Читать книгу: «Невендаар»

Часть 1. Зарождение

Пролог: Мир, который мы потеряли.

Говорят, раньше небо над Невендааром было цвета растопленного золота, а свет Селестии лился на землю потоками чистой благодати. В этом свете не было нужды в доспехах, ибо не было нужды в войне. Первые эльфы, баловни бога Галеана, ходили по лесам, не оставляя следов на траве. Их песни сплетались с ветром, и время не имело над ними власти.

А глубоко в горах, в жилах самой земли,Богом Вотаном были созданы Гномы — кряжистые, несокрушимые, чтобы быть фундаментом этого мира. Их руки не знали усталости, а их кузницы были так горячи, что в их пламени рождались первые звёзды.

Всеотец же создал людей по своему подобию,наделив их свободой воли.

Но мир был юн и неокрепшим. И тогда Отец создал ангелов — совершенных духов, чтобы они служили мостом между замыслом и творением. И среди них был Любимейший. Его имя было Свет, а голос был подобен звуку тысячи арф. Ему была дарована величайшая честь — пасти смертные народы, как пастух пасёт стадо.

И тогда случилось Падение.

Змей, познавший глубины собственной гордыни, восстал. Нет, он не поднял меч. Его оружием была Мысль. Он увидел, что Отец наделил смертных искрой свободной воли, и возжелал этого сокровища больше, чем света. Он возжелал не просто служить творению, а властвовать над ним. Его красота обернулась бахвальством, а его голос — ложью. Имя ему было Бетрезен.

Отвергнутый Отцом, низвергнутый с Небес в преисподнюю, он не сгорел в огне. Его ненависть стала его плотью. Его зависть стала его броней. В адской бездне он сотворил легионы из собственной злобы, и имя им было — Демоны. Твари, не знающие ничего, кроме желания разрушать. Они были порождением хаоса, антиподами жизни.

И тогда Бетрезен посмотрел наверх, на прекрасный Невендаар, и произнёс первое слово Войны.

Так нам твердила церковь…

Глава 1: Предел

Грязь под сапогами чавкала кровью. Не водой, не болотной жижей — именно кровью, чёрной и маслянистой, в свете умирающей луны отливающей бензиновыми разводами. Демоническая кровь всегда такая — она не питает землю, а убивает её.

Я сместил центр тяжести на полпальца влево, чувствуя, как запястье привычно проворачивает рукоять. Этого хватило, чтобы когтистая лапа твари, шипя и роняя хлопья серы, пронеслась мимо уха, вспоров лишь воздух. Вспороть что-то большее я ей не позволил. Мой меч — пока ещё единый клинок, чья рукоять была покрыта тёплой, почти живой сталью — вошёл под рёбра демону плавно, словно раскалённая игла в шёлк. Рывок вверх. Глухой стук падающего тела.

Всё это было неправильно.

Засада на Имперском Тракте, в десяти милях от Эмридской Заставы? Здесь должны были стоять освящённые пикеты. Почему демоны спокойно перешли Серебрянку? Почему они действуют слаженно, а не безумной ордой? Пока мои люди, теряя строй, отбивались от наседающих бесов, мой разум, вопреки хаосу, работал как чётко смазанный механизм, перемалывая эти нестыковки в труху.

Передо мной, в десяти шагах, переминались двое.

Первый относился ко второму кругу. Имперский кодекс называл их «Алогоны». Солдаты попроще — «рогачами». Эти твари были ростом с высокого мужчину, но на этом сходство заканчивалось. Их кожа напоминала спекшуюся корку запёкшейся лавы — бугристую, тёмно-багровую, кое-где пробитую острыми выступами костяных наростов, растущих прямо из позвоночника наружу. Голову Алогона венчали не просто рога, а целая костяная корона, закрученная спиралью и заострённая так, что ей можно было вспарывать лошадей. Но самым жутким были не рога. А то, что у этой твари отсутствовали глаза в человеческом понимании. Вместо них по лицевому щитку из хитина хаотично бегали, вспыхивая и затухая, рубиновые точки — десятки, будто внутри черепа копошился рой раскалённых светляков.

Второй относился к третьему кругу. И это был Молох. Тот, из-за кого, собственно, Верховный Инквизитор и отправил сюда именно меня, а не заурядный карательный взвод.

Молох не шёл. Он занимал собой пространство. Три с половиной метра от копыт до вершины костяного гребня. Когда он сделал шаг вперёд, то заслонил собой луну, и на лагерь упала его тень — тяжёлая, удушливая, как предгрозовое небо. Его плоть была не органической в привычном понимании, а скорее напоминала живой сплав обсидиана и чугуна, покрытый толстой коркой спекшейся золы. Каждое движение сопровождалось гулом — низким, инфразвуковым, от которого вибрировали зубы. Его торс, неестественно широкий, был опоясан рёбрами, растущими наружу, словно клетка, вывернутая наизнанку. Вместо правой руки — чудовищный костяной таран, усеянный шипами, каждый размером с моё предплечье. На этих шипах ещё болтались обрывки цепей и чей-то штандарт. Вместо левой руки — гипертрофированная трёхпалая клешня, способная сомкнуться вокруг рыцаря в полном латном доспехе и сжать до хруста. Но самым жутким было его лицо. Вернее, его отсутствие. Там, где у гуманоида должны быть глаза и рот, у Молоха была сплошная костяная пластина с вертикальной прорезью, из которой сочился зеленоватый туман. Этот туман стелился по земле, и там, где он касался травы, трава не горела, а просто забывала, как быть живой, рассыпаясь серым прахом.

Именно Молох перебил пикеты у Серебрянки. И именно его присутствие делало эту засаду не случайной стычкой, а угрозой, которую по уставу следовало бы купировать силами полного рыцарского ордена.

«Капитан! Слева!»

Крик запоздал. Алогон, повинуясь беззвучному приказу старшего, припал к земле и метнулся мне в ноги, целя рогами в пах. Давление наросло так же резко, как растёт тень от падающей колокольни.

Предел.

Я ощутил знакомый холод в висках. Мир истончился до прозрачности. Время превратилось в тягучую смолу. Чем сильнее давление, чем критичнее провал — тем острее я это чувствовал. Мой разум перестал быть человеческим, становясь идеальной вычислительной машиной.

Данные по Алогону: скорость высокая, атака рогами — финт. Основная угроза — когти на ногах, вспорет бедренную артерию. Данные по Молоху: высота — три и четыре десятых метра. Предположительная масса — до двух тонн. Разгон — медленный. Инерция — колоссальная. Удар тараном сверху вниз — смертелен. Если не убрать с траектории, убьёт всех, кто за спиной.

Решение пришло мгновенно. Я послал импульс в рукоять. «Разделиться».

Чары отозвались вибрирующим звоном. Единый клинок расщепился надвое. Короткий и широкий — в правой, чтобы встретить рога твари жёстким блоком с отводом. Длинный и узкий — в левой. Рывок навстречу.

Правая рука приняла удар костяной короны Алогона. Сталь высекла сноп багровых искр. Левая рука тем временем, действуя как самостоятельный организм, пустила клинок по низкой траектории. Лезвие вошло в подмышечную впадину демона — единственное место, не защищённое хитином. Алогон взвизгнул на частоте, от которой заложило уши. Огоньки в его глазницах хаотично заметались и потухли. Одно готово.

Оставался Молох. Его тень накрыла меня целиком, поглотила, как кит глотает рыбу. Таранная рука пошла вниз. Не быстро — Молох не был быстрым, — но с той неотвратимостью, с какой обрушивается горный склон. Я мог уйти перекатом. Пространства хватало. Но тогда удар пришёлся бы в строй, в тех мальчишек, что стояли за мной сжимая копья побелевшими пальцами.

