Читать книгу: «Дыхание»

Вода всегда была для Вени самым честным веществом: она не умеет притворяться воздухом, не изображает из себя смысл, не строит из пузырьков философию. Она просто принимает форму того, что ее держит. В отличие от людей.

В тот вечер ванна была наполнена до края, как будто сама квартира решила утопить себя изнутри, чтобы не слушать собственные стены. Веня опустился в воду осторожно, будто входил в чужую память, где можно поскользнуться на чужой мысли.

Он заранее снял с запястья часы: время, лишенное наблюдателя, становится не столько минутами, сколько вязким зверьком, который бродит по комнате и нюхает углы. На кафеле лежала полотенцевая белизна, похожая на страницы, которые не успели испачкать правдой. С потолка свисала лампочка, тусклая, как мораль в коммунальной кухне.

Он глубоко вдохнул, так глубоко, что легкие слегка обиделись. Потом еще раз. И еще. И вдруг понял, что вдохи могут быть последними не потому, что их мало, а потому, что их слишком много, и каждый следующий кажется излишней роскошью, нежной кражей у будущего.

Веня погрузился.

Под водой мир утратил слова. Остались только формы и звук, пропущенный через жидкую линзу. Вода всегда проводит звук так, как совесть проводит чужую боль: без фильтра, сразу в сердце, но с непонятной задержкой. И вот, когда его мысли начали растворяться, как сахар в чайной ложке, и тело стало тяжелым и спокойным, как будто наконец согласилось с решением головы, он услышал снизу – не сразу словами, а сначала ритмом – удары.

Не в дверь. Не по батарее. По чему-то мягкому.

И вслед за этим – сдавленный женский звук, который нельзя было назвать ни криком, ни плачем. Скорее, попытка воздуха стать голосом и не справиться.

Сначала Веня решил, что это его собственное сердце. Но сердце не ругается матом.

Снизу шла ссора, такая плотная, что ее можно было резать ножом и подавать на тарелке. Мужской голос, широкий, как лестничный пролет, и женский, тонкий, как трещина в стекле. И снова – удар, после которого женский звук становился еще более водяным, словно ее тоже пытались утопить.

Веня лежал под водой, а вода лежала на нем. В какой-то момент ему показалось, что он уже не в ванной, а в стеклянном аквариуме на витрине, где выставляют человеческие решения: вот это «уйти», вот это «остаться», вот это «помочь», а вот это «не влезать». И в каждом – маленькая табличка с ценой.

Легкие болезненно напомнили о себе. Грудь дернулась, как если бы кто-то снизу дернул за веревку. Он вынырнул резко, разрывая поверхность, как будто рвал тонкую пленку между «еще» и «уже поздно».

Воздух вошел в него жадно, с шипением, как вино в стакан. Перед глазами поплыл кафель, лампочка стала двойной, и одна из лампочек, как ему показалось, усмехнулась.

– Нет, – сказал он вслух, хотя никого кроме воды и отражения не было. – Не сегодня.

Он выбрался из ванны, как будто лез из колодца. Ноги были чужими: они плохо понимали, что от них хотят. Руки дрожали, будто он только что держал в них не собственное тело, а чью-то судьбу.

Он накинул халат, не вытершись. Вода стекала по нему, как доказательство того, что он все еще существует. В прихожей он на секунду остановился у зеркала. Из зеркала смотрел молодой человек с мокрыми волосами и лицом, на котором усталость спорила с решимостью. Он был похож на героя, которого забыли дописать.

Снизу опять донеслось – уже через воздух, грубо и отчетливо: