Читать книгу: «Кризис Ж»

© Е. А. Батурина, 2023

© «Время», 2023

* * *

Предисловие от автора

Редактор сказал, что если в книге есть эпилог, то нужен и пролог. Пролог не получился, получилось это.

Когда в поезде кто-то начинает чистить мандарин, об этом сразу узнает весь вагон. Поэтому люди, которые едят мандарины в поездах, кажутся мне честными и открытыми. У них нет секретов от мира, зато есть желание подарить ему новогоднее настроение. Вот и я решила ничего не скрывать. Вдруг вам совсем не надо читать мою книгу? Вдруг она вам не подходит? По-моему, лучше выяснить это на первой же странице, чем разочароваться на сто тридцать шестой, а к пятисотой всерьез обидеться на автора.

Итак, в этой книге нет следующего:

• Истории семьи через историю страны.

1861 год. Крестьянка Нюра Козлюк бежит через поле, потому что государь объявил волю. 1961 год. Ее правнучка Аннушка Козлюк бежит по Патриаршим домой, потому что объявили, что Советский Союз отправил в космос Гагарина. Наше время. Эмигрантка во втором поколении Энн Кац-Люк бежит по Центральному парку, потому что бегать очень полезно. Все это можно придумать и красиво описать, но – не мне. Я пишу о том, что видела и слышала сама. Вот видела бы Гагарина – пожалуйста, а так… Революций, репрессий и прочих ревущих «ре» в книге тоже нет, разве что в пределах одной квартиры.

• Больших страдательных страданий. Люди жили и тужили, мучились сами и мучили своих детей, а потом, закоптив душу и небо, умерли от чего-то неприятного, всеми брошенные, в доме престарелых. И только их внуки, может быть, будут страдать меньше – если, конечно, им удастся побороть проклятие рода… Нет, спасибо. Чтобы безжалостно препарировать героев, наказывать их за грехи отцов и собственные грехи, нужно определенное авторское мужество. Мне героев жалко, я их люблю и не могу с ними так поступать.

• Подробных и натуралистичных описаний секса. Говорят, секс-сцены очень украшают повествование, особенно если в книге много говорится о любви – а у меня много. Я честно попыталась сочинить такую сцену, но работа застопорилась уже на этапе раздевания персонажей. Возможно, виной тому давняя травма: как-то я читала роман, в котором герой лез на верхнюю полку голый, а автор описывал все, что видел, снизу. Целую страницу описывал. И так украсил повествование, что дальше я читать не смогла, а название романа на всякий случай забыла.

• Детектива. Да, по ходу действия загадочным образом пропадают картина известного художника, два брюнета, один лысый, две женщины и две пачки масла. Да, среди персонажей есть и милая старая дева, и забавный иностранец, и курящий трубку умный мужчина, и добрый доктор. Но все-таки это не детектив. У меня тут даже не умирает никто.

• Магического реализма. Но без пары говорящих животных не обошлось.

• Открытых финалов. Я все закрыла. Потому что за книгу села в 2020 году. Не бывает так, что магазины, кинотеатры, кафе закрыты, а финал нет.

Что здесь есть, хотя вы бы, может, предпочли, чтобы не было:

• Много кофе, чая и вина. Много выпечки, сыра и сосисок. И очень много салата оливье. Вообще, люди, которые уже прочитали книгу в неотредактированном виде, говорят, что после нее очень хочется есть.

• Четыре героини с именем Елена, четыре Анны и три Марии. Но что же делать, если в жизни имена у людей повторяются – даже у самых непохожих друг на друга людей? Зато есть Жозефина, Гойко, Оделия Львовна и четыре Йена.

Что в книге есть, и хорошо, что есть:

• Две новогодние елки (см. пункт «очень много оливье»).

• Добро, которое побеждает зло, – без кулаков. Хотя одна битва случится, причем международного уровня.

• Надежда. Мне вообще кажется, если у литературы и есть какая-то миссия, то это – давать надежду, пусть маленькую. И у моих героев она будет. Правда, в самом конце, но это как раз нормально.

Часть первая

Глава первая
Веселая Ж

Краснодар, 30 апреля 2016 года

Сестры бывают разные. Родные, двоюродные, троюродные. Старшие, младшие, средние. Сводные – причем как «полусестры» – half sisters, так и «недосестры» – step sisters. Есть английские «сестры в законе» – sisters-in-law, они же французские «красивые сестры» – belle sœurs, они же по-русски не так красиво – золовки и свояченицы. Есть сестры милосердия, сестры-евхаристки и даже сестры-хозяйки. Мне же досталась сестра Антонина.

Сестра Антонина на самом деле мне не сестра. Ни наполовину, никак: я единственный ребенок в семье. Мы познакомились девять месяцев назад, и то случайно. Зато все, что со мной произошло с тех пор, произошло из-за нее. Если бы не она, я бы сейчас жила себе спокойно в Москве, в Бутово, гладила кота, пиарила йогурты, пекла печенье и не думала ни о каких мужчинах. Вместо этого – встречаюсь с одним, люблю другого, в голове сумбур, на сердце рана, а сама я почему-то в Краснодаре!

Глаза у сестры Антонины ненормально синие, особенно в трех случаях: когда наденет что-нибудь подходящего цвета, когда выпьет и когда жалеет себя. А сегодня она сорвала ультрамариновый джекпот – заказала третье пино гриджио, половину предыдущего пролив на ярко-голубое платье в горошек, и упоенно страдает. В общем, сейчас у меня стойкое ощущение, что мы с ней и правда сестры: так сильно раздражать могут только близкие родственники.

– Вино жалко, – причитает Антонина. – Холодное было и сухое.

– А платье тебе не жалко? – интересуюсь я. – Холодное и мокрое.

– С ним как раз ничего не случится, это чудо-платье. Я его купила года два назад на свадьбу Германа, нашего легендарного второгодника. Он всех своих одноклассников позвал, все составы… Только внезапно выяснилось, что Гера теперь не второгодник, а мэр маленького, но настоящего городка, и на его свадьбу надо надевать что-нибудь солидное – и в пол, а не в горошек. К тому же при ближайшем рассмотрении горошек мой оказался мелкими зайчиками. В общем, свадьбу я в итоге пропустила, а платье в зайчиков зато теперь везде таскаю. Оно не мнется, не пачкается и помещается даже в клатч. Это были все хорошие новости к этому часу.

И сестра Антонина вздохнула – ознаменовав переход к плохим новостям:

– А вот клатча у меня нет! И в Ялту мы, похоже, не едем.

Интересная штука жизнь – особенно после трех бокалов гарначи, которую я пью вместо пино гриджио. Год назад мы с сестрой Антониной даже не были знакомы. А теперь вот вместе не едем в Ялту.

– Гоша звонил из сервиса. И сказал, что машину не починят ни сегодня, ни завтра, – говорит Антонина с обидой. – Там ремень сломался.

– Какой ремень?

– Не знаю, водительский, пассажирский? – качает она головой и делает очень большой глоток.

Плохо. Видимо, речь о ремне ГРМ. И если он порвался, то от пассажирских ремней в ближайшее время толку никакого.

– Боря предлагает теперь всем вместе ехать в Сочи, – горестно продолжает Антонина. – А мама с Владимиром Леонидовичем – наоборот, в Анапу. А Гоша…

Но я перестаю слушать, потому что меня отшвыривает словом «Боря» к противоположной стене. А пока я не слушаю сестру Антонину, продолжая в такт кивать и даже вставлять правильные реплики, расскажу, кто мы такие и как оказались в Краснодаре.

Мы все из Москвы. Там живем и оттуда сейчас едем. Родились, правда, в разных местах, но для настоящих убежденных москвичей это не важно. Здесь, в Краснодаре, у нас точка общего сбора. Планировалось, что завтра утром мы вместе позавтракаем и разъедемся кто куда. Антонина, ее бойфренд Гоша и я – в Ялту к друзьям. Антонинина мама и отчим с внуками – в Анапу. А Боря – в Сочи. Так мы хотели провести майские праздники.

Ну вот, теперь я сама сказала «Боря» – и меня отбросило уже даже не к стене, а вовсе в Воронеж.

В Воронеже я полюбила Борю. До этого полгода не могла полюбить, а там вот смогла.

Странно, конечно, что раньше не получалось. Борю любят все, кроме меня. Его бесчисленные друзья и бесчисленные девушки, а также кассиры, бизнесмены, таксисты, троцкисты, майнеры биткойнов, матери в декрете и отцы русского рока. И даже системные администраторы, что уж совсем невероятно.

Боря веселый, добрый и щедрый. Он весь контрастный, как стильная ч/б фотография. Черные волосы, черные глаза, черное пальто, черная машина – и белые рубашки, белые зубы, выразительные, будто гуманным шаржистом нарисованные, черты лица. Нос такой… заметный, ресницы, брови. И что-то всегда в руках – подарки, цветы, вино, а лучше шампанское, многообещающие на вид коробки и пакеты. Ну и роста в нем метра два. Мне как девушке высокой это важно почему-то.

Мы познакомились дома у Антонины в прошлом октябре. Боря приехал со своим лучшим другом Гошей в ее Нехорошую квартиру на Земляном Валу. Так мы все эту квартиру называем – а на самом деле она очень хорошая, там есть монументальный балкон, выходящий на Садовое, отдельный склеп для кастрюль и столько комнат, сколько нужно людям, случайно прибившимся к этому славному берегу. Боря влюбился в меня с порога Нехорошей квартиры. Я обычно не замечаю таких вещей, но он правда сходу остолбенел. А когда перед тобой столбенеет двухметровая статуя, это очень красиво и очень заметно. Боря отдал тогда Гоше миллион пакетов еды, Антонине – букет лиловых тюльпанов, моргнул, развернулся и исчез. Вернулся с новым букетом – кудрявых пепельных роз. А я люблю розы, особенно кудрявые, тем более пепельные.

Мы пошли на монументальный балкон – чтобы покурить и оставить Антонину с Гошей наедине, они тогда только-только начали встречаться. Я вообще-то не курю, но мы хотели быть вежливыми. Роняли пепел на Садовое, говорили о детстве, Боря закрывал меня от ветра – собой. После чего позвал в Большой театр. И я пошла. И еще раз пошла, и еще, в разные театры. Наряжалась каждый раз – для него хотелось наряжаться. Как-то мы приехали после спектакля в «Фоменко» ко мне домой, на Шаболовку и… Боря ничего особенного не делал – ну, чуть задержал руки на моих плечах, когда помог снять цепочку, душившую меня весь спектакль. Но в тот момент я оценила перспективы и поняла: надо либо остаться с ним навсегда, а особенно сегодня, либо не морочить человеку голову. Оставаться не хотела, потому что не была достаточно влюблена. А просто переспать – ну не знаю, не Борин это масштаб. В общем, я отказала ему тогда – мягко отвела его руки. Он расстроился, покачал головой, выкурил четыре сигареты. Но не ушел, съел испеченный мной для него пирог с рыбой, лег на столетнем диване в углу, вытянув ноги в сторону Донского монастыря, а утром повел меня завтракать в оладийную и потом продолжал со мной дружить что есть сил.

На Новый год Боря уехал в Израиль к родителям, а я утром 1 января проснулась в Нехорошей квартире на другом столетнем диване, и не одна – с бывшим парнем Антонины, Антоном. У них была долгая, сложная и вроде бы завершенная история, из-за него сестра чуть не рассталась с Гошей, но вовремя образумилась. Антон симпатичный парень, и умненький, и с ним можно часами лежать в постели и говорить о работе или книжках, а потом не видеться недели две: он корреспондент на ТВ, часто ездит в командировки. Мы стали встречаться как-то легко и вполсилы, но на всякий случай втайне от Антонины – оба боялись ей рассказывать. Теперь она уже знает о нас. Догадалась случайно, поначалу действительно устроила истерику, потом успокоилась. Пришла однажды, села рядом, насупилась и произнесла отрепетированное: «Прости, я странно отреагировала на вас с Антоном, давайте все уже дружить и обниматься».

Эх, сестра Антонина, знала бы ты, как «странно» отреагировал Боря!

– Серьезно? – заорал он, когда я рассказала ему об Антоне где-то в районе 8 Марта. – Этот Антон? Да что с вами такое, сестрички Козлюк? Обе, ну блин!.. Обязательный обряд инициации или генетическая травма?

– Генетической эта травма быть не может, – отвечала я, пока Боря курил сто сорок сигарет одну за другой. – Мы не настоящие сестры, хоть и обе определенно Козлюк.

Но Боря впервые меня не слушал и не внимал моим доводам, а только втянул кило никотина, потер нос и сказал:

– Ну ок, горько. Со мной ты, значит, не можешь, а с ним можешь.

Больше он не орал, не удивлялся и ни в чем меня не обвинял. Только девушку нашел в баре, Ксению.

Он быстро ввел ее в нашу компанию, и мы с сестрой Антониной честно пытались Ксению принять и полюбить. Но однажды она при мне – Боря этого не видел – резко отчитала пожилого дядечку-курьера, потому что тот назвал ее дочкой (сексизм и эйджизм) и попытался оправдаться и доказать, что у него заказ на 20:00, а не на 19:30 (газлайтинг и менсплейнинг). И я поняла: не полюблю ее никогда, это самодовольное благополучное дитя, взрощенное папой Инстаграмом¹ и мамой Популярной Психологией. «Я думаю, надо всегда выбирать себя», – серьезно заявляла она, хотя в жизни не стояла перед таким выбором, и добавляла: «Быть удобной не значит быть счастливой!»

– Мир так сложен и к тому же мне должен! – изобразила Ксению Инстаграмовну* сестра Антонина. – Вот я тоже против сексизма и газлайтинга, только настоящих, а не воображаемых.

– Ну да, Ксения целыми днями на одной ноте воет: «Волки!» И перерыв делает только на кофе без кофеина, который ей, конечно же, кто-нибудь обязан принести, иначе трагедия, – поддержала я сестру. Не любить кого-то неприятного лучше в компании, чем в одиночку.

Ксения должна была поехать в Сочи с Борей. Но в очередной раз на что-то страшно обиделась (то ли он обесценил ее чувства, то ли не лайкнул фоточку) и осталась в Москве. А я как раз продала машину и скучала по маленькому моему лысенькому опелю по имени Ося, и Антон еще уехал в командировку в Оман, так что сестра Антонина позвала меня присоединиться к их большому южному походу.

Моститься на заднем сиденье Гошиного мустанга мне было бы неудобно: я же не хомячок, а женщина ростом 176 см. В общем, демарш Ксении оказался кстати, и я поехала с Борей в его черном мерседесе, седане E 350 2012 года. Договорились, что я в Краснодаре обращусь в хомячка и пересяду к Антонине с Гошей, а Боря покатит себе спокойно в Сочи один. Все были согласны и довольны. Кто ж знал, что в Воронеже я его полюблю!

Воронеж был первым значимым пунктом нашего путешествия. А еще это родина Бори и Гоши – они жили в соседних подъездах и дружили с детского сада. Город мне понравился. Там, наверное, хорошо было расти: широкие улицы, много домов с башенками, несколько театров, люди спокойные и интеллигентные, весна относительно ранняя. Боря и Гоша ходили в инновационную школу, которые в 1990-е начали появляться по всему бывшему Союзу. Их классного руководителя звали Байрон, он вел английский язык.

Мы сидели в старой квартирке их друга и одноклассника – кажется, Петра или Павла, Боря с Гошей рассказывали о своем детстве, а я нашла за тахтой древнюю гитару в полустершихся наклейках и попыталась ее настроить. Тут оказалось, что у гитары не хватает одной струны. И что учитель Байрон недавно умер.

– А Байрон умер, – сказал Петропавел. – Скончался от онкологии в январе.

Вот тогда я посмотрела на Борю и влюбилась. Как будто потерянная гитарная струна вдруг нашлась и пронзила насквозь мое сердце. Может, у них традиция такая в городе Воронеже, не знаю.

– Ого, – произнес Боря речь на смерть Байрона, и я заметила, какой он красивый.

Возможно, тогда я впервые увидела его по-настоящему серьезным. Не веселым и жизнерадостным, как большую часть времени. Не расстроенным или злым, как когда я его расстраивала или злила, – а серьезным. Лицо его разгладилось и будто приняло задуманные природой очертания. Не такой уж у него большой нос – подумалось мне. А глаза какие невообразимо черные. И умные, господи. И как он голову наклоняет чуть вправо, когда сосредоточен, и как щетина легкой тенью лежит на щеках, и как кулак постукивает по хорошо очерченному подбородку. Да он идеальный человек.

А тут Боря еще и заговорил:

– Байрон был лучшим учителем. Он мог любого человека научить английскому, но не это в нем главное. Он всегда и со всеми был вежлив, называл нас на «вы», обращался как с равными, но без фальши, без популистских акций. Его безмерно уважали, к нему шли за советом, ему доверяли тайны. Он был добр, причем деятельно добр, и неравнодушен. Когда я пропустил полгода, он занимался со мной вечерами бесплатно, да еще и кормил: помню эту жареную курицу…

Он не повышал голоса, кажется, никогда, и я только один раз в жизни видел, как Байрон потерял терпение. Наша староста Вера Маслова, девица довольно вздорная, вдруг посреди урока начала выговаривать Байрону за то, что он полчаса рассказывал, как американцы празднуют Хеллоуин, День благодарения и Рождество, а не готовил нас к выпускному экзамену. Байрон осекся, покраснел и вышел из класса. Но через пять минут вернулся и спокойно продолжил урок…

Он действительно не готовил нас специально к экзаменам. Только вот мы их сдавали лучше всех в городе. А на уроках играли в «Государство», например. У каждого была своя должность: я был министром финансов, он вот (Боря кивнул на Гошу) – вообще президентом. Выпускали газеты и журналы. Даже вели телепередачи. У нас в школе была своя телестудия, обычно там директор выступал раз в год и зарядку по утрам показывали, а Байрон нам рассказывал, как снимают настоящие ток-шоу, и мы сделали несколько программ. Потом играли в книжный магазин – кто-то был продавцом, кто-то издателем, кто-то поставщиком бумаги, кто-то работал в типографии. Выводили магазин на самоокупаемость, попутно изучая, как устроена экономика малых предприятий. И все это, конечно, на английском языке. Какие там Бо́рис и Лина из советского учебника! Какая, к черту, семейка Стоговых, проживающая на «Револьютсии проспект-стрит»! У нас была настоящая жизнь, не то что у них. Это Байрон как-то оставил нас (снова кивок в сторону Гоши) после уроков и спросил, правда ли мы хотим поступать в пед, как почти весь класс. «Вы уверены, Боря, что педагогика – ваше призвание?» – так и слышу его голос. Мы тогда подумали-подумали и поехали в Москву, в ИСАА… Звонили ему после каждого экзамена: сначала ему, потом родителям. И он был так счастлив, когда мы поступили…

Боря замолчал и опустил голову, мы какое-то время сидели в полной тишине.

– Педагогика была его призванием, – продолжил он. – Он легко удерживал внимание тридцати подростков по шесть часов подряд. Мы же на инязе учились, английский был каждый день, кроме вторника, а в понедельник – сразу три пары. Мне кажется, Байрон мог бы стать руководителем любого уровня, народ за собой повести, революцию возглавить. Ну или хотя бы вести курс в университете. Но он был простым учителем, даже не завучем. И при нас, и еще много лет после нас. Он всегда был. А теперь его нет.

Вам знакомо желание немедленно оживить Байрона? А сказать другу, которого полгода старательно убеждала в своих исключительно дружеских намерениях, что теперь он самый красивый человек на земле? Сложное чувство, комплексное. Оно обрушилось на меня и не отпускало до самого Краснодара. Я говорила с Борей, слушала его, смотрела на него и думала об этом, пока он подпевал радио «Мелодия. Бобров» (мелодия бобров? что?).

По пути выяснилась пара любопытных деталей. Например, Боря, когда собирается ехать на машине задним ходом, не по зеркалам ориентируется, а кладет руку на спинку пассажирского сиденья и смотрит назад, как американцы. Раньше я этого не замечала. А теперь от этой его руки каждый раз шел нестерпимый жар. И казалось, что Боря хочет меня обнять, и приходилось сдерживаться, чтобы не броситься ему стремительно на шею через коробку передач.

Или вот еще: Боря может заснуть в любой момент в любом положении. Проспать пять минут и снова, бодрым и довольным, помчаться дальше. Он это отлично контролирует, и в дороге в том числе. Поэтому где-то в районе Каюковки он вдруг съехал аккуратно к обочине, сказал мне: «Прости, я немножко устал», откинул голову назад и уснул. Я хотела было предложить сменить его за рулем – все-таки у меня водительский стаж восемь лет и ни одной аварии, но он уже не слышал, спал. И спящим казался еще красивее, что странно: ведь у него удивительные глаза… Загадка! Через пять минут Боря уже несся по трассе, напевая: «Каюковка, Каюковка, мы встретились в Каюковке», а я только хвалила себя за то, что не стала будить его, например, поцелуем.

В общем, под Воронежем я была безнадежно влюблена. А в Ростове, где мы ночевали, вспомнила о существовании Ксении и немного Антона, устыдилась и наговорила сестре Антонине лишнего, безостановочно болтая о Боре за ужином. На следующий день, проезжая указатель на поселок Веселая Жизнь, загрустила: собственный поворот к радости я явно пропустила полгода назад.

В Краснодаре, куда мы с Борей приехали довольно рано, я решилась на важный разговор. Момент был удобным: мы обогнали всю процессию, заехали в кафе пообедать, громадине мерседесу нашлось роскошное место на парковке, а Боря заказал борщ и поэтому был в отличном настроении.

«Надо поговорить. Мне надо с тобой поговорить. Нам надо поговорить, потому что…» – репетировала я.

Принесли борщ.

И я спросила Борю:

– А кстати, какой у тебя рост?

Он улыбнулся – так, будто сейчас ответит: «Никакого», но сказал:

– Сто девяносто три.

– Тебе этот вопрос часто задают? – догадалась я.

– С детского сада, – снова улыбнулся он. – А что?

Ничего, это мой любимый рост. А нам надо поговорить.

– Я бы… Нам бы … – начала я хрипло, и тут у Бори зазвонил телефон.

Это был его лучший друг Гоша, который вместе с моей сестрой Антониной застрял в Краснодарском крае, потому что у них сломалась машина. Что иронично – у поселка Веселая Жизнь.

– Беда, – сказал Боря, отложил с сожалением ложку и встал во все свои 193. – Надо ехать.

– Доешь борщ! – строго приказала я.

Это было все, что я тогда имела право сказать.

Боря послушно съел почти весь борщ. Потом оставил меня гулять по солнечному Краснодару, поехал за Гошей и Антониной, привез их самих и их мустанг на прицепе. И вот они с Гошей отправились в элитный краснодарский автосервис выяснять подробности, а мы с Антониной пошли пить белое и красное вино на улице Красной.

И сейчас ее волнует только одно: как же она теперь, бедненькая, попадет без машины в Ялту. Когда у меня жизнь рушится, а Боря завтра уезжает в Сочи.

– Жозефина! – услышала я. – Жозефина Геннадьевна!

Ах да. Жозефина Геннадьевна Козлюк – это я. Приятно познакомиться.

– Сестра Ж.! – сказала сестра Антонина. – Вам с Борей надо поговорить.

Краснодар, гостиница, 30 апреля, позже вечером

– Продиктуй, пожалуйста, свои паспортные данные, – попросил меня Гоша.

Мы только что вернулись после ужина в отель и зашли к ним с Антониной в номер. Гоша хотел купить нам троим билеты на самолет в Симферополь – на завтра. Оттуда до Ялты мы собирались взять такси. Боря жил этажом выше и попрощался с нами в лифте. Пока Гоша искал варианты, сидя за столом с ноутбуком, сестра Антонина безуспешно делала мне страшное лицо. «Иди поговори с Борей!» – кричало это лицо. Два часа назад то же самое говорила сама Антонина, вслух. А я вяло отнекивалась. В самом буквальном смысле – повторяла «нет», без объяснений. Не было у меня аргументов, кроме «ничего из этого все равно не выйдет, пусть мирится с Ксенией, женится на ней, заводит сто одинаковых детей и выкладывает их в инстаграм*».

– Еще раз, – сказал Гоша. – Серия 46 06, номер повтори.

– 666… – начала я, и тут в дверь громко постучали.

Сестра Антонина сорвалась с места, как годовалый щенок, и побежала открывать.

– Наверное, горничная, – предположила я и села на кровать. – Или террористы. Или черт.

– 666, – ровным голосом подбадривал меня Гоша. – Дальше?

– Дальше – тишина! – радостно возвестил Боря, поставив на стол картонку с четырьмя стаканчиками кофе и торт «Наполеон» размером с Францию.

Из-за спины у него выглядывала сияющая Антонина, в руках держала, будто кубок, вазочку с клубникой.

– Без меня кофе пить собрались, совсем с ума сошли, – укорил Боря и протянул мне один из стаканчиков. – На, это кортадо. Двигайся, давай.

И приобнял меня слегка, бережно так, чтобы я, двигаясь, не свалилась с кровати. Сел рядом. Мне стало жарко – хотя до этого я дважды просила Гошу выключить или хотя бы убавить кондиционер.

– Кор-ртадо! – произнесла Антонина с максимально испанским акцентом. – Как ты его только нашел в Краснодаре в десять вечера?

– О, и «Наполеон», кажется, домашний, – заметил Гоша. – Где взял?

– У Зинаиды, – пожал плечами Боря. – Позвонил, мне быстренько сделали и привезли.

– Быстренько, – фыркнула Антонина. – Тебе явно не знакома технология производства «Наполеонов».

– А тебе явно не знакома Зинаида, – парировал Боря. Но уточнять ничего не стал.

Впрочем, мы все давно привыкли, что в каждом городе у Бори по зинаиде, и все они творят какие-нибудь гастрономические чудеса.

– Клубнику, которую Зинаида быстренько вырастила, на «Наполеон» выкладывать? – спросила Антонина деловито.

– Конечно! – кивнул Боря. – Правильный «Наполеон» должен быть с клубникой.

– И с миндальными лепестками, – добавил неожиданно Гоша. – Блин, сайт завис. Придется заново все данные вводить.

– Миндальные лепестки у меня в куртке поищи, – крикнул Боря Антонине в коридор.

– Нашла! – тут же отозвалась она. – И нож тоже нашла, порежу клубнику. Жозефина Геннадьевна, иди сюда, поможешь.

Я вздохнула, встала, отделилась от Бори. Сделала глоток кофе. Божественно, конечно.

– Чей же это хитрый план? – спросила я сестру Антонину шепотом, пока она совершенно не подозрительно заталкивала меня в ванную.

– Мой! – скомандовала она и сунула мне клубнику. – Клубнику мой. И воду погромче включи.

– Я понимаю, что ты делаешь, – вздохнула я. – Борю позвала. Купидонишь.

Когда-то я так же скупидонила их с Гошей. Они тогда расстались и никак не могли сойтись обратно, потому что тупили. Я пригласила Антонину на вечеринку, не сказав, что это Гошин день рождения (придумала Великий праздник водружения люстры, сестру это совершенно не смутило), и вот теперь эти двое счастливо едут в Ялту через Симферополь.

– Прости, но… – сказала сестра Антонина, пряча глаза, – ты не могла бы не ездить с нами? Понимаешь, мне работу в Москве предложили, а у Гоши ребенок в Питер переезжает. После майских праздников нам всем этим придется заниматься, и видеться будем редко. Сейчас, получается, последний шанс. А вдвоем или втроем гулять по Ялте – это разный формат…

Вот так вот. Сестра Антонина, оказывается, вовсе не обо мне заботилась. Просто хочет сбросить по-быстрому балласт в Краснодаре.

– Понимаю. Значит, Борю не ты позвала? – спросила я, изо всех сил пытаясь скрыть разочарование.

– Нет, – виновато улыбнулась Антонина. – Ты же сказала, что не хочешь с ним говорить. Я уважаю твое решение.

А особенно уважаешь свое право на личную жизнь и личное пространство. Ну что ж, я же говорила: мы не настоящие сестры.

– Ладно, – сказала я. – Не вопрос. Поеду тогда завтра в Москву. Если билет найду…

– Прости, – повторила она. – Я тебе из Ялты что-нибудь привезу!

И упорхнула, взяв вымытую мной клубнику.

Я оттерла клубничный сок с рук, трижды их намылила. Меньше всего мне сейчас хотелось возвращаться к честной компании с их «Наполеоном». Я вообще не ем вечерами торты, если уж начистоту. И догадываюсь, что сестру Антонину, обожающую слопать бутерброд-другой в районе полуночи, это раздражает: всегда обидно, когда у кого-то сила воли крепче, чем у тебя.

– Говорят, теперь тебе нужен билет в Москву? – спросил спокойно Гоша, когда я все-таки вытащила себя из ванной. – Я поищу. На какое время? Ближе к вечеру?

И снова уткнулся в ноутбук. Антонина стояла ко мне спиной – раскладывала клубнику по «Наполеону», молчала. Боря пил кофе и смотрел в телефон – судя по лицу, отвечал что-то по работе. Или умолял Ксению себя простить. Сосредоточенное у него, в общем, было лицо, и красивое.

– Из Краснодара в Москву на завтра билетов нет, – сообщил Гоша. – Есть из Сочи на послезавтра.

– Там аэропорт больше, – блеснула знаниями спина Антонины.

Терпеть не могу, когда человек, чувствующий за собой вину, пытается сделать вид, что все в порядке, и поддерживать разговоры ни о чем.

– Ну что, брать из Сочи? – снова вступил Гоша. – Удобный рейс, шестнадцать тридцать. Риббентроп, довезешь девушку?

Риббентроп – это детское прозвище Бори. Такое вот у них в Воронеже было детство.

– А? – оторвался Боря от телефона. – Какую девушку?

– Вон ту, – махнула Антонинина рука в мою сторону. – Моя сестра хочет в Москву.

– Работать и работать? – пошутил Боря. – Довезу, конечно.

Тут я поняла, что ни слова ему не сказала после «доешь борщ» сегодня днем. А человек мне, между прочим, любимый кофе принес.

– Спасибо, – выдавила я. – За кофе. Я его в ванной забыла.

Боря посмотрел на меня странно, отсутствующе, моргнул и вернулся в телефон. Явно ссорился с Ксенией – или даже мирился.

Гоша купил, наконец, все билеты. Мы сели допивать кофе с «Наполеоном» от Зинаиды (мне пришлось попробовать, чтоб никто не вопил). Боря предлагал утром пойти завтракать в Зинаидино кафе – там у них, по слухам, пекли бельгийские вафли. Сестра Антонина умоляла всех проснуться попозже, хотя бы в одиннадцать: она всегда отчаянно отстаивает права сов. Я сидела далеко от Бори, в кресле, и с трудом следила за ходом беседы, зато видела, что он регулярно и невесело поглядывает в телефон. Мне было его жалко, и одновременно хотелось отобрать у него телефон и эффектно выбросить его в окно.

– Тебя проводить? – спросил Боря вдруг.

– Ну да, – не поняла я. – Договорились же. До Сочи.

Все засмеялись – в том числе предательница Антонина. Оказалось, что уже пора расходиться, и мы с Борей идем спать (ох, хотелось бы другого значения этой фразы!), а проводить он меня предлагал до номера.

– Я живу в двадцати метрах отсюда, – буркнула я. – Как-нибудь дойду.

Боря на грубость не обиделся, просто попрощался и пошел к себе. Я долго завязывала в коридоре шнурки на кедах. Надо мной возвышалась сестра Антонина и ждала, когда же я уйду.