Я не ушёл. Концентрация взвинтилась до предела, разгоняя пульс до двухсот ударов, обостряя зрение до такой степени, что я видел микротрещины на костяном таране, видел зазубрину на шипе, которой он зацепит мой наплечник. Я сделал полшага не назад, а вперёд. В мёртвую зону, под самое основание тарана, туда, где сухожилия из сгустков Тьмы крепили руку-молот к плечу гиганта. И сложил клинки крест-накрест.

Таран ударил в перекрестье. Удар трёхметрового гиганта весом в две тонны, помноженный на инерцию.

Мир побелел. Меня вбило в землю по колено. Мышцы взвыли так, будто каждое волокно разрывалось по отдельности. Кости застонали, но выдержали. Предел держал. Я чувствовал, как кровь бежит из носа и ушей — сосуды не справлялись с давлением, — но разум оставался ледяным. Молох замер. Всего на секунду. Этого хватило. Правый клинок скользнул по тарану, вспарывая сухожилия. Левый, повинуясь мысли, вошёл точно в вертикальную прорезь на костяной пластине, туда, откуда сочился зелёный туман. Лезвие ушло вглубь по рукоять. Я провернул его.

Молох не закричал. Он издал звук, похожий на гудение лопнувшего колокола — низкий, вибрирующий, от которого у стоявших позади солдат лопнули барабанные перепонки. Зелёный туман вырвался из прорези фонтаном, и гигант начал заваливаться назад. Медленно, величественно, как падает вековое дерево. Я едва успел выдернуть ноги из грязи и отскочить, прежде чем туша рухнула на землю, сотрясая её так, что треснул камень под ногами.

Тишина.

Я выпрямился, соединяя клинки обратно в одно целое. Дышал рвано. Горло саднило от серных испарений. Кровь из носа капала на наруч.

— Стройся. Раненых в центр, — голос прозвучал сухо, хрипло.

Солдаты, оцепеневшие от зрелища поверженного гиганта, вздрогнули и бросились исполнять. Я же развернулся к тропе, ведущей к Эмридской Заставе. В висках ещё стучал Предел, но разум уже складывал новый пазл. Молох третьего круга так близко к столице — это не налёт. Это вестник. Вестник того, что война, которую мы вели, вступает в новую фазу. И то, что Отцы Инквизиции молчат об этом, пугало меня больше, чем любые рога и когти Преисподней.

Глава 2: Чертоги Пепла

Место, которое смертные в своих летописях называли «Столицей Проклятых», не имело имени. Имена нужны живым, чтобы обозначать границы, а здесь границ не существовало. Это был не город и не крепость — скорее, открытая рана в теле мироздания, куда стекалась сама суть страдания.

Жар здесь не исходил от какого-то источника — он был самим воздухом, густым и маслянистым, пропитанным запахом серы и раскалённого металла. Небо над Чертогами никогда не было чистым — вечно клубящиеся тучи багрового и чёрного цвета, подсвеченные изнутри вспышками беззвучных молний. Горизонт тонул в дыму, и в этом дыму угадывались исполинские башни, сложенные не из камня, а из застывшей магмы и костей титанов. Они вздымались ввысь под невозможными углами, соединяясь мостами, которые парили без опор, и каждый такой мост был усыпан шипами, а под ним, в бездонной пропасти, текли реки жидкого пламени.

По этим мостам двигались тени. Бесы низшего круга сновали стаями, их визгливые голоса сливались в непрерывный фоновый шум. Алогоны вышагивали парами, их рубиновые глаза-искры злобно мерцали в полумраке. Где-то вдалеке, в самой глубине этого хаоса, слышались крики — не боевые кличи, а протяжные, полные такой безысходности стоны, что даже привычные ко всему демоны ускоряли шаг.

В центре Чертогов возвышался тронный зал. Он не имел крыши — только четыре колонны из обсидиана, уходящие в самое небо, и круглый помост, на котором не восседал никто. Трон Бетрезена был пуст. Точнее, его занимала Тьма — абсолютная, живая, дышащая. Она колыхалась, словно чёрный бархат под неощутимым ветром, и из неё исходил Голос.

Перед Тьмой на одном колене стоял тот, кого легионы знали под именем Мордред.

Он был обнажён по пояс. Не по браваде, а потому что доспехи ему не требовались. Его кожа сама была бронёй — иссиня-чёрная, спекшаяся в чудовищные узоры, напоминавшие то ли застывшую лаву, то ли побеги ядовитого плюща. Эти узоры не были татуировкой или раскраской — они выступали над поверхностью, образуя естественные рёбра жёсткости, гребни и пластины, делившие его торс на сегменты, как у хитинового насекомого. При движении они не гнулись, а скользили друг относительно друга с тихим, сухим шорохом. Это была кожа, вываренная в адском пламени, выжженная до состояния керамики, но сохранившая чувствительность.

Он был худ, как клинок, и так же опасен. Высокие скулы, тонкий нос с горбинкой, глубоко посаженные глаза. Ни бровей, ни ресниц — лишь гладкий череп, обтянутый той же узорчатой бронёй, лишённый малейшего признака волос. Его лицо пересекал тонкий шрам от левой скулы до уголка рта, и шрам этот был единственной линией, нарушавшей симметрию узора. Глаза горели ровным жёлтым светом — ни зрачков, ни белков, только два уголька, в которых читался холодный, математический интеллект. Это был не зверь. Это был полководец.

За спиной Мордреда покоился меч. Двуручный, колоссальный клинок в два метра длиной, из чёрной стали, которая не отражала свет, а поглощала его. Он не висел в ножнах — их просто не существовало для такого оружия. Меч парил в миллиметре от его спины, удерживаемый незримой силой. Лезвие было прямым, без единой зазубрины, и от него веяло таким холодом, что воздух вокруг слегка дрожал. Пока меч молчал. Пока.

— Говори, — произнесла Тьма.

Голос Бетрезена не гремел. Он не был похож на рык зверя или шипение змеи. Это был голос, который проникал не в уши, а прямо в кости, минуя плоть. Спокойный, глубокий, резонирующий где-то в основании черепа. В нём звучала древняя, бездонная печаль — и потому он был страшнее любого крика.

Мордред поднял голову, но не встал.

— Мой Господин, я докладываю о ситуации на Эмридском направлении. Ударная группа, посланная для проверки обороны Империи, встретила сопротивление. Молох уничтожен. Потери среди Алогонов — восемь особей.

Тьма колыхнулась. Это движение могло означать что угодно — гнев, интерес, безразличие. Мордред знал, что гадать бесполезно. Он продолжил, чётко, по-военному:

— Это не были основные силы Империи. Удар принял один-единственный отряд под командованием капитана. Я изучил остаточные следы его ауры на поле боя. — Герцог сделал короткую паузу. — Среди людей появился выдающийся воин.

— Выдающийся настолько, что смог убить Молоха в одиночку? — в голосе Бетрезена мелькнула тень интереса.

— Так точно, мой Господин. Он использовал тактику ближнего боя, а не молитвы и не магию. Его клинок обладает способностью разделяться. Его рефлексы превосходят человеческие. — Мордред позволил себе тонкую улыбку, шрам на его щеке дрогнул. — И он мыслит. Не как фанатик, а как тактик.

— Он угроза?

— Нет, мой Господин, — Герцог покачал головой. — Он не сможет помешать дальнейшим планам Легионов. Он всего лишь человек. Одарённый, но человек. А люди, какими бы сильными ни были, имеют свойство ошибаться. Я позабочусь об этом.

Тьма помолчала. Потом Голос произнёс:

— Ты говоришь о нём почти с уважением.

