Цитаты из книги «Бесы», страница 6

Воцарился какой-то всеобщий сбивчивый цинизм.

Единый народ-«богоносец» – это русский народ

Он бесспорно согласился в бесполезности и комичности слова "отечество"; согласился и с мыслию о вреде религии, но громко и твердо заявил, что сапоги ниже Пушкина, и даже гораздо. Его безжалостно освистали, так что он тут же, публично, не сойдя с эстрады, расплакался.

– Он правду говорил; я пишу. Только это всё равно.С минуту помолчали; он вдруг улыбнулся давешнею детскою улыбкой.– Он это про головы сам выдумал, из книги, и сам сначала мне говорил, и понимает худо, а я только ищу причины, почему люди не смеют убить себя; вот и всё. И это всё равно.– Как не смеют? Разве мало самоубийств?– Очень мало.– Неужели вы так находите?Он не ответил, встал и в задумчивости начал ходить взад и вперед.– Что же удерживает людей, по-вашему, от самоубийства? – спросил я.Он рассеянно посмотрел, как бы припоминая, об чем мы говорили.– Я… я еще мало знаю… два предрассудка удерживают, две вещи; только две; одна очень маленькая, другая очень большая, Но и маленькая тоже очень большая.– Какая же маленькая-то?– Боль.– Боль? Неужто это так важно… в этом случае?– Самое первое. Есть два рода: те, которые убивают себя или с большой грусти, или со злости, или сумасшедшие, или там всё равно… те вдруг. Те мало о боли думают, а вдруг. А которые с рассудка – те много думают.– Да разве есть такие, что с рассудка?– Очень много. Если б предрассудка не было, было бы больше; очень много; все.– Ну уж и все?Он промолчал.– Да разве нет способов умирать без боли?– Представьте, – остановился он предо мною, – представьте камень такой величины, как с большой дом; он висит, а вы под ним; если он упадет на вас, на голову – будет вам больно?– Камень с дом? Конечно, страшно.– Я не про страх; будет больно?– Камень с гору, миллион пудов? Разумеется, ничего не больно.– А станьте вправду, и пока висит, вы будете очень бояться, что больно. Всякий первый ученый, первый доктор, все, все будут очень бояться. Всякий будет знать, что не больно, и всякий будет очень бояться, что больно.– Ну, а вторая причина, большая-то?– Тот свет.– То есть наказание?– Это всё равно. Тот свет; один тот свет.– Разве нет таких атеистов, что совсем не верят в тот свет?Опять он промолчал.– Вы, может быть, по себе судите?– Всякий не может судить как по себе, – проговорил он покраснев. – Вся свобода будет тогда, когда будет всё равно, жить или не жить. Вот всему цель.– Цель? Да тогда никто, может, и не захочет жить?– Никто, – произнес он решительно.– Человек смерти боится, потому что жизнь любит, вот как я понимаю, – заметил я, – и так природа велела.– Это подло, и тут весь обман! – глаза его засверкали. – Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь всё боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет всё равно, жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам бог будет. А тот бог не будет.– Стало быть, тот бог есть же, по-вашему?– Его нет, но он есть. В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, всё новое… Тогда историю будут делить на две части: от гориллы до уничтожения бога и от уничтожения бога до…– До гориллы?–…До перемены земли и человека физически. Будет богом человек и переменится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и все чувства. Как вы думаете, переменится тогда человек физически?– Если будет всё равно, жить или не жить, то все убьют себя, и вот в чем, может быть, перемена будет.– Это всё равно. Обман убьют. Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя. Кто смеет убить себя, тот тайну обмана узнал. Дальше нет свободы; тут всё, а дальше нет ничего. Кто смеет убить себя, тот бог. Теперь всякий может сделать, что бога не будет и ничего не будет. Но никто еще ни разу не сделал.– Самоубийц миллионы были.– Но всё не затем, всё со страхом и не для того. Не для того, чтобы страх убить. Кто убьет себя только для того, чтобы страх убить, тот тотчас бог станет.– Не успеет, может быть, – заметил я.– Это всё равно, – ответил он тихо, с покойною гордостью, чуть не с презрением. – Мне жаль, что вы как будто смеетесь, – прибавил он через полминуты.

Cтрах, если в сильнейшей степени, совершенно прогоняет ненависть, даже чувство мщения к обидчику

Я тоже не знаю, почему зло скверно, а добро прекрасно, но я знаю, почему ощущение этого различия стирается и теряется у таких господ как Ставрогины, -- не отставал весь дрожавший Шатов, -- знаете ли, почему вы тогда женились, так позорно и подло? Именно потому, что тут позор и бессмыслица доходили до гениальности! О, вы не бродите с краю, а смело летите вниз головой. Вы женились по страсти к мучительству, по страсти к угрызениям совести, по сладострастию нравственному. Тут был нервный надрыв... Вызов здравому смыслу был уж слишком прельстителен! Ставрогин и плюгавая, скудоумная, нищая хромоножка! Когда вы прикусили ухо губернатору, чувствовали вы сладострастие? Чувствовали? Праздный, шатающийся барченок, чувствовали?Шатов

Страх есть проклятие человека...Алексей Кириллов

Небрежность извинения равнялась новому оскорблению.

Как многие из наших великих писателей (а у нас очень много великих писателей), он не выдерживал похвал и тотчас же начинал слабеть, несмотря на свое остроумие. Но я думаю, что это простительно. Говорят, один из наших Шекспиров прямо так и брякнул в частном разговоре, что, «дескать, нам, великим людям, иначе и нельзя» и т. д., да еще и не заметил того.

«Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!»