Краснодар, 1 мая, после одиннадцати утра

Завтрак получился шумным: пришли мы четверо, а еще мама Антонины, сын Антонины, муж мамы Антонины и внук мужа мамы Антонины (даже не пробуйте сейчас в этом разобраться). Все мы долго читали длинное меню, полное вафель, и пытались разместиться за двумя крошечными столиками. Детей в итоге усадили на разноцветные пуфики, которые Зинаида, крепкая и суровая женщина в бусах, приволокла из соседнего мебельного магазина.

– Кафе называется «Вафли», а надо было назвать «Вафливафливафливафли», – вздыхала сестра Антонина, изображая, что ничего вчера не произошло. – Тут есть вафли с прошутто, салатом «цезарь», омлетом, лимонным курдом и сельдереевым пюре. Сельдереевым! Пюре!

– Еще из кукурузной муки есть, – безжалостно отвечала я. Пусть помучается.

– Я хочу просто со взбитыми сливками, – Антонина закрыла меню, обессилев.

– Взобьем, – коротко ответила выросшая из ниоткуда строгая Зинаида, качнула бусами и исчезла.

После завтрака все долго и шумно прощались у кафе. Мама Антонины с мужем и мальчиками торопились в Анапу – там их ждала какая-то стройка во главе с названивавшим без конца прорабом Магомедом.

– И Магомед, прораб его, – сказала сестра Антонина, и я бы засмеялась, не будь на нее зла.

Ее мама, в очередной раз пообщавшись с Магомедом, усадила всех своих мужчин в синюю шкоду, чмокнула Антонину в нос, села за руль и отбыла в Анапу.

Антонина стояла и смотрела беспомощно вслед шкоде.

– Я уже скучаю, – сказала она. – И по маме, и по ребенку.

Сама я обычно скучаю по людям, пока они еще никуда не уехали. Особенно невыносимо наблюдать чьи-то сборы: в этот момент ясно, что вы четко делитесь на два лагеря, уезжающих и остающихся. Всегда стараюсь сбежать, как только кто-нибудь открывает чемодан.

Вернулся Боря – он ходил курить с Зинаидой. С ним она, конечно, была отнюдь не сурова, хохотала и кокетливо крутила бусы на шее. Гоша сделал шаг к Антонине и сказал, что им тоже пора. Боря еще раз предложил подвезти их до аэропорта, но эти двое ненормальных хотели ехать туда на троллейбусе. Наверное, чтобы поскорее и подольше остаться наедине.

Мы нашли троллейбусную остановку, дождались, когда к ней подъедет, скрипя и накреняясь, здоровенная железная коробка с рогами. Сестра Антонина без предупреждения обняла меня, и в эту секунду я поняла, что уже тоскую по ней. Как бы ни обижалась, как бы ни злилась, как бы часто ни повторяла, что мы ненастоящие сестры.

– Хорошей вам дороги в Сочи, – шепнула Антонина, и они с Гошей и двумя рюкзаками исчезли за дребезжащими троллейбусными дверями.

Я стояла опустив руки, смотрела, как сестра машет мне поверх грязного квадратика с цифрой 7 – номером маршрута.

Троллейбус уезжал, а я потихоньку все понимала. «Хорошей вам дороги в Сочи», – сказала она. И еще: «Не надо с нами в Ялту». «Билетов из Краснодара нет», – сказал Гоша.

Я достала телефон, написала Антонине: «Так это все-таки ты вчера позвала Борю?»

Ответ пришел сразу: «Не!» И следом другое сообщение: «Его позвал Гоша)))».

Моя сестра и ее бойфренд хотели остаться вдвоем – а еще оставить вдвоем нас с Борей. Они дали мне шанс. Беда в том, что я понятия не имела, как им воспользоваться.

– Ну, у нас впереди целый день, – объявил Боря, будто подслушав мои мысли. – Поехали, девушка, которой надо в Москву!

И посмотрел на меня – так, что я четко поняла: он абсолютно, ни капельки больше в меня не влюблен.

Дагомыс – Сочи, 1 мая, вечер

Эта мысль обдала меня кипятком и мучила, изводила всю дорогу до Сочи. Он. В меня. Больше. Не влюблен.

Так просто – почему мне это раньше в голову не пришло. Пока мы с Борей ехали из Воронежа в Ростов и из Ростова в Краснодар, я, внезапно прозревшая и оглушенная, конечно, страдала от любви – но все-таки страдания были замешаны на надежде. Даже не надежде, а тайном знании, уверенности. Все время, что мы были знакомы, я чувствовала, что Боря меня любит. Что эти конкретные два метра – навеки мои, гарантированно, бесповоротно, как полученная по дарственной квартира. И стоит мне сделать маленький шажок, да просто развернуться к Боре, – и он подхватит меня на руки и унесет во дворец, где играют свирели. Я не видела настоящей угрозы в Ксении: предполагала, что всю историю с ней он затеял, чтобы отвлечься от меня. Одного я не учла – чувства проходят. Сами по себе, без участия Ксении или кого-то еще, умирают или трансформируются в безопасный и мирный свой аналог. Был влюблен – стал другом. Как я и хотела.

Я вспомнила момент, когда должна была это понять. Мы собирались с Борей в театр. Был апрель, в МХТ поставили «Макбета», а на работе у меня творился апокалипсис. Договорились, что Боря заедет за мной в офис – так я усилием воли отодвину все дела и конец света, спущусь в лобби и, может быть, не опоздаю на спектакль.

– Вас ожидает шпиц, – сказала девушка с ресепшен, позвонив мне очень не вовремя: я ругалась с толпой народу в разных мессенджерах.

– Какой на фиг шпиц! – крикнула я. – Нужен же вест-хайленд.

Наш рекламный отдел снимал тогда ролик про йогурт, который я пиарю, и в съемках должен был участвовать беленький пес породы вест-хайленд-уайт-терьер. Зарезервированная агентством собака заболела, а нового актера найти не могли, и весь наш этаж только об этом и говорил. Я ждала новостей, и тут вдруг, получается, привезли шпица вместо вест-хайленд-уайт-не-могли-покороче-породу-назвать-терьера.

– Шпиц мне не нужен! – рявкнула я еще раз в трубку.

– Но он здесь. Шпиц Борис Натанович, – пролепетала бедняжка с ресепшен.

Так я узнала Борину фамилию. Раньше не догадалась как-то спросить.

Я вышла к нему и, сгибаясь пополам от смеха, рассказала всю историю.

– А я успел смириться с тем, что тебе не нужен. Даша была в этом уверена, – он уже, конечно, был накоротке с ресепшенисткой Дашей.

– Ну что ты, ты мне всегда нужен, – сказала я, смеясь, и взяла его привычно, по-хозяйски, под руку – чтобы идти в театр.

И почувствовала, что рука его на секунду одеревенела – так, будто ему неприятно было мое прикосновение. Я думала, показалось. На всякий случай не трогала его какое-то время: обычно-то он человек довольно обнимабельный, но мало ли – и я сама не люблю, когда хватают за разные части тела без предупреждения. А Боря после того раза вел себя как всегда – приобнимал при встрече и прощании, подавал руку, опирался о меня иногда. Он высокий и часто облокачивается о маленьких людишек, по-дружески.

Но нет, не показалось мне тогда ничего. Он перестал воспринимать меня как женщину. И в театр больше не звал. И в гости ни разу не заехал. И когда выяснилось, что вместо Ксении в машине с ним еду я, спокойно это воспринял, без эмоций, кивнул только. И за всю дорогу ни разу не дал мне повода думать, что я для него кто-то больший, чем друг. Кортадо вот вчера принес – но он и Антонине, и Гоше принес капучино, который они любят. А сам пил американо, как всегда. Пил американо и уже не любил меня…

– Эй, не грусти, – услышала я Борин голос. – Дагомыс проезжаем, это почти Сочи.

А я с ужасом поняла, что сейчас зарыдаю. От Краснодара до Дагомыса еще как-то держалась и в Туапсе даже съела полпорции вареников (Боря съел две и навек подружился с официанткой Анастасией). Но приближался Сочи, было совсем темно, горная дорога петляла, и меня укачивало – в основном от горьких мыслей. Куда я еду. Зачем. Что я ему скажу. И как выдержу ответ. Да и вообще, честно ли это – ставить человека, доброго друга, в такое положение? Знаешь, я пострадала ерундой полгода и придумала: теперь-то ты мне и правда нужен, Боречка, ну-ка решай, как с этим быть. Мой телефон, видимо, неожиданно поймал сеть, потому что пришло сразу четыре сообщения от сестры Антонины: «Мы в Симферополе, за нами едет дядя Коля», «Мы в Ялте у Подоляков», «Как Боря?» и «НУ?!».

Я посмотрела на Борю. Он спокойно вел машину, постукивая слегка правой рукой по рулю в такт Innuendo Queen, которых мы слушали последний час. Наверное, он из тех, кто постоянно носит обручальное кольцо, если уж женится. От этой мысли мне почему-то окончательно поплохело.

– Останови! – задыхаясь, крикнула я и изо всех сил стала жать кнопку стеклоподъемника. Стекло медленно, очень медленно поползло вниз, я глотнула кислорода.

Боря выкрутил руль, чудом припарковал посреди темноты и гор длиннющий мерседес. Я вышла, шатаясь, из машины. Сейчас в пропасть полечу, куда мне и дорога. Боря встал за мной, придержал за локоть – подстраховал. Я отклонилась назад, пристроила голову у него на груди, глаза прикрыла. Хочу так стоять вечно. И чтобы ночь пахла травами и Бориным одеколоном.

– Извини, – произнесла я тихо. – Не ожидала, что так получится.

– Это я виноват, – ответил Боря. – Надо было тебя за руль пустить. За рулем не укачивает.

– Ни в чем ты не виноват! – возразила я зло. – Я во всем виновата, я! Поехали уже.

Оттолкнула его, забралась на свое место, пристегнула ремень и отвернулась. Я некрасивая, когда плачу.

– Полчаса еще где-то, потерпи, – сказал Боря ласково. И снова включил Queen. Я слушала последнюю песню Фредди Меркьюри, и мне было очень жалко его и себя, какие-то мы с ним несчастные.

Через полчаса Боря остановил машину у отеля с разномастными балконами.

– Все, мы на месте, – сказал он. Высадил меня, открыл багажник, подхватил наши сумки и пошел к ресепшен. Я покорно двигалась следом за ним.

Покорность изменила мне, как только улыбчивая девушка за стойкой попросила нас достать паспорта.

– У вас заказано два номера, – весело сказала она. – Тринадцатый – для Бориса Натановича и двенадцатый – для Жозефины Геннадьевны, все верно?

– Нет, – заявила я.

Девушка взглянула на меня удивленно, стала проверять данные в компьютере – и в моем паспорте: не Женевьева ли я часом Георгиевна, не Жоржетта ли Гастоновна.

– Жозефина Геннадьевна не хочет в двенадцатый номер, а хочет в тринадцатый, – объяснила я свою позицию.

– Ладно, – легко согласился Боря. – Тем более там люкс. Я его заранее заказывал, а твой – только сегодня, из Туапсе. Можем поменяться.

– Нет, – опять сказала я.

Тут на меня уставились уже два человека.

– Ваш вариант? – не меняя дружелюбного тона, спросила девушка. На бедже у нее значилось: «Василиса». – Свободен также седьмой номер, с резным балкончиком. И второй, с большой верандой. Но в тринадцатом есть выход на крышу!

– Я хочу тринадцатый, – пояснила я. – Но жить там с Борисом Натановичем, потому что нет нам смысла снимать два номера, один из которых – люкс, наверняка двухкомнатный.

– Ну, – сказал нерешительно Борис Натанович, – не знаю. Можем посмотреть оба, и ты выберешь себе тот, который понравится.

– Нет, – я была непреклонна. – Я уже выбрала. Хочу в тринадцатый с тобой.

– Но…

– Только люкс!

– Так я же и предлагаю…

– Тебе тоже нужен люкс. Ты в другие номера не помещаешься. И по статусу вам, Борис Натанович, ничего ниже люкса не положено.

– Почему же, Жозефина Геннадьевна?

– Потому что вы очень важный человек!

Мы оба замолчали. Василиса откровенно веселилась, подперев рукой щеку. Наверное, считала нас парочкой поссорившихся эксцентричных супругов. Пожилых – самой Василисе было от силы лет двадцать.

– Ну что, – уточнила она, когда пауза затянулась. – Вы пришли к консенсусу?

– Куда? – переспросил Боря. – А. Ладно, давайте тринадцатый. Обоим.

И мы поехали в лифте на последний этаж, под крышу.

Пока ехали, мне было очень хорошо. За полчаса от пропасти до отеля я наскоро сочинила умеренно коварный план. Согласно ему, Боря сейчас скажет, что кровать уступает мне, а сам будет ночевать на диване. А я отвечу, что мы вполне можем спать вдвоем на кровати, потому что она огромна и шансов встретиться и даже докричаться друг до друга у нас мало. К тому же торжественно пообещаю к нему не приставать. А сама лягу и начну приставать. И будет хеппи-энд, я такое сто раз в кино видела.

Но потом мы вошли в тринадцатый номер и уверенность мою как рукой сняло. И той же рукой взвалило мне на плечи триста тонн стыда. Господи, пошлость какая. «Я не буду к тебе приставать, ха-ха». Да, я видела такое в кино, и не в лучшем.

Мы были друзьями, он предлагал мне большее, я отказалась. А теперь намереваюсь превратить наши отношения, какими бы они ни были, в фарс.

– Что это ты там устроила? Что за семейную сцену? – спросил Боря тоном, которым никогда со мной не говорил. В лифте он вообще молчал. – И почему весь день так себя ведешь? Я тебе не мальчик, ей-богу.

– Я же объяснила, – попыталась я говорить весело и непринужденно, только голос звучал неестественно высоко. – Не нужны нам два номера. И ты точно не мальчик, и даже не девочка, и я уступлю тебе кровать…

– Ладно, – согласился он резко. – Не хочется продолжать эту беседу, честно говоря. Пойду в душ и спать. Твой диван, видимо, налево.

Я оторопело прошла в дальнюю комнату. Там был эркер с голубыми шторами и, действительно, диван. Большой, синий. Я бросила сумку у входа. Прикрыла дверь. Села на край дивана. Потом легла, вытянулась, положила под голову локоть. Сердце стучало, было стыдно и горько. От Воронежа до Сочи прошло три дня. Но мне казалось, целая эра. Все изменилось. Теперь я люблю Борю, например. А он меня ненавидит, и, в общем, заслуженно. Да, сестра Ж., пожалей себя как следует, это очень умно и действенно.

– Эй, – Боря постучал в мою дверь. – Ты как там?

Вскоре он вошел, постоял немного, сел рядом, чуть отодвинув мои ноги.

– Давно лежишь? – спросил. – Горе мое.

– У-у, – ответила я. Что означало: «Давно, с Воронежа».

Он сидел так близко, и был такой родной, и это его «горе мое»… Нет сил продолжать. Я лежала молча, лицом вниз – понимала, что не смогу уже ни в чем признаться, не сумею воспользоваться шансом. Ну, зато он больше не злится, а значит, дружбу мы сохраним. Надо только набраться мужества, повернуться к нему и поговорить о чем-нибудь нейтральном, безопасном, как раньше.

Боря положил мне руку на плечо, погладил его:

– Ладно, что такое? Рассказывай.

По-прежнему не в силах вымолвить ни слова, я потянула Борю за руку и легла щекой на его ладонь. И ладонь эту осторожно поцеловала.

– Я тебя… – его голос дрогнул, – правильно понял?

Я вздохнула, поцеловала ладонь еще раз, потом резко села и посмотрела Боре в глаза. Успела заметить в них крайнее удивление. А потом – когда приблизилась, чтобы поцеловать его уже в губы, – увидела на любимом Борином лице явное, беспримесное, абсолютное счастье.

Глава вторая
Мистер и миссис Смит

Сочи, 2 мая, время завтрака

Утром радостный Боря спрыгнул с кровати, быстро надел джинсы и сказал мне бодрейшим голосом:

– Ну, теперь надо расстаться!

И устремился на балкон.

Я лежала и лениво наблюдала за тем, как он там выхаживал и что-то говорил в телефон, размахивая рукой с тающей сигаретой, которую ему некогда было курить. На окне качались полупрозрачные синие занавески. Иногда Боря наполовину за ними исчезал, а потом снова появлялся. Есть Боря – нет Бори. Как увлекательная детская игра.

Свое желание со мной расстаться объяснит, когда вернется, решила я. Укрылась до глаз прохладным невесомым одеялом, потянулась, вздохнула счастливо и уснула.

Когда проснулась, в комнате было темно. А Боря лежал со мной рядом поверх одеяла.

– Привет, – позвал он тихо. – Ну что?

– Что? – не поняла я.

– Насчет расстаться? – с нажимом поинтересовался он.

– Не хочу, – сказала я, помедлив. – А это обязательно?

– Конечно. Иначе не по-людски. Я вот уже все. Поговорил с Ксенией, попрощался. Теперь ты, – и он дал мне в руки мой телефон.

На секунду мне показалось, будто Боря хочет, чтобы я тоже попрощалась с Ксенией. Потом я вспомнила: точно, у меня же есть бойфренд, где-то в Омане, зовут Антон.

Я покрутила телефон в руках, разблокировала, задумалась. Надо найти правильные слова.

– Что конкретно ты сказал Ксении? – осведомилась я у Бори, ища вдохновения.

– Что благодарен ей за время, которое мы провели вместе; что она обязательно встретит своего человека, – перечислял он, – что иногда люди просто не подходят друг другу, но…

Понятно, поговорил с ней на ее родном инстаграмском*. И к тому же не солгал. Если Ксения сейчас и плачет, то светлыми слезами.

Я открыла переписку с Антоном в телефоне. Последнее сообщение он прислал мне три дня назад – то есть еще в апреле. Оно гласило: «Ой, не туда!» Перед этим я получила от него длинный список участников какой-то конференции в Австралии. Запомнила две фамилии, идущие подряд, – Парадизов и Парадоксов. Интересно, это настоящие люди?

Я вздохнула, нахмурилась, написала Антону: «Встретила другого». Потом подумала и добавила: «Извини». Все, могу считать себя свободной женщиной. Теперь бы кофе выпить.

– Уже вечер? – спросила я Борю, отложив телефон. – Позавтракать, наверное, не получится.

– Во-первых, только четыре часа дня. Я просто ночные шторы задвинул, пока ты спала. Во-вторых, здесь завтраки целый день.

– Ого! – сказала я.

– Опять ого? – засмеялся Боря, потом засмеялась я, и мы долго не могли остановиться: вспомнили вчерашний вечер.

Вчера, на диване, впервые поцеловав его, я отшатнулась и протянула в полном изумлении:

– Ого-о. Ого. Ого!

Просто раньше я думала, что не смогу целоваться с Борей. Даже говорила это сестре Антонине: мол, такой хороший человек, все мне в нем нравится, а, хоть убей, не могу целоваться. Но оказалось – еще как могу. И вообще непонятно, почему я занималась чем-то другим почти тридцать один год. После третьего моего «ого» Боря заметил вскользь, шепотом: «А тебя легко поразить» – и начал поражать уже по-настоящему.

– Я тебя люблю, – сказал он только что. – Пойдем искать тебе кофе.

В кафе на первом этаже отеля действительно целый день подавали завтраки.

– И круассаны у вас есть? И улитки с корицей? И дэниши? – тестировала я долговязого и очень терпеливого официанта, похожего на какого-то актера.

– Да, – кивал парень. – Только что испекли.

– И панкейки?

– С голубикой, малиной, клубникой. Их пока не испекли – но испекут, – улыбнулся он безмятежно. Боря с интересом за ним наблюдал.

– Что, даже «рояль» сделаете? Пашот со слабосоленым лососем? – щурилась я подозрительно.

– Обязательно, – отвечал юноша. – А также «бенедикт» с ветчиной. И соусом олландез, разумеется.

– О, точно. Бенедикт! – обрадовалась я.

На Бенедикта Камбербэтча был похож этот официант. Правда, судя по беджу, отзывался на имя Афанасий.

– Что ж, – объявила я. – Буду «бенедикт», круассан и кортадо. Если, конечно…

– Конечно, – подмигнул Афанасий. Кажется, я его совершенно не раздражала.

– Интересно у вас здесь, – сказала я, закрывая меню. – Все есть. А ведь мало кто завтракает в половине пятого дня.

– Может быть. Но это не повод не печь круассаны, – резонно заметил официант и повернулся к Боре.

Когда мы позавтракали фантастически нежным пашотом и хрустящими на весь Сочи круассанами, я попросила еще одну чашку кортадо: даже у краснодарской Зинаиды он не был так хорош. Кофе вместо Афанасия-Бенедикта мне принесла вчерашняя смешливая Василиса с ресепшен – та, что хотела поселить нас в разные номера.

– Добрый день! – сказала она и посмотрела на Борю пристально и чуть лукаво.

– Добрый, – охотно согласился Боря. – А мне еще один американо.

– Ладно, – разрешила девица. – А редиску к нему не желаете, Борис Натанович?

И стоит такая, улыбается.

Боря сначала нахмурился, а потом на лице его заиграла радость узнавания:

– Васька?! – воскликнул он. – Как так? Ничего себе!

– Ого, – подсказала я.

Боря вскочил с места и принялся эту Василису обнимать.

– Как так? – повторял он. – Ты же маленькая была. Я тебя вчера вообще не узнал.

– А я думала, это игра такая, дядь Борь, – смеялась Васька. – В Бориса Натановича.

– А это, – спохватился Боря, указывая на меня, – Жозефина.

– Причем Геннадьевна, – напомнила я. – Здравствуйте, Василиса. Боюсь, меня вы тоже помните.

– Рада познакомиться еще раз, – заверила девушка. – Как вам наш тринадцатый номер?

– Удачным оказался, – похвалила я. – И эркер. И балкон.

– На крыше не были еще?

– Собираемся, – пообещал Боря. – Кофе допьем только.

– Обязательно сходите! Мамски и папски будут вас вечером допрашивать, – предупредила Василиса. – А я побегу уже, у меня тренировка. Афоня! Американо на второй.

И, попрощавшись, Василиса ушла заниматься спортом. Я молча посмотрела на Борю.

– Это Васька, – объяснил он. – Дочка Кузнецовых. Мамски и папски – это они.

– А-а, – со знанием дела закивала я. – Тогда понятно.

– Кузнецовы – мои друзья детства. Они только что открыли этот отель.

– А я думала, Гоша твой друг детства.

– Они из другого детства, сочинского. Я здесь подолгу жил у тетки. В основном на каникулах, а однажды целых полгода. Тогда и подружился с Кузнецовыми. Сегодня мы, кстати, с ними ужинаем.

– Где? – засмущалась я.

– Здесь. И я давно обещал их с тобой познакомить.

– Давно? – уточнила я. – Ты перепутал. Наверное, Ксению им планировал представить.

– Нет, – ответил Боря и слегка коснулся рукой моих волос и правого уха. – Ксению – не планировал.

Ухо мое вспыхнуло. И вообще стало жарко – как в Краснодаре, когда Боря сел рядом со мной на кровать. Надо же, мы вместе уже почти семнадцать часов, а чувства не остыли. Танцующей походкой явился официант Афанасий Камбербэтч с американо. Учтиво мне поклонился.

– А почему ты должен пить кофе с редиской? – спросила я Борю, кивнув на чашку. – Трудное сочинское детство?

– Ага, Васькино. Ей было лет пять, я как-то приехал и зашел к ним в гости. Вхожу, а там драма – ребенок орет, аж красный, Кузнецовы вокруг бегают и машут перед ней редиской, морковкой и чуть не репой – как перед мелким осликом. А Васька только горше плачет и отгоняет их руками: «Ледиску-у!» Я спросил, в чем дело. Кузнецовы отвечают – сели пить чай, она сказала, что хочет с чаем редиску. Они удивились, но дали. И тогда она заголосила. Главное, с обидой такой. Я подумал немного, открыл холодильник. И увидел там пирожное «картошка». Его-то она, конечно, и хотела. Перепутал ребенок, подумаешь. В общем, мы с Васькой стали тогда друзьями навек. А вчера я ее не узнал. Кошмар какой-то.

– Ну, давно не видел, наверное? – утешила я. Мне понравилась история про картошку и редиску.

– Угу, давно. В Москву Кузнецовы детей не брали. А здесь я в последнее время бывал одним днем и по делам. Или к тетке специально приезжал. Ну, и хоронил ее еще прошлым летом, но тогда было как-то не до Васьки… – Боря опять стал серьезным, как в Воронеже, когда говорил про учителя Байрона. Я, конечно, быстренько заново в него влюбилась. И взяла за руку – с полным на то правом.

– Пойдем-ка гулять по городу, – сказала я. – Расскажешь про тетку, про детство и про Кузнецовых. Надо мне как-то подготовиться к презентации.

– Давай погуляем завтра, – предложил Боря. – А сейчас вылезем из тринадцатого номера на крышу, посмотрим, что у них там. Они ж действительно спросят вечером. Я немножко инвестировал в этот отель, Кузнецовы теперь волнуются.

– Инвестировал – и сам же забронировал люкс, – улыбнулась я. – Зато теперь понятно, почему ты не живешь в каком-нибудь «Хайятте» на первой линии.

– Кому нужен «Хайятт», когда на свете есть отель «Журавленок»! – Боря залпом допил кофе, сгреб меня в охапку и мы пошли через стеклянные двери к лифту.

Пусть везет нас на крышу, раз для Кузнецовых это важно. Наверняка хорошие люди.

Там же, 2 мая, время ужина

Они понравились мне сразу. Ну, если совсем честно, почти сразу – после того как я перестала стесняться. Будь на моем месте менее дикое существо, оно бы прониклось к Кузнецовым любовью с первой секунды и не пыталось сдержать их мощную волну дружелюбия. Меня же поначалу слегка смущал натиск. Было ощущение, что я знакомлюсь с парочкой разумных жизнерадостных лабрадоров.

– Какая вы красивая! – воскликнула Ольга Кузнецова, едва мы сели за столик. – Именно такая, как Борька рассказывал. Даже лучше!

– Боря говорил, что она умная, – возразил ее муж, Вадим Кузнецов. – Но и это тоже сразу видно. Девушка заказывает гарначу!

Кузнецовы и сами были очень симпатичными – особенно вместе. Оба невысокие, круглолицые, неуловимо похожие друг на друга. Он – плечистый блондин с очень светлыми ресницами и бровями. Она – классическая русская красавица: могла бы носить косу, сарафан и кокошник, но почему-то облачилась в джинсы, а светло-русые волосы скрутила в узел, который держался на обычной шариковой ручке.

– Гарначу я заказываю от смущения, – призналась я Вадиму. – Сейчас быстренько напьюсь и стану очаровательной собеседницей.

– Погодите, вам же еще белое вино нужно попробовать! – испугалась Ольга. – И желательно запомнить это. У нас, например, прекрасное грилло.

– Белое вино больше любит моя сестра Антонина, – с сожалением ответила я.

– Та самая, которая не совсем сестра? – уточнила Ольга. – Девушка Гоши?

Кажется, Боря и правда говорил с ними обо мне. Они знали даже имя и породу моего кота! А мне о них было известно немного – только то, что он успел рассказать, пока мы лежали у бассейна на крыше тринадцатого номера.

Эта троица подружилась осенью 1991 года. Боря, как обычно, провел лето у тетки в Сочи, но домой в Воронеж уехать не мог – его мать попала в больницу. Пришлось временно определяться в местную школу, в 10 «Б», где уже учились Кузнецовы. Началась их дружба своеобразно. Оля Кузнецова влюбилась в яркого новенького. Боря на чувства не ответил, зато помог ей сделать более очевидный выбор – обратить внимание на Вадима Кузнецова, ее однофамильца и вечного соседа по парте. Вадик был тихим отличником, Олю любил с пятого класса, но молчал, решал за нее математику и розовел лицом, когда одноклассники дразнили их мужем и женой. Боря с Вадиком подружились на почве общей нормальности – у большинства учеников 10 «Б», увы, в списке интересов значился лишь золотой дубль «курить и бухать». А Вадим увлекался электроникой, разбирался в машинах, слушал иностранное радио и много читал. Вскоре они стали общаться втроем – гуляли, ходили в кино, ездили на море, сидели вечерами у кого-то дома, чаще у Оли: ее мама всех кормила и привечала, гостеприимная была женщина. Боря постоянно нахваливал Кузнецовой Кузнецова и оставлял их вдвоем в правильные моменты. А Вадика учил ухаживать за девушками – сам-то он с этим умением родился. Объяснял, например, что на день рождения надо дарить даме не только книжки ее любимого Крапивина, но и цветы, а еще духи и помады. В итоге к Бориному отъезду в Воронеж Кузнецовы стали парой. Поженились они почти сразу после школы, Боря был свидетелем на свадьбе. Вадим, окончив институт, занялся строительством, а Оля родила дочь Васю и сына Ваню и стала мечтать о будущем. Она хотела однажды стать хозяйкой гостиницы, а до тех пор работала в других – администратором, портье, менеджером. Пока работала, вывела формулу идеального отеля. И вот в этом году им удалось такой открыть.

– Понимаешь, важно, чтобы людям было у нас хорошо. Чтобы даже в пик сезона они не чувствовали, будто живут посреди пылающего муравейника, в который превращается летом наш город, – говорила мне Ольга, когда Боря с Вадимом ушли курить. – И в этом смысле я рада, что мы не рядом с морем. Здесь тихий центр, и зелено, и постоянно что-то цветет. Мы с Вадиком в этом районе выросли, нашу школу отсюда видно… В общем, тут классно даже летом.

– Отличный слоган, – заметила я. – Нормальным людям понравится.

– Вот-вот! Это и есть отель для нормальных людей, – Ольга обрадованно надавила на мою руку у локтя, аж больно стало. – Потребности нормальных людей редко учитываются, а им не так уж много надо.

– Например?

– Например, удобные матрасы и подушки. Хорошая звукоизоляция в номерах – чтобы жаворонки и совы друг другу не мешали. Потом – завтраки весь день, к слову о жаворонках и совах. Еда в номер по той же цене, что и в кафе. Кнопка вызова горничной: нажимаешь, когда нужно, а в остальное время тебя по умолчанию не беспокоят и в дверь не ломятся. Номеров тринадцать, все они разные по дизайну и у каждого – своя изюминка: где-то большая терраса, где-то выход на крышу… Вся техника работает, ничего не болтается и не протекает. Халаты, тапочки, щетки-пасты и прочие маленькие радости всегда, что называется, в наличии. Пульт от кондиционера лежит на видном месте, и в нем есть батарейки. В ванной стоит эко-косметика, которую нам делают прекрасные чуваки, у них свое маленькое производство. Ну, и персонал, конечно. Я всех кандидатов собеседую сама и смотрю, способны ли они поддержать разговор и можно ли их к людям пускать.

– Официанта Афанасия тоже собеседовала? – поинтересовалась я.

– Афанасий – парень Василисы. По блату сюда попал, – улыбнулась Оля. – Но мальчик замечательный. Он еще у Пети учится готовить, Петя – наш шеф-повар. Приехал, представляешь, из Питера, потому что там замерз…

– Интересно, – сказала я. – Я только сейчас поняла, что здесь все именно так, как ты говоришь. И матрасы с подушками, и тишина, и пульт от кондиционера сразу нашелся и заработал. Но я это, откровенно говоря, принимала как должное.

– И хорошо! – засмеялась Оля. – Вот если бы что-то было не так, ты бы обязательно заметила.