Мордред не дрогнул.

— Я признаю силу в любом её проявлении. Это не мешает мне её уничтожать.

Тьма вновь колыхнулась, и Мордреду показалось, что в её глубинах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Иди. Продолжай готовить Легионы. Мне нужно знать, как далеко зашла слепота Империи.

Мордред склонил голову и поднялся. Его меч беззвучно скользнул за ним, повинуясь движению плеч. Развернувшись, Герцог покинул тронный зал твёрдым, размеренным шагом — шагом того, кто не знает сомнений.

Глава 3: Слепые пастыри

Дорога к Эмридской Заставе заняла остаток ночи. Когда мы вышли к воротам, серое небо Невендаара уже начало наливаться тусклым свинцом рассвета. Солдаты шагали молча. Раненых мы несли на самодельных носилках, и каждый стон, срывавшийся с их губ, напоминал мне о цене этой победы. Не о славе. О цене.

Застава встретила нас запахом ладана и страха. Эмрид был не просто военным укреплением — это был один из ключевых городов-крепостей на восточном тракте. Высокие каменные стены, увенчанные статуями святых, сжимали в своих объятиях узкие улочки, мощённые булыжником, и приземистые дома с островерхими крышами. Над всем возвышался шпиль Кафедрального Собора — острая игла, пронзающая низкие тучи.

Но красота эта была суровой. Люди здесь не улыбались. Женщины, кутавшиеся в серые плащи, провожали наш отряд взглядами, полными застарелой тревоги. Торговцы на рыночной площади сворачивали свои лотки раньше времени, хотя день только начинался. Дети не играли в догонялки — они молча сидели на ступенях, наблюдая за марширующими солдатами, и в их глазах читался один и тот же немой вопрос: «Когда за нами придут?»

Это была Империя, которую мы защищали. Империя, зажатая между молотом Инквизиции и наковальней Преисподней.

Я распустил отряд у казарм, дав людям двенадцать часов отдыха, и направился в Собор. Посыльный от Трибунала перехватил меня у штаба — мальчишка лет

четырнадцати с вытаращенными глазами. Отец-дознаватель ожидал меня. Срочно.

В Соборе пахло не святостью — пахло старым пергаментом, ладаном и чем-то ещё, что я научился распознавать за годы службы: страхом. Страхом, въевшимся в каменные стены, как копоть свечей. Высокие своды терялись в полумраке, и только узкие витражные окна бросали на пол длинные полосы багрового и синего света, похожие на кровоподтёки.

Отец-дознаватель ждал меня не у алтаря, а в боковом приделе, в комнате для допросов. Его имя было Амброзиус — сухой старик с лицом, напоминавшим пергамент, на котором записывали приговоры. Глаза — два тусклых серых камня — смотрели не на меня, а словно сквозь, в ту точку пространства, где, по его мнению, находилась истина.

— Капитан Сейрус, — произнёс он, не поздоровавшись. — Вы докладываете о Молохе на Имперском Тракте. Это тревожное известие.

— Тревожное, но не неожиданное, — ответил я, останавливаясь в двух шагах от его стола. — Пикеты были сняты за сутки до нападения. Кто-то отдал приказ.

Амброзиус не моргнул. Его пальцы, похожие на птичьи когти, перебирали чётки.

— Пикеты были передислоцированы для усиления северного направления. Тактические решения не всегда очевидны младшему командному составу.

— Северное направление в ста милях отсюда. Кто должен был прикрывать Тракт?

— Вера, капитан. Вера прикрывает всё.

Я сжал челюсти. Предел молчал, но разум работал, прокручивая его слова, как жернова — зерно. Он не ответил на вопрос. Он сказал фразу, которая звучала благочестиво, но не значила ничего.

— Отец-дознаватель, — я понизил голос. — Молох третьего круга и два десятка Алогонов прошли по Тракту беспрепятственно. Если бы мой отряд не оказался там случайно, они вышли бы к воротам Эмрида. Без предупреждения. Без освящённого барьера. Гражданские…

— Гражданские находятся под защитой Вседержителя, — перебил он. — Как и все мы. Ваше дело, капитан, не задавать вопросы о том, что выше вашего понимания. Ваше дело — убивать демонов. Вы с этим справились. Похвально.

Он выдержал паузу, и его губы растянулись в подобие улыбки, от которой у меня похолодело в груди.

— Настолько похвально, что Святой Трибунал рассмотрит возможность повышения. Возможно, вы достойны большего, чем командовать дюжиной солдат.

— Я не прошу повышения. Я прошу ответов.

— Ответы даются тем, кто готов их услышать, — он склонил голову набок. — А вы, капитан, пока ещё не готовы. Ступайте. Отдыхайте. Скоро у вас будет новый приказ.

Я развернулся и вышел, не дожидаясь благословения. Каждый шаг по каменным плитам отдавался в висках. Он что-то знал. Или, что хуже, он во что-то верил — во что-то, что оправдывало отправку солдат на убой. Но во что?

Выйдя из Собора, я не пошёл в казармы. Я направился к лазарету.

Там, в длинном каменном помещении с низкими сводами, пахло гнилью. Не демонической, а человеческой. Раненые лежали в два ряда, на грубых деревянных топчанах, и их лица были серыми, как небо за окном. У одного культя руки, замотанная пропитанными бурой жидкостью бинтами. У второго — рваная рана через всю грудь, стянутая грубыми швами. У третьего глаза открыты, но он не смотрит — просто лежит и шепчет молитву, одну и ту же, снова и снова.

Из двенадцати моих солдат, вышедших на патруль, четверо были здесь. Двое не вернутся в строй никогда.

Я стоял в дверях и смотрел на них, и что-то внутри скручивалось в тугой узел. Не жалость. Не гнев. Анализ. Цифры. Факты.

За последние три месяца потери среди патрулей выросли на тридцать процентов. Демоны стали организованнее. Они не просто нападают — они используют тактику. Засады, отвлекающие манёвры, ложные отступления. А мы продолжаем посылать на них дюжины неопытных солдат с копьями и молитвами. И с каждым разом я вытаскиваю с поля боя всё больше раненых и всё больше тел.

Я вышел из лазарета на внутренний двор Заставы. Там, под серым небом, тренировались новобранцы — мальчишки, которые ещё не видели боя. Они рубили деревянными мечами соломенные чучела, изображавшие бесов. Инструктор, старый сержант с лицом, изрытым шрамами, выкрикивал команды. Мальчишки старались. Их глаза горели — тем самым огнём, который я видел у Герхарда перед штурмом башни. Огнём, который гаснет при первой встрече с реальным демоном.

И тогда я понял.

Нельзя больше вести их. Нельзя смотреть, как они умирают, когда я могу сделать больше. Если враг наращивает силу, если Молохи становятся разведчиками, а Алогоны — пехотой, то ответ должен быть асимметричным.

Нужна не армия. Нужна команда.

Шесть человек. Не дюжина, не взвод. Шесть бойцов, каждый из которых — оружие сам по себе. У каждого — уникальный навык, у каждого — причина ненавидеть демонов, у каждого — воля идти туда, куда не пошлют обычного солдата. Я смогу прикрывать их, они смогут прикрывать друг друга. Мы будем двигаться быстро, бить точечно, уходить до того, как враг осознает, что его ударили.

Шесть. Включая меня. Остаётся пятеро.

Где их взять? Эмридская Застава — не столица, но через неё проходят многие. Ветераны, изгои, охотники на тварей, монахи из расформированных орденов. Кто-то сидит в гарнизонной тюрьме за неподчинение приказам. Кто-то пьёт в таверне «Сломанный Щит», дожидаясь контракта. Кто-то, возможно, уже смотрит на меня из толпы и не знает, что его жизнь вот-вот изменится.

