ах, да! Еще безусловный мазохист. Когда его все-таки накрыло после самоубийства растленной девочки, то непременно захотелось обнародовать случившееся. Самоистязания, исповеди ему было недостаточно. Нужно было, чтобы непременно унизиться, опуститься в глазах общество, стать изгоем, парией. Но что самое интересное, благодаря харизме и высокому положению, ему бы простили и даже оправдали. И после этого ФМ выставляет жертвами мерзавцев из правящего класса, ага. Ну, а сынок Верховенский вообще всех победил, так как выстроил все злодейства романа заради Николая Ставрогина.

— Ставрогин, вы красавец! — вскричал Петр Степанович почти в упоении. — Знаете ли, что вы красавец! В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете. О, я вас изучил! Я на вас часто сбоку, из угла гляжу! В вас даже есть простодушие и наивность, знаете ли вы это? Еще есть, есть! Вы, должно быть, страдаете, и страдаете искренно, от того простодушия. Я люблю красоту. Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят? Они только идолов не любят, ну а я люблю идола! Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен! Вам ничего не значит пожертовать жизнью, и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо, как вы. Я никого, кроме вас, не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк... Он вдруг поцеловал у него руку. Холод прошел по спине Ставрогина, и он в испуге вырвал свою руку. Они остановились. — Помешанный! — прошептал Ставрогин. — Может, и брежу, может, и брежу! — подхватил тот скороговоркой, — но я выдумал первый шаг. Никогда Шигалеву не выдумать первый шаг. Много Шигалевых! Но один, один только человек в России изобрел первый шаг и знает, как его сделать. Этот человек я. Что вы глядите на меня? Мне вы, вы надобны, без вас я нуль. Без вас я муха, идея в стклянке, Колумб без Америки. Ставрогин стоял и пристально глядел в его безумные глаза. — Слушайте, мы сначала пустим смуту, — торопился ужасно Верховенский, поминутно схватывая Ставрогина за левый рукав. — Я уже вам говорил: мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв к, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают! С другой стороны, послушание школьников и дурачков достигло высшей черты; у наставников раздавлен пузырь с желчью; везде тщеславие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный... Знаете ли, знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмем? Я поехал — свирепствовал тезис Littré, что преступление есть помешательство; приезжаю — и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере благородный протест. «Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!». Но это лишь ягодки. Русский бог уже спасовал пред «дешовкой». Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, а на судах: «двести розог, или тащи ведро». О, дайте взрасти поколению! Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они еще попьянее стали! Ах, как жаль, что нет пролетариев! Но будут, будут, к этому идет... — Жаль тоже, что мы поглупели, — пробормотал Ставрогин и двинулся прежнею дорогой. — Слушайте, я сам видел ребенка шести лет, который вел домой пьяную мать, а та его ругала скверными словами. Вы думаете, я этому рад? Когда в наши руки попадет, мы, пожалуй, и вылечим... если потребуется, мы на сорок лет в пустыню выгоним... Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь, — вот чего надо! А тут еще «свеженькой кровушки», чтоб попривык. Чего вы смеетесь? Я себе не противоречу. Я только филантропам и шигалевщине противоречу, а не себе. Я мошенник, а не социалист. Ха-ха-ха! Жаль только, что времени мало. Я Кармазинову обещал в мае начать, а к Покрову кончить. Скоро? Ха-ха! Знаете ли, что я вам скажу, Ставрогин: в русском народе до сих пор не было цинизма, хоть он и ругался скверными словами. Знаете ли, что этот раб крепостной больше себя уважал, чем Кармазинов себя? Его драли, а он своих богов отстоял, а Кармазинов не отстоял. — Ну, Верховенский, я в первый раз слушаю вас, и слушаю с изумлением, — промолвил Николай Всеволодович, — вы, стало быть, и впрямь не социалист, а какой-нибудь политический... честолюбец? — Мошенник, мошенник. Вас заботит, кто я такой? Я вам скажу сейчас, кто я такой, к тому и веду. Недаром же я у вас руку поцеловал. Но надо, чтоб и народ уверовал, что мы знаем, чего хотим, а что те только «машут дубиной и бьют по своим». Эх, кабы время! Одна беда — времени нет. Мы провозгласим разрушение... почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим пожары... Мы пустим легенды... Тут каждая шелудивая «кучка» пригодится. Я вам в этих же самых кучках таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут да еще за честь благодарны останутся. Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам... Ну-с, тут-то мы и пустим... Кого? — Кого? — Ивана-Царевича. — Кого-о? — Ивана-Царевича; вас, вас! Ставрогин подумал с минуту. — Самозванца? — вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря на исступленного. — Э! так вот наконец ваш план. — Мы скажем, что он «скрывается», — тихо, каким-то любовным шепотом проговорил Верховенский, в самом деле как будто пьяный. — Знаете ли вы, что значит это словцо: «Он скрывается»? Но он явится, явится. Мы пустим легенду получше, чем у скопцов. Он есть, но никто не видал его. О, какую легенду можно пустить! А главное — новая сила идет. А ее-то и надо, по ней-то и плачут. Ну что в социализме: старые силы разрушил, а новых не внес. А тут сила, да еще какая, неслыханная! Нам ведь только на раз рычаг, чтобы землю поднять. Всё подымется! — Так это вы серьезно на меня рассчитывали? — усмехнулся злобно Ставрогин. — Чего вы смеетесь, и так злобно? Не пугайте меня. Я теперь как ребенок, меня можно до смерти испугать одною вот такою улыбкой. Слушайте, я вас никому не покажу, никому: так надо. Он есть, но никто не видал его, он скрывается. А знаете, что можно даже и показать из ста тысяч одному, например. И пойдет по всей земле: «Видели, видели». И Ивана Филипповича бога Саваофа видели, как он в колеснице на небо вознесся пред людьми, «собственными» глазами видели. А вы не Иван Филиппович; вы красавец, гордый, как бог, ничего для себя не ищущий, с ореолом жертвы, «скрывающийся». Главное, легенду! Вы их победите, взглянете и победите. Новую правду несет и «скрывается». А тут мы два-три соломоновских приговора пустим. Кучки-то, пятерки-то — газет не надо! Если из десяти тысяч одну только просьбу удовлетворить, то все пойдут с просьбами. В каждой волости каждый мужик будет знать, что есть, дескать, где-то такое дупло, куда просьбы опускать указано. И застонет стоном земля: «Новый правый закон идет», и взволнуется море, и рухнет балаган, и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное. В первый раз! Строить мы будем, мы, одни мы! — Неистовство! — проговорил Ставрогин. — Почему, почему вы не хотите? Боитесь? Ведь я потому и схватился за вас, что вы ничего не боитесь. Неразумно, что ли? Да ведь я пока еще Колумб без Америки; разве Колумб без Америки разумен? Ставрогин молчал. Меж тем пришли к самому дому и остановились у подъезда. — Слушайте, — наклонился к его уху Верховенский, — я вам без денег; я кончу завтра с Марьей Тимофеевной... без денег, и завтра же приведу к вам Лизу. Хотите Лизу, завтра же? «Что он, вправду помешался?» — улыбнулся Ставрогин. Двери крыльца отворились. — Ставрогин, наша Америка? — схватил в последний раз его за руку Верховенский. — Зачем? — серьезно и строго проговорил Николай Всеволодович. — Охоты нет, так я и знал! — вскричал тот в порыве неистовой злобы. — Врете вы, дрянной, блудливый, изломанный барчонок, не верю, аппетит у вас волчий!.. Поймите же, что ваш счет теперь слишком велик, и не могу же я от вас отказаться! Нет на земле иного, как вы! Я вас с заграницы выдумал; выдумал, на вас же глядя. Если бы не глядел я на вас из угла, не пришло бы мне ничего в голову!.. Ставрогин, не отвечая, пошел вверх по лестнице. — Ставрогин! — крикнул ему вслед Верховенский, — даю вам день... ну два... ну три; больше трех не могу а там — ваш ответ!