– Это правда, – согласилась я. – Как-то захотелось вас срочно везде пиарить. А то ведь не узнают в Москве об отеле «Журавленок». Кстати, откуда это название?

– Из Крапивина! А кафе называется «Молнии». Мы вывеску повесили, а вот на дверях написать не успели… Это моя любимая крапивинская книжка – «Журавленок и молнии».

– И моя, – призналась я. – «Потому что гром – это не страшно, это уже после молнии. Если слышишь, как гремит, значит, молния ударила мимо».

– Господи, как же хорошо, что ты одумалась! – Оля схватила меня, оторопевшую, за обе руки. – Ты ж совсем наша. Совсем родная. Не мучь только больше Борьку, он тебя так любит, а никого другого, считай, не любил.

Тут вернулся никого-считай-не-любивший Борька в сопровождении Вадима, и мы решили выпить розового шампанского. Логичное же решение после гарначи, грилло, монастреля и парочки неучтенных совиньонов. Допивая второй бокал под сырный комплимент от шеф-повара Пети, я вдруг вспомнила, что за сутки так и не рассказала сестре Антонине, как у меня дела. «Извини, что пропала. Ела охрененный стейк и форель. Знакомилась с Кузнецовыми. Возможно, напилась», – написала я. «Я привыкла: раз не пишешь, значит, все хорошо», – ответила сестра. И тут я вспомнила, что должна была сегодня лететь в Москву – примерно в то время, когда выспрашивала официанта Афанасия-Бенедикта про пашот и круассаны. «Спасибо вам», – написала я сестре Антонине, имея в виду все сразу.

Мы допили брют, я категорически отказалась от десерта, объяснив это скромной грузоподъемностью лифта.

– Эх ты, – покачала головой Кузнецова. – Наша Васька копит деньги на кондитерские курсы в Париже. Вот вернется, наделает эклеров, попробуй тогда не попробовать!

– Кстати, éclaire – по-французски «молния», – заметила я. Видимо, шампанское разбудило во мне дремлющее знание французского.

– Она еще на разных языках говорит! – в очередной раз восхитился мной Кузнецов.

Много я получила тогда комплиментов, и не только от шефа. Боря в тот вечер говорил мало – по крайней мере, для себя обычного. Смотрел на меня, улыбался, слушал, был рядом. Как же это приятно, оказывается – когда кто-то настолько с тобой.

– Может, пойдем? – шепнула я ему, пока Кузнецовы отвлеклись на разговор с бледным (видимо, еще не отогревшимся) шеф-поваром Петей из Питера.

Боря ответил взглядом – да, идем. Встал, большой и внушительный, и шумно начал прощаться с друзьями и благодарить шефа. Я тоже поднялась с места – отметив с удивлением, что довольно хорошо держусь на ногах для человека, полировавшего красное игристым.

Наполняло меня не вино, а счастье.

Чувствуя себя красивой, любимой и очень легкой, я направилась к лифту. Практически полетела. И с размаху вошла лицом в стеклянные двери кафе «Молнии».

Гром – это не страшно.

Сначала я не поняла, что произошло. Удивилась только, что уже никуда не иду. Потом услышала нестерпимый гул, как будто в гонг над ухом ударили, и почувствовала: больно. Больно всей правой стороне Жозефины. Успела подумать: а ведь правая – моя выигрышная, «рабочая» сторона.

Потом вокруг меня все забегали и запричитали. Пытались отклеить от лица мои руки, которыми я его защищала. Я сопротивлялась и рук не отпускала – и чтобы от меня отстали, уткнулась Боре в грудь. Он меня очень аккуратно обнял, отгородил от всех, дистанцировал. Где-то далеко говорили люди, до меня доносились обрывки фраз: «лед неси уже», «отойдите от нее», «да я просто…», «нос-то цел?». Насчет носа я тоже беспокоилась – оттого, может, и держалась за него. Еще глаза. Хотелось бы, чтобы их все еще было два. Постепенно сквозь пелену стали проступать достаточно четкие мысли. Я не слышала звона стекла, потому что меня оглушило или потому что оно не разбилось? И если не разбилось, значит, порезы исключены? Я отодвинула руки, ладонями осторожно потрогала лицо. Нос на месте. Под ним не мокро, крови нет. Глаза есть, оба. Вот под ними мокро – но это, похоже, слезы. Или дождь: после грома и молний бывает гроза.

Я зашевелилась в коконе, который соорудил для меня Боря, и он чуть расслабил руки. Я повернулась к людям. Ольга Кузнецова смотрела на меня с испугом, но я заметила, как на лицо ее постепенно снисходит радость и облегчение. Хороший знак. Она бросилась было ко мне, но Боря выставил руку вперед: пока нельзя.

– Прости, Жозефиночка, – говорила Оля. – Дура я, рассказывала тебе, как у нас тут все хорошо продумано… А на двери ничего не успели написать, и вот. Ужас!

– Хватит голосить, – вступил Вадим Кузнецов. – Сегодня же напишем! Прямо ночью. Чего уже себя ругать, без толку.

Я поняла, что он так защищает жену. И решила ему помочь:

– Не надо ночью. К следующему моему приезду напишите на стекле слово «Выход». Ну или слово «Дверь», для одаренных. А пока я и так запомню.

– У тебя что-нибудь болит? – спросил Боря, пока остальные растерянно смеялись.

– Я не чувствую половину лица, это минус. Зато реально видела молнии в кафе «Молнии»! Уникальный экспириенс, как сейчас пишут.

Я улыбнулась Боре снизу вверх: мол, ничего, можно смеяться, гроза миновала. Ольга Кузнецова все-таки ко мне прорвалась и, ежесекундно извиняясь, стала прикладывать пакет со льдом к моему лицу. Один раз приложила к коленке – на всякий случай. Весь остальной персонал отеля «Журавленок» суетился и спрашивал, чего я хочу – кофе, воды, спать, гулять или (я четко расслышала!) козинаков из кунжута.

Я почувствовала, что лицо деревенеет и опухает, и, пока карета совсем не превратилась в тыкву, решила удалиться. Боря кинулся открывать передо мной стеклянную дверь. Вадим Кузнецов подошел и зачем-то завернул меня в огромный плед. Такой миловидной юртой я и шагнула в лифт. До тринадцатого номера мы с Борей добрались без приключений.

13-й номер, 3 мая, после полудня (и обезболивающего)

Утром оказалось, что уже опять не утро, а два часа дня, и в номере я одна. А еще – что над глазом у меня теперь синяк. Довольно аккуратный, зато большой и фиолетовый. Цвета первых весенних грозовых туч, которые так любил то ли Фет, то ли Тютчев.

Я сделала селфи с фингалом, отправила его сестре Антонине и сопроводила вопросом: «Гроза в начале мая – это Тютчев или Фет?» Когда сообщение уже уходило, я поняла, что посылаю всю эту красоту не Антонине, а Антону, своему уже бывшему бойфренду. Который, между прочим, ничего так и не ответил на мое уведомление о разрыве. На этот раз Антон среагировал мгновенно. «Тютчев», – написал он. Потом долго что-то набирал, судя по бегающим точкам. Наверное, решил все же объясниться – или хотя бы спросить, откуда синяк и не бьет ли меня новый мужчина. Наконец, пришел такой вот текст: «Кстати, Тютчев и Фет родились в один день с разницей в семнадцать лет. А отца Фета (фамилия которого, к слову, была Шеншин) звали Афанасий Неофитович. Меня это поразило когда-то. Как и то, что, если вчитаться, лирика у них совсем разная…» Не успела я опомниться, как Антон в качестве ответа на мое сообщение «Встретила другого. Извини» прислал грустный смайл. А потом написал еще: «Лечи глазик».

Люди, которые наивно думают, что умеют мирно расставаться! Это вы еще не знаете Жозефину Козлюк и Антона Полякова, абсолютных мировых чемпионов в дисциплине «быстрое прощание».

Вошел Боря – я уже начала беспокоиться, куда это он делся.

– Доброе утро, – улыбнулся он и сел на кровать. – Я не стал тебя будить. Как ты?

– Выгляжу как лицо домашнего насилия, а чувствую себя неплохо. Хорошее обезболивающее твоя Кузнецова мне прислала.

– После вчерашнего она уже не моя Кузнецова, а наша. Покорена тобой и твоей стойкостью.

– А я – стойкостью их стеклянной двери. Жозефина била-била, не разбила.

Боря притянул меня к себе, чуть тронул губами мой больной глаз и так же нежно поцеловал здоровый:

– Там о тебе все спрашивают внизу. И Ольга, и Васька. И даже Афанасий.

– Неофитович? – уточнила я.

– Скорее всего, – ответил Боря. – А ты что делаешь? Давно проснулась?

– Да только что. Переписываюсь с Антоном.

– А, понятно, – помедлив, сказал Боря. И больше ничего не спросил. Только рука его, обнимающая меня, застыла на миг. Как пару недель назад, в моем офисе, когда я сначала думала, что на ресепшен ждет собака шпиц, а потом взяла Борю под локоть и решила, что ему это неприятно.

Почему-то мне важно было прояснить ту ситуацию. Так что я выпрямила спину и села так, что теперь не Боря обнимал меня, а я его. Мне было не видно его лица, и хорошо, так проще говорить:

– Помнишь, мы ходили во МХАТ недавно? Ты заехал за мной в офис, случилась путаница со шпицами. Я не сильна в выяснении отношений, но… в общем… мне показалось, что у тебя тогда, прости за пафос, прошла ко мне любовь.

– Надежда, – почти сразу ответил Боря. – Не любовь пропала, а надежда. Сначала на ресепшен со мной как будто поговорил еврейский бог: «Жозефина Геннадьевна сказала, что Шпиц ей не нужен». А потом ты пришла. Чудесная, веселая, шутила, немного флиртовала, и явно по-дружески: «Ой, ну что ты, ты мне всегда нужен». До тех пор я надеялся, что у нас что-то получится. А после твоего «ну что ты» понял, что нет. И закрыл для себя эту тему.

Боря услышал еврейского бога и прекратил игру в одни ворота. Или (еще одна спортивная метафора) ушел со скамейки запасных. Странно, что я это раньше не поняла. Ну, я много чего не понимала до Воронежа.

– Встречный вопрос можно? – Боря явно волновался, кашлянул даже. – А что, собственно, изменилось? В смысле, почему ты вдруг вчера…

– Ох, – вздохнула я, сползла вниз и прилегла на Борино плечо. – Не вчера, в Воронеже еще. Когда ты про учителя говорил.

– Про Байрона? – удивился он.

– Угу. Ты был такой серьезный и… Трудно объяснить, не умею я. А Антон пишет мне какую-то ерунду про Фета и велит лечить глазик. Не бери в голову.

Боря посмотрел на меня благодарно:

– Ну и хорошо. Можно я буду звать тебя Одноглазый Джо? Уменьшительное от Джозефины. И для закрепления успеха почитаю тебе вслух что-нибудь серьезное. Библию там или инструкцию к телевизору… А пока давай закажем завтрак в номер. Что ты хочешь?

– «Наполеона», – подмигнула я целым глазом. – Теперь-то я с ним справлюсь!

Глава третья
Из жизни босикомых

Сочи, 3 мая, целый день

После завтрака я наконец-то (впервые за три дня) увидела Сочи. Мы вышли из отеля и часа полтора бродили по старому центру, по улицам, которые мне хотел показать Боря. Чайковского, Цветной бульвар, Новоселов, Гагарина, Конституции, Воровского, Роз, Парковая, Островского, Карла Либкнехта. Я ходила, читала таблички и рассматривала палисадники, где что-то, как и обещала Ольга Кузнецова, постоянно распускалось. Особенно розы, и не только на соответствующей улице. Сочи и так полон цветов и всякой зелени, а к пальмам там можно патриотично припадать вместо берез. Но жителям, видимо, этого мало, и они догоняются палисадниками. Оккупируют всю свободную землю, на каждом ее пятачке высаживают что-нибудь красивое и любуются потом. Вот и я ходила любовалась цветами, кустами, деревьями, самодельными садиками и охраняющими их зайцами из пластиковых бутылок. Ладно, это был один заяц на улице Новоселов, но уж очень он был хорош!

Я совсем другим представляла себе Сочи – не таким спокойным, зеленым и розово-пятиэтажным. Думала, его давно вытоптали толпы курортных олегов с подкопчеными спинами, зудящими женами и мечтами уровня «протянуть на пиве до вечера и разговеться, наконец, водкой».

– Ну, этого добра тоже хватает, – сказал Боря. – Особенно в сезон. Но Сочи хорош тем, что здесь есть где затеряться.

И мы шли и терялись в палисадниковом гетто. Его потихоньку обступали новостроящиеся стеклянные и каменные великаны, но листья магнолий и пальм скрывали город от великаньего войска, огромные сосны стояли в дозоре, а заяц с улицы Новоселов держал оборону.

Боря показал мне школу на Цветном бульваре, где они учились с Кузнецовыми, а также пятиэтажку на улице Новоселов, в которой жили Ольга и Вадим, и, наконец, дом своей тети. Он стоял прямо за школой. У подъезда – куст жасмина, пара розовых кустов и самодельная ржавенькая арка, увитая, естественно, цветами. По тротуару задумчиво бродил небритый дедок в телогрейке, подметал его большим пальмовым листом. Два темноволосых и крайне загорелых мальчика играли у ограды. Старший держал младшего за руки, тот пытался вырваться и нудел: «Отпусти-и-и!», а захватчик в тон ему пел: «И забу-удь!» Боря блеснул очами, большой мальчик тут же отпустил (и забыл) маленького.

Мы остановились у подъезда.

– Я здесь год не был, – сказал Боря. – Не заходил в квартиру.

– Вот сейчас и зайдешь, – решила я и немного его подтолкнула.

Боря, пригнувшись, прошел под аркой, я за ним. Мы поднялись на последний этаж, встали у коричневой двери с номером пятнадцать. Я почему-то думала, что он позвонит сейчас в старомодный синий звонок – забыла, что звонить уже некому. Боря достал из джинсов ключи, открыл, пропустил меня вперед.

На полке в прихожей стояла фотография веселого черноглазого ребенка, которого я сразу узнала.

– Ну да, – подтвердил Боря, проследив за моим взглядом. – В детстве я был кудряв.

В большой комнате Борино кудрявое детство было представлено шире. Я насчитала семь его фотографий – и в школьной форме, официальные, и летние, любительские. На одной он был изображен рядом с красивой строгой женщиной в льняном брючном костюме и белых туфлях на квадратном каблуке.

– Это тетя? – спросила я.

– Нет, ты что, это мама. Тетя нас сфотографировала у Морвокзала.

– А ее фотографии есть?

– Да, в альбоме где-то. А, и вот здесь, за стеклом.

Я осторожно отодвинула дребезжащее стекло старого буфета – так чтобы не упали выстроенные в ряд цветные фигурки дельфинчиков, – и достала снимок.

– Они с мамой что, близнецы? – поразилась я. Лица у сестер были почти идентичными, только выражение совсем разное. Прямо лед и пламень.

– Нет, тетя старше на пять лет, – ответил Боря.

И теплее на пятьдесят градусов, чуть не сказала я. Вместо этого спросила:

– Как звали тетю?

– Тетя Миля. Эмилия Львовна. А мама – Оделия.

– Эмилия и Оделия! Красиво. Большинство девочек в детстве хотят, чтобы их звали примерно так.

– Ты-то, наверное, не хотела, – предположил Боря.

– Нет. Я хотела быть Катей или Машей. И чтобы от меня все отстали с вопросами.

Боря неожиданно поцеловал меня в макушку и пошел на кухню, я услышала, как засипел чайник.

Я села на диван, потом передумала, встала, открыла первый попавшийся ящик буфета. Вытащила оттуда еще одну фотографию – усталого худого мужчины с грустными глазами. Внизу она была подписана: Шевелев А. И.

Вернулся Боря, увидел нас с Шевелевым и вдруг рассмеялся:

– Пока я ставил чайник, ты раскрыла семейную тайну. На это тебе потребовалось тридцать секунд, а нашей семье – тридцать лет.

– Семейная тайна – вот этот мужик? – не поверила я.

– Да, доктор Шевелев Алексей Игнатьевич. Главврач больницы, в которой тетя работала медсестрой. Ее большая и единственная любовь. Все вокруг думали, что тетя Миля – старая дева. У нее же не было детей, она никогда не была замужем. И однажды выяснилось почему. Встретила этого доктора еще в юности и любила до самой его смерти. А скорее всего, и после нее тоже.

– Он, конечно, был женат?

– Ну естественно. Но ответные чувства испытывал. Когда моя мама об этом узнала, не разговаривала с тетей Милей два года. Она у меня женщина строгих нравов.

– Ничего себе. А ты знал о докторе Шевелеве?

– В пятнадцать лет узнал. Приехал к тете раньше на день – точнее, приехал как надо, но они там что-то с датами напутали. Забегаю в квартиру и вижу задумчивого доктора в семейных трусах. Я с ним был хорошо знаком, тысячу раз к тете в больницу заходил.

– И что он?

– Спросил, хочу ли я яичницу. Я хотел.

Понятно теперь, отчего доктор такой усталый. С ума сойдешь столько лет врать.

– Кстати, эту фотографию, – Боря кивнул на Шевелева, – тетя Миля украла со стенда «Ими гордится Сочи». Сама хотела им гордиться, в одиночку. Ну и была немного хулиганка, очень к тому же романтичная.

– А откуда мама узнала про семейного доктора в семейных трусах? Не от тебя же.

– Нет, конечно. Тетя Миля сама потом рассказала. Может, боялась, что я проболтаюсь, а может, просто надоело молчать. Мне она тогда, отправив доктора Шевелева домой к жене, велела одно: «Никогда так не делай. Не разбрасывайся. Скорее всего, ты такой же однолюб, как я и твоя мать. Поэтому выбирай лучше. И пусть твой единственный любимый человек будет для тебя свободен». Я прямо дословно тогда запомнил от шока. А она надела фартук и пошла печь сырники. У нее отличные и уникальные сырники получались. Маленькие, пышные, пахли ванилью и… радостью они пахли. Я спрашивал рецепт, она что-то бормотала про девятипроцентный местный творог, но, похоже, рецепта не было, все делала на глаз.

– Мама не пробовала повторить? – спросила я про сырники, чтобы не спрашивать больше про доктора Шевелева.

– Да я их при ней не упоминал – мама и так немного нервничала, когда я о тете говорил. Ревновала, видимо. Но к морю регулярно отправляла, потому что ребенок должен дышать чем-то, кроме Воронежа.

– Тетя тебя очень любила, – я кивнула на ряды его фотографий.

– Да, и я ее. Иногда к концу лета, забываясь, называл мамой. Это был наш секрет.

Доктор А. И. Шевелев на снимке печально усмехнулся – знал толк в секретах.

Боря замолчал: чайник на кухне свистел, а он не реагировал.

– Слушай, не пей пока чай, – сказала я. – Сейчас приду.

Когда я вернулась, Боря спал в маленькой комнате на диване – видимо, на том же, на котором всегда спал летом у тети. Я прокралась на кухню, нашла фартук, пооткрывала немного дверцы и приступила к экспериментам.

Боря пришел на запах. Выглядел пораженным и беззащитным, я даже немного испугалась за него – вдруг подумает, что тетя Миля ожила, а потом огорчится.

– Это те самые сырники! – сказал он, взглянув на них. Потом попробовал один прямо со сковородки и подтвердил: – Те самые! Как тебе удалось?

Я пожала плечами – не все же ему меня удивлять. Я просто сходила в ближайший продуктовый магазин, маленький, затрапезный, хардкорный. Спросила там у женщин за прилавком, какой девятипроцентный творог они посоветуют. Продавцы проявили недюжинное участие, стали наперебой мне что-то втолковывать и вручили две липких пачки лучшего, по их мнению, местного творога. Я купила и все остальное для сырников, и дамы из магазина сложили продукты в пакет и сочувственно сказали: «Удачи, милая». Выйдя на улицу, я поняла, в чем дело. Явилась несчастная девица с подбитым глазом, просит творог. Девятипроцентный – ясное дело, с другим ее домой не пустят. Вот и помогли мне добрые женщины, спасибо им.

На кухне тети Мили я просто налепила сырников, следуя описанию, которое дал Боря. Маленьких. Я вообще умею готовить, и люблю.

– Это волшебство, – сказал Боря на шестом сырнике.

– Я химик по образованию, – напомнила я. – А сейчас работаю в компании, которая производит молочные продукты.

– Ты мне магию не разрушай, – попросил Боря и потянулся за седьмым.

Тетя Миля с фотографии хохотала и смотрела на меня лукаво, но одобрительно.

Вечером мы все-таки добрались до моря. Я хотела посмотреть закат. Мы сидели у воды прямо на камушках. Небо показало разноцветное шоу, солнце поклонилось и ушло.

– Однажды тетю Милю спас дельфин, – сказал Боря. – Она лежала в море на надувном матрасе. Качалась на волнах. А у нас все в семье умеют засыпать в любой момент в любой ситуации. И вот она уснула. Проснулась вот так же, на закате – оттого, что кто-то упорно толкает матрас. Смотрит – берег уже далеко. А будит ее дельфин. Мол, дамочка, ты что, давай отсюда, тебе еще жить да жить. Она стала грести к берегу, дельфин какое-то время плыл рядом, потом отстал. Возможно, помахал плавником. Или покрутил им у виска – если у него такой есть. Тетя Миля благополучно добралась до пляжа, пошла домой и прожила еще много лет. А дельфина с тех пор считала своим тотемным животным… В последние годы я редко к ней приезжал, не получалось. Приехал прошлым летом, когда она заболела. Пытался уговорить ее на Москву, на Израиль, она ни в какую. Да и поздно было. В общем, я остался… до конца. Она еще радовалась: «Ты опять летом в Сочи! У нас с тобой опять каникулы!»

Я бросила в море камешек. Не добросила.

Рядом с камешком обнаружился кусок зеленого стекла. Острый, не обкатанный водой. Я взяла его и стала озираться – где бы найти урну. Всегда собираю и выбрасываю опасные штуки. Сестра Антонина, кстати, тоже: ее сын Кузя однажды поранил руку о стекло на детской площадке. А я в детстве мирно играла во дворе в прятки, бежала к сараям выручаться, поскользнулась и шлепнулась прямо на острое бутылочное донышко. У меня до сих пор шрам на бедре. И чудесные воспоминания о дворовых играх.

– Сейчас, погоди, – сказала я Боре, крутя головой. – Мания такая у меня.

– Ага, знаю, – кивнул он.

– Что знаешь?

– Про стекла. И про твой шрам. Я же его видел.

– Э-э, – уши мои загорелись. Не люблю такие разговоры. Что случилось в тринадцатом номере, остается в тринадцатом номере.

– Да нет, – засмеялся Боря. – Ты мне его показывала, когда мы только познакомились.

Что ж, это на меня похоже. Здравствуйте, Борис, хотите, покажу вам задницу?

– М-м, – продолжала я тянуть звуки. – Это когда? В Большом театре?

– На балконе мы стояли в квартире Антонинки, курили. Пока они там отношения выясняли.

Здорово! Умею я оживить чужой праздник.

– Не помню, – призналась я. – Предпочитаю забывать свой позор.

– А я хорошо помню, – мечтательно произнес Боря. – Я в тебя тогда влюбился.

Он отнял у меня стекло, привстал и бросил его в далеко стоящую урну. Попал.

– Врешь ты все, – задиристо сказала я. – Ты в меня влюбился на два часа раньше. Как только я тебе дверь открыла. Изменился в лице и остолбенел.

– Конечно, остолбенеешь тут! Мне ж никто не сказал, что в квартире будет еще одна девушка. У меня не было для тебя букета. Я за ним сразу и пошел.

– Ну вот, – огорчилась я. – А я-то думала.

– Всего-то два часа разницы, Джо. И понравилась ты мне сразу. Но влюбился – когда увидел шрам.

– Чем же он тебя так поразил? Напомнил формой полумесяц?

– Угу, – Боря наклонил голову. – Евреи исторически обожают полумесяцы.

– Кто тебя знает, человека с историческим прозвищем Риббентроп.

– В общем, нет, форма ни при чем, дело в содержании. И кое-что мне твой шрам действительно напомнил. Только придется продолжить сеанс неуместной честности. Не уверен, что надо, – Боря на всякий случай обнял меня покрепче.

– Давай уже, говори, – поторопила я. – Переживу как-нибудь твою честность.

– Ну… Короче, один человек уже показывал мне шрам.

– Девушка?

– Да.

– Любимая?

– Да.

– Давно?

– Да.

– Эй, ты не рассказываешь! За такое интервью журналиста бы, например, уволили.

– Ладно, слушай. Это случилось здесь, в Сочи, в 1991 году. Мне было пятнадцать лет, ей тоже. Она приехала из Норильска в начале лета, полтора месяца прожила в Сочи с мамой, а потом еще месяц – с отцом. Ее родители разделили отпуск, чтобы она подольше побыла на море. Они снимали комнату у друзей моей тетки, на Цветном, около седьмой школы, в трехэтажке. Тетя однажды сказала, что вот, к Дроздовым приехала девочка, твоя ровесница, покажи ей хорошие пляжи, ты здесь все знаешь.

– И ты показал. А она тебе за это – шрам на попе…

– Я вообще-то был очень положительный и скромный. Настолько, что ее мама спокойно отпустила ее со мной на пляж. Мы поехали на Красный Штурм, это здесь недалеко, на автобусе. В автобусе молчали, стеснялись оба жутко, я слово боялся произнести. Вышли, разулись, пошли к бунам, сели там. Не на полотенце же располагаться, это считалось адским мещанством. Я нырнул, чтоб охладиться, выплыл, продолжаем молчать. Она так и сидит в сарафане. Говорю: раздевайся. В смысле, искупайся. И тогда она отвечает тихо-тихо: «Мне зимой операцию сделали, и на животе теперь шрам от аппендицита. А купальник – раздельный…» И чуть не плачет. Так она это непосредственно сказала, так мило, что меня как током ударило. Сижу, ком в горле. А сам болтаю почему-то: «Ты не переживай, у всех свои шрамы». Намекаю, значит, на свой несуществующий жизненный опыт. Она немножко успокоилась, сбросила сарафан, прыгнула в воду, вынырнула, счастливая. И дальше мы не расставались два с половиной месяца. Ездили на разные пляжи – и поближе, на тот же Красный Штурм и Спутник, и подальше, на весь день – в Лоо и Уч-Дере, на Семьдесят третий километр. По-моему, никогда еще я так много не ходил босиком, как в то лето. Иногда водил ее в кино и кафе. Но там нам нравилось меньше, в кафе ведь не спрячешься от людей. Возвращались мы поздно или очень поздно. Ни моя тетя, ни ее родители вопросов не задавали. А тетя еще и стала чаще брать ночные дежурства. Уходя, говорила: «Помни, я тебе доверяю»…

Я хотела сострить – в том смысле, что доверяла явно зря, но промолчала.

– Два с половиной месяца в пятнадцать лет – это много, – продолжил Боря. – Но лето наше все равно закончилось. Пятнадцатого августа она уехала. Как прощались, лучше не вспоминать. У меня температура держалась несколько дней, тетя была в ужасе. Думал, вернусь в Воронеж, станет легче. Но тут мои родители сказали, что надо остаться в Сочи и пойти здесь в школу. И я ходил – а еще ходил мимо дома, в котором она жила, по бульвару и тропинкам, где мы гуляли…

– Вы с ней не переписывались? – спросила я.

– Поначалу да. Она обещала вернуться на следующий год. Но потом написала, что летом они переезжают в Питер. И дальше следы ее затерялись.

– А вот у тебя остался след. Шрам даже, – вздохнула я. – Как ее звали?

– Яся, – сказал он негромко. – Ярослава.

Боре нравятся девушки со шрамами и редкими именами. Наверное, я должна была ревновать и злиться, но ничего такого не чувствовала – только нежность и гордость оттого, что со мной поделились сокровенным. Будто в благодарность за это Боря закончил рассказ так:

– Яся была сильным потрясением. И после нее я так толком никого и не полюбил. Пытался, но не получалось. Думал – ну все. Потратил единственный шанс в пятнадцать лет, чертов потомственный однолюб. А потом я встретил тебя. И мы пошли на балкон курить и заговорили о дворовом детстве. Ты рассказала, как упала, показала шрам на бедре. Тут же застеснялась, начала смешно извиняться – мол, да, я всегда так делаю, демонстрирую миру свои лучшие стороны. Что-то еще сказала, а я стоял еле дыша. Чувствовал, как жизнь постепенно возвращается и любовь. Будто мне сердце заново запустили. И было еще новое ощущение – что все это правильно и навсегда. Вот так.

Боря достал сигарету, долго не мог прикурить.

– Ветер, – сказала я. – И холодно уже становится. Пойдем домой, мой хороший.

Часть вторая

Глава первая
Картина с маслом

Москва, 9 мая, после праздника

Домой в Москву мы вернулись под гром салюта. Город праздновал День Победы, а казалось – встречал нас. Ура, явились, добро пожаловать, сейчас начнется реальная жизнь, бабах! Впрочем, отголоски ее стали доноситься уже с утра, когда мы только выехали из Воронежа. Сначала пошел ливень – уверенный, плотный, шумный. Дворники мерседеса носились в истерике и плохо справлялись со своими обязанностями, дорогу почти не было видно. С полчаса мы ехали как по дну бассейна, в какой-то момент сдались и остановились на заправке. У входа в местный минимаркет под козырьком спокойно лежали две собаки и две кошки.

– Это очередь на ковчег? – спросил у них Боря, пытаясь открыть дверь, пропустить меня внутрь и сложить зонт одновременно. Черная кошка душераздирающе зевнула: проходите, мужчина, не задерживайте тут.

Пока мы сидели на пластиковых стульях за пластиковыми столами и размешивали пластиковыми палочками кофе в пластиковых стаканчиках, природа за окном бушевала и негодовала. А у нас начали вдруг разом звонить телефоны и пищать мессенджеры. Моя мама из города Белогорска Московской области хотела уточнить, проехала ли я поворот на Тулу – он казался ей очень значимым. Борина мама из города Хайфа (Израиль) интересовалась, во сколько конкретно он будет в Москве. Девочки из моего отдела спрашивали в общем чате, когда мы выходим на работу и можно ли завтра не выходить. Боре названивали какие-то важные бизнес-люди и задавали важные бизнес-вопросы, так что он ежеминутно отходил к полке с газетами и журналами – там было хоть что-то слышно.

Канитель с телефонами продолжилась, когда закончился дождь и мы сели в машину. Мир вдруг вспомнил о нас и теперь не давал забыть о себе. От Воронежа до Москвы нам с Борей толком некогда было поговорить. И мне его ужасно не хватало. Да, мы провели вместе двенадцать дней и восемь ночей, но этого мало. Я знала, что скоро работа и рутина. Никакого тебе больше Сочи, моря, роз и тринадцатого номера.

– Жозефиночка, возвращайся! – говорила Ольга Кузнецова, провожая нас у отеля «Журавленок». – На двери кафе пока только временная вывеска, скоро торжественно откроем постоянную. Приезжай! Через недельку, а?

– Мы повесим рядом мемориальную табличку «Наши двери всегда открыты для Жозефины К.», – обещал Вадим Кузнецов.

– «…или кажутся ей таковыми», – добавила я.