Я развернулся и зашагал к кабинету коменданта. Мне нужно было разрешение на формирование особого подразделения. И я собирался его получить, даже если для этого придётся задействовать те самые рычаги, которые так не любит Инквизиция.

Глава 4: Первый из шести

Слух разнесли быстро. Я знал, что отец-дознаватель Амброзиус приложит к этому руку — не из доброты, а из желания держать всё под контролем. Пусть. Мне нужны были люди, и чем быстрее о наборе узнают, тем лучше.

К полудню у дверей старого тренировочного зала, который комендант выделил мне под смотрины, собралась толпа. Я видел их через окно, пока готовил снаряжение: человек тридцать, может, сорок. Разномастные. Одни в ржавых кирасах поверх крестьянских рубах, другие в чистых, но дурно сидящих доспехах — явно снятых с убитых и не подогнанных. У некоторых оружие держалось в руках так, будто они взяли его впервые сегодня утром.

Я вздохнул. Ладно. Начнём.

Первого звали Грегор. Здоровенный детина с бычьей шеей и татуировкой имперского орла на предплечье. Он уверенно шагнул в круг, покрутил двуручный топор и заявил, что убил трёх Алогонов в одиночку. Я дал ему учебный меч и встал напротив. На то, чтобы выбить оружие из его рук, ушло четыре секунды. Он не лгал про Алогонов — он просто не понимал, что те были ранены арбалетным залпом до того, как он их добил.

Второго звали близнецы. Буквально. Два парня лет девятнадцати, которые двигались синхронно и утверждали, что обладают телепатической связью. Оказалось, они просто хорошо знали друг друга. Когда я разделил клинок и атаковал каждого с разной скоростью, их «связь» рассыпалась в мгновение.

Третий. Четвёртый. Пятый. Ближе к обеду пошла вторая волна — те, кто приехал из соседних гарнизонов. Среди них были неплохие мечники, пара крепких копейщиков, один арбалетчик с отличным глазомером. Я отмечал их имена в списке, но внутри понимал: этого мало. Хорошие солдаты — не то, что мне нужно. Мне нужны исключительные.

К вечеру я устал. Список имён остался пустым. Толпа рассосалась, и тренировочный зал опустел, погрузившись в тишину, нарушаемую только потрескиванием факелов.

Я сидел на деревянной лавке, расстегнув нагрудник, и разминал затёкшее плечо. День прошёл впустую. Может, зря я затеял это? Может, Империя уже не рождает таких, кто способен…

Дверь скрипнула.

Я поднял взгляд, и рука сама собой легла на рукоять. Не осознанно — инстинктивно. Предел, молчавший весь день, шевельнулся где-то в основании черепа.

На пороге стоял человек. Лет тридцати, может, чуть старше. Не высокий и не массивный — среднего роста, с телосложением человека, который знает, что мышцы растут не от еды, а от работы. Одет просто: потёртая кожаная куртка поверх льняной рубахи, дорожные штаны, сапоги, видавшие не одну сотню миль. Никаких доспехов. Никаких знаков отличия. Только короткий меч на поясе — обычный, без украшений, рабочий инструмент, а не парадная игрушка.

Но не это заставило меня замереть.

От него исходила сила. Не магия — я бы почувствовал магию. Не физическая мощь — я видел людей сильнее. Это было нечто иное: присутствие. Ощущение, что воздух вокруг него стал плотнее, а тени в углах зала — глубже. Так бывает, когда в комнату входит не человек, а событие.

У него было лицо человека, который давно разучился удивляться. Глаза тёмные, спокойные, с сеточкой мелких морщин в уголках — от ветра или от привычки щуриться. Волосы тёмно-русые, коротко стриженные, с проседью на висках. Шрам через левую бровь, ещё один — на подбородке.

— Закрыто, — сказал я, не отпуская рукоять. — Приходи завтра.

Он не ушёл. Вместо этого медленно обвёл взглядом зал, отмечая разбросанное учебное оружие, сколы на каменном полу, мои доспехи, лежащие на лавке. Затем посмотрел на меня — прямо, без вызова, но и без подобострастия.

— Ты ищешь солдат, — произнёс он. Голос был низким и ровным, как гул далёкого горна.

— Я ищу не солдат. Солдаты у меня были. Мне нужны те, кто способен на большее.

Он кивнул, словно ожидал услышать именно это.

— Тогда тебе нужен я.

Я встал. Предел в висках пульсировал всё настойчивее, требуя оценить угрозу. Кто он? Откуда? Почему мой дар реагирует на него, как на Молоха?

— Назови себя, — потребовал я.

— Кассиан.

— Это имя.

Он позволил себе тень улыбки — едва заметную, как трещина на камне.

— Раньше я был дознавателем Трибунала.

Моя рука на рукояти сжалась. Дознаватель. Инквизитор. Человек Амброзиуса? Подослали проверить?

— Ты пришёл по приказу отца-дознавателя?

— Я ушёл из Трибунала три года назад, — ответил он спокойно. — По собственному желанию. С тех пор я охотился на демонов в одиночку. Без благословений, без поддержки, без отчётов.

Он расстегнул кожаную куртку и отвёл её в сторону. На его груди, поверх рубахи, висел простой серебряный знак — символ Вседержителя. Но он был переломлен пополам и снова спаян, грубо, неровным швом. Символ веры, сломанный и восстановленный. Не отречение — переосмысление.

— Почему ушёл? — спросил я, не отводя взгляда от знака.

— Потому что задавал вопросы, которые не нравились Трибуналу. И не удовлетворялся ответами.

Я медленно выдохнул. Предел чуть ослабил хватку, но не исчез совсем. Этот человек был опасен — но не как враг. Как неизвестная переменная в уравнении.

— Допустим. Что ты умеешь?

Кассиан посмотрел на меня и вдруг сказал:

— Твой правый наплечник. Он был повреждён в последнем бою. Удар пришёлся сверху, под углом примерно в сорок пять градусов. Ты восстановил его сам — клёпки свежие, не кузнечной работы. Но главное не это. Ты дерёшься левой рукой.

Я моргнул. Наплечник действительно был повреждён в бою с Молохом. И я действительно восстановил его сам. И я действительно дерусь левой — этой детали не знал никто, кроме моих солдат.

— Как ты узнал?

— Ты сидел, разминая плечо, когда я вошёл. Ты разминал правое. Значит, левое — твоя ведущая рука, она нагружается в бою, и ты даёшь ей отдых. А наплечник… достаточно посмотреть на расположение заклёпок. Те, что ты ставил сам, чуть мельче заводских.

Я молча смотрел на него. Это не магия. Не дар. Это нечто другое.

— Это и есть твоя способность? — спросил я.

— Я вижу, — сказал он просто. — Не будущее, не прошлое. Я вижу детали. Слабые места. Закономерности. То, что другие пропускают. Я читаю поле боя так же, как ты читаешь противника. Только ты делаешь это в движении, а я — до того, как движение начнётся.

Он выдержал паузу и добавил:

— Когда ты сражался с Молохом, ты вошёл ему в мёртвую зону под тараном. Правильное решение. Но если бы ты знал, что у Молохов третьего круга точка опоры смещена на левую ногу, ты бы атаковал не правое сухожилие, а левое. Бой кончился бы на две секунды раньше.

Я почувствовал, как уголки моих губ дёрнулись вверх.

— Ты видел бой?

— Я видел следы на земле. Их достаточно.

В зале повисла тишина. Я смотрел на Кассиана, и вп

ервые за этот день чувствовал не разочарование, а нечто иное. Надежду. Пожалуй. Или предвкушение.

— Зачем тебе это? — спросил я. — Ты мог охотиться один и дальше.