Ну, и видео из последней экранизации.

И самое главное, за что ставлю жирный минус роману.

— Теперь прочитайте мне еще одно место... о свиньях, — произнес он вдруг. — Чего-с? — испугалась ужасно Софья Матвеевна. — О свиньях... это тут же... я помню, бесы вошли в свиней и все потонули. Прочтите мне это непременно; я вам после скажу, для чего. Я припомнить хочу буквально. Мне надо буквально. Софья Матвеевна знала Евангелие хорошо и тотчас отыскала от Луки то самое место, которое я и выставил эпиграфом к моей хронике. Приведу его здесь опять: «Тут же на горе паслось большое стадо свиней, и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя происшедшее, побежали и рассказали в городе и в селениях. И вышли видеть происшедшее и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме, и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся». — Друг мой, — произнес Степан Трофимович в большом волнении, — ... это чудесное и... необыкновенное место было мне всю жизнь камнем преткновения... так что я это место еще с детства упомнил. Теперь же мне пришла одна мысль... Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, — это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности... и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже, может быть! Это мы, мы и те, и Петруша... и я, может быть, первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море и все потонем, и туда нам дорога, потому что нас только на это ведь и хватит. Но больной исцелится и «сядет у ног Иисусовых»... и будут все глядеть с изумлением...