Мне казалось, что в Сочи я накопила радости лет на сто. Но по дороге домой она постепенно и безнадежно таяла. Будто я оставляла часть ее в каждом следующем городе – Краснодаре, Ростове, Воронеже, – надеясь вернуться потом по ней обратно, как по хлебным крошкам. К пробке под Домодедовом радости уже оставалось на донышке. Я грустно смотрела на Борю и скучала по нему – заранее, поэтому сильно.

– Может быть, все-таки у меня переночуешь, Джо? – спросил он, когда пробка рассосалась и мы окончательно и бесповоротно въехали в Москву.

– Да нет, на работу завтра. Одежда нужна, и выспаться хорошо бы хоть немного. У нас первое совещание в десять, а потом собеседования на ивента, три штуки подряд, эйчар завалил письмами. И конф-кол с бодрым иностранным начальством, у которого не было майских праздников.

Ивент, эйчар, конф-кол – все эти слова были из забытой прошлой жизни и явно далеки от понятия «радость».

– Ну ладно, тогда завтра вечером увидимся, – согласился Боря.

– Вечером ко мне приедут родители, – вздохнула я. – Привезут кота и останутся на ночь, потому что мама папу записала к офтальмологу в Москве, а без мамы папа по врачам не ходит.

– А послезавтра?

– М-м… В пятницу если только, – подсчитав, сказала я. – До этого никак.

– Значит, в пятницу. Тринадцатого, – улыбнулся Боря. – Хороший день.

Наверняка ему хотелось знать, чем я занята в среду и четверг, но он не спрашивал. Внимательно смотрел на светофор, ждал, когда загорится зеленая стрелка.

– А ты ведь так и не пустил меня за руль своего икаруса, – вспомнила я. – Обещал!

– Может, потому, что ты зовешь мою машину икарусом? – в тон ответил Боря.

– Да он огромный. И ему надо полтора парковочных места. Вот мой опель…

– Во-первых, я тоже не маленький, – перебил Боря. – И мне надо полтора твоих опеля. А во-вторых, я обещал пустить тебя за руль, если устану. Но в моей машине устать невозможно. Ты просто еще не попробовала ее водить!

И Боря, со значением посмотрев на меня, лихо свернул направо.

– Поняла твою мысль, – сдалась я. – Не буду дразнить мерседес икарусом. И электричкой не буду. И фурой. Ты его сам-то как называешь?

– Машина.

– Изобретательно! Когда-нибудь спросим настоящее имя… Ой. Шаболовка.

Так весело говорили про автомобили – и вдруг приехали. Закончилось наше путешествие. И припарковать длиннющий мерседес в моем микродворе точно негде. Так что сейчас Боря меня высадит практически на ходу и уедет…

– Я поставлю машину где-нибудь поблизости и провожу тебя домой, – сказал он. – Ничего, если еще немного прогуляемся?

Лучшее в мире чувство – не любовь даже. А благодарность. За то, например, что человек не хочет прощаться наспех, ищет парковку – и повод побыть с тобой еще десять минут.

Парковка, к сожалению, нашлась быстро, в соседнем дворе. Мы с Борей шли от одной пятиэтажки к другой, как совсем недавно в Сочи. Только московские палисадники после сочинских казались лысоватыми, а в воздухе явно не хватало аромата роз.

– Что-то я к тебе уже привык, – произнес Боря подозрительно глухим голосом, когда я открыла дверь в подъезд.

Я молча обняла его, дверь захлопнулась.

Еще минут пятнадцать мы, как школьники, прощались у подъезда, потом он быстро отнес мои сумки в квартиру и ушел.

А я будто осиротела. Последняя капля сочинской радости упала на асфальт Шаболовки где-то под моим балконом и сразу высохла. Пришлось идти спать без нее.

Москва, 12 мая, Нехорошая квартира

– Бедная ты моя девочка, как он мог! – сказала сестра Антонина, и глаза у нее из синих стали серыми – от злости.

Три дня я прожила без Бори. Работала, общалась с родителями, играла с котом. Стриглась, красилась, делала маникюр. Нормальная жизнь шла – только я в ней почти не участвовала. Вроде бы занималась делами, разговаривала с людьми, но все это сквозь триста слоев воображаемой ваты.

Обычно я люблю свою работу. А тут еле высиживала положенные девять часов в нашем милом офисе на Якиманке. Каждый раз, когда кто-то из коллег приближался ко мне с намерением задать вопрос, я мысленно трансгрессировала куда подальше и мечтала о пульте, который умел бы выключать у людей звук.

Обычно я люблю своих родителей. Но в этот раз они были слишком… заметными. Особенно мешали их бесконечные «Ген!» и «Лар!» (о, эта семейная манера звать друг друга из кухни, перекрикивая телевизор и шум чайника!). И да, мама с папой тоже задавали вопросы, от которых меня укачивало, как новичка в центрифуге. Как тебе, дочечка, Сочи, понравился? А купаться можно было? А магнолии цвели? А вот в наши годы купались и цвели! А-а-а!

Обычно я люблю своего кота Зайку. Он нелепый лысый сфинкс, многое в жизни повидавший и вечно жаждущий ласки. Майские праздники Зайка провел у моих родителей, соскучился и теперь вел себя, словно бешеная подушка-массажер. Преследовал меня, мурлыча и вибрируя, бодал тяжелой башкой и топтал через одеяло. Когда я выгоняла из кровати – обижался и передавал в космос сигналы скорби. Утомил страшно.

Только мой парикмахер Лиля и мастер маникюра Лия вели себя тихо. Они профи: чувствуют, когда надо разговаривать с клиентом, а когда нет. Лиля лишь спросила, делать ли мне массаж головы, а Лия молча принесла успокаивающего чаю. Вот бы весь мир вел себя так же!

Массаж, однако, не помог вывести из головы тяжелые мысли, а чай особо не успокоил. Так что поговорить мне все-таки было нужно – с сестрой Антониной. Они с Гошей вернулись из Ялты поздно вечером одиннадцатого, а двенадцатого после работы я отправилась к ней на «Курскую», в Нехорошую квартиру.

– Я буду дома одна, – обещала сестра по телефону. – Приезжай, все спокойно обсудим.

Когда Антонина (в синей футболке и оттого необычайно синеглазая) открыла дверь, оказалось, что в квартире, кроме нее, находится еще пять человек и один попугай.

– Тр-ри тысячи чер-ртей! – подсчитал попугай, спикировав мне на плечо. Вообще-то он так здоровается, дурень серый.

Попугая сестра Антонина подобрала однажды на улице и оставила у себя. Зовут его Исаич, по национальности он жако, по убеждениям – фрондер, диссидент и совесть компании.

– Теперь ты точно пират, – похвалила меня сестра. – И глаз какой надо, и попугай. Проходи на кухню и не бойся, все уже уходят.

Кое-кто из «всех» действительно обувался в прихожей. Илюха, шестнадцатилетний двоюродный брат Антонины, существо мрачное, длинное и музыкально одаренное, не спеша зашнуровывало кроссовки одной рукой, а второй придерживало чехол с электрогитарой.

– Помочь? – спросила я. Он взглянул оценивающе и молча разрешил: так и быть, тетя, доверяю тебе ценный груз.

В прихожей появились Антонинин бойфренд Гоша, тоже с гитарой, и его отец Горан. Тут пора уточнить, что настоящее имя Гоши – Гойко, фамилия – Петрович, и он наполовину серб. Папа его обычно живет в Белграде, а последние несколько месяцев – в Нехорошей квартире. Горан – переводчик с японского на сербский, знает несколько языков, но вот по-русски не говорит. Мы давно привыкли к этому феномену и нам это не мешает общаться, тем более что господин Петрович – человек легкий, добрый и располагающий к себе.

– Жозефина, дорогая, выглядишь чудесно! – воскликнул Горан по-английски и в доказательство трижды меня расцеловал.

– Спасибо, – смутилась я. – А вы куда?

– В клуб, – ответил Гоша. Он работает в клубе «22.20» и живет рядом, в одном доме с Борей, этажом выше. – Поджемим после концерта, потом папа у меня ночевать останется, а Илюху мы домой завезем.

– Илюха, кстати, вас уже полчаса тут ждет, – пробасил подросток из угла.

– Тебе предстоит ехать на заднем сиденье мустанга с двумя гитарами, – напомнил Гоша. – Так что особенно не спеши и готовься: следующие полчаса мы будем вас туда засовывать.

– О, мустанг починили! – обрадовалась я.

– Ну да, мы же на нем вчера и приехали. Отличных мастеров Риббентроп нашел.

– О боже, теперь они будут говорить о машинах, – закатил глаза Илюха.

– Дорогой, кажется, тебе не хватает кислорода, – миролюбиво сказал Горан. – Пойдем подышим прекрасным майским воздухом!

Илюха с Гораном и гитарами отбыли дышать дождями и туманами, а сестра Антонина пришла провожать Гошу. Я сбежала на кухню, преследуемая попугаем.

На кухне две женщины мыли посуду. Я их обеих знаю плохо, зато с лучшей стороны. Они работают в детском центре «Бурато», куда ходит Антонинин сын Кузя, а место это хорошее. Высокая женщина постарше – Марина Игоревна, директор и главный режиссер «Бурато», миниатюрная и помоложе – Лена, администратор.

– Добрый вечер! – сердечно кивнула мне Марина Игоревна.

– Извините, – вскочила Лена. – Мне пора. Я засиделась, а ехать еще, муж и так будет расстроен.

И сунула мне до блеска отмытую чашку.

Про Лениного мужа мне известно одно: это он когда-то выгнал попугая Исаича из дома. Больше, в общем, и знать не обязательно. А сама Лена вроде ничего, симпатичная, похожая на мультяшного ежика, только людей боится и себя стесняется.

– Леночка, а давай я тебя отвезу! – предложила Марина Игоревна голосом доброй учительницы. – Я на машине, спешить мне некуда.

– Что вы, спасибо, – лепетала Лена. – Зачем вам в Балашиху. Вам или кому-либо еще…

– Я на «Щелковской» живу, – возразила Марина Игоревна. – Это рядом. Поехали!

Вернулась Антонина, предложила гостьям, только что вымывшим чашки, чаю.

– Спасибо, – улыбнулась Марина Игоревна. – Мы с Леной домой. А вам я чайник поставила. Масло так и не нашлось. Насчет картины… посмотрите?

– Конечно, обязательно посмотрим, прямо сегодня! – горячо пообещала Антонина что-то непонятное и ушла в прихожую на очередные проводы.

Я махнула «до свидания» женщинам из «Бурато» и осталась в кухне. Чаю заварю пока, а лучше кофе.

– Ох, извини, – сказала сестра через пять минут. – Я правда думала, буду одна. Но Илюха приехал за гитарой, а Гоша с Гораном очень долго собирались, и тут еще Марина Игоревна с Леной принесли попугаю корм, потому что Лена стесняется ходить сюда в одиночку и без повода. Странно, что мама с Леонидычем и детьми не нагрянули сегодня…

– Да ладно тебе, – я налила Антонине кофе. – В Нехорошей квартире всегда толпа.

– Сор-рок р-разбойников! – подтвердил попугай.

– Это да, – улыбнулась сестра. – Ты, кстати, масло не видела?

– Масло?

– Угу, сливочное. Я попросила Илюху купить его по дороге, собиралась печь песочное печенье. Он утверждает, что принес две пачки и мне отдал. Мы их всей компанией искали и не нашли. Чай пили в итоге с конфетами «Мишка косолапый», оставшимися, похоже, от художника Шишкина.

Художник Шишкин – хозяин Нехорошей квартиры. Точнее, бывший хозяин, он уже умер. Это не тот Шишкин, который написал картину с мишками, а другой, но тоже хороший. Раньше он жил в этой квартире с некой любимой женщиной. Она была его неофициальной женой, к ней он ушел от официальной, из-за чего с ним разругался взрослый сын. Шишкин умер, сын тоже умер, дама сердца исчезла, а Антонина сняла пустующую Нехорошую квартиру у родственников художника, своих добрых друзей. Потом чудесным образом выяснилось, что высокая Марина Игоревна из «Бурато» – это и есть та самая таинственная возлюбленная художника Шишкина. Теперь Антонина с Мариной дружит, и оставшиеся родственники художника тоже. Нехорошая квартира отлично сводит людей.

– Масло-то найдем, – пообещала я без особой уверенности. – А что Марина Игоревна говорила про картину?

– Очередная тайна художника Шишкина, – ответила сестра. – Мы искали масло, а нашли его письмо к Марине Игоревне в ящике с плоскогубцами. Он пишет, что заканчивает ее портрет. Портрет-сюрприз. Здесь, в Нехорошей квартире. Смотри!

Антонина протянула мне конверт, я достала письмо и быстро нашла нужные строчки: «Портрет этот, чую, будет моей лучшей работой. Такого Шишкина еще не видел никто! Я оставлю его тебе, Мариночка, забери его, и когда я умру, радуйся». Ну, с логикой у художника было не очень, но информация о неизвестном полотне мастера интригует.

– Когда Марина Игоревна уезжала из Нехорошей квартиры, никакого портрета не было. Ну, она не находила. Но думает, что Шишкин мог его спрятать, – объяснила Антонина. – Он к концу жизни стал немножко параноик и болел сильно.

– Может, просто не дорисовал? – предположила я. – Или выбросил?

– Может. Но Марине Игоревне хочется верить, что картина существует. Знаешь же, как она любила своего Шишкина…

– От любви одни проблемы, – вздохнула я. – И волнения.

– Бор-ря волнуется р-раз! – заорал вдруг попугай Исаич мне в ухо.

Наверное, он все-таки сказал «море». Но Антонина посмотрела на меня в упор, допила кофе и вкрадчивым голосом произнесла:

– Так. А теперь о главном. Расскажи-ка мне про Сочи.

– Сочи? Сочи хороший, – начала я скучным голосом.

– Александр-р хор-роший! – возразил попугай.

– Кто такой Александр?!

– Это он себя имеет в виду, – отмахнулась Антонина.

– С каких это пор он Александр?

– С тех же, с которых Исаич! В честь Солженицына назван. А ты не увиливай.

– Ладно. Но Сочи правда хорош, особенно весной. Даже не скажешь, что курорт, особенно если на набережную не выходить.

– А с Борей что? – Антонина отлично делала вид, будто не теряет терпения, я оценила ее актерскую игру.

– А вот с Борей – обычный курортный роман, – сдалась я. – Увы. К настоящей жизни никакого отношения не имеющий.

Антонина сделала круглые глаза и застыла.

– Почему ты так говоришь? – произнесла она, наконец.

– Потому что это правда.

– И давно… это стало правдой?

– Я три дня думала, – я встала из-за стола и начала для убедительности ходить по кухне. – Слишком все быстро случилось. И слишком сильны чувства. Такое, знаешь, счастье высокой концентрации.

– Звучит пока не очень плохо, – осторожно заметила сестра.

– Ну представь. Вот я люблю гранатовый сок. И когда еду в какую-нибудь Грузию или Стамбул, постоянно его пью. Мне прямо кажется, вкуснее нет ничего на свете. Думаю – вернусь в Москву, буду покупать гранатовый сок в супермаркете, как я жила-то раньше без него. Но возвращаюсь – и пью воду, так же как до отпуска. Потому что гранатовый сок хорош в курортных декорациях, а дома он кажется слишком экзотическим, ярким, терпким. Противоестественным. На каждый день не годится. Или, скажем, рамбутан…

– Я поняла твою мысль, – остановила меня сестра Антонина. – Спасибо.

– Ну и вот, – закончила я презентацию.

– Ага, – безмятежно продолжила она. – Ты замечательно сейчас описала страстный роман с турецким аниматором. Ярким и экзотическим. А теперь давай поговорим о Боре. Реальном человеке и нашем друге.

Я села молчать. Не хотелось мне говорить о реальном Боре и вообще признавать его мнимое превосходство над турецким аниматором. Антонина не торопила и не настаивала. Потихоньку, аккуратно задавала разные мелкие вопросы. И я, сама не замечая, рассказала ей всю нашу сочинскую историю, вплоть до того момента, когда Боря уехал к себе домой, а я осталась на Шаболовке без него и без капли радости.

– И что, он с тех пор пропал? – спросила сестра. – Не пишет?

– Да нет, пишет. А еще чаще звонит.

– Звонит и просто болтает? Встретиться не хочет? – раскручивала сюжет Антонина.

– Почему, хочет. Завтра вот хочет. В театр собираемся, в Большой.

– А-а. Как на вашем первом свидании?

– Ну да. И потом в тот же ресторан. Точнее, в другой, но по тому же адресу – прошлый закрылся уже. Рестораны в Москве долго не живут.

– Точно. Как и любовь… – повела бровью Антонина, – к гранатовому соку.

Сестра замолчала, начала собирать чашки и медленно складывать их в мойку, а по пути еще вытирать стол, двигать табуретки, закручивать банку с кофе, переставлять что-то на полках. Давала мне время подумать.

– Ладно, – сказала я. – Ты права. Не похож Боря на аниматора.

– Угу, – равнодушно кивнула она, задвигая бедром ящик с ножами.

– И на опереточного злодея не похож.

– Ага.

– И действительно ничего плохого не сделал. Пока.

– Так.

– Но… Это же я, сестра твоя Жозефина. Посмотри мне прямо в глаз. Если я лечу куда-то, красивая, влюбленная и любимая, то обязательно впечатаюсь в стекло.

– Ясно, – сказала Антонина. – А каким образом из единичного случая с дверью выросла целая философия? Почему, скажи мне, ты постоянно ждешь подвоха?

И тогда я поведала сестре свою Поучительную историю.

Не сразу и не всю. Сначала я помогла Антонине навести порядок на кухне, но тут же предложила заново ее раскурочить и немного поискать секретную картину художника Шишкина. Поэтому к рассказу своему я приступила, сидя на полу у плиты и изучая содержимое духовки. Мало ли, может, Шишкин припрятал картину между противнями. А не сгорела она до сих пор, потому что портреты любимых женщин, как и рукописи, не горят – по крайней мере, в Нехорошей квартире. Антонина начала поиски с другой стороны кухни, от старого трясущегося холодильника.

– Вдруг вместо картины найдем масло, – выразила она робкую надежду.

Попугая Исаича пришлось прогнать в клетку – иначе он рвался помогать, норовил залезть в морозилку и порадовать нас замороженной птицей.

Я выложила на пол все противни, открыла нижний ящик духовки и, поигрывая холодным оружием в виде ржавого вертела, рассказала примерно это.

Поучительная история про бабушек и девочек

Мне было пять лет, я жила с мамой и папой в маленьком городе Белогорске на юге Московской области. У нас был тихий двор, и детей выпускали туда гулять без сопровождения. Мамы приглядывали за нами в окно, пока готовили обед, а на лавках всегда сидели местные бабушки, и это считалось дополнительным уровнем безопасности. Как-то я вышла во двор первой, все мои подружки еще ели кашу дома. На скамейке у сараев сидело две старухи – Бараниха и Дубиниха. Необъятная Бараниха считалась главной среди лавочных заседателей, а костлявая гнутая Дубиниха ей во всем подпевала. Тем утром им было скучно и они решили поговорить со мной.

– Жозечка, поди сюда! – приказала Бараниха. – Какое у тебя платьице красивое. Мама купила?

– Угу, – хмуро ответила я: Бараниха мне не нравилась, она сильно сопела, постоянно причмокивала и еще косила, а я была не очень толерантна.

– А когда вырастешь из него, сестренке отдашь? – спросила сладким голоском Дубиниха.

– У меня нет сестренки, – повернулась я к Дубинихе, которая казалась меньшим злом. – Я у мамы просила, а мама сказала, попозже купит.

Старухи переглянулись, засмеялись, аж затряслись, а Бараниха наклонилась ко мне и громко сказала в ухо:

– А ты не у мамы, ты у папы попроси! У твоего папы ж есть еще одна дочка.

В тот день после обеда папа отвел меня к бабушке с дедушкой, своим родителям. Они жили на другом конце Белогорска и просили, чтобы я к ним почаще приходила с ночевкой. Маме это, как я чувствовала, не очень нравилось, но она не спорила с папой, когда он говорил «Мои соскучились по внучке», и покорно собирала мне с собой вещи – пижаму, запасное платье и любимую игрушку, синего резинового зайца с пищалкой.

Папа поужинал у бабушки с дедушкой (я знала, что дома он еще раз поужинает с мамой, чтобы ее не расстраивать) и ушел. Я загрустила, когда он только встал из-за стола, а пока надевал ботинки, плакала в дальней комнате и не шла его провожать.

Так случалось каждый раз. В комнате пахло неправильно, по-чужому, я пряталась за жесткой тюлевой занавеской, а бабушка пыталась меня оттуда выманить угрозами: «Вот папочка уйдет, а ты его не поцеловала, он обидится!» «Ладно, отстань от ребенка», – сказал папа в сердцах, и дверь хлопнула. Я зарыдала еще горше – от обиды и невозможности что-то исправить. Пришел дед, начал на меня кричать, называть мерзавкой и избалованной истеричкой. Бабушка принялась меня защищать, бросаться на деда. Но потом повернулась ко мне и снова отчитала: «А ты ну-ка прекрати реветь, довела всех».

Это тоже происходило каждый раз. О чем я ни папе, ни маме, конечно, не рассказывала. Наконец, буря стихла, мы с бабушкой и дедом сели пить традиционный после скандала чай. За столом, грызя примирительный пряник, я выдала сенсацию: «А тетя Бараниха сказала, что у папы есть еще одна дочка!» Старики помолчали, переглянулись, только дед зло бросил на стол чайную ложечку. Посмотрел на меня, ноздри его раздувались. «Все правильно! – сказал он грозно. – И если будешь так себя вести, папа уйдет к той дочке, хорошей. А у нас будет новая внучка». «Ну Коль!» – шепнула бабушка, однако разубеждать меня ни в чем не стала.

С тех пор каждый раз, когда папа выходил из дома, я думала, что он не вернется. И замирала от счастья, слыша его шаги на лестничной клетке. Значит, в этот раз пронесло, не пошел он к другой девочке. На всякий случай я старалась быть очень классной. Наскоро самообучилась чтению и читала вслух все, что видела. Помогала маме на кухне (однажды красиво посыпала омлет зеленью – общипала стоявшую на подоконнике герань) и по хозяйству (постирала все свои белые носочки вместе с половой тряпкой). Я даже мультики делала потише, если в дом приходили гости. Какой сознательный ребенок, радовались взрослые.

Еще я предусмотрительно внесла правки заказчика в родительское ТЗ по сестренке. Однажды вечером, посмотрев «Спокойной ночи, малыши!», сказала маме: «Помнишь, ты мне обещала купить сестренку? Я передумала. Давай лучше резинового Хрюшу». Мама потом годами со смехом рассказывала эту историю друзьям и знакомым, а Хрюшу, конечно, купила – в штанах с цветочком.

Как-то я снова вышла гулять одна. Точнее, с синим резиновым зайцем (проект «Хрюша» тогда не был завершен). На лавке опять дежурили Бараниха с Дубинихой, а в нашей песочнице ковырялась незнакомая девочка в модном бордовом комбинезоне. Не в платье, не в юбке, а в комбинезоне! Вельветовом, как я сейчас понимаю, и явно заграничном. Бараниха подозвала меня и заговорщически произнесла:

– Иди поиграй с девочкой!

– Это твоя младшая сестричка, – подсказала Дубиниха.

Ноги мои сами пошли в песочницу тяжелой поступью. Уже по дороге туда я осознавала, что против комбинезона в рубчик у меня нет никаких шансов. А у девочки еще и волосы были длинные, собраны в золотистый витой хвостик и завязаны фиолетовой махровой резинкой. Меня же как раз недавно криво обстригли в парикмахерской у дома бабушки с дедушкой, и я ходила со старой бабушкиной гребенкой на голове. Надо было что-то срочно предпринять.

– Меня зовут Жозефина, а тебя как? – начала я наступление.

– Тонина, – еле слышно ответила золотистая девочка.

– Тонина, давай дружить! – предложила я. – Хочешь поиграть с моим Зайкой?

– Хочу, – все так же тихо говорила Тонина. А сама протянула мне ослика, тоже резинового, и тоже с пищалкой. – Это Иаков.

Мы стали строить нашим ушастым друзьям домики из песка. Тонина, как оказалось, умеет изображать разные звуки – осел, например, у нее очень хорошо получался, и еще кошка. Заяц мой в ее интерпретации завывал «Ноу-ноу»: что говорят настоящие зайцы, она, как и я, понятия не имела. Мы много смеялись и выдумывали сказку про животных. Заяц и осел были братьями Ух и шли на битву с великаном Вах (его мы наскоро соорудили из куска асфальта и ржавой консервной банки). Когда храбрейшие воины почти победили великана, из дома, соседнего с моим, вышла маленькая бодрая женщина с короткой стрижкой и позвала:

– Антонина, идем домой!

– Бабулечка, можно, мы еще поиграем? – попросила Тонина. – Зайка Жозефины подружился с моим Иаковом.

Ее бабушка спокойно села на лавку (подальше от Баранихи и Дубинихи), посмотрела на меня внимательно и сказала:

– Играйте, конечно, девочки.

Достала из сумки книжку и принялась читать.

Мы покончили с великаном, и я предложила Тонине подарить своего Зайку – насовсем. Но ее бабушка, услышав это, ласково возразила: «Не надо, деточка, это же твой друг. Пусть живет дома». И они ушли. А я продолжила бояться, что папа уйдет к волшебной Тонине с ее доброй бабушкой и модным комбинезоном, раз взятка не прокатила.

В двенадцать лет я все еще ждала беды, но слабее. Тонину-Антонину с тех пор ни разу не видела, хотя Белогорск – город крошечный. Так вот, когда мне исполнилось двенадцать, мама и папа посадили меня на кухне за стол, сели рядом, по бокам, и начали длинный и серьезный разговор.

– В общем… мы с мамой… – начал папа.

– Дочечка, тебе это могут рассказать другие люди, но мы хотим, чтобы ты узнала от нас, – продолжила мама.

– Папа уходит? – икнув от ужаса, спросила я.

– Да нет, что ты! – испуганно и наперебой заголосили родители. – С чего взяла только! Конечно, нет! Просто есть одна девочка…

– Я знаю! – оборвала я. – Я знаю, девочка Антонина.

Папа с мамой переглянулись.

– И давно ты узнала про Антонину? – выговорил папа.

– В пять лет, – ответила я. И показала всю ладонь, пять пальцев, как маленькая.

Тогда они оба еще раз пообещали, что папа точно (совершенно точно!) никуда не уходит, а на ужин будут его фирменные котлеты с лимоном.

А потом я еще подросла. И в шестнадцать лет услышала полную версию истории. Не знаю, зачем ее вообще скрывали – все оказалось довольно безобидным, я бы и в пять лет поняла, не говоря уж о двенадцати. Выяснилось, что мы с Антониной сестры только по документам (я как раз получила свой паспорт, может, к этому родители и приурочили очередную большую беседу). Мой папа Гена, моя мама Лариса и мама Антонины Лена учились в одном классе. Папа был влюблен в Лену. Мама была влюблена в папу. После школы Лена уехала учиться в Ленинград. Папа ее вроде бы забыл, обратил внимание на маму, она обрадовалась, и они поженились. Родилась я. А потом Лена вернулась, беременная. Не от папы, естественно, а от кого-то ленинградского. Папа увидел ее в магазине, проводил домой. И к нам с мамой в тот вечер не пришел. Когда мама это рассказывала, она старалась говорить бодро и по-деловому, а у самой слезы текли быстро-быстро, по щекам и шее… В общем, папа стал жить с беременной Леной. Меня навещал – брал коляску и гулял. Мама коляску молча выставляла в коридор, на папу глаз не поднимала. Потом Лена родила дочку. Папа записал ее под своей фамилией и Геннадьевной – чтобы у Лениного ребенка был официальный отец. Весь Белогорск считал, что обе девочки, конечно, папины. А он старался держать лицо и хранить Ленину тайну. Зато однажды в очередной раз пришел погулять со мной – мне только исполнился год, – и остался. «Ты же мой ребенок! – объяснил он свое поведение. – Ты мне улыбалась. Ножками тогда пошла. Не мог я… И маму все-таки любил». Он так оправдывался, как будто я была против.

Короче, дальше все стали относительно счастливы. Мама простила папу, несмотря на «все-таки». Я вообще ничего не заметила. Лена особенно, похоже, не расстроилась: вскорости уехала обратно в Ленинград. Девочка Антонина осталась в Белогорске со своей милой бабушкой…

А потом мы обе, и я, и Антонина, выросли. И вот в прошлом году заново познакомились. Совершенно случайно, по работе. Удивительно, конечно: столько лет, повторюсь, жили в одном маленьком городке… Я рассказала ей о сложных взаимоотношениях наших родителей. Она ничего не знала и правда считала моего отца своим отцом. Удивилась и обрадовалась: «Как хорошо. Значит, Геннадий Козлюк совсем не гад, а просто твой папа!» И я ее полюбила. За то, как легко и без пафоса она все восприняла, за то, что не стала искать виноватых. Мы подружились и, в общем, стали сестрами. Сестричками Козлюк, как называет нас Боря.

Конечно, свою Поучительную историю я, сидя на полу, старалась рассказывать так, чтобы не расстроить Антонину: она-то знала только последнюю ее часть. Смягчала, ретушировала, дошучивала. Но, похоже, впечатление все равно произвести умудрилась…

– Бедная ты моя девочка, как он мог! – Глаза у сестры из синих стали серыми.

– Папа? – уточнила я, мысленно приосанившись: я привыкла его защищать.

– Да нет. Дед, конечно. «Папа уйдет к другой девочке, если будешь себя плохо вести». Разве можно такое говорить ребенку. О господи.

Антонина придвинулась ко мне, села рядом, обхватила руками колени:

– Родители наши, конечно, тоже молодцы. Но им было по двадцать лет. А я помню же, как мы с тобой играли в песочнице. И зайца резинового. Бабушка мне позже такого же купила… А в тот самый день мы с ней ходили в гости к ее подруге тете Вале. У тети Вали ни внуков не было, ни животных, мне там стало скучно, я и пошла в незнакомый двор гулять. Значит, это ты была. Высокая аккуратная блондинка. Прямо как сейчас…

– Почему ты меня считаешь блондинкой, ума не приложу, – рассмеялась я. – Мало того, что я русая. Я еще и темно-русая! И глаза карие.

– Не знаю, – улыбнулась и она. – Если приглядеться, да, не блондинка. Но когда мы познакомились – не в песочнице, а у тебя в офисе, – ты стояла на солнце, и волосы так блестели, стопроцентно светлые. Это было сильное впечатление.

– Это было неудачное тонирование, – я с трудом поднялась с пола и протянула Антонине руку помощи. – Но с детства я и правда потемнела. Может, тогда и сошла бы за блондинку.

Сестра не ответила. Встала у стола, задумалась.

– Слушай. Он никуда не уйдет. Ни к какой другой девочке.

– Папа? – опять спросила я.

– Боря. Боря никуда не уйдет. Пожалуйста, постарайся немного пожить с этой мыслью.

Ночью сестре Антонине написал проникновенное сообщение ее брат Илюха: «Масло обнаружено. Лежало в плаще во внутренних карманах. Немножко растаяло, особенно левое. Дедушка Горан не рад, потому что плащ его (был). Картину Шишкина, случайно, не нашли? Если нет, ищите в плащах, точно вам говорю».

Отсмеявшись и в очередной раз отмыв кухню, мы разошлись спать. Антонина к себе в комнату, я – в гостиную, на диван. Стало холодно, и я прикрыла балкон. Тот самый, на котором показывала Боре свой шрам.