— Демоны меняются, — ответил он. — Раньше они были хаосом. Теперь у них появилась структура. Тактика. Кто-то ими командует, и этот кто-то умнее, чем все, с кем Империя сталкивалась раньше. Один я не справлюсь. А ты… — он запнулся, подбирая слово, — ты не просто меч. Ты тоже видишь. По-своему.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни лести, ни вызова — только холодная оценка.

— Я не прошу жалования, Сейрус. Я не прошу звания. Я прошу место в твоём отряде.

Я молчал. Предел окончательно утих, но разум продолжал работать. Кассиан. Бывший дознаватель Трибунала. Охотник на демонов. Его дар — зрение деталей, анализ закономерностей. Это не сильнее моего Предела, это другое. Мой дар работает в точке кризиса, в самой гуще боя. Его — до и после. Мы дополняем друг друга.

Я протянул руку.

— Одно условие, — сказал я.

— Какое?

— Никакой лжи. Между нами. Если у тебя есть сомнения — говори. Если ты видишь то, чего не вижу я, — говори. Я не Амброзиус. Мне не нужны молитвы. Мне нужна правда.

Кассиан посмотрел на мою протянутую руку. Затем пожал её. Хватка была сухой и твёрдой, как у человека, который привык держать оружие.

— Договорились.

Я отпустил его руку и кивнул на лавку.

— Садись. Рассказывай. Всё, что знаешь о демонах, об их тактике, об их слабостях. И о том, кто ими командует.

Он сел. И заговорил. А я слушал, и по мере его рассказа картина в моей голове становилась всё чётче. Пазл складывался. Мордред. Герцог. Так звали того, кто стоял за новой тактикой Легионов. Кассиан не знал его имени, но знал почерк. Он отслеживал его уже полгода.

Теперь у нас был враг. И первый член команды. Осталось ещё четверо.

Глава 5: Поющая

После разговора с Кассианом я не спал. Рассвет застал меня за картами — я отмечал точки нападений за последние полгода, сверял их с тем, что рассказал бывший дознаватель. Узор вырисовывался. Легионы не просто атаковали, они прощупывали. Искали слабые места в обороне, как волки ищут прореху в загоне.

Но для полной картины не хватало данных. И не хватало людей.

Кассиан остался в тренировочном зале — разбирать мои записи, сверять со своими наблюдениями. Я же направился в лазарет. Не только проверить раненых — мне нужен был лекарь для отряда. Обычные полевые медики не годились: нам предстояло идти туда, куда не пошлют обычного солдата. Нужен был кто-то особенный.

Лазарет Эмридской Заставы представлял собой длинное каменное здание с низкими сводами. Внутри пахло травами, уксусом и тем особым запахом, который бывает только в местах, где люди борются со смертью. Сестры-лекари в серых рясах сновали между рядами топчанов, меняли повязки, подносили воду.

Но сегодня здесь было тихо. Непривычно тихо.

Я остановился у входа, пытаясь понять, что изменилось. И тут услышал пение.

Голос разливался под каменными сводами, как расплавленное серебро. Он не был громким, но проникал всюду — в каждую щель, в каждую рану. Слов я не разбирал — это была не имперская речь, возможно, даже не человеческая. Древний язык, на котором когда-то говорили ангелы.

Я пошёл на звук.

В дальнем конце лазарета, где лежали самые тяжёлые, стояла она.

Девушка. Совсем юная — на вид лет двадцать, не больше. Высокая, стройная, облачённая в белоснежную рясу с серебряным шитьём — облачение, которое имели право носить только сёстры высшего ранга, прорицательницы Святого Трибунала. Её волосы, цвета лунного серебра, были убраны под простой белый плат, но несколько прядей выбились и падали на плечи. Лицо бледное, тонкое, с острыми скулами и тёмными бровями, которые сейчас были слегка сведены в сосредоточенности. Глаза закрыты. Губы шевелятся, исторгая тот самый неземной напев.

Вокруг неё стояли лекари — замерев, боясь пошевелиться. Солдаты на топчанах приподнялись, кто мог. Атмосфера была не церковной, не торжественной — а какой-то интимной, как будто каждый здесь стал свидетелем чуда, которое не предназначено для посторонних глаз.

Я посмотрел на пациента, над которым она работала. Это был один из моих солдат — тот самый, с рваной раной через всю грудь. Я думал, он не выживет. Сейчас он лежал с открытыми глазами, и на его лице не было боли. Только покой.

Пение достигло высшей точки. Девушка подняла руку и провела над раной, не касаясь её. Ткани под её ладонью засветились мягким золотистым светом. Края раны дрогнули, потянулись друг к другу, как живые. Плоть восстанавливалась на глазах — не грубым шрамом, а чистой, розовой кожей. Ещё мгновение — и на месте жуткой раны осталось лишь бледное пятно.

Солдат всхлипнул. То ли от облегчения, то ли от благодарности. Девушка открыла глаза и посмотрела на него.

— Ты здоров, — произнесла она тихо, но я услышал. — Отдыхай.

И тут она заметила меня.

Наши взгляды встретились. У неё были глаза цвета меди — тёплые, но с каким-то внутренним огнём, который обжигал даже на расстоянии. В этот момент что-то промелькнуло в их глубине. Не узнавание — нет. Скорее, тень воспоминания, как будто она увидела призрак и не была уверена, что он реален. Её щёки едва заметно порозовели. Она быстро опустила ресницы, спрятав взгляд.

— Капитан Сейрус, — произнесла она, и её голос уже звучал иначе: собранно, официально.

— Вы знаете меня? — я шагнул ближе.

— Вас трудно не знать, — она чуть склонила голову. — Эмридская Застава только и говорит о воине, что в одиночку убил Молоха.

Я бросил взгляд на её облачение. Прорицательница. Высокий сан. Серебряное шитьё на рукавах говорило о том, что она не просто сестра, а советница при Трибунале. Что такая делает в полевом лазарете, а не в столичном Соборе?

— Вы издалека, сестра? — спросил я.

— Из столицы. Меня зовут Лиара. — Она чуть помедлила, прежде чем добавить: — Я здесь по делу. Проверяю состояние гарнизонных лазаретов на восточном направлении.

— Проверяете, — повторил я. — А заодно восстанавливаете людям оторванные конечности?

Она улыбнулась краешком губ. Улыбка была мягкой, но в ней чувствовалась сталь.

— Дар не спрашивает, какое у меня звание. Он просто требует быть там, где боль.

Я посмотрел на солдата, который уже сидел на топчане и с недоверием ощупывал свою грудь. Потом снова на Лиару. Прорицательница. Целительница. Поющая на языке, который я не слышал даже в храмах. И молода — слишком молода для такого сана. Одарённая.

И красивая. Я отметил это краем сознания — не как мужчина смотрит на женщину, а как воин отмечает достоинства союзника. Но что-то в её лице, в её манере держаться зацепило меня глубже. Что-то неуловимо знакомое.

«Где я мог её видеть?» — мелькнула мысль. Но я отогнал её. Сейчас не время.

— Ваш дар… — начал я, но она перебила — мягко, но твёрдо:

— Я слышала, вы набираете людей в отряд. Для особых задач.

Я нахмурился. Слухи действительно разлетелись быстро.

— Я набираю воинов.

— Я не воин, — она выдержала паузу. — Но я умею то, чего не умеет ни один воин. Я могу вернуть бойца в строй за минуту. Я могу исцелить рану, которая смертельна для обычной медицины. Я могу пойти туда, куда не пойдёт ни один полковой лекарь. — Она снова подняла на меня глаза, и на этот раз в них читался вызов. — И я не боюсь демонов.