Не бесноватость, не сумасшествие понуждают людей совершать неблаговидные поступки, творить мерзости. Это слишком простое, легкое объяснение, фактически индульгенция. Но ФМ именно к этому выводу и привел в финале. Однако человек сам делает выбор, сам ответственен за совершенное. Сам, сам, сам.

Не имею ни таланта, ни морального права рецензировать Достоевского. Да и кому под силу разложить по полочкам человека, которой вас же лучше всех знает? Но при перечитывании созрели пару мыслей, которые захотелось просто зафиксировать.

Читая подобные произведения понимаешь, почему художественная литература так необходима людям и обречена на вечное развитие и преклонение. Вот известно вам что такое, например, петрашевцы. Ну, допустим, знаете их программу, главных героев. А вот какие концерты на струнных и духовых играли тараканы в мозгах посетителей подобных ему и иных кружков? И был ли этот мозг у них вообще. Что за право такое они себе определили - решать:

...я прибыл сюда с сообщениями, а потому прошу всю почтенную компанию не то что вотировать, а прямо и просто заявить, что вам веселее: черепаший ли ход в болоте или на всех парах через болото? — Я положительно за ход на парах! — крикнул в восторге гимназист. — Я тоже, — отозвался Лямшин. — В выборе, разумеется, нет сомнения, — пробормотал один офицер, за ним другой, за ним еще кто-то. Главное, всех поразило, что Верховенский с «сообщениями» и сам обещал сейчас говорить. — Господа, я вижу, что почти все решают в духе прокламаций, — проговорил он, озирая общество. — Все, все, — раздалось большинство голосов. — Я, признаюсь, более принадлежу к решению гуманному, — проговорил майор, — но так как уж все, то и я со всеми. — Выходит, стало быть, что и вы не противоречите? — обратился Верховенский к хромому. — Я не то чтобы... — покраснел было несколько тот, — но я если и согласен теперь со всеми, то единственно, чтобы не нарушить... — Вот вы все таковы! Полгода спорить готов для либерального красноречия, а кончит ведь тем, что вотирует со всеми! Господа, рассудите, однако, правда ли, что вы все готовы? (К чему готовы? — вопрос неопределенный, но ужасно заманчивый). — Конечно, все... — раздались заявления. Все, впрочем, поглядывали друг на друга.

Чем они были сами в конце-концов.

— Тем, кто желает, чтобы было заседание, я предлагаю поднять правую руку вверх, — предложила madame Виргинская. Одни подняли, другие нет. Были и такие, что подняли и опять взяли назад. Взяли назад и опять подняли. — Фу, черт! я ничего не понял, — крикнул один офицер. — И я не понимаю, — крикнул другой. — Нет, я понимаю, — крикнул третий, — если да, то руку вверх. — Да что да-то значит?

Во всякое переходное время подымается эта сволочь, которая есть в каждом обществе, и уже не только безо всякой цели, но даже не имея и признака мысли, а лишь выражая собою изо всех сил беспокойство и нетерпение. Между тем эта сволочь, сама не зная того, почти всегда подпадает под команду той малой кучки «передовых», которые действуют с определенною целью, и та направляет весь этот сор куда ей угодно, если только сама не состоит из совершенных идиотов, что, впрочем, тоже случается.

Что за национальная идея, откуда она у нас: чтоб построить, развороти до основания; выстави себя всего хитрее; придумай великую чушь и страдай.

— У него хорошо в тетради, — продолжал Верховенский, — у него шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное — равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук к талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями — вот шигалевщина! Рабы должны быть равны: без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот шигалевщина! Ха-ха-ха, вам странно? Я за шигалевщину!

Спросить уже не у кого, да и сама история нуждается в осмыслении временем.

