Читать книгу: «Петлёво»

Кирилл Ужаков заглушил «Ниву» на разбитой гравийке. Дверь не закрылась с первого раза – пришлось хлопнуть, да так, что эхо ударило по лесу и покатилось куда-то в низину.

– Мать твою, – сказал он водительской двери и хлопнул снова, уже тише, аккуратнее. – Успокоилась?

Дорога, которую он помнил узкой лесной лентой, расползлась вширь. Чей-то грейдер прошелся здесь – разворотил обочины, повалил придорожные березы, завалил кюветы щебнем. Дальше, за поворотом, начинался спуск в низину, и должны были показаться крыши. Телефон показывал «нет сети» последние пятнадцать километров.

– Ну, с возвращением, Кирюха, – сказал он.

Он обошел машину, открыл багажник. «Нива» была битком набита: палатки, бензопила, ноутбук, три коробки с мерчем – кружки с логотипом, футболки, крафтовые пакеты. Всё это пахло типографской краской и новой жизнью, которую он выкупил за грант и проданную мамину квартиру.

Мама умерла в феврале. Инсульт. Он сидел у нее в реанимации несколько дней, держал за руку – теплую, неподвижную, – и думал: вот сейчас она откроет глаза и скажет: «Кирюша, ты чего такой хмурый?» Не открыла.

Кирилл порылся в сумке, нащупал термос. Открутил крышку, заглянул. Пустой. Он и не наливал.

– Твою мать, – сказал он тихо и завинтил крышку.

Лес стоял стеной, серый, промозглый. Воздух пах гнилью, грибами и еще чем-то сладковатым, тяжелым – будто неподалеку разлагалось крупное тело.

– Ну и мерзость, – сказал Кирилл и откашлялся.

Горло першило, как перед простудой. Он потрогал шею – лимфоузлы не опухли. Просто першило, и всё.

Он сел обратно в машину, завел, поехал дальше, медленно, объезжая ямы.

Деревня называлась Петлёво.

Когда-то здесь жили три десятка семей, была школа, ферма, магазин. А еще был знаменитый на всю Вологодчину источник. Семь родников били из известняковой плиты, собирались в один колодец, и вода в нем была такой чистой и сладкой, что, по легенде, сам император Александр II, проезжая через эти места, велел набрать два бочонка для царицы.

Колодец стоял в центре деревни. Диаметр – метров двенадцать, не меньше. Стены сложены из дикого камня – огромные валуны, подогнанные друг к другу без единой капли цемента. Кто и когда это сделал – никто не знал. Говорили, еще до царей.

Глубина – метра три, не больше. Дно выстилала известняковая плита с семью круглыми отверстиями, из которых били ключи. Вода поднималась, заполняла колодец до краев и перетекала через желоб, вырубленный в камне с северной стороны. Дальше ручей бежал через деревню, питал огороды, поил скотину и уходил за околицу, в глубокий овраг.

В ясный день, когда солнце стояло высоко, лучи проникали в колодец до самого дна, и сквозь толщу воды было видно плиту – светлую, в пятнах теней от струящихся ключей. В советское время колодец хотели взорвать – слишком много темных слухов ходило. Говорили, бабы по ночам ходят к воде с завязанными глазами, шепчут что-то, венки пускают. мужики скотину забивают рядом, песни хором запевают. А в 1998 году, нашли в колодце утопленницу – связанную, с камнем на шее. Приехали из района, посмотрели, покачали головами и велели залить бетоном. Чтобы неповадно было мракобесием заниматься.

Так и сделали.Только не залили полностью, положили сверху тяжелую бетонную плиту, срубили старую сосну – на которой крест прибитый был. А из-под плиты, по оставшемуся жёлобу между бетоном и камнем, засочился тонкий ручеек. Он вился по земле, уходил за околицу, в овраг, который в деревне называли Змеиным логом. Почему Змеиным – уже никто не помнил. Может, змеи там водились. Может, что другое.

Вода в ручье была мутная, пахла железом, и пить ее никто не рисковал. Родники начали мелеть, ручьи пересохли, люди разъехались.

Кирилл знал эту историю со слов матери, которая рассказывала ее с глухой злостью, но никогда не объясняла причин. Когда он пытался спрашивать про отца, она уходила в другую комнату или начинала громко греметь посудой, давая понять, что тема закрыта. В конце концов он перестал спрашивать.

Сейчас в Петлёве жило, по слухам, человек пятнадцать. Старики, которые не могли или не хотели уезжать. Зимой дорогу не чистили, летом – слава богу.

Когда Кирилл въехал в деревню. Он сразу узнал отцовский дом – синий, с резными наличниками, крыльцом на двух столбах и покосившейся трубой.

Рядом – участок с родниками, огороженный ржавой сеткой, за которой торчали сухие лопухи выше человеческого роста. В центре, на небольшой площади, темнела бетонная плита – квадрат, заросший мхом и крапивой. Под ней был колодец. От плиты тянулся в сторону околицы мокрый след – тонкий ручеек, едва заметный в сухой траве.

Он заглушил мотор, вышел. Тишина. Ни собак, ни петухов, ни звука трактора.

– Эй! – крикнул Кирилл. Голос прозвучал глухо, не разлетелся.