«Скучаю», – написала я ему. И сразу получила ответ: «Я тоже. Скоро увидимся, Джо». С этой-то мыслью я и решила немного пожить.

Глава вторая
Доктор хаос

Москва, 13 мая, балкон на Шаболовке, вечер и ветер

В пятницу, тринадцатого я завтракала на Антонинином балконе, завернувшись в чью-то вязаную шаль. Стояла, пила кофе, просыпалась под шум Садового.

– Доброе утро. А я встала тебя проводить, – зевнула появившаяся из комнаты сестра. Подошла, оперлась о балконную колонну и, глянув вниз, тут же отпрянула: боится высоты.

– Спала бы спокойно, – проворчала я. – Тебе на работу не надо.

– Угу. Но, – она зевнула так сильно, что долго не могла продолжить фразу, – …скоро придется тоже выходить. В этот журнал, о котором я тебе говорила.

– Придется? Ты же год работу искала. Думала, будешь рада, что позвали, да еще в журнал, да еще замом.

– Я рада, – без энтузиазма произнесла она. – Там много плюсов. Главный редактор вроде хорошая. Издатель вообще красивый и умный, в очках такой, я рассказывала. Филипп зовут.

– Что-то припоминаю. Очки – это показатель красоты или ума?

– В его случае – и того и другого. Короче, нормальная работа, не придерешься. Просто я слишком долго ее искала. Бежала-бежала и прибежала. Главред предлагала выйти одиннадцатого мая, а я попросила до июня меня подождать. Столько срочных дел сразу появилось, текстов назаказывали разные люди, и с ребенком бы надо побыть, как приедет, и с Гошей привыкла видеться, когда хочу, а не по выходным…

– Оттягиваешь, в общем. Отлыниваешь.

– Ага, – легко согласилась Антонина. – Пытаюсь надышаться. Вообще, блин, теперь не уверена, что хочу работать.

– Боже, дай сестричкам Козлюк то, о чем они мечтают. И они это тут же потеряют, сломают и превратят в гранатовый сок, – заметила я.

– Не свешивайся так с балкона, страшно на тебя смотреть, – взмолилась Антонина. – У меня аж ладони вспотели, прости за подробности.

– Там у твоих соседей справа на балконе елка стоит. Наряженная.

– А, эта. Она там давно. Прошлым летом точно уже была, – вспомнила сестра. – Я с ней здороваюсь иногда. Но хозяев ее я еще ни разу не видела.

– Зато знаешь, что жизнь их – вечный праздник, не то что наша, – я отхлебнула из чашки кофе, которого уже не было. – Все, я в офис. А ты не мучайся, ложись обратно и досыпай.

– Слушаюсь. Но вечером жду подробностей из Большого театра. Либретто, так сказать.

Я набросила на нее шаль, как на клетку с попугаем, и, ничего не пообещав, уехала на работу.

– Жозефина Геннадьевна, вас ожидает Шпиц, – скороговоркой произнесла в трубку бойкая девушка с ресепшен ровно в 18:00.

Я улыбнулась: конечно, Боря мог спокойно позвонить мне снизу на мобильный. Но решил повторить старую шутку со Шпицем.

В лифте мне стало страшно. Сейчас увижу его – и что? Обнять? Взять за руку? Или чинно поздороваться? В Сочи все шло естественно, само собой, а теперь каждый простой шаг вызывал вопросы. Лифт, ну куда ты так несешься-то!

– Привет, Джо, – Боря нагнулся ко мне и быстро поцеловал в губы, так, словно ничего привычнее и нормальнее в мире нет. – Давай, что ли, пойдем в театр.

И перестала я сразу бояться, и в душе опять зацвели сочинские розы, и даже потерянная в дороге радость возвратилась вся, в полном объеме, стянулась по крупицам на большой магнит. Я взяла Борю под руку, а лбом на секунду прижалась к его плечу – тоже примагнитилась.

– Здравствуй, – сказала. – Хороший сегодня день.

В театре мы слушали «Сомнамбулу», и по сюжету там никого не убили – вопреки мрачным оперным традициям. Так что на улицу я вышла в приподнятом настроении, и градус его не снизил даже холод, спешно захватывавший Москву.

– Длинная какая опера, – заметила я, пытаясь противостоять ледяному ветру. – Когда мы входили в театр, был май, а сейчас уже по ощущениям октябрь.

– Зато в ресторан можно не идти, – сказал Боря. – Ветер донесет, как раз в сторону Никитской дует.

Он закутал меня в свой пиджак, и я сразу оказалась одетой в модный оверсайз.

– А может, и правда ну его, ресторан, – придумала вдруг я. – Давай ко мне в гости лучше? Там кот небось страдает, я вчера дома не ночевала. Могу испечь пирог с рыбой. Тебе вроде бы понравился в прошлый раз.

Я осеклась, вспомнив, что «прошлый раз» означал для Бори «тот раз, когда я отказалась с тобой спать и постелила тебе на диване». Пирог-то ему и правда тогда понравился, а вот все остальное…

– Давай, – запросто согласился Боря. – Только заедем сигарет купить, ладно?

Ага, сигарет – и каких-нибудь мелочей, вроде лангустин, черных трюфелей, белых сыров и темно-розового вина. День, когда Боря явится в гости с пустыми руками, ознаменует конец нашей цивилизации.

Ветер рванул с такой силой, что я еле удержалась на ногах. Обняла Борю покрепче – для устойчивости и чтобы согреть его хоть немного его же пиджаком. Курортный роман, вспомнила я собственные слова. Гранатовый сок. Щеки мои вспыхнули, несмотря на холод. Кем бы ни была та вчерашняя женщина, разглагольствовавшая на Антониной кухне, сегодня ей стыдно.

Из магазина Боря вышел с двумя огромными, призывно шуршащими пакетами.

– Что там у тебя? Лангустины? – осведомилась я.

– Почему же, обычный салат с лобстером, – невозмутимо ответил Боря. – Кофе еще купил – кортадо твой сверху стоит, возьми, пожалуйста. И немножко тирамису.

– А сигареты?

– В кармане.

– Ясно. Я уже не знаю, стоит ли печь пирог.

– Да я только из-за него к тебе еду! – уверил Боря и ловко прикрыл от меня торчащий из пакета сетчатый бок канталупской дыни.

На Шаболовке ветер дул еще яростнее, пытался умыкнуть Шуховскую башню. Возможно, его наняла Останкинская, чтобы раз и навсегда избавиться от конкурентки.

Кот Зайка впустил нас в квартиру и сразу принялся жаловаться на жизнь:

– Мэ-э! Мэ-э! Я все больницы обзвонил, все морги, где ты шляешься, хозяйка!

К Боре он ринулся за утешением и сразу его обрел: был поглажен и даже взят на руки.

– Понимаю тебя, друг, – сочувствовал Боря, глядя в расширенные котовьи глаза. – Я по ней тоже всегда скучаю.

Обычно Зайку люди опасаются – из-за инопланетной внешности, повышенной морщинистости и нездоровой тяги к общению. Моя мама называет его «мой старичок» и вздыхает по тем временам, когда деревья были большими, а кошки – пушистыми. На руки Зайку берет только сестра Антонина, неустанно его хвалит и утверждает, что он похож на актера Уиллема Дэфо. Теперь, значит, у кота новый приятель.

– Я переоденусь, а вы пока разберите пакеты, – рекомендовала я парням. – Если «немножко тирамису» не влезет в холодильник, уберите верхнюю полку, она снимается.

– Кстати, тебе очень идет это платье, – запоздало вспомнил Боря и в сопровождении верного Зайки отправился на кухню.

– А почему кот такой нервный? Он как будто постоянно ждет беды, – сказал Боря позже, когда пирог уже испекся, салат с лобстером закончился, а до дыни и тирамису дело еще не дошло. – Или у него просто морда несчастная?

– Нет, не морда. Судьба. У моего кота натуральный ПТСР, – с некоторой гордостью сообщила я.

– Темное прошлое?

– Ага, темнейшее… Пойдем, может быть, на балкон? Я вижу, тебе хочется курить. А мне – выпить немного. Ты когда-то приносил хороший зинфандель, достань из шкафа. И пирог с собой заберем.

– Пирог с рыбой и красное вино? – покачал головой Боря. – Понятно, почему кот в ужасе. Кругом хаос.

Мы все-таки взяли тарелку с пирогом, бутылку с зинфанделем, штопор и бокалы, позвали с собой Зайку и вышли на балкон. У меня там уютно, никаких лыж, санок-банок и старых пылесосов. Есть икейские раскладные стулья, столик со съемной столешницей-подносом и теплый плотный ковер. Велосипед, купленный в порыве однодневного помешательства на спорте, прикручен к стене. Папа повесил его туда и показал, как снимать, но пока эта информация мне не пригодилась.

Боря открыл вино и закурил, я разрезала пирог, кот Зайка стоял у двери на балкон и не решался покинуть пределы кухни.

– Входи уже, – позвала я.

– Мэ! – посетовал кот. – А вдруг я лапки поставлю туда и балкон рухнет!

– Я проверил, здесь безопасно, – сказал Боря Зайке.

Кот мэкнул еще раз («Божишься?») и ступил в неизвестность. Покрутил головой, подергал хвостом. Устроился под столом, свернулся правильным лысым кольцом, зевнул и почти сразу уснул.

– Теперь он похож на огромный пончик, – заметил Боря почему-то шепотом.

– Наверняка ему снится, что за ним охотятся копы, – я отпила вина.

– Он что, раскаявшийся главарь валерьяночного наркокартеля?

– Да нет, все прозаичнее, – вздохнула я. – И темное прошлое не у кота, а скорее у меня… А ты ешь, пожалуйста, пирог.

Боря докурил, подвинул к себе тарелку с пирогом, нерешительно взял бокал:

– Я ведь правильно тебя понял? Могу пить вино и… остаться ночевать?

– Конечно, – удивилась я. – Какие вообще варианты.

Вспомнила, что всего несколько дней назад отправила его домой, попрощавшись у подъезда, и даже войти не пригласила: грустила. Да, со мной варианты возможны.

– Хорошо, – Боря приподнял бокал. – Расскажи же про кота.

– Сначала его завел мой бывший муж со своей нынешней женой. Мы дружим, они живут в Белогорске, воспитывают четверых детей. Видимо, не очень хорошо воспитывают, потому что дети мучили Зайку и на увещевания не реагировали. Меня уговорили забрать кота себе. А я тогда встречалась с чуваком, у которого дочка мечтала о сфинксе. Чувак ушел из семьи ко мне и чувствовал себя виноватым. Подарил ребенку моего кота. Потом сам вернулся к жене, а Зайку вернул мне: жена не хотела, чтобы что-то напоминало ей об измене. После этого я купила однокомнатную квартиру в малоэтажной части Бутова и пошла на уроки сальсы, где познакомилась с девушкой Дарьей. Она была таким печальным бездомным зверьком, смотрела снизу вверх и кивала, кивала. Я не заметила, как зверек попросился пожить у меня, осмелел и отрастил зубы. В итоге после нескольких затяжных скандалов мне пришлось уехать из собственной квартиры. Я дала Дарье время собрать вещи, она слезно требовала оставить ей кота. Квартиру Дарья на прощанье разгромила. А позже я из фейсбука² узнала, что она его продает – или усыпляет, типа как повезет. Тогда сестра Антонина тайно выкупила Зайку – мне бы его фиг отдали, – и он переехал наконец ко мне сюда. В итоге кот сменил… раз, два, три… пять квартир. Эта шестая. Отсюда недоверие к миру и приступы паники. Каждый раз, когда я выхожу из дома, он думает, это навсегда. Была хозяйка – и нету.

– Бедный кот. Ты ему хотя бы Агнию Барто не давай читать. А то там сплошной остросюжетный хоррор про «Зайку бросила хозяйка».

Кот зашевелился под столом, но обошлось: просто лег поудобнее, даже не проснулся. Боря закурил новую сигарету.

– А знаешь, – сказала я не глядя на него. – У меня ведь с тобой похожая история.

– То есть? – быстро переспросил он. – Хочешь меня бросить?

– Наоборот … – Я набрала воздуха. – Когда я тебя не вижу, мне кажется, ты не существуешь, а то, что было, я выдумала. Потом мы встречаемся и все нормально. Но я знаю, ты уедешь – и опять начнется хаос, буду лепить всякие ужасы из пустоты. Наверное, я плохо объясняю.

Он бросил едва начатую сигарету, подвинулся ко мне, взял за руку.

– Эй, – позвал Боря ласково, ловя мой взгляд. – Я понимаю, о чем ты. Но не понимаю, почему так. Я же не давал повода. И не собираюсь, честное слово. Джо…

Я улыбнулась – заметила, что он, конечно, расстроен, но немножко и рад: по сути, я только что призналась, что боюсь его потерять.

– Ох, тяжело мне даются такие разговоры. Поэтому я их обычно веду с сестрой Антониной, а не с тобой. Вчера вот убеждала ее, что ты турецкий аниматор. Она тебя защищала.

– Вот спасибо ей, – сказал Боря с некоторым укором.

– Извини. Что-то я разболталась. Теперь ты знаешь слишком много о моем прошлом. Можешь в отместку предъявить мне любые шокирующие факты о своем.

Боря отпустил мою руку, задумался:

– Да нечего рассказывать особо. Женат не был. Были какие-то девушки, но все несерьезно. Ну, жил с женщиной пять лет, потом она ушла.

– Ничего себе, – удивилась я. – Пять лет. А говоришь, ничего серьезного.

– Мы давно расстались.

– Она ушла! Значит, расстались не по твоей инициативе. А ты, кстати, говорил, что любил только одну Ясю со шрамом.

– В том-то и дело, – произнес Боря грустно.

Мы помолчали, пока до меня доходил смысл сказанного. Потом Боря продолжил:

– Наташа устала от моей нелюбви. Так она сказала, уходя. И я до сих пор перед ней виноват. Конечно, не обижал сознательно. Не изменял, например. И вообще старался все делать по-человечески, по-хорошему. Считал, что пора остепениться, строить семью. Но она чувствовала что-то, наверное. Что она не Яся. И не ты. Ну и невозможно полюбить человека насильно, я в принципе это всегда знал.

– Всегда? – повторила я.

Он снова взял меня за руку и поцеловал вдруг в губы, очень долго целовал. Когда перестал, я придвинулась к нему вплотную и дышать боялась. Ветер грохнул в балконное стекло, но не прорвался.

– Вот тебе бонусом еще одна история, – сказал Боря, помедлив. – Помнишь, я рассказывал, как меня оставили в Сочи у тетки на половину учебного года? Когда мама попала в больницу? Так вот. Позже оказалось, что дело не в больнице. Просто отец на эти полгода уходил к секретарше Люсе. Мне о таком позоре было знать не положено, да и вообще маме было не до меня. Она вела против Люси войну, возвращала отца домой. И вернула. Какими способами, лучше говорить не буду – но в больнице ей и правда пришлось полежать. Когда я вернулся, мне это все зачем-то рассказала бабушка по отцовской линии. С гордостью: мол, мать твоя героиня, мы в ней не ошиблись. Мои родители оба из хороших еврейских семей, и эти семьи об их браке договорились. Только мама папу полюбила, а он просто согласился жениться. И она всю жизнь свою посвятила тому, чтобы удержать его и повернуть к себе лицом. Создавала ему все условия для счастья. Полностью отстранила от решения бытовых вопросов. Держала дом в идеальном порядке. Кормила сложной здоровой пищей – у отца язва. Родила мальчика – папа предпочитал сыновей, и высокого – родители оба, кстати, среднего роста. Все время самообразовывалась – чтобы ему было о чем с ней беседовать. Не помогло. Люся-то, например, была юной беспечной неряхой, которая варила сосиски в чайнике…

– Это тебе тоже бабушка рассказала?

– Это уже мама, недавно. Приезжал к ним в Хайфу, она выпила две рюмки ликера вместо одной и разоткровенничалась. В Израиль, кстати, увезла отца при первой возможности, чтоб подальше от всяких люсь. Могла бы – поселила в пустыне в закрытом наглухо шатре.

– Значит, все-таки она победила, – предположила я. – Папа же с ней.

– Не знаю… Странная это победа. Мама вечно на измене – несмешной каламбур. Все вычисляет, куда же рванет папа в следующий раз. С тетей Милей разругалась – не перенесла, что та встречалась с женатым доктором. Тетя, в свою очередь, мамины танцы вокруг отца тоже не одобряла. Хоть и понимала ее…

Почему-то во всей этой истории больше всего было жалко высокого мальчика Борю, рожденного целеустремленной мамой по заказу равнодушного папы. С другой стороны, хорошо, что она его родила. Мне нравится.

– Мы с котом очень просим, чтобы ты остался ночевать сегодня. И завтра, – сказала я крайне серьезно.

– Мэ! – подтвердил проснувшийся Зайка. – Мы тебе верим, большой парень. Только не девайся никуда, будь человеком, а.

Глава третья
Попик в гостях у Барбоса

Москва, Якиманка, 19 мая

Следующая неделя прошла на удивление спокойно. То ли выходные с Борей дали правильный заряд, то ли работы было много, и она требовала моего непосредственного участия, но времени на гранатовую рефлексию не оставалось. К тому же Боря, похоже, буквально воспринял мои пятничные страдания на тему «я тебя не вижу, значит, ты не существуешь». Вечерами он теперь связывался со мной по скайпу и включал видео. Кот Зайка усердно лез в камеру и желал участвовать в беседе. Когда его внеземная морда появлялась на экране, Боря говорил: «И Ти звонить дом», и серьезно спрашивал моего пришельца, как жизнь и не обижает ли его кто (жизнь и обижает – намекал Зайка).

20 мая у меня день рождения. Я не собиралась его праздновать, а вот сестра Антонина и Боря – собирались. И меня уговаривали.

– Устроим камерную вечеринку в Нехорошей квартире, – предложила сестра.

– Камерную? В Нехорошей квартире? – Я была настроена скептически. – Так не бывает.

– Да почему, бывает. Только мы – ты, Боря, Гоша, попугай, я. Поздно вечером еще приедут мама с Леонидычем и детьми, но неизвестно во сколько, они ж из Анапы. Собственно, из-за них я и предлагаю свою квартиру, так-то Боря у себя хотел…

– А я хотела тихо отметить в выходные с родителями. В Белогорске.

– И ты все еще можешь это сделать! – не сдавалась Антонина. – Но в пятницу, двадцатого, изволь быть в Нехорошей квартире, с нашей маленькой тусовкой, которая принципиально празднует дни рождения. Кстати, можем ее расширить. Позови кого-нибудь еще, если хочешь. С работы, или откуда угодно. Я буду рада.

Сестра меня озадачила. Пригласить кого-то из офиса? Можно, наверное. Не то чтобы я прямо дружила с коллегами, но общаюсь же. Как минимум с некоторыми есть уровень близости «обедаем вместе». А с парочкой – даже «выпиваем в баре до состояния хештегов»: это когда к концу вечера вы делаете совместное селфи, выбираете то, на котором все себе нравятся и выглядят трезвыми, и выкладываете его в соцсети. Правда, одна из хештег-товарок недавно выбыла из строя – забеременела. На ее место мы как раз и должны были до конца недели найти нового сотрудника в мой отдел.

Тут надо быстренько и по возможности не занудно рассказать, где я работаю и чем занимаюсь. Если совсем коротко, я пиарю молочные продукты, которые производит большая международная компания. Называюсь кластерным менеджером по связям с общественностью в подразделении «функциональных продуктов», регион «Центр». «Функциональные» – значит, полезные для здоровья: биойогурты, обогащенные творожки, кефиры с активными бактериями (над их ненормальной активностью потешается сестра Антонина) и так далее. «Центр» – значит Центральный федеральный округ: Москва, Тула, Воронеж, Липецк и далее по карте. Я руковожу отделом, в котором, кроме меня, еще три девушки. Одна общается со СМИ, вторая отвечает за сайт и SMM, третья – за организацию ивентов и внутренние коммуникации.

Вот ивента-то мы и искали весь прошлый месяц. Дотянули до последнего: наша беременная Юля уходила в декрет прямо в пятницу, в мой день рождения. Собиралась выпить безалкогольного шампанского и попрощаться года на два-три, передав дела. Но передавать их было некому. Я отсмотрела четырех кандидаток до майских праздников и еще пятерых – после. Все не то. Эйчар-отдел недоумевал и злился, прямо-таки уже кидался в меня резюме. Но я знала: если с человеком предстоит работать, нельзя брать первого попавшегося. В среду в мой кабинет зашла Нино, менеджер по подбору персонала, с которой мы пару раз доходили до состояния хештегов в баре через дорогу. Ее явно командировали меня уговорить.

– Жозефина, признайся, дело в фамилиях? – Она сдвинула ухоженные брови. – И в проклятии твоего отдела?

– Во-первых, это не проклятие, а концепция. А во-вторых, нет, дело не в ней.

– Ну а что я должна думать! – всплеснула руками Нино. – Ладно, большинство соискательниц были явно так себе. Но ты отмела трех кандидаток с релевантным опытом. И фамилии их – Данилова, Павлова и, что совсем подозрительно, Иванова.

– Опыт есть, а ума нет у твоей Ивановой: не может сформулировать ни одну мысль, но рвется во внутренние коммуникации. Данилова половину интервью врала и рассказывала о фантазийных мероприятиях, которые якобы устраивала. Я прямо ждала, когда перейдет к свадьбе короля Малайзии. Павлову не помню.

– Это которая опоздала на час.

– А! Ну да, прирожденный организатор.

Нино покачала головой и выложила на стол еще стопку резюме:

– Вот, смотри. От сердца отрываю. Изучай! Да поскорее, времени нет совсем.

Я взяла листки, села читать. Нино не уходила: решила взять меня измором.

– Ладно, – сказала я наконец. – Вызывай на завтра вот этих.

И протянула ей два резюме. Нино заглянула в них, и прекрасные глаза ее возмущенно заблестели:

– Ты издеваешься! И потом будешь утверждать, что великая концепция ни при чем?

– Буду, – уверенно заявила я. – Вот увидишь, завтра выберу одну из них.

Великая концепция моего отдела проста: в нем работают только люди с дурацкими фамилиями. Другие не приживаются. Нино называет это проклятием, но я верю в нашу богоизбранность. Судите сами. Глава отдела – я, Козлюк. SMM-щица – Настя Попик. Медиаменеджер – Алла Солнечная. В декрет отправляется Юля Потирай – и да, они с Попик подружки. До меня отделом управляла Карина Косорылова, прекрасный специалист, ушла к конкурентам. Кстати, Карину схантили, как только она вышла замуж и превратилась по документам в скучную Михайлову. Прошлым летом у нас еще был стажер, умный, но рассеянный мальчик по фамилии Хренов. Жаль, что вернулся в институт, я так привыкла отвечать на вопрос «Где ваш стажер Хренов?».

В общем, из всех принесенных Нино резюме я безошибочно выловила два. Почувствовала связь и единение. Одну девушку звали Елизавета Хвостикова. Вторую – Елизавета Барбос. Две Елизаветы, Первая и Вторая. По опыту, возрасту и техническим характеристикам они примерно совпадали. А какая-нибудь некоронованная Смирнова или Новикова все равно не пройдет испытательный срок…

К вечеру среды позвонила Нино, была строга:

– Завтра в четырнадцать ноль-ноль к нам явится Барбос. Вот даже не верю, что произношу это!

– А Хвостикова?

– Она может только на следующей неделе.

– Ладно, оставим ее про запас. Но я верю в Барбоса, он наверняка весел и игрив.

Нино сердито повесила трубку.

И вот наступил четверг, мы с Нино сидели в переговорной и слушали, как серьезная и сосредоточенная Елизавета Барбос рассказывает о себе. Мне она сразу понравилась. Темные длинные волосы, прямой пробор, трогательные эльфийские уши, слегка щурится. Не теряется, когда ей задают вопросы, а перед тем, как на них отвечать, думает – и на лбу проступает морщинка. Значит, думать для нее привычное дело. Остальному в принципе можно научиться.

– Почему вы хотите работать именно у нас? – официальным тоном спросила Нино.

Барбос произнесла что-то правильное и нейтральное, а в конце добавила от себя:

– Если честно, мне нравится, что у компании есть имя на рынке, традиции, корпоративная культура. Я не человек стартапов. Мне больше нравится поддерживать порядок, чем создавать его из хаоса.

– И еще у нас бесплатные йогурты, – вставила я.

– Это решающий фактор, – без улыбки пошутила Барбос, и я поняла, что мы сработаемся.

После собеседования у меня случился внеплановый ланч с сестрой Антониной, которая гуляла по городу, пользуясь последними свободными деньками, и очнулась на Якиманке. Она написала мне, предложила выпить кофе в «Шоколаднице». За мной увязалась Алла Солнечная, наш медиаменеджер – тоже хотела кофе, а заодно познакомиться с моей сестрой.

– Ой, вы так похожи! – заголосила сходу Солнечная. – Просто одно лицо!

– Да, нас с детства путают, – сообщила Антонина.

– Нет, я знаю, что вы на самом деле не сестры! Но есть, есть общее! Черты разные, а лицо одно! – продолжала восхищаться Солнечная, тряся этническими сережками.

Ее вообще многое в мире восхищает – вот уж где фамилия нашла героя. Кстати о фамилиях.

– Антонина, как ты думаешь, Барбос – хороший работник? – спросила я.

– Охранника нанимаете? – осведомилась сестра, не отрываясь от меню.

– Нет. Ивенты и внутренняя коммуникация. Стык пиара и эйчара.

– Ну, если Барбос понимает все эти слова, я его уже уважаю, – сказала Антонина и решительно заказала блинчики вместо салата.

Солнечная попросила у официанта капучино на миндальном молоке и объяснила всем, кто готов слушать:

– Для меня лактоза – настоящее зло…

– Эти слова надо сделать девизом молочной компании, в которой мы с тобой работаем, – предложила я. – Ты-то как думаешь, берем в отдел Елизавету Барбос?

– Не зна-аю, – тянула Солнечная, наматывая на кулак этническое ожерелье. – Я же ее через стекло переговорной видела только. Симпатичная вроде, но в пиджаке. Впрочем, и ты в пиджаке… Надо спросить Попик. Они же будут рядом сидеть.

– Попик рядом с Барбосом? – не поверила Антонина.

– Ага, – охотно закивала Солнечная. – У них там свой угол в кабинете, у меня свой.

И полезла под стол, куда уронила солонку.

– Если возьмешь Барбоса, – сказала Антонина шепотом, – тебе нельзя выходить замуж за Борю и брать его фамилию. Потому что шпиц не может быть главным в конуре.

– Я и не собираюсь выходить за Борю, тем более… – начала было я, краснея.

– А кто такой Боря? – обрадовалась некстати вылезшая из-под стола Солнечная. – Вроде же был Антон!

Итогов рабочего четверга оказалось два.

Первый: мы нашли ивента. Елизавета Барбос обещала выйти на работу 1 июня, а завтра заехать в офис и принять дела у предшественницы.

Второй: я позвала Аллу Солнечную на свой день рождения в Нехорошую квартиру.

А все остальные традиционно явились туда без приглашения.

Глава четвертая
Торт уместен

Москва, 20 мая, даже уже 21-е

Первым в день рождения меня поздравил кот. Вскочил на кровать, потоптался, придавил мою руку тяжелой задницей – чтоб не сбежала от наилучших пожеланий:

– Мэ, дважды мэ! Здоровья тебе. И здорового котика. Приходи вечером с цветами. Букеты завязывают такими красивыми ленточками, я люблю их жевать.

Потом позвонили родители, несколько раз передавали друг другу трубку. Мама спрашивала, какой салат приготовить в субботу – оливье или селедку под шубой, и я знала, что в итоге она все равно сделает оба и устроит мне мини-Новый год. Папа в сотый раз рассказывал историю о том, как ровно в два года я произнесла свое первое целое предложение: «Уходите, я грустю!» Изрекла я это, когда они с мамой вошли в комнату с подарками и шариками. С тех пор мое отношение к дню рождения не сильно изменилось.

Вскоре написала сестра Антонина – спросила, не сплю ли я, и тут же перезвонила. Сама она, судя по избыточно бодрому голосу, еще толком не проснулась. Я проверила догадку: да, оказалось, что эта сумасшедшая минуту назад встала по будильнику, чтобы меня поздравить. «Скорее всего, я этого не вспомню, так что позже опять позвоню, – сказала Антонина. – Зато будет тебе в два раза больше счастья!»

Боря появился только четвертым. Тоже позвонил – в домофон: «Я внизу, можно подняться?» Почему-то нервничал, смущался и с порога пытался объяснить свое возмутительное поведение:

– Джо, с днем рождения. Подумал, что лучше заехать. Надеюсь, не очень мешаю собираться на работу и не сильно нарушаю твое личное пространство.

Его было плохо видно за розами – точь-в-точь сочинскими. Они мгновенно и под завязку заполнили мое личное пространство южным солнцем и радостью.

– Кофе со мной будешь, балда? – спросила я Борю, который умудрился-таки обнять меня через букет.

– Могу, – скромно улыбнулся он. – А, и вот тебе к кофе.

Боря достал откуда-то бордовый капкейк с белой верхушкой, вставил в него тонкую свечку, щелкнул зажигалкой:

– Загадывай желание.

В первую встречу, на балконе, я сказала ему, что всегда хотела на день рождения собственный маленький капкейк вместо торта. Со свечой – чтобы было глупо и весело, как в кино. Даже сорт назвала – «красный бархат»…

Ну и какие, на фиг, желания я еще должна загадывать?

На работе мне тоже подарили цветы. А Солнечная принесла кактус. Эта оригинальная идея посещает ее не впервые: целая полка в шкафу посреди офиса отведена у нас под колючки от Солнечной. Мы туда еще и настольный японский сад поставили – с песком и грабельками. Зовем этот участок пустынькой. Однажды чахлый кактус Насти Попик зацвел, радости было на весь этаж.

Праздновали мы вместе с Юлей Потирай – я день рождения, она декрет. Договорились, что я закажу пироги и привезу вино, а она купит соки, фрукты и детское шампанское. Пироги опаздывали, зато Елизавета Барбос явилась вовремя – принимать у Юли дела. Узнав, что у меня день рождения, растерялась было, но потом поздравила и пошутила:

– Наверное, было бы еще хуже, если бы я явилась с подарком, выследив вас по фейсбуку*.

Мы, конечно, пригласили ее к столу, и она не стала отказываться, спокойно ела наконец-то доставленный пирог с сыром, пила детское шампанское и внимательно слушала разговоры, вникала. Волосы она на этот раз собрала в хвост, так что выразительные уши были видны еще лучше. А еще я заметила, что на шее у нее из-под пиджака проглядывает кусок татуировки. Какие-то перечеркнутые палки. Хорошая девочка, с загадкой.

Вскоре они с беременной Юлей отсели на диван разговаривать об ивентах, остальные тоже вернулись к работе, и я вздохнула с облегчением: день рождения в офисе – мероприятие негласно обязательное, но утомительное.

Настя Попик пришла ко мне в кабинет, чтобы пожаловаться на свою трудную загруженную жизнь и попросить отдать часть текстов для сайта на аутсорс. Я разрешила, а перед уходом спросила ее:

– Как тебе новенькая?

– Норм, – ответила Попик с удовольствием. – Правильная такая.

Сама Настя недавно решила стать взрослой (ей исполнилось преклонные 23), по этому случаю расплела дреды, зеленые колготки сменила на серые и уверовала в корпоративные ценности. Оставила только маленькую серьгу-гвоздик в носу как напоминание о мятежной юности. Так что «правильная» в ее устах – временно комплимент. Надеюсь, Попик и Барбос подружатся.