Не знаю, что привлекало меня в 14-15 лет в его произведениях, но ФМД - единственный автор, которого я называла любимым без колебаний. Ну, думаю многим знакомо это чувство, можно точно сказать, что тебе нравится песня, но является ли исполнитель или направление в музыке любимым без исключений - сложно и несправедливо. И теперь, перечитав, я немного приблизила себя к ответу. Мастерство. Извлекать наружу и открыть для тебя самого неожиданно что-то потаенное, заставить пересмотреть, передумать, взглянуть на себя со стороны во всех подробностях, осознать себя. Даже вспомнить себя. Найти ответ (всегда актуальный именно сейчас) или задаться совсем новым вопросом. Не получится у меня искренне и точно выразить это чувство, но это великое мастерство человека, и я снова преклоняюсь перед ним. Для меня его язык, его мысли - лекарство, прививка к жизни.

И все так у него, не художественное произведение, а энциклопедия всей русской жизни, русского характера.

Впервые я прочел "Бесов" отнюдь не в юном возрасте -- мне тогда (в 1991 году) стукнуло 35 лет. И это, наверно, хорошо, потому что в юные годы незрелый ум, может быть, не справился бы с этой глыбой. Раньше, в советские времена, эту книгу было не достать. А в годы перестройки ее стали издавать, и наконец она попала мне в руки. Ничего не подозревая, я лег полистать ее на сон грядущий, неторопливо читал семейную хронику, и вдруг ... меня охватил огненный вихрь. Я забыл обо всем на свете. Я очнулся только с восходом, с воспаленными то ли от бессонницы, то ли от ошеломления глазами. Оказалось, что я проглотил книгу за ночь в один присест, так и не сомкнув глаз. ТАКОГО я раньше никогда не читал. После чтения Федора Михайловича некоторое время действует эффект неприятия всех других авторов -- они кажутся плоскими и поверхностными. Впоследствии я знакомился с политологическими и философскими толкованиями "Бесов", но потом бросил это занятие. Они только портят благоговейное впечатление, превращая глубокое в мелкое, богатство духа -- в его скудость. Как это там говорил Сальери у Пушкина? "Я музыку разъял, как труп". Достоевского нельзя препарировать -- его надо вбирать как живую целостность, на подсознательном уровне. Анализ не раскрывает тайны его творчества. Приобщиться к ней (в той малой мере, в какой я, рядовой читатель, могу приобщиться к гению) можно только душой. Сейчас мне за 60, но Достоевский всегда в моей душе -- как дар, как сокровище. Владимир Владимир

Я даже не знаю, почему после стольких лет обхождения Достоевского стороной (насколько это возможно, обучаясь на филфаке), я вдруг решила почитать его "Бесов". Причем желание это странное сформировалось еще в начале лета. И вот наконец осуществилось, да еще загнанное в кратчашие сроки - три дня. Каково? А за это время еще нужно написать рецензию! Поэтому - не обессудьте. Как могём.

Николай Ставрогин - личность весьма примечательная, и вроде как (всех симптомов не упомнишь) именно он является флажком привлечения внимания к этой книге). И не пиши это произведение Достоевский, а какой-нибудь представитель ромфанта, я бы влюбилась уже на второй главе. А так - я знаю, что это Достоевский и кто он такой, а значит, могу и предположить, чем все закончится. Поэтому нет, не влюблялась, но из всех персонажей выделила в первую очередь именно "принца Гарри".

А потом появился Верховенский Петр... И понеслась: закрутились события в книжке, завизжали бесчата в душонках, затрещали сломанные колеса, захрипели пули, врываясь в клетчонки ребер, - прочувствовалась своеобразная поэзия, в общем, и унесло меня в даль далёкую. Мрачненько, порою очень странно, другой порою - очень дико.

Но порою из романа вылезал Достоевский (как бы странно это не звучало; но некоторые его рассуждения я просто на дух не переношу, и он мне чуточку мешал), и тогда мне очередные страниц 30-50 приходилось со скрипом, со вздохами перетаскивать себя через каждую строчку. Зато когда втягивалась, все снова вертелось, крутилось и в своей манере нравилось.

И не сказать бы, что Достоевский в моих глазах исправился, что читать его продолжу и прочая. Наверное, чтобы я взяла еще одну его книгу, нужно будет такое же необъяснимое спонтанное желание.