Я молчал, обдумывая её слова. Она просилась в отряд. Но почему? Сестра высшего ранга, советница Трибунала — что ей делать среди наёмников и изгоев?

— Почему? — спросил я прямо. — Почему сестра вашего ранга хочет идти в бой?

Она отвела взгляд. Всего на секунду, но я заметил.

— Потому что демоны отняли у меня всё, — произнесла она тихо. — И потому что мой дар — это не только исцеление. Я вижу суть вещей. Я чувствую, что грядёт нечто большее, чем просто война. И я чувствую, что вы — капитан — часть этого.

Я смотрел на неё. В её словах было что-то, чего я не мог уловить. Что-то личное. Что-то, связанное со мной. Но я не стал давить.

— Я подумаю, — сказал я. — Это не храмовая служба, сестра. Это рейды в сердце тьмы. Без гарантий. Без поддержки. Вы уверены, что готовы?

— Я… — она запнулась — Я приду завтра. Дайте мне время.

Я кивнул. Она развернулась и вышла из лазарета. Я смотрел ей вслед и снова поймал себя на мысли, что её лицо кажется мне знакомым. Не из недавнего — из далёкого прошлого. Какая-то деревня, крики, огонь… Я тряхнул головой. Не сейчас.

Но она мне понравилась. Не как женщина — как человек. В ней чувствовалась сила. Тихая, спокойная, но несгибаемая. Такая сила бывает только у тех, кто пережил большую боль и не сломался. Я не знал, придёт ли она завтра. Но надеялся, что придёт.

Лиара

Я вышла из лазарета и остановилась, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Сердце колотилось так, будто я пробежала лигу. Почему? Я видела сотни людей — солдат, офицеров, инквизиторов. Почему этот капитан заставил меня… смутиться?

Я закрыла глаза. И снова увидела его. Высокий блондин с голубыми глазами — такими светлыми, что они казались льдом на солнце. Прямая спина, широкие плечи, уверенные движения. Он не был похож на других офицеров — не носил золотых нашивок, не говорил напыщенно. В нём чувствовалась… надёжность. Такая надёжность, которую я не ощущала с тех пор, как погиб мой отец.

«Капитан Сейрус», — повторила я про себя. О нём уже ходили легенды в Эмриде: воин, в одиночку убивший Молоха, тактик, не проигравший ни одной стычки. Но я представляла его иначе — суровым, грубым, покрытым шрамами. А он оказался… красивым. Не просто красивым — в его лице было что-то, что тронуло меня. Что-то знакомое.

«Где я его видела?» — мелькнула мысль. Ответ пришёл мгновенно, и я замерла.

Брэнвик. Пять лет назад. Горящие дома, крики, дым. И молодой рыцарь, который разгрёб обломки и вытащил меня из-под балки. Я запомнила его лицо — тогда, в отсветах пламени. Я запомнила его голос: «Ты жива. Это главное. Всё остальное можно пережить».

Это был он. Тот самый рыцарь. Теперь — капитан.

Я открыла глаза и прижала ладонь к груди, пытаясь унять сердцебиение. Он не узнал меня. Конечно, не узнал — с тех пор прошло пять лет, и я была тогда испуганной девчонкой, перепачканной сажей. Но я узнала его.

И я сказала ему, что хочу в отряд. Сказала, почти не думая. Повинуясь порыву. Но сейчас, стоя у стены лазарета, я засомневалась. Что я делаю? Я — прорицательница Трибунала. Моё место — в Соборе, за молитвами. Не на поле боя.

«Но он там будет. Он будет сражаться. А я буду сидеть в безопасности и молиться за него?»

Я покачала головой. Нет. Я не могу просто молиться. Мой дар — не для этого. Но идти в отряд прямо сейчас… Это слишком быстро. Слишком необдуманно.

— Завтра, — прошептала я. — Я приду завтра.

Но к тому моменту всё изменится.

Я не спала всю ночь. Лежала в своей келье при храме, смотрела в каменный потолок и прокручивала в голове наш разговор с капитаном. Его лицо стояло перед глазами — эти светлые, почти ледяные глаза, которые смотрели на меня с оценивающим спокойствием. Он не пытался произвести впечатление. Не хвалился подвигами. Просто говорил по делу.

«Я набираю воинов», — сказал он.

А я — целительница. Не воин. Что я могу дать отряду, который идёт в самое пекло?

Я перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Глупо. Глупо было вообще заговаривать об этом. Кто я такая, чтобы идти в бой? Прорицательница, которая поёт над ранеными в безопасном лазарете. Моё место здесь.

Но его лицо не уходило. И голос. И то, как он сказал: «Я подумаю» — не отказ, не согласие, а именно обещание подумать. Как будто он действительно рассматривал мою кандидатуру. Как будто я чего-то стоила.

Я заснула только под утро, когда серый рассвет начал пробиваться сквозь узкое окно.

Разбудил меня колокол. Не размеренный звон к молитве — тревожный, частый, захлёбывающийся. Так звонили только когда…

— Нападение! — крикнул кто-то в коридоре. — Деревня у восточного тракта! Везут раненых!

Я вскочила с постели, набросила рясу и выбежала в лазарет.

Там уже кипела работа. Сестры готовили койки, кипятили воду, рвали бинты. Старший лекарь, отец Бернард, раздавал приказы. Я встала в строй, не дожидаясь указаний — знала своё место.

Первую повозку я увидела через полчаса. Она была набита ранеными так, что тела лежали друг на друге. Кровь капала сквозь доски на мостовую. Я бросилась помогать.

— Демоны? — спросила я у солдата, который держал разорванное плечо.

— Нет, — прохрипел он. — Разбойники. Целая банда. Человек тридцать. Вырезали полдеревни.

Я стиснула зубы и начала петь. Золотой свет разлился над ранеными, и кровь остановилась. Но я знала — это только те, кого успели довезти. Сколько ещё осталось там? Сколько не довезут никогда?

Вторая повозка. Третья. Четвёртая. Я пела, пока голос не начал срываться. Раненые всё прибывали. Среди них были дети.

К полудню я узнала подробности. Банда разбойников — не просто грабители, а дезертиры с севера, которые промышляли на тракте уже несколько недель. Они напали на деревню на рассвете, когда все спали. Убили старосту, сожгли три дома, угнали скот. Гарнизон выслал отряд — тех самых солдат, что лежали сейчас передо мной. Отряд попал в засаду. Потеряли пятерых.

И тогда я услышала имя капитана Сейруса.

— Он повёл своих людей, — говорил сержант, перевязывая руку. — Выследил банду за два часа. Загнал в ущелье и перебил. Всех до единого.

— А сам? — спросила я, и голос дрогнул.

— Жив. Скоро вернётся.

Я выдохнула. Почему-то мысль о том, что он мог погибнуть, ударила меня сильнее, чем вид всех этих раненых.

Он вернулся через час. Я увидела его из окна лазарета. Он шёл по двору, уставший, в помятых доспехах, но живой. Его лицо было спокойным. Он даже не был ранен. Он остановился у колодца, снял шлем и плеснул воды в лицо.

И в этот момент я поняла.

Я поняла, почему он набирает отряд. Почему ему нужны не просто солдаты, а особенные люди. Потому что обычные солдаты умирают. Потому что демоны не ждут, пока Церковь соберёт армию. Потому что кто-то должен делать эту работу — быструю, точную, смертельную.

И я поняла, что не могу больше сидеть в лазарете. Мой дар — он не для безопасных стен. Он для тех, кто идёт в бой. Для тех, кто не знает, вернётся ли обратно.

Я вышла во двор. Он стоял у колодца, вытирая лицо рукавом. Увидел меня и кивнул — коротко, по-военному.