Забежала Солнечная – предупредить, что в мою сторону движется трейд-маркетинг:

– Кажется, они тащат хлебопечь!

Отдел трейд-маркетинга во главе с Валерией Расторгуевой – люди энергичные. Высокая и статная Валерия (никто не посмеет назвать ее Лерой) – прирожденный командир, общается приказами и в подчиненные себе берет только тех, кто понимает это слово буквально. Хлебопечь для этих дам – не предел: одной сотруднице они как-то подарили барбекюшницу ростом с меня.

– Забирай! – велела Валерия, подталкивая ко мне коробку с хлебопечкой. – Будь счастлива! Подожди, мне муж звонит!

И, зардевшись вдруг, она отошла к окну и принялась ворковать в телефон. Муж – слабое место нашей Валерии. У них счастливый брак, и она говорит об этом чаще, чем хотелось бы окружающим. Мне вообще сложно представить ее замужем – так же, как, например, мою школьную математичку по прозвищу Жаба. Тем не менее муж у мадам Расторгуевой есть, звонит часто, и она всегда берет трубку: это важное условие счастливого брака.

Вернулась Валерия с новостями.

– Муж сказал, вечером будет дождь! – объявила она безапелляционно, как будто только консультировалась с секретарем небесной канцелярии. – Берите зонты!

В ее отделе стоит специальная корзина с зонтиками разных модификаций. Очень удобно: можно не носить свой. У Расторгуевой вообще много хороших идей.

Я поблагодарила трейд-маркетинг за печь, угостила их пирогами, потом проделала то же еще с несколькими отделами, зашедшими поздравить, и, наконец, снова села работать.

– Я уйду пораньше? – заглянула Солнечная. – А то не успею к вам на «Курскую».

Мы с ней договорились, что к сестре Антонине поедем отдельно. Я хотела еще завезти домой букеты, чтобы не завяли в выходные, а Солнечная, подозреваю, собиралась купить мне подарок: если уж позвали в гости, одним кактусом не отделаешься.

– А мужчины там, кстати, будут? Ну, свободные, – напоследок спросила она.

– Пока есть только холостой попугай, – обрисовала я обстановку. – Но кто знает.

– Понятно! На всякий случай сделаю бесплатный мейк в торговом центре.

И Солнечная убежала, о чем-то мечтая и особо не скрывая, куда направляется.

Ко мне пришла обниматься беременная Юля Потирай – за ней и ее вещами приехал муж. Я спустилась вместе с ними к их машине, помогла донести пакеты. Юля сказала, что новенькая Барбос ей понравилась:

– Толковая. И шутит! Я уже даже ревную тебя к ней. Но все равно пойду-ка рожать.

Они уехали, я постояла немного на улице. Было прохладно, но солнце уверенно светило мне в лицо и гарантировало, что скоро лето.

Позвонила сестра Антонина.

– Ну что, ты там уже вся в красном бархате? – поинтересовалась она.

– В смысле, померла и лежу в гробу?

– Ой, – засмеялась сестра. – Я про капкейк. Боря рассказал.

Упоминание Бори грело не хуже солнца.

– Болтает он много, – проворчала, однако, я.

– Обычно это так, – согласилась Антонина. – Но сегодня я сама спросила, что он тебе подарит. И ты же понимаешь, что планируется не только капкейк.

– Вот теперь ты много болтаешь, – остановила я ее. – Не надо спойлеров. Хотя… список приглашенных, случайно, не расширился? Солнечная спрашивала, будут ли свободные мужчины.

– А как же! Горан, например. Я вообще забыла, что он существует – человек неделю из комнаты не выходил, перевод заканчивал. В принципе, он готов и дальше не выходить. Дедушка Горан у нас деликатный.

– Ключевое слово – дедушка. Вряд ли Солнечная для дедушек пошла макияж делать.

– Такая вымытость пропадает! – вздохнула сестра. – Ладно, мне тоже пора надевать вечерние треники и бежать за тортом.

– Не покупай, у меня есть «Птичье молоко» на работе.

– Какого молока у вас там только нет. Жду тебя, в общем. И поздравляю, – распрощалась Антонина под знакомый грохот упавшего кофейника.

Я вернулась в офис и решила уже не работать. Отвезла букеты домой на Шаболовку, расставила их по вазам вокруг Бориных роз, обрадовала кота Зайку и тут же огорчила – поехала в Нехорошую квартиру.

Когда, придерживая коробку с тортом «Птичье молоко», я вошла в Антонинин лифт, за спиной раздалось:

– Подождите, пожалуйста!

И через пару секунд в кабине очутился красивый свободный мужчина. Мой (а точнее, наш с сестрой) бывший бойфренд Антон Поляков.

Первые два этажа мы оба молчали, на третьем Антон нервно улыбнулся, сказал «Поздравляю» и попытался вручить мне торт «Киевский» в коробке с изображением каштановых листьев. В руках у меня уже был один торт, так что я жестом показала: не надо. И добавила:

– Мне все время кажется, что на «Киевском» не каштаны рисуют, а марихуану. Увеселительный десерт. А ты, кстати, как сюда попал?

Антон промолчал еще пару этажей. Видимо, собирался с мыслями – слишком долго для телекорреспондента, работающего в кадре.

– Я прямо из аэропорта приехал, – сообщил, наконец, он и в доказательство повернулся ко мне своим огромным командировочным рюкзаком. – Подумал, все-таки день рождения. А я за тебя даже не поборолся.

– Хм. А почему сюда?

– А куда же еще, – удивился Антон.

И то верно. Тут двери лифта открылись на восьмом, Антонинином, этаже, пришлось выходить на лестничную площадку.

Ну что ж, зря я думала, будто мы с Антоном мирно и сверхцивилизованно расстались. Теперь придется выяснять отношения под дверью Нехорошей квартиры и, возможно, драться тортами.

– Прости, – сказал Антон и даже поднял руки: сдаюсь, мол, и каюсь. – Я все понял, идея была плохая. Не боролся никогда за женщин – не надо было и начинать.

Это в целом правда. Обычно женщины сами инициируют отношения с Антоном, либо процессом рулит судьба. Сестра Антонина в студенческие годы лично пришла к нему в комнату общежития знакомиться, а меня и вовсе положили с ним на один диван. Бороться, воевать – это не к Антону Полякову. Он у нас убежденный отношенческий пацифист. Только грустный какой-то и потерянный.

– Что-то случилось? – спросила я, вздохнув. Ох, не хотелось мне ничего выяснять.

– Да нет, – Антон потер свободной рукой щеку, и я заметила, что он давно небрит. – Ну, то есть контракт мне не продлевают и Сонька беременна.

Вот блин. Сразу два удара по больному. Больше всего на свете Антон любит свою работу. А потом – двух младших сестер. Одна из них, Соня, учится на втором курсе Вышки, а живет в его квартире в Химках. Там она познакомилась с прорабом Зауром, который переделывал им кухню, а вскоре фактически поселился в Сониной комнате. Антон пытался прекратить затянувшийся ремонт и образумить сестру, однако влюбленная девушка рыдала и грозилась выброситься из окна. Живут они на первом этаже, но Антона это не сильно утешало. Он просто стал пореже появляться дома – и частые командировки делу помогали. Что ж, теперь контракт на работе не продлевают, зато продлится род Заура. Суперновости.

– Понятно, – сказала я. – Заходи.

И позвонила в Нехорошую квартиру. А что еще мне было делать – выгнать безработного Антона к беременной сестре?

Моя собственная сестра тем временем открыла дверь и застыла с вопросом на лице.

«Вроде мы с ним разошлись, – говорило это лицо. – По какому поводу торт?»

– Антон приехал меня поздравить и вернуть. Но мы договорились оставить только первую половину плана, – объяснила я. – Ему нужен друг. И, возможно, выпить.

Антонина кивнула: друг так друг. Сказала только:

– А я все-таки сходила и купила еще «Муравейник», на случай непредвиденных гостей.

Взяла у Антона «Киевский», у меня – «Птичье молоко», понесла на кухню.

Мы тихо разувались в прихожей. Молчал даже подлетевший и усевшийся на вешалку попугай Исаич.

– А я тебе не только торт принес, – произнес вскоре Антон, сбросив на пол рюкзак. – Еще и подарок.

И достал из внешнего кармана рюкзака коробочку. Я открыла: в ней лежали серьги с голубым камнем – топазом, скорее всего.

– Красивые? – слегка тоскливо спросил Антон.

– Да, красивые, – согласилась я и тряхнула головой, чтобы волосы закрыли уши. – Спасибо большое. Проходи уже в гостиную и найди себе вина.

Уши у меня заметные, фамильные, доставшиеся от папы. Не эльфийские, как у Елизаветы Барбос, а в стиле микро-Чебурашки: круглые и оттопыренные. И не проколотые. Не тянет Антон на бойфренда года, хорошо, что отказался от идеи за меня бороться. Я пошла к Антонине на кухню, попугай полетел за Антоном – проследить, чтоб гость чего-нибудь не натворил. «О, бор-рдо!» – радостно воскликнул кто-то из них.

– Боре-то ты сама все объяснишь или я? – спросила Антонина, которая пыталась засунуть в трясущийся холодильник три торта. Пирамидка никак не строилась.

– Надеюсь обойтись без объяснений. Боря большой мальчик. Убери ты «Муравейник» из холодильника, ничего с ним не случится!

– А с этим-то что случилось? – кивнула сестра в сторону гостиной.

– Уволили и Соня беременная.

– У-у, – Антонина сморщилась, как от зубной боли. – Ужас какой. Уволили!

Когда-то Антон бросил Антонину, потому что она мешала ему работать. Так что сестра моя в курсе, как много для него значит телевидение.

– А правда беременная? – скептически переспросила она. – Соня вообще-то фантазерка.

– Ну, я не проверяла. Вроде точно, раз так расстроился.

В кухню ворвался веселый и довольный Антон с бутылкой бордо и полупустым бокалом в руке. Пьянеет он так же быстро, как Боря засыпает. Такое счастливое качество.

– Девочки, я страшно рад, что вы у меня есть! – Он подошел и обнял нас обеих за плечи. – Хотите вина? Я там целый ящик обнаружил.

– Да, это Боря привез, – со значением произнесла Антонина и ловко высвободилась из его объятий. – Ты налей и отойди. Мы тут будем салаты резать.

– Я тоже могу резать салаты! – объявила появившаяся очень кстати моя коллега Солнечная. – И торт купила, йогуртовый! У вас там дверь открыта! Привет, Антонина, здравствуйте, Борис, очень приятно познакомиться!

– Антон, – слегка поправила я Солнечную, забирая у нее йогуртовый торт выразительного зеленого цвета.

– Борис? – приподнял бровь Антон. На лице его отразился сложный мыслительный процесс. – А. Ага. Ясно теперь. Вот, значит, как. Ну, тут я бессилен.

И он перестал меня обнимать, а вместо этого предложил вина ничего не понимающей Солнечной. Глаза ее, обведенные карандашами и тенями в торговом центре, заблестели ярче, а этнические украшения зазвенели громче. Кажется, она поняла, что один свободный мужчина в Нехорошей квартире все-таки есть. Виляя бедрами так, что на меня аж подуло бризом, Солнечная повела покорного Антона с кухни в гостиную. О планах помогать нам с салатами она мгновенно забыла.

– Ну что, – подытожила сестра Антонина. – У нас уже есть один званый и один незваный гость. Боря звонил и сказал, что будет через час, Гоша в клубе должен встретить каких-то шотландцев и приедет поздно. Горан сидит в комнате и переводит, мама с Кузей пока в дороге. Так что, похоже, действительно ожидается камерная вечеринка. Как ты и хотела.

– Ага, – согласилась я. – Как я и хотела. Ты, я, наш общий бывший и накрашенная Солнечная.

– На, – сестра Антонина протянула мне нож. – Используй его так, как тебе подсказывает сердце.

И только я занесла нож над вареной картошкой, как входная дверь грохнула, оглушив полрайона. Так эффектно мог войти только один человек.

– Здрассте, – возвестил Илюха. – Как насчет бутербродов?

– Как насчет причины твоего появления? – обернулась Антонина.

– Так пятница же, – пожал подросток плечами, уже торчащими из холодильника. – По пятницам я всегда тут.

– Я же тебе сказала, что сегодня день рождения Жозефины. Забыл?

– Почему забыл-то, – не понимал Илюха. – Поздравляю! Я и подарок принес.

– Спасибо, – усмехнулась я. – Торт?

– Конечно, нет. Набор медиаторов. И песню выу…

– Тс-с! – напустилась на него сестра. – На тебе бутерброд и помолчи пока.

– Так ведь…

– Два бутерброда! – торговалась Антонина, вытесняя брата с кухни. Получив третий, Илюха все-таки вытеснился и отправился в свою комнату, которую мы зовем сычевальней. На прощание он помахал перед моим носом коробочкой – видимо, с медиаторами.

Антонина засмеялась:

– Он ее даже в праздничную бумагу завернул.

– Безупречные манеры, – заметила я.

Тут в кухню снова вбежала Солнечная и бросилась меня целовать. Я опешила и немножко поотбивалась, и тогда она тоже вручила мне подарок. Им оказался пазл на 1000 кусочков с 42 кактусами.

– Она обожает пазлы собирать, – объяснила я тихо Антонине, когда Солнечная упорхнула обратно к Антону. – Видишь, мне все дарят то, что любят сами. Илюха – медиаторы, Солнечная – пазлы и кактусы. Приедет твоя мама-филолог – преподнесет собрание сочинений Камю. А твой отчим-лор – стетоскоп, не меньше. И ушную воронку, если повезет.

– А Антон что подарил, кроме торта?

– О, там другая логика. Серьги привез. С топазами. То есть то, что любишь ты.

У Антонины уши проколоты, а глаза голубые. Кстати, раньше она любила Антона, а в этот Новый год, получается, подарила мне. Все в рамках концепции. Но я решила этого вслух не произносить – скользкая все-таки тема, и сестра у меня немножко ревнивая. Вон как сурово кромсает лук.

Мы приготовили салаты, поставили запекаться мясо. В кухню вошел Горан, уставился на меня, будто вспоминая, кто же я такая. Потом хлопнул себя по лбу, пробормотал что-то на неизвестном языке и помчался в прихожую. Снова стукнула дверь – не так впечатляюще, как при Илюхе.

– В магазин, наверное, пошел, – предположила Антонина. Она мазала багет замороженным маслом и чертыхалась. – Оторвался от перевода и вспомнил, что у тебя день рождения.

– Когда дедушка Горан в прошлый раз пошел в магазин, он чуть не умер, – напомнил нам Илюха из дверного проема (было такое дело зимой). – Я вообще-то за бутербродами, но могу догнать дедушку и сопроводить. Надо?

Антонина в ответ дала ему два овальных куска багета в масле:

– Икру положи сам, она в холодильнике. И не сопровождай, пожалуйста, никого.

Горан вернулся быстро – с букетом мелких желтых ромашек. И с тортом, конечно.

– Это какой-то странный торт «Москва», – расстроенно бормотал он по-английски. – Почему-то красный. У нас в Сербии совсем другой торт «Москва», с вишней.

– Вишня тоже красная, – утешила я славного серба по-французски, хотя по-русски он в принципе понимает, только не говорит.

Горан поздравил меня на трех языках, извинился, что не сделал этого сразу, и остался с нами на кухне:

– Кажется, я закончил перевод. Хочу приносить более ощутимую пользу. Могу помочь вам с бутербродами. Или чаю заварю, а вы посидите спокойно…

В эту секунду из прихожей раздался жизнерадостный шум. Антонина бросилась туда встречать Кузю, маму, отчима и его внука Сашу. Кузя с Сашей выглядели почти как близнецы – светлые, лохматенькие и загорелые. Они вкатились в квартиру на скорости и стали бегать по холлу кругами – видимо, продолжали начатую еще где-то под Тулой игру. Антонина пыталась изловить сына и тоже бегала.

– Жозефиночка, дорогая, здравствуй! – сказала тетя Лена, Антонинина мама, входя в кухню. – С днем рождения! Извини, что мы вот так врываемся…

– Да я рада, какое «извини», – возразила я. – Надеюсь, вы без торта?

– Без! – гарантировала тетя Лена. – Мы с пирогом. Лимонным, бабушкиным.

– Боже, вы его что, сами пекли? Где? На костре у обочины?

– Зачем же костер, если в Воронеже есть съемные апартаменты с кухнями. Утром сегодня встала и быстренько соорудила.

– Потрясающая вы женщина, – заметила я. Мне и правда очень нравится тетя Лена – маленькая, собранная, умная, еще и зеленоглазая. Наверное, я должна была на нее злиться из-за истории с моим папой, но не получается. Познакомились мы уже взрослыми, готовыми людьми, и оказалось, что у нас много общего, а делить нечего. Она меня даже на свою свадьбу зимой приглашала.

Пока я убирала в волшебный бездонный холодильник лимонный пирог, тетя Лена уже успела красиво разложить на блюде образцовые бутерброды с икрой, ровненькие и румяные. Уверена, на каждом из них было одинаковое количество икринок.

– А мы с Антоном уже поставили стол, – проинформировал нас тети-Ленин муж Владимир Леонидович, добрейший высокий дядька, всем видом своим распространяющий спокойствие. – На сколько персон накрывать?

– Персон на триста, как обычно, – сказала я. – Лучше на триста две, с запасом.

– Ясно, – легко согласился он и зашагал в гостиную. Если однажды выяснится, что на Землю летит метеорит, надо сообщить об этом Владимиру Леонидовичу. Он тогда тоже скажет «Ясно» и организует все так, чтобы население планеты маленькими группками, без нервов, собрались в укрытии и сели разучивать песни, а метеорит в итоге изменил траекторию и пролетел мимо.

Я осталась на кухне одна. Тетя Лена пошла в машину за какими-то мелочами, Антонина играла с детьми, мужчины, включая Горана, расставляли на столе приборы: я слышала звон вилок и голос Солнечной: «Можно я на балкон покурить протиснусь?» Илюха предусмотрительно скрылся в сычевальне.

Балкон. Наш. Боря должен был приехать полчаса назад, но даже не звонил.

Зато зазвонил телефон Антонины, который она оставила на холодильнике.

– Жозефина Геннадьевна, ответь, пожалуйста, – крикнула сестра, обвешанная детьми, из холла.

– Алло, – сказала я в телефон не глядя.

– Мы нашли чудовищных крысок!!! – энтузиазм в трубке зашкаливал. – Можем прямо сейчас занести, Кузя обрадуется.

Я не поняла, кто звонит, но, судя по всему, новость сенсационная.

– Кузя, – позвала я. – Там нашли чудовищных крысок. Ты обрадовался?

– Ур-ра! – завопил ребенок. – Я ОЧЕНЬ обрадывался!

– Несите, – коротко велела я. – И поскорее.

Я отключилась и посмотрела на экран телефона. Звонила, оказывается, Марина Игоревна из детского клуба «Бурато». Ну что ж, пусть приносит крысок, особенно чудовищных, там разберемся.

Только Боря все равно не приезжал. И при мысли об этом я холодела нутром, а уши мои, наоборот, принимались гореть.

Марина Игоревна явилась минут через десять в сопровождении администратора Лены. Той, которая очень тихая и застенчивая, а раньше была хозяйкой попугая Исаича.

– Ой, – сказала Лена, застыв в прихожей. – У вас тут уже есть… люди.

– У нас даже одна Лена уже есть, – подтвердила я. – Но вы не волнуйтесь и проходите. День рождения мой, я и решаю, кого впускать.

– А мы торт как раз принесли, – ответила за Лену Марина Игоревна. – Поздравляем вас с днем рождения!

– О, торт! – восхитилась я. – Как неожиданно. Какой?

– Вафельный. Думали, попьем чаю на радостях, что животные нашлись.

И достала из сумки первую крыску. У Марины Игоревны довольно острый нос и одевается она стильно, но чуть старомодно, так что явление крысы из сумки вышло комичными – немного шапоклякнутым.

Всего крысок было три штуки – две коричневые и одна серая, из «Икеи». Кузя пришел в восторг: оказалось, он отнес их в «Бурато» еще в марте, когда они там разыгрывали мини-спектакль «Все мыши любят сыр», а потом потерял. Обнаружила их сегодня Лена, где-то в дальнем закулисье, среди париков.

– Мы все-таки пойдем, – пискнула Лена, передав Кузе крысок.

– Непор-рядок! – возмутился попугай Исаич и сел Лене на голову.

– Согласна с ним, – кивнула я. – Проходите, пожалуйста, к столу.

– Спасибо, – сказала Лена и осталась стоять.

– Спасибо в кар-рман не положишь, – укорил попугай, не слезая с ее головы.

– Я ведь его Шекспиру учила, – вздохнула Лена. – А воспитала гопника.

– Р-роза пахнет р-розой, – процитировал Исаич и, не закончив мысль, полетел в гостиную, к людям. Я взяла Лену за плечи и подтолкнула ее в том же направлении: поняла, что с ней надо действовать решительно, иначе так и простоит всю жизнь в коридоре. Марина Игоревна уже расположилась на полу с детьми и крысками и была чудовищно увлечена игрой.

Тетя Лена принесла с кухни блюдо с фруктами и отдала его Лене из «Бурато»:

– Поставьте, пожалуйста, на стол.

Нашла ей, значит, занятие – и отправила в коллектив.

Снова зазвонил телефон Антонины – я так и ходила с ним, заткнутым за пояс.

– Да, – ответила я. Это был Гоша, который должен был приехать последним.

– С днем рождения, – сказал Гоша. – А где же твоя сестра?

У него абсолютный слух, и он никак не мог спутать нас с Антониной.

– Она развлекает гостей. Там как раз табуретки закончились.

– Понятно, – не удивился Гоша. – А я уже собираюсь. Точнее, мы. Ты не против, если мы приедем с администратором Леной? Из клуба. Она тут… расстроилась.

– Одним администратором Леной больше, одним меньше, – легко согласилась я. – Главное торт не привозите.

Гоша попрощался прежде, чем я решилась спросить, где же его друг Боря.

На ватных ногах я протопала в гостиную. Боря не приедет, теперь это ясно. Он и утром был какой-то странный. Говорил про личное пространство, зажигал свечу на капкейке. Явно приезжал попрощаться, только я этого тогда не поняла.

Ладно, пора садиться за стол. У меня день рождения и толпа откуда-то взявшихся гостей, надо делать счастливое лицо. Может, надеть для этого новые темные очки? Мне их подарили тетя Лена и Владимир Леонидович. Запомнили, что я мерила такие в ростовском бутике, когда мы все ехали на юг. Хорошие, простые, элегантные очки – но дорогущие: я тогда пожадничала. Как же здорово было ехать на юг!..

– Жозефина Геннадьевна, – сестра Антонина преградила мне путь у кухни. – Что с тобой?

– Боря не приедет, да? – быстро заговорила я, заикаясь и задыхаясь. – Не приедет? Он сказал почему?

– Господи, конечно, приедет! – взяла меня за руки. – Ты что? Он приедет и подарит тебе ту цепочку с палочкой-смайлом, как ты хотела. А мы с Гошей – гитару. Ты у Павла в гостях пыталась играть на его старенькой, без струны, вот мы и…

Антонина выдала все секреты сразу. Она и так мастер спойлеров, а я ее еще и напугала своим заиканием. Ну хоть понятно, почему Илюха притащил медиаторы.

– Цепочку? С палочкой? – я продолжала заикаться и частить.

– Да, ну, из коллекции Т. На шею, – и Антонина ткнула пальцем в мою ключицу.

Шея. Ключицы. У меня есть шея, на которую можно надевать цепочку с подвеской. Уши не проколоты, а шея есть. И Боря это знает.

– Да, – спокойно сказала сестра. – Боря это знает.

Значит, я вслух этот бред несла. Отлично. Но Антонина и виду не подала. Стояла, поддерживая меня за оба локтя, непоколебимая, как стена плача.

В кухню зашла было тетя Лена и сразу вышла. Потом появилась Илюхина масштабная тень – и тоже исчезла. Эдак и попугай скоро начнет уважать мое прайвеси.

А затем, наконец, в дверь позвонили. И приехал Гоша, а с ним гитара, и новый администратор Лена, и – Боря. И торт, конечно, «Эстерхази».

– Ты же сказала «главное, торт»? – уточнил Гоша.

Я не люблю публичные проявления чувств, поэтому Боре просто помахала. А он вызвал меня на балкон и вручил ту самую цепочку с изогнутой подвеской в голубой коробочке. Расчудесная подвеска, белое золото, совершенная форма, лежит ровно меж ключиц и не душит. Судя по довольному лицу сестры Антонины, проявившемуся сквозь балконную дверь, о моей мечте Боре рассказала она: ему я точно ничего такого не говорила.

– Ну как? – спросила я. Он застегнул на мне цепочку, и в этот раз я и не думала убирать его руки со своих плеч.

– Очень красиво, – ответил Боря и украдкой поцеловал меня в висок. Он же знает, что я не люблю публичные проявления чувств.

Мы вернулись к гостям, сели за стол. Краем глаза я увидела, что моя коллега Алла Солнечная придвинута очень близко к Антону, и помада у нее стерта.

Тут Гоша достал из чехла мою подарочную гитару, Илюха протянул ему услужливо новый медиатор, и все гости слаженно запели песню Josephine. Так, будто репетировали полгода. Оказалось, действительно репетировали – один раз, преимущественно по скайпу. Просто Гоша, Горан, Илюха, Владимир Леонидович и Марина Игоревна (она сориентировалась прямо на месте) умеют петь. А остальные – подпевать. Получился маленький концерт.

Потом гитару на законных основаниях передали мне. Гоша в тоске ждал, что я начну играть «Как здорово, что все мы здесь солнышко лесное», а я сбацала «Богемскую рапсодию». И выяснилось, что слова знают все, включая мальчиков Кузю с Сашу: они очень правдоподобно орали: «Бисмилла, ноу!»

Тетя Лена, администратор Лена из клуба «22.20» и администратор Лена из «Бурато» решили найти между собой десять отличий.

– Что-то Лен тут до фига, – заметила Лена из «22.20». – Надо нас дифференцировать!

Она не выглядела расстроенной, что бы там ни говорил Гоша. Потрясающе она выглядела. Сестра Антонина за глаза называет ее Барби, но Барби не похожа на человека, а Лена похожа – просто на очень красивого. И ругается она от души и низким голосом.

– Ну, я буду тетя Лена, если никто на это не претендует, – сказала мама Антонины.

– Я могу быть Леной П., – предложила идеальная Лена из «22.20». – Покровская.

– Я, увы, тоже П., – вздохнула Лена из «Бурато». – Пастухова.

– Может, Лена По и Лена Па? – подала идею Антонина.

– Угу, – сказала я. – Но тогда им лучше не находиться в одном помещении.

– Давай, может, я буду Крупногабаритной Леной, а ты – Малогабаритной Леной, – предложила Лена-Барби.

– Это никто не запомнит, – покачала головой малогабаритная Лена. – Предлагаю Лена Красивая и Просто Лена.

– Ой, не исполняй мне тут, мы обе красивые, – возразила Красивая, причем, кажется, не играя, по-честному. – А вот идейка, у меня рост 175, а у тебя?

– Наоборот. 157, – призналась Просто Лена.

– Отл. Значит, Лена 175 и Лена 157.

– Я, как слабая в математике, предлагаю Лену Большую и Лену Маленькую, – вступила тетя Лена. И все согласно зашумели – одобрили.

Мы сели играть в бумажки. Принесли несколько листов, разрезали их на квадратики и дали каждому участнику задание: написать не менее двадцати имен известных людей или персонажей, свернуть бумажки и бросить их в шляпу, которую предоставил известный переводчик с сербского на японский Горан Петрович.

Я писала что-то простое: крокодила Гену, Бабу-ягу, Ельцина.

Сидевший рядом Илюха, почти не скрываясь, старательно выводил что-то большими печатными буквами. Лена Большая и Лена Маленькая работали слаженно, обмениваясь ручкой. Я вроде бы заметила на одной из их бумажек слово «Яго». Ну или это опять была Баба-яга, не знаю. Сестра Антонина и Гоша ушли с бумажками на черную лестницу – там у Антонины что-то вроде кабинета и комнаты свиданий: Гоша выстроил ей это пространство с белым диваном на день рождения. Тетя Лена сказала, что хочет быть арбитром – засекать время и осаживать участников. «Иначе я начну подсказывать, а это нарушение правил», – созналась она тоном анонимного алкоголика.

Бумажки заполнили шляпу, и игроки поделились на пары по жребию: квадратики с номерами раздали Кузя с Сашей.

Я попала в пару с Владимиром Леонидовичем. Антонина – с Солнечной. Лены – друг с другом. Марина Игоревна – с мальчиком Сашей, Кузя – с Гораном, Гоша – с Илюхой, к вящей радости последнего. А Боря – с Антоном.

Задача – за установленное время объяснить партнеру, что написано у тебя на бумажке, не используя имена и жесты («писатель Эрнест», изображение бороды, свитера или ружья ведет к дисквалификации). Не понимаешь, что за персонаж заявлен на бумажке, – возвращаешь ее в шляпу до лучших времен. Пара, угадавшая больше всех, побеждает.

Сразу оказалось, что у семилетнего Кузи и 62-летнего Горана телепатическая связь.

– Этот, с ушами! – кричал Кузя, разворачивая бумажку.

– Багз Банни? – вопрошал Горан и выигрывал.

– Этот, с ушами, зеленый? – снова предлагал ребенок.

– Мастер Йода, – догадывался пожилой серб.

– Этот, с ушами и зеленым другом? – продолжал упрямо мальчик.

– Чебурашка, – вспоминал дедушка, знающий российские реалии, и опять оказывался прав.

Лена Большая и Лена Маленькая просто обе много читали.

– Карету мне, карету!

– Чацкий!

– Комету мне, комету!

– Галлей!

– Еще такой же!

– Галилей!

– Промахнулся!

– Акела!

– А в этого, наоборот, попали…

– Ахилл?

– Да! А старая, в ступе?

– Баба-яга!

– А если она же, но среднего рода?

– Бабо… А, предатель?

– Да.

– Яго!

Доктор Владимир Леонидович сокрушался, что никто не выбирает написанные им бумажки. Их бросали обратно в шляпу, потому что не могли разобрать его почерк. Мне, например, попалась вереница совершенно одинаковых крючков. Позже выяснилось, что это был Пржевальский.

Бумажки Гоши и Илюхи тоже в основном отправлялись в шляпу. С почерком там было все в порядке, а вот с героями – не очень. Угадывали их только сами авторы шедевров.

– Вообще-то надо писать имена, которые знают все, – возмущалась Антонина.

– Ты что, не знаешь Led Zeppelin? – удивлялся Гоша.

– Знаю, и что?

– Ну вот, Джон Пол Джонс – их басист.

– А Гизер Батлер – басист Black Sabbath, – подхватывал Илюха. – Стыдно не знать.

– Сказал человек, который только что не угадал Наташу Королеву.

– А такое как раз стыдно знать. Это кто?

– Желтые тюльпаны!

– А розовые розы – не она? Хм, песни-то совершенно одинаковые. А басисты – нет.

– Уйди с моих глаз и не баси. Я уже четыре бумажки достала, на которых какой-то Йен, все время разный.

– Ну, у нас одни Лены, а у них одни Йены, – миролюбиво заметил Гоша. Всех Йенов, от Гиллана до Кертиса, конечно, написал он.