Если с честью продраться через первые тяжелые двести страниц, то дальше можно получить увлекательнейшее чтение! Да, читать было сложно, на душе депрессивно, мрачно, и ощущение безысходности и отчаяния покидает читателя только, когда последняя страница перевернута. Пережив столько смертей героев, я уже и не надеялась хоть на какой-то хороший финал. Если не считать хорошим финалом арест оставшихся в живых нигилистов. Революционная деятельность пятерки бесноватых заговорщиков очень интересна сама по себе, но все же, меня больше привлекала тема Николая Ставрогина и его женщин. Это очень интересный персонаж, такой бесконечно уставший от своей разгульной бессмысленной жизни. Он мается, не знает, куда себя приткнуть, совершает немыслимые глупые поступки, но ему все прощают. Вокруг него целый женщин, которые любят его, ненавидят, идут за ним на край света. Удивительно, что все эти персонажи появляются на страницах как-бы мельком, и диалогов у них раз два и обчелся. Но и этими двумя словами характер каждого персонажа раскрыт до конца. Трагический конец каждого из них предопределен, весь роман пропитан духом смерти, адский такой душок. Но оторваться невозможно.

Знаете, когда я закрыла книгу Достоевского, поняла одно: мне надо это будет перечитать!! Обязательно. Это как разгадывая ребус, или задачу, не сумел еще дойти до ответа, но уже начал решать, думать, анализировать. А тут раз, и надо срочно куда-то бежать. И все время, пока занят какими-то делами, думаешь только о решении задачи. И хочется все бросить и вернуться к ней. Схватить карандаш, бумагу и погрузиться в нее. Я сейчас не сумею внятно и обстоятельно написать рецензию на книгу. Мыслей много, все пока сумбурно и хаотично в голове. Да и написано до меня много чего про "Бесов". Думаю, также немало по книгам Ф.М. написано научных статей и диссертаций. Так что нового слова я не скажу. Я даже не знаю, кто Достоевский больше: писатель или философ. Одна мысль у меня сформировалась четко и ясно после "Бесов": зло привлекательно! Оно действует обаянием, манит. Человек понимает всю сущность зла, но стремится к нему как околдованный. При этом не обязательно быть самому мерзавцев и негодяем. Значит есть в закоулках души темные места. Я- не исключение. Николай Ставрогин для меня это олицетворение привлекательного, манящего зла. P.S.: Больше ничего пока написать ничего не могу. Все будет не то. Или повторением уже сказанного ранее и до меня. Потому хочу просто уединиться, взять книгу и читать еще. Проживая каждый момент, прощупывая каждое слово.

О Достоевском надо писать либо все, либо ничего. У меня как-то наклевывается второй вариант. "Бесы" меня внутренне подавили, их придется перечитывать и переосмысливать. Мощная, страшная, пугающая книга. Роман не только и не столько о революционерах, сколько о разброде идей, разложившихся в умах людей до страшных схем или покрывшихся мхом. ФМ-2014, 11/20

Ох... Мне всегда сложно говорить и писать о Достоевском. Какие-то особенно у меня с ним отношения сложились. Тяжёлые и пленительные.

"Бесы" - это сага о перепитиях в одном небольшом городке, где люди любят самодурничать и поддаваться новым идеям, отключая рассудох и совесть. Они убивают, строят козни под руководством Верховенского. Это бесконечное описание человеческих бесов, поражающих людей изнутри, выедающих сердцевину.

Сложно в трёх строчках описать весь мрак, всю грязь, которая изложена в книги. Сперва читать легко, где-то мелькает улыбка, всё кажется проделками несмышлённых детей, но потом понимаешь, что это глубокое безумие маленьких людей. Я плакала. Нет! Я практически рыдала на последних главах, когда начались случайные и неочень смерти, когда Достоевский постепенно начал убивать самых симпатичных, самых, пожалуй, чистых.

Очень сложно что-либо писать о книге. Если вы любите Достоевского, читайте. Но посравнению с "Бесами", "Преступление и наказание" - детский лепет и невинная сказочка.

Как-то недоработанно. Слог, конечно, тот самый, любимый. Знакомая пронзительная горячечность героев. Но, то ли ФМ не близка взятая в данном случае тема бунтарей и революционеров; то ли великий писатель просто был не в том настроении. Что-то не срослось. Более всего меня смутило как шаблонны и слабо раскрыты ключевые персонажи. Один Николай Ставрогин чего стоит. Уж больно широкими мазками прописан. Мотивы, причины и следствия, всё так и осталось покрыто туманом. Да что говорить, если сам Достоевский писал про "Бесов": "Сам понимаю, что получается памфлет..." Однако, несмотря на вышесказанное, оценку ставлю высокую. Как обычно, с текстом классика душа отдыхает и приходит в гармонию. За что и любим. Всем добра.