С крыльца дома напротив – желтого, с облупившейся краской – сползла фигура. Старуха в телогрейке поверх ночной рубахи, в валенках, на голове – платок, повязанный узлом вперед. Она смотрела на него, щурясь, словно проверяла, не мираж ли.

– Здравствуйте, – сказал Кирилл, стараясь говорить приветливее. – Я Ужаков. Из первого дома. Приехал…

– Бачу, – перебила старуха. Голос скрипучий, но четкий, без старческого дребезжания. – Ждали. Нина я. Заходи, чай пить. Только не знаю вода есть ти нету.

– Как нет? – не понял Кирилл. – Родники же?

– Были родники, – сказала Нина и повернулась, давая понять, что разговор на улице закончен.

В доме пахло старым деревом, сушеными травами и чем-то кислым – может, квашеной капустой. Нина провела его на кухню, поставила чайник. Он был алюминиевый, с отбитым носиком.

– Речной пей, – сказала она, доставая из-под стола пятилитровую бутыль. – Из-под родника нельзя.

Чайник закипел. Нина заварила чай из своей заварки – пахло иван-чаем, мятой, чем-то еще лесным. Налила ему полную кружку.

– Я документы смотрел, – сказал Кирилл, делая глоток. Чай был горячий, терпкий. – Участок оформлен, грант я получил. Хочу здесь туристическое место сделать. Источник восстановить, домики поставить, тропы проложить. Люди приезжают сейчас за таким – экология, сила места, вода живая. Здесь же реально вода была знаменитая.

– Была, – сказала Нина.

– Я плиту сниму, колодец расчищу. Родники верну. Там же ручей по карте есть, его тоже.

Нина поставила свою кружку, посмотрела на него поверх очков.

– Не надо.

– Почему?

– Не надо, и всё тут.

Кирилл отставил кружку.

– Нина, я не просто так приехал. Деньги вложены, планы. Я хочу здесь порядок навести. Деревню поднять. Что вам не нравится?

Она села напротив, положила руки на стол. Руки большие, с распухшими суставами, но жилистые, сильные.

– Ты отсюда уехал маленьким, – сказала она. – Семь лет тебе было. Ничего не помнишь. А кто помнит – те помалкивают.

– Про отца? – спросил Кирилл. – Вы знали его?

– Знала. Хороший был мужик. Упрямый.

– Он пропал?

– Зимой это было. В январе. Ушел в лес утром, сказал – по дрова. К вечеру не вернулся. Мужики пошли искать. Нашли следы. От его дома – к колодцу. Вокруг колодца – пять кругов, полных, ровных. Будто он ходил вокруг плиты, смотрел на нее. А потом следы пошли от колодца по ручью. В сторону Змеиного лога. И там, в логу, следы петляли, кружили. А потом кончились. Будто человек встал и исчез.

– И что? Не пошли дальше?

– Три дня искали. С собаками ходили. Облазили весь лог. Следы находили – то там, то тут, но все старые, запутанные. А свежих больше не было. Снег выпал, замел. Сказали – сам ушел, замерз, зверье утащило. Только зверье следы не заметает, и в снегу его бы нашли, если бы замерз.

– И вы так и не нашли?

Нина покачала головой.

– Не нашли. И никто больше не искал. Место там такое. После того как колодец накрыли, туда никто не ходил. Потому что оттуда… – она помолчала, подбирая слово, – оттуда дышит.

– Что значит «дышит»?

– Воздух стоит. Тяжелый, густой. Как перед грозой. Идешь – и дышать нечем. Словно что-то большое лежит и дышит. И ты идешь прямо в пасть.

Кирилл смотрел на нее, не зная, что сказать. Она выдержала его взгляд спокойно, без улыбки, без страха.

– Нина, я не понимаю, о чем вы говорите. Что дышит?

Она встала, подошла к окну.

– Вот приедешь, – сказала она, не оборачиваясь, – расчистишь, откроешь – убачиш. Только я бы на твоем месте не открывала. Сделай свою турбазу, ставь домики, торгуй чаем из бутылок. Плиту не трогай.

– А если я все-таки трону?

Она повернулась. Лицо ее было спокойным, но в глазах – тоска, старая, давняя, как сама деревня.

– Тогда увидишь, – сказала она. – Как отец твой.

Она вышла из кухни, оставив его одного. Кирилл смотрел на стену. Там висела общая фотография – мужики у колодца, человек десять. В центре, в кепке и ватнике, стоял молодой отец, положив руку на древнюю каменную кладку. Рядом – другие, все с открытыми лицами. Над ними – огромная сосна, на стволе темный крест. Кирилл допил чай.

Он вышел на крыльцо. Отцовский дом стоял напротив – синий, с резными наличниками. В окнах темнота, на двери ржавый замок.

– Ну что, папа, – сказал он тихо, – наведем порядок.

– Ну что, папа, – сказал он тихо, – наведем порядок в твоей халупе.

Первые три дня Кирилл занимался домом.

Спал в машине – в избе пахло мышами и сыростью так, что глаза щипало. Печь не топилась лет десять, дрова превратились в труху. Он вынес старую мебель, вымыл полы хлоркой, настелил временный пол, поставил раскладушку. В углу, за печкой, нашел ватник и кепку отца. Кепку надел – подошла.