— Капитан, — сказала я, подходя ближе. — Я приняла решение. Я иду с вами.

Он посмотрел на меня — долго, оценивающе. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Завтра в полдень, тренировочный зал. Представлю вас первому члену отряда.

Я развернулась и пошла обратно в лазарет. На душе было странно — и страх, и облегчение, и что-то ещё, чему я не могла дать названия. Что-то, что шевельнулось во мне, когда я увидела его живым. Я не знала, правильное ли решение приняла. Но знала одно: если он снова пойдёт в бой, я хочу быть там. Не в лазарете. Рядом.

Сейрус

Я смотрел ей вслед. Она шла через двор — прямая, стройная, белая ряса развевалась на ветру. Серебряные волосы, выбившиеся из-под плата, сияли в солнечном свете, как расплавленный металл.

«Красивая», — мелькнула мысль. Не просто красивая — в ней было что-то ещё. Что-то, что зацепило меня вчера в лазарете и не отпускало до сих пор.

Я вспомнил её лицо, когда она услышала о нападении на деревню. Не испуг — решимость. Вспомнил, как она работала в лазарете — без отдыха, без жалоб, пока голос не начал срываться. Вспомнил, как она спросила обо мне — «А сам?» — и как дрогнул её голос.

«Она беспокоилась», — понял я. Не как сестра о пациенте. Как женщина о мужчине.

Я плеснул ещё воды в лицо, пытаясь остудить мысли. Глупости. Хотя… Возможно если бы мы встретились при других обстоятельствах… Вот только сейчас нужно думать о грядущей войне. И всё же…

Когда она сказала: «Я иду с вами», — я почувствовал что-то, чего не ожидал. Радость? Облегчение? Я не хотел признаваться себе, но где-то в глубине души я надеялся, что она придёт. Не только потому, что нам нужен целитель. А потому, что… она мне понравилась.

Не как женщина — хотя и как женщина тоже. Но в первую очередь — как человек. В её глазах была та же сталь, что я видел в зеркале каждое утро. Она прошла через боль и не сломалась. Она хотела быть там, где трудно. Она не боялась.

«Она не боится», — повторил я про себя. Это было… необычно. Большинство людей, особенно церковных, предпочитали отсидеться за стенами. А она рвалась в бой.

Я вытер лицо рукавом и усмехнулся. Что ж, капитан. Ты получил то, что хотел. Целительницу для отряда. И, возможно, что-то большее. Но об этом я подумаю позже. Когда закончится война. Если закончится.

А пока — завтра в полдень, тренировочный зал. Я представлю её Кассиану. И начнётся настоящая работа.

Я развернулся и зашагал к казармам. Но на полпути остановился и ещё раз обернулся. Она уже скрылась за дверью лазарета. А я стоял и смотрел на пустой двор, чувствуя, как что-то маленькое и тёплое шевелится в груди.

«Лиара», — произнёс я про себя. Имя звучало мягко. Как песня, которую она пела над ранеными. Как обещание, которое я ещё не дал.

Я тряхнул головой и пошёл дальше. Война не ждёт. А чувства… чувства подождут.

Глава 6: Падение Сент-Эйдан

Крепость Сент-Эйдан стояла на восточных отрогах Железного Кряжа уже четыре столетия. Она не была красивой — грубый серый камень, массивные контрфорсы, узкие бойницы, рассчитанные на арбалетный огонь, а не на эстетику. Но красота крепостям и не нужна. Им нужна прочность. Сент-Эйдан был прочен. Он пережил три осады, два землетрясения и один пожар, который едва не уничтожил весь гарнизон. Его стены, усиленные освящёнными барельефами, считались неприступными. Его ворота, окованные железом и покрытые защитными рунами, не открывались перед врагом ни разу за всю историю.

Но главной защитой Сент-Эйдана была не каменная кладка. Под фундаментом крепости, глубоко в скальной породе, покоилась Печать Основания — древнее заклинание, вплетённое в сам камень магами-защитниками четыре века назад. Эта Печать создавала невидимый барьер радиусом в километр, подавляющий любые пространственные разрывы. Ни один демон не мог открыть разлом внутри этого периметра. Ни одна телепортация не работала. Именно поэтому крепость стояла так долго: враг не мог появиться из ниоткуда прямо у ворот. Он должен был идти пешком — через горы, через перевал, через стрелы и копья.Но был и минус данного заклинания, если в зоне действия не было людей,магия рассеивалась,так как такому сильному заклинанию нужна подпитка в виде маны. Именно поэтому печать держалась так долго,но к сожалению сегодня она должна была прекратить своё существование.

Разлом открылся в трёх километрах от крепости, в глубокой расселине у подножия восточного склона. Он выглядел как порез на ткани реальности — рваная, пульсирующая багровым светом рана, из которой сочился запах серы и горячего металла. Из этого пореза вышли они. Сначала — Мраморные Горгульи. Их каменные тела, белые с серыми прожилками, взмыли в ночное небо бесшумно, как призраки. Затем — Черти, двухметровые бесы, чьи жёлтые глаза горели в темноте десятками огней. И наконец — Мордред.

Он вышел последним. Разлом закрылся за его спиной, схлопнулся, как затягивающаяся рана. Герцог Бездны стоял на каменистом склоне и смотрел на далёкие огни крепости. Его меч — двухметровый клинок из чёрной стали — парил за спиной, не касаясь тела, удерживаемый незримой силой. Мордред не касался его. Он вообще редко касался своего оружия. Только когда противник заслуживал быстрой смерти.

Горгульи уже поднялись в воздух. Черти ждали сигнала. Мордред вдохнул холодный ночной воздух и улыбнулся.

— Начинайте, — произнёс он.

И началось.

Горгульи ударили с высоты, которую не способен был увидеть ни один дозорный. Их каменные крылья не издавали ни звука. Они обрушились на башни одновременно — четыре точки, четыре вспышки каменной крошки и крови. Часовые погибли, не успев поднять тревогу. На восточной башне Горгулья пробила крышу и разорвала двоих солдат. На западной — снесла зубец стены вместе с арбалетчиком. На южной — раздавила копейщиков, дремавших у жаровни. На северной — вырвала ворота, ведущие на стену.

И в этот пролом хлынули Черти.

Их было много. Слишком много. Они не шли — они текли, как река из когтей, рогов и жёлтых глаз. Двухметровые бесы с витыми рогами, длинными лапами и примитивным оружием. Они задавливали числом. Там, где падал один, на его место вставало трое.

Сэр Годрик вышел на стену, когда первые языки пламени уже лизали восточную башню. Его золотые доспехи сияли в свете пожара. Его молот, «Печать Веры», был зажат в обеих руках. Он не бежал — он шёл. Медленно, тяжело, неотвратимо. Рядом с ним выстроились десять рыцарей ордена Пламенеющей Длани — лучшие из лучших.

Годрик посмотрел на орду и улыбнулся. Так улыбается человек, который знает, что сегодня умрёт, но не боится этого.

— Во имя Вседержителя, — произнёс он. И шагнул вперёд.

Первого Черта он размозжил одним ударом. Второго — обратным взмахом. Третьего — сверху вниз. Рядом с ним сражались рыцари, и на какое-то время им удалось сдержать натиск. Черти падали десятками. Но их место занимали новые.

А потом на стену опустился Мордред.

Он приземлился на парапет легко, почти беззвучно. Крылья, сложенные за спиной, казались частью его кожи-брони. Меч всё ещё парил за плечом. Герцог стоял неподвижно, глядя на паладина, и воздух вокруг него начал меняться. Он стал гуще, тяжелее. Звуки битвы отдалились, как будто их приглушили толстым слоем войлока. Солдаты, сражавшиеся неподалёку, замедлились. Их движения стали неуверенными. Один молодой копейщик выронил оружие и осел на колени, не в силах отвести взгляд от фигуры на парапете.