Антонина была в отчаянии: ее партнерша Солнечная из всех героев в первом раунде знала только Рианну. Диалог у девушек не шел.

– Писатель, «Мартин Иден», – говорила Антонина.

– Иден? Не знаю такого писателя, – хлопала глазами Солнечная.

– Да нет, написал книгу «Мартин…». Ладно, проехали, про волков он еще писал!

– М-м… Бианки?

– Так, давай по-другому. Фамилия у писателя, как столица. А зовут его, как собачку.

– Э-э-э… Пэрис Хилтон?

Я очень сочувствовала Антонине – сестра моя совсем не умеет проигрывать.

Выиграли в итоге Боря с Антоном. Это они угадали Пржевальского («Лошадиная фамилия. – Чехов. Овсов? – Путешественник! – А, Пржевальский»), и трех из четырех Йенов («Евреи носят. – Кипы. Пейсы. – А если один? – Пейс. Йен Пейс из Deep Purple?»), и Мартина Гора, и Бека, и Наташу Королеву до кучи. Играли они за одну команду, но процесс, тем не менее, сильно напоминал дуэль. Антон очень широко улыбался, Боря, наоборот, был серьезен и на оппонента поглядывал снисходительно. Впрочем, это единственная реакция, которую он позволил себе по поводу внезапного появления моего бывшего в Нехорошей квартире. И я была ему за это благодарна.

В пять утра мы собрались пить чай.

– Настоящий файф-о-клок, – прокомментировал Горан.

Дети и попугай уже спали, Марина Игоревна тоже – она осталась ночевать, потому что с утра ей надо было в «Бурато». Солнечная уехала домой, а вот Антон Нехорошую квартиру все не покидал. Лена Маленькая отправилась на такси в Балашиху, где ее ждал недовольный муж, а Лена Большая сидела рядом с Гошей и что-то ему горячо втолковывала. Антонина пару раз прошла мимо этой парочки, немного тускнея лицом, так что я решила кое-что уточнить.

– Скажи-ка, – спросила я Борю, поймав его на кухне, – а у вашей Лены с Гошей ничего не было?

– С Гошей? Нет, конечно! – удивился Боря. – Просто работают вместе в клубе.

– А почему она сегодня была расстроена?

– Не знаю. Вроде на свидание собиралась, но что-то пошло не так. Я не уточнял, честно говоря.

Свидание так свидание. Надо успокоить сестру – она как раз вошла в кухню, а Боря потащил в гостиную гору чашек.

– Короче, у Гоши с Большой Леной ничего не было и нет, – сказала я. – Не волнуйся.

– Вот и хорошо, – обрадовалась Антонина. – Мне нравится Большая Лена. И Маленькая тоже. Вообще день сумасшедший, конечно. Как Боря-то себя чувствует?

– Да нормально вроде. Для сложившихся обстоятельств.

– Да уж. У него прямо день бывших.

– Почему «день»? Ну подумаешь, Антон…

– Так, – Антонина развернулась ко мне: – Ты, значит, в соцсети сегодня не заглядывала?

– Нет, а что?

– Ну, короче, недавно вы с Борей ходили в Большой театр. И там вас заметила подружка Ксении. И Ксении об этом быстренько доложила. А та сегодня утром разразилась постом, в котором обвинила Борю во всех грехах. Везде выложила. Типа он ее сначала абьюзил, потом го́стил и изменял с ее лучшей подругой. С тобой, то есть. Отметила его в посте. Боря, конечно, снял метки, Ксению быстро заблокировал, но боялся, что она дальше за тебя примется.

– А меня нельзя отмечать в постах, я еще после прошлого скандала с Дарьей отменила эту опцию. И мы с лучшей подругой Ксенией, кажется, даже не друзья в соцсетях. Хотя…

– Посмотри мессенджер, – сказала сестра.

Я открыла телефон. Да, висит сообщение. Начинается так: «Мы-женщины, должны быть за-одно и поддерживать друг-друга…» Дочитывать манифест дефисов я не стала.

– В общем, ты ей не ответила, так что она поехала к Боре домой – чтобы сказать, как он ей безразличен. Поэтому он и опоздал. Сейчас вроде бы все уже в порядке, они поговорили, и пост она удалила.

– Ох, – вздохнула я. – Казалось бы, Большой театр. Большой! А как маленькая деревня.

Бедный Боря. И Ксения тоже бедная, она же все это всерьез. Не бывает расставаний «по-хорошему», потому что ничего хорошего в расставаниях нет.

Мы с Антониной вернулись в гостиную, принесли лимонный пирог тети Лены. Остальные семь тортов планировали раздать гостям с собой – на память.

Я посмотрела на Борю, который одиноко сидел в кресле в углу, и подумала, что, пожалуй, пришла пора для публичного проявления чувств. Проследовала через всю комнату – в том числе мимо Антона, – и села на подлокотник Бориного кресла. Не обнимала, не целовала. Просто обозначила свое присутствие, показала, что я – с ним. Он было вскочил, хотел уступить мне место, но я его остановила.

– Хочешь завтра поехать со мной к родителям? – спросила я тихо, пока все восхищались лимонным пирогом в пять утра. – Мама сделает салаты, а ты познакомишься с ними. С салатами и родителями.

И Боря ответил:

– Давай.

А я поняла, что иногда люблю дни рождения.

Глава пятая
День радио

Москва, кухня на Шаболовке, 3 июля

Вскоре после моего дня рождения наступило лето. Такое каждый год происходит.

Июнь выдался суматошным. Я дважды ездила в командировку в Липецк – у нас там завод, которым руководит директор с бандитскими замашками по фамилии Добренький, и еще один раз – в Екатеринбург, на большое и душное собрание менеджмента. В Москве тоже скучать не давали – то иностранное начальство устроит неделю онлайн-тренингов, то российское ведомство оштрафует компанию на миллион, то на локальном Празднике семьи подерутся из-за бесплатного кефира две бабушки.

Мой отдел, слава богу, работал мирно. Елизавета Барбос быстро влилась в коллектив и стала для всех просто Барбосом или даже Барбосиком. Была невозмутимой, любую задачу решала, наморщив лоб и не напрягая никого вокруг, и везде наводила порядок. Однажды после рабочего дня разобрала горы хлама на столе Насти Попик – с разрешения хозяйки, конечно.

– Барбосик, я тебя теперь вижу! – радовалась Настя: их столы стоят напротив.

Алла Солнечная две недели после моей вечеринки была задумчива. Несколько раз заходила ко мне в кабинет и сидела там молча, воззрившись в пустоту, как ящерка. Я не мешала – пусть себе сидит. Однажды она не выдержала:

– Я должна с тобой поделиться. Это очень важно, и необходимо, чтобы ты поняла меня правильно и не осудила. Не знаю, как объяснить, чтобы не задеть ничьих чувств…

– Напиши ему сама, – сказала я, не отрывая взгляда от монитора.

– А? – переспросила она, громко хлопнув глазами.

– Антону. Напиши сама. В фейсбук*, например. Или телефон тебе дам, если хочешь.

Солнечная зависла на несколько секунд. Потом отвисла и заметно приободрилась:

– Такое облегчение и так великодушно с твоей стороны! Значит, ты не против?

– Я за. Но инициативу придется проявлять тебе. У Антона непростые времена, да и вообще он… трудный.

Трудный Антон, провожаемый наутро после моего дня рождения из Нехорошей квартиры, пытался в коридоре ухватить меня за талию и поцеловать хоть куда-нибудь: получилось в непроколотое ухо. Я посоветовала ему больше не налегать на бордо, а чтобы как-то занять его руки, выдала коробку с зеленым йогуртовым тортом. Антон тут же устыдился, порывался бежать на балкон и требовать, чтобы Боря вызвал его на дуэль, но потом все-таки уехал. Об этом эпизоде я Солнечной рассказывать не стала. И правильно: вскоре она, довольная, снова пришла ко мне в кабинет и сообщила, что Антон ей ответил и даже пригласил на свидание. Точнее, она сама его пригласила, но он ведь не отказался, правда?

А еще у нас в отделе появился новый сотрудник – временный, но толковый.

– Илюха сдает экзамены, а потом хочет заработать себе на гитару, – сказала сестра Антонина как-то утром. – Помню, вы летом берете стажеров и даже немножко им платите. Может, пусть попробует?

Я официально вызвала подростка на собеседование, усадила перед собой в переговорке, помолчала, создавая торжественность обстановки.

– Вообще-то ты нам не очень подходишь, – сказала я строго парню, который по случаю деловой встречи надел белую майку вместо черной. – В нашем отделе работают люди с веселыми фамилиями. А ты всего лишь Яворский.

– Девичья фамилия матери – Дюдя, – не растерялся Илюха.

– Ты принят! – быстро свернула собеседование я.

Нино из отдела кадров, насмотревшись на Илюху, спросила меня как-то за ланчем:

– Вы со стажером этим случайно не родственники? Уж больно взгляд у обоих тяжелый.

– Нет, не родственники. Он брат моей сестры.

Работал господин Дюдя хорошо. Был на подхвате, помогал Попик с текстами, мне – с документами, а всем нам – с выполнением тяжелого физического труда. Предыдущий стажер однажды потерял огромный принтер: привез его на неправильный этаж и забыл на какой. Илюха был намного внимательнее. А еще он поразил меня странным для подростка качеством – умением быть благодарным.

– Шел бы ты уже домой, – сказала я однажды поздно вечером, обнаружив его за компьютером Насти Попик. Илюха что-то сосредоточенно печатал в темноте.

– Надо текст закончить, я обещал Анастасии вывесить до одиннадцати, – был ответ.

– И охота тебе, – зевнула я. – Шел бы лучше к Гоше в клуб «22.20» и там стажировался.

– Туда я хожу учиться у мистера Хана работать со звуком. И концерты бесплатно смотреть. Странно было бы за это еще деньги требовать.

– Ну вот и беги на концерт.

– Если бы не эта работа, я бегал бы курьером по всему городу. Или орал на людей «Свободная касса!». Лучше вывешу текст до одиннадцати. Хочешь мандарин? Барбос принес.

И, бросив в меня парой ароматных оранжевых шариков, работник месяца снова погрузился в дела.

Сестра Антонина весь июнь была подавленной и пришибленной. Она тоже вышла на новую работу и тоже в теории была ей рада, а вот на практике…

– Не понимаю, что со мной не так, – сказала она в первые выходные июля, до которых едва дожила. – То ли от офиса отвыкла, то ли от женского глянца, то ли вообще от людей. Они там ходят такие в красивых платьицах, что-то говорят, щебечут, а у меня в голове одно: «Господи, еще только час дня!»

– А начальство как? – спросила я, не придумав пока, чем ее утешить.

– Да нормальное оно, – отмахнулась сестра с досадой.

– Тоже ходит в платьицах?

– Аня да, Филипп нет. Аня, главный редактор, пашет по двенадцать часов, на нее сайт повесили бонусом. Я ей помогаю с журналом как могу, вычитываю в итоге весь номер. Она заметила как-то, что мне тяжело сосредоточиться в шуме, предложила раз в неделю работать из дома, и Филипп разрешил. Филипп – издатель. В красивых очках, помнишь, рассказывала? В общем, не на что мне жаловаться, а я только этим и занимаюсь. На планерках сижу, как среди врагов, все кажется, что сейчас меня сожрут. А они просто обсуждают рецепты яблочных пирогов. Ох, надо было идти в журнал «Отвали!», а не в «Амели».

– Дурацкое название – «Амели», – заметила я. – Может, в этом дело?

– Журнал открыли, когда фильм был популярным, – что называется, на волне. Тогда и рекламу хорошо покупали, и вообще глянец себя прекрасно чувствовал. А сейчас мы делаем несчастные сто семьдесят две полосы в режиме «дай бог не последний». В издательском доме есть тетки, которые в том, старом «Амели» работали, а теперь фигачат сборники судоку «Небо в клеточку», сканворды «Дядькин кабачок» и садоводческие брошюры «Ромашки спрятались». Приходят они к бедной Ане и рассказывают: «Ах, вот раньше-то наша “Амели” была о-го-го! Четыреста поло-ос, сорок процентов рекла-амы. Ай, куда все ка-атится!» И катятся сами дальше, довольные, кровушки напившиеся. Аня вздыхает и продолжает делать журнал в наше нежурнальное время. «Амели» на мели.

– Понятно, – догадалась я. – Ты боишься, что журнал закроют, вот и нервничаешь.

Прошлый журнал Антонины под названием Notebook, или, как она его называла, «Бук», закрыли больше года назад. Сестра моя его любила, с сотрудниками дружила, потерю перенесла плохо.

– Может быть, – вздохнула она. – Вообще, конечно, работу лучше воспринимать как работу, а не как дело жизни. Научусь, наверное, когда-нибудь этому искусству. Выходные полюблю, опять же. В «Буке» у нас не было никаких понедельников, дома и в редакции было одинаково хорошо.

Фраза «дело жизни» мне кажется чересчур пафосной, но придираться к словам явно не стоило. Так что я сменила тему – как выяснилось, тоже неудачно:

– Кстати о понедельниках. Гоша завтра же возвращается?

– Угу, – тут сестра Антонина совсем сникла. – Хорошо, что напомнила: выходные мне тоже любить не за что.

Гоша навещал в Питере дочку Таню. Раньше она жила с ним в Москве, а теперь переехала к маме. Мама у нее певица, зовут Лейсан, выступает под псевдонимом Лея – причем выступает частенько поздно вечером или ночью в разных клубах.

– Когда ей нужно, она звонит Гоше, и он тут же срывается в Питер, – устало произнесла сестра. – Потому что скучает по Тане и вообще хороший отец. Видишь, это меня теперь раздражает… Мой бывший муж – плохой отец, про Кузю вообще забыл, и это тоже бесит. Такой я, значит, человек. Плохие отцы, хорошие отцы, нет работы, есть работа – все мне плохо! Ой, смотри, отличная радиола!

Радиолу, которая обрадовала мою разнесчастную сестру, мы покупали Боре на день рождения. Он у него как раз в понедельник, 4 июля. Праздновать собирались в Гошином клубе «22.20», вечером, и с подарком я дотянула до последнего. Я долго не могла придумать, что дарить (тот самый случай, когда у человека все есть, а чего нет, он с радостью сам себе купит). А потом вспомнила одну беседу между Борей и моим папой. Мы приехали в Белогорск отмечать с родителями мой день рождения, мама немножко прокляла меня за то, что я привезла дорогого и единственного гостя без предупреждения, и убежала на кухню готовить вместо запланированного пюре какой-нибудь затейливый тартифлет. Папа с Борей пошли на балкон, а я медленно расставляла по вазам цветы и краем уха через открытую форточку слушала, о чем там, на балконе, шла речь. Не обо мне, как выяснилось, а о радиолах. У Бори в детстве была такая – тяжелая, огромная, деревянная, а у папы – в юности. Оба, один в Воронеже, другой в Белогорске, слушали по радио музыку, ловили «Голос Америки» и «Радио Свобода». А потом все пропало. Папины родители (те бабушка с дедушкой, у которых я не любила ночевать) отдали радиолу соседу-алкоголику, когда решили освежить дома ремонт. А Борина мама свою вынесла на помойку, собравшись в Израиль – лихо покончила с громоздким советским прошлым. Боря приехал всего через полчаса и долго бродил среди мусорных баков, но без толку. В общем, радиолы у него теперь точно не было – даже если было все остальное.

Чтобы это исправить, мы с Антониной поехали в Малаховку на барахолку – Гоша посоветовал. Сам он тоже с нами собирался – предполагалось, что он опознает нужную радиолу, – но тут его позвал в Питер отцовский долг (и бывшая жена). Так что подарок нашла Антонина. Продавал его мужичок, который, судя по виду, вполне мог оказаться соседом-алкоголиком моей бабушки. Ну мало ли, переехал из одного Подмосковья в другое, более престижное – не сиделось ему. Радиола выглядела гораздо новее и опрятнее своего хозяина, ее так и хотелось спасти, утащить с видавшего виды грязно-зеленого покрывала.

Мужичок назвал цену и, как только я подняла на него глаза, сбросил ее в два раза, а потом и помог нам загрузить экспонат в такси. Разве что не помахал уголком покрывала на прощанье.

Дома радиола очень понравилась коту Зайке, он лег на нее и сказал: «Мэ! Можно это будет моя красивая тумбочка? Нельзя, да? Я так и знал, что жалко вам котику тумбочки».

Сестра Антонина погладила Зайку и засобиралась домой, но я решительно удержала ее, предложив холодного пино гриджио.

– Мне же завтра на работу, – отказывалась она неубедительно.

– Всем завтра на работу. Даже Илюхе, – возразила я.

– Да, но…

– Я сделаю тебе бутерброды с бри.

– Я остаюсь!

Антонину можно ловить на горячие бутерброды с бри так же легко, как вышеупомянутого Илюху – на любые другие бутерброды. Это очень удобно. Я налила сестре вина и включила духовку.

– Относись к испытательному сроку как к испытательному сроку, – сказала я, когда бутерброды были готовы и пино гриджио уже немножко подействовало.

– В смысле? – уточнила синеглазая Антонина, громко хрустнув хлебом.

– Ты работаешь в «Амели» месяц, у тебя еще два месяца испытательного срока. В сентябре, если будет так же тошно, уволишься.

– И потом опять искать? Я не вынесу.

– Вынесешь. Если будешь искать работу, а не «дело жизни».

Антонина посмотрела на меня сердито, но ничего не сказала: я делаю очень вкусные бутерброды.

– Слушай, – я налила ей еще бокал и бросила туда пару кубиков льда для красоты. – Ну не тянет «Амели» на твое дело жизни. В любом случае.

– Наверно, ты права, – нехотя согласилась она. – Но я надеялась. Думала, вот, выйду в настоящий журнал, начну редактировать настоящие статьи, заголовки придумывать, лиды сочинять. Руки вспомнят – и обрадуются. Поеду по знакомому кругу с ветерком… Ох, надо было в водители трамвая идти!

В этот момент зазвонил телефон, Антонина пошла разговаривать с Кузей, желать ему спокойной ночи: он гостил на даче у друга Саши. Я начала было размышлять о том, что можно считать моим делом жизни, но сестра быстро вернулась и прервала рефлексию:

– Кузе там особо не до меня, им Сашины родители «Алису» по ролям читают.

А потом сразу, без перехода, добавила:

– Мы с Гошей по дороге из Краснодара в Москву книжку придумали. Про Олесю.

И тут я все поняла. Нет, не про свое дело жизни. Я поняла, что еще надо подарить Боре на его завтрашний день рождения.

Москва, клуб «22.20», 4 июля

Не знаю, с чего начинается театр (по детским впечатлениям – с буфета, по взрослым – с попытки не встать в пробку в час пик), но клуб «22.20» начинается с Анны Иосифовны Альтман. А благодаря ей – и с вешалки.

Гошин клуб «22.20» находится на Мантулинской улице, рядом с парком «Красная Пресня». Анна Иосифовна работает в гардеробе клуба, а живет через дорогу, тоже на Мантулинской, в одном подъезде с Борей и Гошей. Боре она соседка слева, Гоше – соседка снизу. Живет Анна Иосифовна не одна, а с сестрой Дорой Иосифовной, которая до недавнего времени была няней Гошиной дочери. Сестры Альтман очень дружны, хотя совершенно разные: Анна любит книги, театр и белые блузы с камеей, Дора – детей, пироги и веселые спортивные костюмы. Сколько обеим лет, я не знаю и спрашивать не буду. Но однажды, зайдя к Боре за книгой и послушав, как мы с ним спорим, надо ли в оливье класть морковку и яблоко, Анна Иосифовна усмехнулась:

– Я прожила уже больше, чем вы оба вместе взятые, а до сих пор этого не знаю. Нет на свете правильного оливье, не надо выбирать между Лондоном и Парижем, собакой и кошкой, чаем и кофе, Пастернаком и Мандельштамом, Deep Purple и Led Zeppelin. Мужа и то не обязательно одного выбирать.

– Вот видишь, Анна Иосифовна не против яблок, – выловила я главное.

– Абсолютно, – подтвердила Анна Иосифовна. – Я же не автор Ветхого Завета.

И она кивнула на книгу, взятую у Бори – хотя это была вовсе не Библия, а скорее биография Стива Джобса (который, как известно, яблоки тоже любил).

Когда Анна Иосифовна ушла, я задумалась. Боря спросил с улыбкой:

– Вычисляешь, сколько ей лет?

– Да нет. Удивляюсь, откуда она знает Led Zeppelin.

– Ну, она как раз примерно ровесница Роберта Планта. И не забывай, где Анна работает.

Да, Анна Иосифовна работает в рок-клубе. Приходит в блузке с камеей, приносит книги и чай, принимает у гостей пакеты, палантины и самокаты и, пока за дверью идут концерты разной степени тяжести, погружается в какой-нибудь роман, биографию или сборник рассказов. Книжки типа «Как стать успешным и начхать на всех» презирает и называет «мамкиными помощниками». А литературу поинтереснее обожает обсуждать с сестрой Антониной.

Борин день рождения в клубе начался традиционно с вешалки, Анны Иосифовны и их с Антониной короткой беседы. На этот раз – о Гончарове. Я честно не понимаю, как этого скучнейшего чувака можно было читать даже в степенном XIX веке, поэтому к разговору не прислушивалась. Заинтересовалась только, когда из зала появился Илюха и встрял:

– Ваш Гончаров написал три романа, все начинаются на «Об…». Жалко, что помер. Мог бы развиваться в этом направлении. Например, роман «Обои» – про нелегкую жизнь ленивых маляров.

– Нет, «Обои» – это про любовь двух ленивых и неграмотных людей, – возразила я.

– А новелла «Облепиховый фреш» – про ленивых хипстеров, которые очень хотят заработать! – подхватила Антонина.

– А «Обрюзгшие» – поэма о ленивых Обывателях, которые зря покупают Обонементы в фитнес-клуб, – снова вступил Илюха.

– Тогда «Обезьяна. Начало» – многословное жизнеописание Дарвина, том первый, – подключилась и Анна Иосифовна.

– А еще можно написать повесть о падении завязавшего алкоголика «Обмоем?».

– Или гид по плохим парикмахерским «Обкорнали».

– Или воспоминания лживого рекрутера «Обязательно свяжемся с вами».

– Или, наконец, книжку-малютку «Обнимашки». Там маленький удавчик очень расстроен, что у него нет ручек и он не может обнять своих друзей, но маленькая выхухоль, маленький орленок и маленький осьминожек помогают ему.

– Но все решает большой мудрый ленивец – потому что у нас, напомню, Гончаров, – подытожила Анна Иосифовна. – Дуралеи вы ужасные. О, Боря!

– Да, «Оборя» – отличная книга, подходит Гончарову. Повесть о бедном ленивом мальчике, например, – поддержал Илюха. Но оказалось, что действительно приехал Боря. Чудесный, огромный, и сегодня в самом прямом смысле человек-праздник.

Я в очередной раз ощутила укол счастья, когда он нашел меня взглядом и просиял. Пошла навстречу, обняла слегка (мы помним о проявлении чувств на публике), поздравила. Я не ездила к нему утром с цветами и подарками: работала, и он работал, да и не потащишь тяжелую радиолу с Шаболовки на Мантулинскую. Ее позже забрал на машине Гоша, отвез в клуб и спрятал в своем кабинете. Вручить подарок я намеревалась к концу праздника. Вместе с тем, вторым, который придумала вчера.

– Ну что, давайте все в зал, – предложил поздравленный всеми присутствующими Боря. – Анна Иосифовна, пожалуйста, присоединяйтесь.

– У меня работа, мальчик мой, – пожала плечами Анна Иосифовна.

– Если кто-то придет в шубе, вам сообщат, – пообещал Боря. – Мне сегодня сорок лет, для еврея это знаменательная дата, хотел бы разделить праздник с вами.

Боря обнял Анну Иосифовну свободной рукой (другой обнимал меня – не обижайся уж, маленький удавчик), и мы пошли в зал. Там уже сидели, стояли, ходили и прыгали много людей. Борю знали все – и приветствовали дружным одобрительным воем. Боря знал не всех – но все равно обрадовался. На сцене, сменяя друг друга, появлялись молодые группы. В основном они играли каверы, но каждая в качестве финального хита выбирала какую-то оперную арию и пыталась ее музыкально переосмыслить. Боря любит оперу – и Гоша, который, как хозяин клуба, готовил концерт, это, естественно, учел.

У нас с Борей, Гошей, Антониной, Анной Иосифовной и лысым мужиком из Воронежа (я опять забыла, Петр он или Павел) был свой, самый удобный столик. И нам туда постоянно приносили коктейли. Не знаю, кто их смешивал, но мне уже после второго стало понятно, что пора притормозить. Тут появилась красивая Лена-администратор, которую мы на моем дне рождения договорились называть Леной Большой. Было заметно, что сегодня она в клубе «22.20» не работник, а гость, и потому тормозить с коктейлями не собиралась. Она наклонилась ко мне, благоухая фантастическими духами, поправила идеальные волосы, и шепотом (как она думала) спросила:

– А, извиняюсь всей душой, может такое быть, что здесь Лена Маленькая?

Я оглянулась и увидела: может. Лена-администратор из «Бурато» стояла у входа и немножко пританцовывала, но одновременно собиралась уйти. Все это я считала по ее затравленному взгляду.

– Антонина! – крикнула я сестре. – Ты Лену из «Бурато» сюда приглашала?

– Да, – громко закивала Антонина. – Встретила ее у метро в пятницу и позвала. Но она категорически отказалась. Муж, говорит, будет волноваться.

– Не категорически! – Я указала на Лену Маленькую взглядом.

И мы усадили за наш модный столик еще двух Лен. Одна была довольно пьяненькой, другая – сильно испуганной, и металл-версия арии «Смейся, паяц» в исполнении группы Death Means Nothing To Those Who Like Teletubbies только укрепила каждую в ее состоянии.

Правда, оказалось, что «Паяцы» – финальный аккорд, а дальше планируется дискотека в Борину честь. Вести ее намеревался звукоинженер Хан с помощью юного диджея Илюхи.

– Девочки, пойдемте в комнату для девочек, – предложила Лена Большая, воспользовавшись секундной тишиной.

– Ага, – согласилась я. Сестру, Анну Иосифовну и Лену Маленькую звать не стала: они, конечно, тоже девочки, но слишком заняты разговорами о книжках – как раз перескочили с Флобера на Фолкнера. А мне, взбодренной парой дайкири, хотелось задать Лене Большой пару вопросов про Гошу. Последний беседовал с Борей и лысым Петропавлом, ни о чем не подозревая.

Мы с Леной Большой прошли мимо бара, пару раз свернули и оказались в неожиданно огромном светлом туалете. Все белоснежное, высокие потолки, старомодные медные краны и настоящие махровые салфетки – вот что предлагала нам «комната для девочек».

Мы с Леной синхронно вышли из кабинок, намылили руки и вдруг хором сказали:

– Мне надо с тобой поговорить! (Она.)

– Скажи правду, у вас что-то было? (Я.)

Лена вытерла руки салфеткой, сделала лицо раскаявшейся грешницы и произнесла:

– Да было, блин. Об этом я и хотела поговорить. Но, слово даю и зуб, уже давно ничего нет.

Я помолчала. Значит, Боря мне солгал. И зачем? Какой смысл?

– Я не знаю, – ответила виновато Лена. – Не похоже на него. Прости, пожалуйста.

Ага, понятно: два коктейля, и все мысли я опять произношу вслух.

– Тебе не за что просить прощения. Ты ничего не делала.

– Ну как, – растерялась она. – Делала же. Как минимум половину.

– Не врала, – уточнила я. Вот спасибо, теперь меня ждет худшее решение: рассказывать что-то Антонине или нет. А она так радовалась, что гроза миновала и Гоша с Леной просто коллеги…

– Это да, не врала, – согласилась Лена. – Но и он мне тоже не врал тогда. Не обещал ничего, как был другом, так и остался…

– Молодец, – хмыкнула я.

– Вообще да. Он прекрасный человек, Жозефина! – сказала вдруг Лена холодно. – И кстати, он никогда на меня не смотрел так, как на тебя.

Я посмотрела на себя в зеркало. Увидела там крайне удивленное лицо.

– Лена, – медленно выговорила я. – А с кем у тебя, напомни, что-то было?

– С Борей, блин. Но уже шесть лет назад. Я его тогда жутко любила. И клянусь тебе всеми святыми угодниками, у меня все, все-о уже прошло!

И тут, не дав мне даже как следует вздохнуть, в дверях красивого женского туалета появились сестра Антонина и Лена Маленькая.

– Видите, – кивнула я на Лену Большую и зачем-то снова включила воду, – у нее был роман с Борей.

Я отлично читаю по лицам, особенно после дайкири. А лица трех девушек в тот момент были очень выразительными. Транслировали они вот что.

Антонина: «Ура, не с Гошей. Ой, мне стыдно, что я об этом подумала».

Лена Большая: «Надо бежать. Я смогу перепрыгнуть через маленькую Лену и спастись?»

Лена Маленькая: «Кажется, я попала в кино. А могла бы сидеть в Балашихе».

Вслух никто ничего не говорил.

– А скажи мне, – повернулась я к Лене Большой, – почему ты была расстроена в мой день рождения? Я так поняла, Гоша тебя тут в слезах застал и привез к нам в Нехорошую квартиру. Что случилось-то?

– Да Боря и случился, – Лена передумала бежать и села на табуреточку, предназначенную для корзины с использованными салфетками. Корзину взяла в руки, прижала к себе. – Я собиралась на свидание, познакомилась тут в клубе с парнем. А Гойко с Борей ехали к тебе, Боря сюда зашел. И что-то такое сказал, не помню… А, вспомнила. Сказал: «Главное, чтоб Джо это не прочитала». «Это» – это гадкий пост его бывшей Ксюши. Ну вот, человека ославили на весь интернет, а он думает только о том, как бы Джо не пострадала. И говорит так… обеспокоенно, словно это правда самое главное в мире для него. Обо мне так никто и никогда не говорил. Особенно он, особенно Боря.

Я думала, она зарыдает, но нет – наоборот, как будто взяла себя в руки. А мы втроем расселись вокруг нее на корточках, сформировали полукруг, как дагестанские парни.

– Извини, – сказала Лена Большая и провела ладонью под носом. – Наверное, последнее место, куда мне тогда стоило переться, – это твоя квартира.

– Это ее квартира, – я указала на Антонину.

– Но я подумала, что идея норм, – продолжила Лена. – И в тот день я окончательно Борю отпустила. Затянулся, конечно, процесс. Но все его ксюши меня не волновали (она сказала не так), а тут я поняла, что к тебе у него любовь, а мне ничего не светит. И все прошло. Рукой сняло. Да и весело очень у вас было, я рада, что поехала. Игра в бумажки – вообще огонь.

Мы опять все замолчали.

– А я тем вечером у Бори спросила, было ли у тебя что-то с Гошей. Он радостно ответил: «Конечно, нет». И больше ничего не сказал, – пожаловалась я.

– Угу, – усмехнулась Лена Большая. – А обязан был все выложить как на духу. В твой день рождения. В квартире твоей сестры, полной народу! Отлично придумала, ага. Кстати, не удивлюсь, если он вообще толком не помнит, что там у нас было. В общем…

В общем, она будет всегда его защищать. И не прошло у нее ничего. Только злости я не чувствовала.

– Но с Гошей-то точно нет? – вступила Антонина, решившая воспользоваться моментом. – Ладно, прости, что это я… И все-таки! Он тебе даже не нравился?

– Гоша нравился мне, – вдруг тихо произнесла Лена Маленькая.

Вот это да. Молчит человек, молчит, а потом на тебе.

– Раз у нас вечер признаний, – продолжала Маленькая, – скажу. Я тогда только начала работать в «Бурато», а Гоша туда Таню водил. Стоял там, такой молчаливый и загадочный, ждал ее. И я немножко влюбилась. Но я тогда не знала, что у вас отношения. Как узнала – успокоилась. Вообще я часто в кого-то влюбляюсь. Сейчас мне нравится актер Кристоф Вальц, например. Люблю мужчин с четкими чертами лица…

Четкие черты лица Антонину добили. Она села на пол и начала хохотать. Потом присоединилась Лена Большая, сквозь смех успевшая ответить, что нет, с Гошей-ничего-не-было-клянусь-своей-бородой. Лена Маленькая сидела вся красная и оправдывалась: «Ну да, в Балашихе у меня есть муж. Но у кого нет в Балашихе мужа! В смысле, муж – это одно, а четкие черты лица – другое». Я тоже смеялась со всеми и над Балашихой, и над мужем, и в целом над нашим великим туалетным заседанием.

И тут из какой-то кабинки раздался низкий и не очень трезвый женский голос:

– Девчонки! У вас такая интересная жизнь! Можно я тоже буду вашей подругой?!

Мы вздрогнули, рассмеялись с новой силой, а потом помогли друг другу встать с пола-корточек-табуреток и пошли дальше отмечать Борин день рождения.

Праздник предсказуемо закончился к утру. Когда мы рассадили по такси Лену Большую и Лену Маленькую и собрались уже идти толпой в дом на Мантулинской пить кофе перед работой, я вспомнила, что так и не подарила Боре радиолу – и тот, второй подарок.

Гоша бросил мне ключи от своего кабинета, я их поймала и знаком показала Боре: пойдем со мной.

Пока мы шли, я думала, стоит ли обсудить с ним Лену Большую. Прояснить все, проговорить, успокоить себя минут на двадцать? Я открыла кабинет, радиола стояла в углу, торжественно молчала. И я тоже решила промолчать.

Боря обрадовался радиоле, сказал, что у него действительно в детстве была почти такая же, и благодаря ей он мог почти по-настоящему путешествовать по другим странам – слушая их радио.

– Кстати о путешествиях, – сказала я. – Я с одиннадцатого числа в отпуске. И предлагаю тебе поехать на машине куда-нибудь далеко. Например, в Австрии есть город Шпиц – предположительно связанный с историей твоей семьи. А до этого можно и в Финляндию заехать, и в Швецию, и в Данию, и по Германии покататься. Такой подарок придумала тебе.

– Это сколько же отпуска ты взяла? – удивился Боря.

– Сколько было, столько и взяла. Двадцать один день. Озадачила начальство – обычно больше недели не отгуливала. Иногда буду в совещаниях участвовать по скайпу, но в целом отдел сейчас работает нормально, проблем быть не должно. Антонина тут сказала, что они с Гошей по дороге из Краснодара придумали целую книжку. А мы с тобой, наверное, лучше всего проводили время, когда ездили на машине в Сочи и обратно. Нет, сейчас тоже хорошо, но помнишь, я говорила, как только ты пропадаешь из поля зрения, мне кажется, что это насовсем. А если ты рядом и ведешь машину, исчезать тебе некуда. Привычка формируется как раз двадцать один день, если верить ученым. Я хочу к тебе привыкнуть. Поехали?

И он сказал: поехали.

Глава шестая
Пятьдесят оттенков Серого

Москва, Нехорошая квартира, у холодильника, 31 июля

– Есть вещи, которые мы никогда не узнаем, – сказала сестра Антонина и стукнулась головой о ручку холодильника. – Никогда. Never. Это трудно принять, но надо. Ясно тебе?

Мне ничего не было ясно. Мы с Антониной сидели в ее кухне на полу – встать и пересесть, например, на табуретки не было сил. Разговор наш начался восемь часов назад, когда я вернулась из путешествия с Борей по Европе.

Боря завез меня к сестре, а не домой, на Шаболовку – я сказала ему, что хочу отдать подарки ей и Кузе. Порадовать. Желание порадовать Боре знакомо как никому, так что моего вранья он не заметил. Оставил меня с пакетами в прихожей Нехорошей квартиры, быстро обнял Антонину, вручил ей лично от себя бутылку рислинга с длиннющим горлышком и уехал домой – утром он собирался на конференцию в Нижний Новгород.

– Кузю зови, – сказала я сестре. – В пакетах куча настоящего лего из настоящего лего-магазина в Копенгагене.

– Кузя сегодня утром уехал с бабушкой на Кипр, – напомнила Антонина. Она говорила мне об этом буквально вчера, но я тогда думала о другом.

– На Кипр, – повторила я. – А вы с Гошей туда не едете случайно?

Это у нас старая шутка: каждый раз, когда Антонина и Гоша заговаривают о путешествии на Кипр, происходит какая-нибудь ерунда и поездка отменяется, поэтому мы все решили, что лучше даже планов таких не строить – есть на свете и другие страны.

При упоминании Гоши голубые глаза Антонины стали почти синими.

– Что? – спросила я. – Опять в Питер уехал?

– Не совсем, – ответила она, почесав лоб горлышком подарочной бутылки. – На этот раз приехала его бывшая жена из Питера. А также его мама из Воронежа.

– Ого.

– Угу. Ну и Таню, естественно, привезли общаться с бабушкой. И сейчас они все вместе покупают ребенку школьную форму, рюкзак, пенал и телефон. Большой дружной семьей.

И Антонина задорно и с размаху попыталась забросить бутылку рислинга в нервно дрожащий холодильник. Не вышло: слишком длинное горлышко. Тогда сестра пошевелила бутылкой туда-сюда и пристроила ее на верхней полке по диагонали.

– Горан с ними уехал? – уточнила я, заметив вдруг, что в Нехорошей квартире подозрительно тихо.

– Горан уехал от них, – усмехнулась Антонина. – Как только Гоша сказал, что его мама взяла билет в Москву, Горан ту же купил себе билет из Москвы. Буквально вот встал и резко захотел в Белград. Шлет мне оттуда веселые письма на немецком языке – радуется, что легко отделался, наверное.

Мы запихнули в трясущийся холодильник все мои европейские гостинцы (включая мини-фигурки лего, как выяснилось позже), и я решила немножко продолжить допрос на тему дружной семьи, заметив, что Антонине надо с кем-то поделиться – ну или просто прокричаться.

– А тебя познакомили с мамой из Воронежа?

– А как же! – продолжила веселиться Антонина. – Мы знакомы с Лидией Петровной. Я даже предлагала ей жить у нас в Нехорошей квартире. И один раз она ночевала в комнате Горана – когда только приехала, а Горан только уехал. Первым делом выставила на прикроватную тумбочку свадебное фото Гоши и Лейсан. За чаем сообщила мне, что Лейсаночка однажды подарила ей на 8 Марта великолепный набор травяных чаев. Представляешь, сестра Ж., там даже был чай с кедровой шишкой! И баданом толстолистным!

– Возможно, еще какие-то травы были, – предположила я. – Как старушку-то вставило.

Антонина улыбнулась, хотя и кривовато.

– Короче, Лидия Петровна своих чувств особо не скрывала. Утром я ей кофе сварила в гейзерной кофеварке, которую мне, кстати, подарил ее сын. И тут же выяснилось, что Лейсаночка-то ей варила кофе на песке, и это так благородно!

– А Гоша все это время молчал?

– Ну, он пытался отвлекать маму. Выглядело это так: он что-то говорит, она на него обижается. Ее вообще можно отвлечь только обидами, как я заметила. Например, Гоша начинает: «Когда Тане был год…», Лидия Петровна парирует: «И меня не пригласили на первый день рождения внучки!» Гоша возражает: «Ну как же, ты приезжала, я встречал тебя на Казанском вокзале». Мама закатывает глаза: «И опоздал на час!» Гоша оправдывается: «Не на час, а на двадцать минут, я менял колесо». И мама торжествует: «Конечно, специально, чтобы твоя мать успела понервничать!» И так далее – пока Лидия Петровна не подтает, вспомнив вдруг, что в тот злополучный день Лейсаночка пекла пирог с капустой в виде ми-иленького жучка.

Я вспомнила, что Антонина терпеть не может капусту. И насекомых.

– В общем, картина ясна, – подытожила я. – Хорошо бы, чтоб они все поскорее свалили в Сахару. Там удобно варить кофе на песке.

– Безусловно, – поддержала меня Антонина. – Но пока Лидия Петровна живет у Гоши на Мантулинской в однокомнатной квартире, Лейсаночка – у Бори в гостевой комнате (вот он обрадуется-то!), а Гоша с Таней в основном ночуют здесь у меня. Днем же он водит своих дам по магазинам и кафе, а я с ума схожу. А послезавтра у Тани опять день рождения, и она меня туда пригласила. Праздновать будут у Бори (вот он снова обрадуется-то!). Гоша предлагал отмечать здесь, но Лейсаночка, подозреваю, активно возражала, а Лидия Петровна наверняка обиделась. Кузя сегодня утром уезжал в аэропорт и плакал, что не попадает на Танин праздник, а я немножко плакала, что попадаю. Чую, будет там пирог в виде ми-иленького жучка, который случа-айно, всем на потеху, покусает Антонину.

Сестра замолчала, застыла, глаза были синие-синие – значит, жалела себя. Я стояла и думала: интересно, Борин рислинг уже достаточно охладился? А то что-то невмоготу.

– Слушай, – очнулась вдруг Антонина. – А ты-то почему мрачная такая, а? Твоя потенциальная свекровь надежно скрыта в Израиле, а бывших жен у Бори нет.

– Ну-у, – затянула я. – Не то чтобы совсем нет. На границе с Беларусью, знаешь ли, всякое случается.

Тогда сестра открыла дребезжащий холодильник, достала бутылку, приложила ее к щеке – проверила температуру, поставила на стол, а сама села на табуретку (пока еще) и приготовилась слушать:

– Так что, говоришь, произошло на границе с Беларусью?

Европа, почти безымянная черная машина, три недели июля

До границы с Беларусью все было хорошо. Мы с Борей побывали в Финляндии, Швеции, Дании, Германии, Австрии, Чехии и Польше. В Хельсинки нашли самую вкусную форель, жаренную на железном листе, в Стокгольме – самый вкусный тайский ресторан, в маленьком немецком Вюрцбурге – самую вкусную клубнику, в чешском Брно – платья.

Под Копенгагеном мы ночевали в отеле, который был переоборудован из настоящего военного форта, спали в бывшей казарме, где раньше проживал целый взвод солдат. На немецком автобане попали под страшный ливень и решили остановиться в очень американском на вид придорожном мотеле. А утром прямо рядом с ним обнаружили не менее американский дайнер: с панкейками, кленовым сиропом, красными диванчиками из кожзама и приветливой, но усталой официанткой в белом переднике, щедро доливающей каждому сколько угодно кисловатого кофе.

Австрия началась для нас со сверхгостеприимного герра Бауэра. Мы решили, сделав основательный крюк, заехать в город Шпиц, откуда вроде бы происходит Борин род, и забронировали неподалеку гестхаус. С трудом добрались туда к ночи – навигатор почему-то пытался отправить нас то в питомник шпицев на Волгоградском проспекте в Москве, то на остров Шпицберген, но только не в австрийский город Шпиц – и увидели, как навстречу нам по озаряемой луной дорожке мчится веселый старичок и машет руками.

– Мистер Шварц! Мистер Шварц! – кричал старичок счастливо.

– Вряд ли это нам, – сказал Боря, выходя из уставшего мерседеса.

– Угу, – согласилась я. – У него просто сейчас ночное свидание с мистером Шварцем. Поэтому он так взволнован.

А старичок как раз добежал до Бори и принялся отнимать у него рюкзак, повторяя:

– Мистер Шварц, мистер Шварц, велькомм!

– Шпиц? – уточнил Боря, не отдавая пока рюкзак. Гестхаус мы заказывали на его имя.

– Йа-йа, Шпиц! – закивал старичок с энтузиазмом, указывая маленькой рукой в темноту. – Шпиц хир. Ю мистер Шварц?

– Йа, – сдался Боря. – Я, то есть мистер Шварц. Сегодня так. Миссис Шварц, догоняй.

И мы направились в дом, где старичок – его и звали герр Бауэр – дал нам ключи от чудесной комнаты с тысячей вышитых подушечек и приказал с улыбкой:

– Гуд нахт! Слип лейт морген!

Сложил ладони под щекой для убедительности и удалился, немного подпрыгивая от радости.

Мы так и не узнали, как гостеприимный герр умудрился неправильно прочитать Борину фамилию – учитывая, что живет в городе с аналогичным названием. Зато утром познакомились со всей большой семьей Бауэров, включая бабушку ста двух лет, резво передвигающуюся по лестнице на ходунках, и съели, пожалуй, самую огромную в нашей жизни яичницу. На прощанье хозяин дома подарил мне вышитую подушечку.

Сам город Шпиц я толком не запомнила – ну, замок, ну, красные крыши, этого добра мы насмотрелись и раньше. Боря пытался прочувствовать момент и печально воззрился на Дунай, но имен предков в водной глади не увидел, так что мы снова пошли есть штрудели. Зато, покидая Шпиц, придумали имя Бориному автомобилю.

– Привет, черная машина, – поздоровалась я, пристегиваясь на пассажирском сиденье. – Вот тебе-то подходит имя Шварц. Но тебя никак не зовут, потому что у тебя высокомерный хозяин, который машинам имен не дает.

– Шварцман, – произнес вдруг Боря. – Пусть он будет Шварцман.

– В честь мультипликатора Леонида Шварцмана? – спросила я. – Который нарисовал Чебурашке большие уши?

– Пусть в честь него, – улыбнулся Боря. – Уши – это важно. Я вообще-то имел в виду, что Шварц – коротковато для такой большой машины.

– В общем, в честь Леонида Шварцмана, больших ушей и нашего большого путешествия, – заключила я. – Если, конечно, большая машина не против.

Мерседес довольно зарычал и рванул вперед. Ему понравилось новое имя.

Шварцман еще долго катал нас по разным городам и странам. Однажды Боря даже пустил меня за руль – как раз на границе между Польшей и Беларусью. Я не поверила:

– Что, правда? Я могу вести Шварцмана? Сама? А ты это переживешь? И не станешь вырывать у меня руль?

– Садись уже, – буркнул Боря: акт невиданной щедрости давался ему нелегко. Ну не любит человек, когда его машину водит кто-то другой.

Я метнулась на водительское место, поправила сиденье, настроила зеркала, схватила приятный кожаный Шварцманов руль и… мы остановились. Встали в пробку, которая закончилась только на следующий день и чуть не перечеркнула все хорошее, что было в нашей трехнедельной поездке.

Боря пошел выяснять, что происходит, и вернулся с неутешительными новостями: очередь на границе огромная, сегодня, скорее всего, никуда мы не уедем. Связано это было с какими-то новыми правилами то ли ввоза, то ли вывоза автомобилей, я плохо слушала. Поняла только, что в ту пятницу всем срочно понадобилось в Беларусь.

– Что делать-то? Ехать на другой пропускной пункт? – забеспокоилась я. В понедельник мне обязательно надо было появиться на работе в девять утра, длинный отпуск заканчивался.

– Ну, народ говорит, на других пунктах все то же самое или еще хуже. Так что, наверное, переночуем здесь, а рано утром опять встанем в очередь.

– Где здесь? В машине?

– Да нет, в гостинице, – Боря сделал рукой дугу, изображая, как много отелей готова предложить нам щедрая польская земля. – Разворачивайся.

Но оказалось, что не одни мы такие умные. Все гостиницы по обеим сторонам дороги уже были забиты гражданами, которые стремились в Беларусь не меньше нашего. Мы заехали в десяток-другой отелей и мотелей разной степени беззвездности, и нигде не нашлось даже одного малюсенького номера. А от границы мы меж тем удалялись пугающе быстро. Во дворе очередного бревенчатого пансионата толпились люди. Некоторые из них (ладно, только один человек) были в белом платье и фате. Все махали руками и ругались. Боря попросил меня припарковаться, вышел из машины, безошибочно выудил из толпы женщину, работающую в пансионате, и спросил у нее по-английски, что же произошло и есть ли номера.

– Коллизия! – сообщила женщина, драматически округлив глаза.

– Авария, – перевел мне Боря с польского. Но я и сама уже увидела, что ругающиеся люди окружили два фольксвагена, столкнувшихся на парковке.

Оказалось, что в пансионате гуляла свадьба. И в финале праздника подвыпивший тесть сел за руль и въехал в машину свекра. Теперь новоиспеченные родственники пытались выяснить, надо ли вызывать такси, полицию и папу римского Франциска, и кто за все это будет платить. А администратору пансионата пани Агнешке, с которой подружился Боря, предстояло все эти внутрисемейные конфликты разруливать. Боря предложил Агнешке помощь, а она ему за это – ключи от номера, в котором раньше планировал ночевать провинившийся тесть. Сам тесть (и примкнувшая к нему теща) спать в одном корпусе со злыми сватами отказались категорически. Боря отвез воинственную чету на Шварцмане домой, благо жили они недалеко. Теща всю дорогу тестя пилила – причем по-русски. Полицию никто не вызвал, драки толком не случилось, разочарованные гости разошлись по комнатам. Так себе коллизия.

В номере тестя были две сиротские кровати под блекло-розовыми покрывалами – как в советском пионерлагере. Видимо, к родителям невесты в семье относились без особого уважения. Боря в пионерскую кроватку поместился чудом – на вид она была в два раза короче него. Он, по своему обыкновению, сразу уснул, а я долго ворочалась, все думала. Во-первых, о том, какой Боря молодец – нашел нам гостиницу. Во-вторых, о том, что ночевать, наверное, надо было в машине – чтобы утром оказаться ближе в очереди. В-третьих, о том, что мне, пожалуй, не стоит водить Шварцмана так же, как сестре Антонине с Гошей ездить на Кипр.

Казалось, я совсем не спала, но в семь утра все-таки проснулась от шума воды и душераздирающих криков: кто-то в соседнем номере принимал душ, вероятно, очень холодный. Бори в комнате не было. На тумбочке лежала записка: «Поехал в очередь, завтракай, люблю». Записка была придавлена круассаном и жестяной банкой холодного латте. Не нашел кортадо, мой хороший. Я отнесла утомленной пани Агнешке ключ от номера и спросила, где могут сейчас находиться Боря со Шварцманом. Агнешка сказала, что Боря уехал в три часа ночи, но пробка у границы уже собралась длинная, так что вряд ли его жертвы оправданы. Смотрела она на меня с завистью. Или, может, не на меня, а на кофе – но когда я ей его предложила, отказалась.

Я прошла немного вдоль дороги, на ходу допила кофе и только тогда вспомнила, что у меня есть мобильный телефон. Позвонила Боре, он сказал, что проезжает отель «У мужика» – я помнила такой, у входа там стояла собранная из железок и старых покрышек фигура автостопера. В принципе, Боря со Шварцманом хорошо продвинулись. Я ускорилась и нагнала их довольно быстро – вчера-то мне казалось, что мы нестерпимо долго искали ночлег, но обратный путь всегда короче.

– Привет, Джо, – улыбнулся мне Боря. – А мы решили тебя здесь подождать. Если что, это была идея Шварцмана.

Часа через четыре мы почти добрались до пропускного пункта, но снова встали: то ли у пограничников началась пересменка, то ли они временно решили пускать только фуры – те как раз внезапно поехали нестройным караваном, угрожающе хрипя и накреняясь.

Я заметила, что Боря устал. У него слегка снизилась скорость речи, а под глазами легли тени. Радио мы не слушали: боялись посадить аккумулятор. Спать Боря отказывался, говорил, что выспится в Беларуси, она умиротворяюще на него действует. Тогда я отправила его за кофе и якобы необходимым моему папе ромом – мы как раз стояли напротив приграничных дьюти-фри и кафе. Пусть проветрится. Он ушел, а я осталась со Шварцманом. И мне захотелось сделать для них с Борей что-то хорошее. За то, что они ради меня не выспались, и за три классные недели, которые мы провели втроем. Я оглядела салон Шварцмана и обнаружила, что мы его довольно сильно замусорили. Вот и доброе дело, и мне занятие! Я достала из багажника ручной автомобильный пылесос, включила его в сеть и начала усердно отчищать кресла, пол и приборную панель.

Когда вернулся Боря с кофе и тремя бутылками рома (если папа от рома откажется, отдам попугаю Исаичу, пусть отошлет в пиратский профсоюз), я сияла гордой улыбкой, а Шварцман – чистотой.

Ну и еще у него полностью сел аккумулятор.

А все вокруг как раз дружно поехали – потому что у пограничников закончилась то ли пересменка, то ли фуры.

В общем, пока я стояла у обочины, изображая лицом и ушами алый сигнал светофора, Боря и два поджарых беларуса заводили нашего Шварцмана с толкача. Судя по спокойным лицам беларусов, занятие это было для них привычным.

– Музыку слушала? – отечески спросил меня на прощанье тот, что постарше.

– Уборку делала, – призналась я.

– Это ты молодец! – похвалил дядька и прыгнул в свою зеленую шкоду.

Я знаю, что беларусы очень любят чистоту.

– Ох, чувствую себя великим географом Паганелем, который перепутал Австралию с Новой Зеландией, – сказала я, с позором вернувшись на пассажирское место.

– Не расстраивайся, Джо, – ласково ответил Боря, – Со всеми бывает. Зато я окончательно проснулся. И граница уже рядом.

– Наверняка у тебя нет ни одной подобной истории, – вздохнула я.

– Ну почему же, – возразил Боря. – Вот, например. Получил я права и купил у знакомого старенькую американскую тойоту. Ездил осторожно, четко по спидометру. Поэтому, когда меня остановили гаишники, удивился и яростно доказывал, что скорость не превышал. Оказалось, все это время я смотрел на мили, а не на километры – у американских машин они написаны крупно сверху. Думал, что еду шестьдесят километров в час, а сам гнал под сто.

– Продолжай! – заинтересовалась я.

– Да что тут продолжать, они так удивились моей глупости, что даже отпустили…

– Нет, еще какую-нибудь историю расскажи, – попросила я. – Или тайну. Я вот недавно, кстати, узнала, что у тебя был роман с Леной Большой из клуба.

Три недели об этом почти не думала, а тут вдруг высказалась. К чему, с чего?.. Боря в ответ грустно усмехнулся:

– Это не тайна, но вспоминать не очень хочется. Не повод для гордости. Ленка – своя. Прекрасная девушка, друг… Все случилось сразу после Наташи, я плохо соображал, хотя это и не оправдание, конечно.

– Наташи? Той, с которой ты жил пять лет?

– Угу, – коротко ответил Боря.

– Ты, кажется, говорил, что особо не любил ее, – напомнила я кротко.

– Нет, не любил. И себя за это… тоже не любил, – Боря резко перестроился в соседний ряд. – Здесь быстрее идет очередь.

– Вы совсем по-плохому расстались? С Наташей, – догадалась я.

Боря помолчал. Потом, глядя прямо перед собой, сказал тихо:

– Если хочешь еще одну тайну, вот она. На прощанье Наташа потребовала у меня ребенка.

– Что? – переспросила я, чувствуя, как сердце мое медленно сползает вниз.

– Она сказала, что потеряла со мной пять лет жизни, ждала, когда я наконец проснусь, обхаживала меня – отличное слово «обхаживала». И теперь ей тридцать семь и я должен ей ребенка. Воспитывать она его, конечно, будет сама, я могу не беспокоиться.

Лучше бы мы еще повспоминали позорные истории про мили, километры и гаишников. Нет, я не буду спрашивать Борю, что он ответил Наташе в ее 37.

– И что ты ответил?

– А ты как думаешь? – И Боря снова крутанул руль и вернулся в старый ряд.

– Я не знаю, – произнесла я почти по слогам.

– Угу, понятно. Ну конечно, я сказал, да, давай сделаем ребенка, а лучше двух или трех, раз надо. Мне ж пофиг, мне главное не беспокоиться. Дети – подумаешь, как их там, сорняки жизни? Хорошо ты меня знаешь, Джо!

Таким злым я Борю видела один раз, в Сочи, в лифте отеля «Журавленок», после шоу, которое устроила на ресепшен.

– Прости, – сказала я. – Целый день сегодня сажаю сдуру аккумуляторы.

Он молчал, не улыбался даже. Я посмотрела на его руки, держащие руль, и снова подумала: наверняка он будет носить кольцо, когда женится. И детей носить на руках. И беспокоиться о них, о детях.

– Ладно, прощай меня уже, – заговорила я примирительно и весело. – Можешь еще какую-нибудь страшную тайну выдать, а я на нее оп – и отреагирую адекватно! Например, ты нашел сочинскую Ясю со шрамом, свою первую любовь, и встретился с ней в Питере. А я…

– В Нижнем Новгороде, – сказал Боря устало. – Встретился в Нижнем Новгороде, а нашел в фейсбуке*.

Я обещала адекватно отреагировать. Покрыться мурашками и перестать дышать – это высший адекват, правда?

– И как? – икнула я.

– Развелась недавно, в Нижнем живет десять лет. Замученная, худая, ершистая. Работает в театре костюмером.

Конечно, не в мясном отделе продавцом. Конечно, развелась и худая. И «ершистая» – очень личное слово, о человеке, к которому равнодушен, такого не скажешь.

– Ясно, – выдохнула я, адекватная как никогда.

– Джо, – попросил Боря, именно что попросил. – Пожалуйста. Это было еще весной, до нашего с тобой Сочи и даже до Ксении. Я тогда думал, что ты… В общем, я не хочу оправдываться, честно.

Я заметила, что люди говорят «не хочу оправдываться», когда понимают, что это бесполезно – и в основном потому, что они действительно виноваты.

– Все нормально, – произнесла я как можно бодрее. – Надеюсь, ты не влюбился заново в Ясю и не высадишь меня под Брестом, чтобы рвануть оттуда к ней в Нижний Новгород.

– А я надеюсь, что у нас с тобой будут дети, – сказал Боря.

Тут польский пограничник шагнул к нам и зашипел, как старая рация – попросил наши паспорта. Мы все-таки доехали.

– Ну вот, – сказала я сестре Антонине, закончив рассказ о путешествии. – Примерно так все было.

И я уставилась на нее в ожидании реакции. С одной стороны, мне хотелось, чтобы она мне посочувствовала. С другой – чтобы срочно оправдала Борю.

Антонина встала с табуретки и решительно произнесла:

– Черт! Шишкин!

Я тоже поднялась:

– Это что, заклинание?

– Нет. Я вспомнила, что обещала Марине Игоревне поискать ее портрет. Тот, который художник Шишкин написал и куда-то спрятал. Марина Игоревна с Леной в пятницу заходили, и она спрашивала про него. Я сказала, в выходные поищу. А вместо этого ругалась с Гошей в основном и Кузю провожала.

– С Леной Маленькой?

– Ну да, с какой же еще. Они там маленький ремонт в «Бурато» делают своими силами. А вечером часто ко мне забегают, вдвоем или по одной.

– Ясно. Домой им обеим не хочется, – определила я.

– Угу, – согласилась Антонина. – Не хочется. Одной – потому что у нее мужа нет, а другой – потому что он у нее есть.

Картину мы на этот раз решили искать в холле. Там, с обеих сторон от старого дивана, когда-то сблизившего нас с Антоном Поляковым, располагались две неприметные двери. За ними, как мы думали, скрывались кладовки. У Антонины и всех ее гостей вещей было мало, так что кладовки им оказались без надобности. Мы договорились, что я примусь за левую, а сестра – за правую. Стартовали одновременно и тут же встретились посередине.

Оказалось, кладовка была одна и большая – но почему-то с двумя дверьми. Разделяла помещение огромная двуспальная кровать.

– Блин, – сказала я. – А некоторым на диване спать приходится!

Сестра Антонина претензии от постояльцев временно не принимала – она искала портрет Марины Игоревны, а для начала хотя бы выключатель.

– Кажется, свет зажечь нельзя, – с сожалением сказала она, ощупав близлежащие стены. – Придется в темноте возиться.

– У Илюхи в сычевальне есть налобный фонарик, – вспомнила я.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда, что однажды ночью встала в туалет, и на меня во тьме шагнул страшный циклоп. Это Илюха в фонарике следовал на кухню за бутербродами.

– А, ну круто, – сестра Антонина сбегала в сычевальню и вернулась с фонариком на лбу – и другим, красным и увесистым, в руках. – Если что, там на полке еще два фонаря есть, желтый и синий. И четыре банки сгущенки. Похоже, Илюха готовится к апокалипсису.

– Или замышляет его, – согласилась я. – Зато у нас дела хорошо идут. Еще только девять вечера, а мы уже нашли кровать. Теперь вскроем матрас, там наверняка полно ценных художественных полотен. И царских рублей.

– И сколько же, ты думаешь, Марине Игоревне лет?

– Понятия не имею. Пятьдесят? Сто два?

– Но художник Шишкин был ее сильно старше, – напомнила Антонина. – Она же считалась его молодой пассией. А он родился в тридцать седьмом году, я гуглила.

– Вот, наверное, радовался-то: «Какой прекрасный год я выбрал!» О, а я уже нашла портрет.

Антонина бросилась ко мне, игнорируя препятствие в виде двуспальной кровати (зря: ушибла коленку).

– Покажи! Какой портрет? Это точно Марина Игоревна?

– Не исключено, – я вглядывалась в картину со всем вниманием. – Правда, здесь она немножко мужик.

– Сестра Ж.! – возмущенная Антонина потерла коленку, вспомнив, что стукнулась ею. – Не делай так больше. Это дядя Слава в молодости.

– Какой дядя Слава?

– Сын художника Шишкина и отец моей подруги Майки – той, которая в Италии живет. Он с Шишкиным не общался из-за Марины Игоревны, я тебе рассказывала. Здесь дядя Слава юный совсем, на Майку похож.

– Видишь, похож на женщину! – кивнула я торжествующе. – Потому я и подумала, что это Марина Игоревна.

Сестра Антонина отмахнулась и отняла у меня портрет:

– Там еще есть рисунки?

– В углу серая папка стоит с завязочками. Целая серия портретов, но все мужские, увы.

Антонина взяла папку, пролистала – мне уже не доверяла.

– Смотри, – показала она мне один рисунок, – этот твоего папу немного напоминает.

– Да, есть что-то. Бородка только противная. Слава богу, папа бороду не носил никогда. Сама понимаешь, с фамилией Козлюк…

– Да, я тоже ее поэтому не ношу, – задумчиво ответила Антонина. – А насчет Бори я что хотела сказать…

Я вскинулась – не ожидала такого резкого перехода к важной теме:

– И что же? Не томи.

Но Антонина замолчала, разглаживала края портрета. Наконец обратилась ко мне тихо:

– Вот я посмотрела на этот рисунок и увидела человека, похожего на твоего папу. А ты – противную бородку. С Борей примерно то же самое. Я выслушала твою историю. Запомнила вот что. Боря не спал ночь, чтобы ты отдохнула и вовремя попала в Москву. Нашел тебе кофе и круассан. Написал записку от руки – потому что телефонное сообщение тебя бы разбудило. Заботился, утешал, не осуждал. Хочет воспитывать с тобой детей. Ну, и еще ему сорок лет и у него неизбежно есть какое-то прошлое. Что запомнила ты: Боря скрывает от тебя Лену, наверняка сделал ребенка Наташе, а теперь хочет уйти к Ясе.