Мордред ничего не делал. Просто стоял и смотрел. И этого было достаточно. Сама реальность вокруг него прогибалась, признавая его превосходство.

Сэр Годрик почувствовал это первым. Его пальцы онемели. Сердце сбилось с ритма. Но он сделал шаг вперёд.

— Ты — тот, кто ведёт этих тварей, — произнёс он. — Назови себя.

Мордред чуть склонил голову.

— Я — Мордред. Герцог Бездны. Правая рука Бетрезена. И я здесь, чтобы убить тебя, паладин.

Годрик поднял молот.

— Тогда подходи. Не будем тратить время.

Мордред не двинулся с места.

— Твои руки дрожат. Твоё сердце бьётся так, что я слышу его отсюда. Ты боишься, паладин. Не меня — того, что я олицетворяю. Ты боишься, что твоя вера — это ложь. Что твой бог отвернулся от тебя. Что твоя смерть будет напрасной.

— Моя смерть будет достойной, — ответил Годрик.

Мордред улыбнулся и шагнул вперёд.

Он не использовал меч. Он просто пошёл на Годрика, уклоняясь от ударов молота с ленивой, небрежной грацией. Первый удар — мимо. Второй — мимо. Третий он поймал голой рукой, сомкнув пальцы на рукояти. Годрик рванул молот на себя — бесполезно.

— Хорошая техника, — произнёс Герцог. — Но ты тратишь слишком много сил на замах.

Он разжал пальцы. Годрик пошатнулся. Мордред не атаковал — ждал, пока паладин восстановит стойку.

— Бей, — сказал он. — У тебя есть ещё одна попытка.

Годрик закричал и обрушил на него град ударов. Мордред уклонялся, блокировал предплечьями, уходил в сторону. Он играл.

— Ты сражаешься за бога, который предал своего брата, — говорил он. — Ты служишь церкви, которая лжёт. Ты защищаешь Империю, которая сгнила изнутри. Ты даже не знаешь, за что умираешь.

— Заткнись! — прорычал Годрик и ударил снова.

Мордред перехватил его руку. Пальцы сомкнулись на запястье — не резко, а почти нежно. И сломали его. Молот выпал. Годрик рухнул на колени.

— Ты храбр, — сказал Мордред. — Я уважаю храбрость. Поэтому я дарую тебе быструю смерть.

Он протянул руку. Меч, паривший за спиной, скользнул в его ладонь — двухметровый клинок из чёрной стали, которая поглощала свет. Годрик поднял голову. В его глазах не было страха — только боль и усталость.

— Твой бог не спасёт тебя, — произнёс Герцог. — Но я запомню твоё имя.

Клинок опустился. Быстро. Чисто. Сэр Годрик, «Молот Вседержителя», защитник восточных рубежей, рухнул на камни, которые поклялся защищать.

Мордред вытер лезвие о плащ убитого. Меч снова взмыл в воздух и замер за его спиной. Он оглядел поле боя. Крепость пылала. Черти добивали последних защитников во внутреннем дворе. Горгульи кружили над башнями, высматривая беглецов. Битва была окончена. Осталось только уйти.

Герцог поднял руку,и воздух перед ним задрожал. Ткань реальности натянулась, стала тонкой, прозрачной, а потом лопнула с тихим, но отчётливым треском. Разлом открылся прямо на стене — рваная, пульсирующая багровым рана в пространстве, висящая в воздухе. Оттуда пахнуло жаром, серой и чем-то ещё — чем-то древним, как сама Бездна.

Мордред не обернулся. Он просто шагнул в разлом и исчез. За ним, повинуясь безмолвному приказу, потянулись Горгульи. Они ныряли в багровую щель одна за другой, складывая крылья. Затем — Черти. Те, что ещё были на стенах, бросали добивать раненых и устремлялись к порталу. Они уходили так же быстро, как появились, оставляя за собой только трупы и пепел. Последние твари исчезли, и разлом схлопнулся с глухим хлопком, оставив после себя лишь дрожащий воздух и запах серы.

На стене остались лежать тела. И среди них — сэр Годрик. Его золотые доспехи были покрыты сажей и кровью. Его глаза, всё ещё открытые, смотрели в небо. Он умер, защищая свою крепость. Но крепость пала.

Эмридская Застава. Три дня спустя.

Весть о падении Сент-Эйдана достигла нас не сразу. Сначала — слухи, неясные и противоречивые: кто-то говорил о нападении, кто-то — о предательстве, кто-то — о том, что крепость просто исчезла в огне. Но когда через трое суток в ворота Эмрида въехала группа измученных, покрытых сажей рыцарей, всё стало ясно.

Я стоял в тренировочном зале, когда дверь распахнулась и на пороге появился гонец.

— Капитан Сейрус, — выдохнул он. — Сент-Эйдан пал. Выжившие… они здесь. Они хотят говорить с вами.

Я переглянулся с Кассианом и Лиарой. Мы вышли во двор.

Их было пятеро. Пятеро из пятисот. Один из них, молодой рыцарь по имени Альрик, всё ещё сжимал в руке обломок своего меча. Его доспехи были покрыты кровью — не своей, чужой. Его глаза смотрели в пустоту, и в них застыло то, что я видел у солдат, переживших слишком многое. Пустота. Холод. Ужас, который уже не чувствуется, но остаётся внутри навсегда.

Он говорил сбивчиво, путаясь в словах. Рассказывал о Горгульях, что спикировали с неба. О Чертах, что заполнили стены, как река в половодье. О Мордреде, который приземлился на парапет и одним своим присутствием заставил застыть целый гарнизон.

— Он… он не использовал оружие, — повторял Альрик, и его голос дрожал. — Он просто стоял. Просто смотрел. И все замирали. Я видел, как сержант Бейл выронил меч. Как лучница Марта просто села на землю и заплакала. Я сам… я не мог пошевелиться. Он посмотрел на меня — и я понял, что умру. Но он не убил. Он сказал: «Иди и расскажи». И я пошёл.

Я слушал его, и холод медленно поднимался по позвоночнику. Не тот холод, что бывает от ветра или зимней стужи, а другой — глубинный, идущий изнутри. Я вспомнил свой бой с Молохом. Вспомнил, как Предел включился, когда ситуация стала безвыходной. Тогда я выстоял. Но там, на стене Сент-Эйдана, Предел не помог бы никому. Потому что Мордред не оставил им ни единого шанса.

— Он убил сэра Годрика, — продолжал Альрик. — Голыми руками. Перехватил молот, сломал запястье… А потом достал меч. Только для того, чтобы… чтобы подарить быструю смерть. Он сказал, что уважает храбрость.

Я сжал кулаки. Сэр Годрик. Я слышал о нём — один из лучших паладинов Империи, живая легенда. И он умер, не сумев даже ранить врага.

— А потом, — голос Альрика упал до шёпота, — он открыл разлом. Прямо на стене. Просто взмахнул рукой, и воздух… разорвался. И они ушли. Все. Горгульи, Черти, он сам. Разлом закрылся, и на стене остались только мы. И трупы.

Он замолчал. Я видел, как его плечи дрожат. Лиара, стоявшая рядом, тихо подошла к нему и положила ладонь на плечо. Её пальцы засветились мягким золотом — она не лечила раны, их у него не было, но успокаивала душу. Альрик вздрогнул, потом выдохнул и закрыл глаза.

— Спасибо, — прошептал он.

Я обернулся к Кассиану. Тот стоял, скрестив руки на груди, и его лицо было мрачнее тучи.

— Сент-Эйдан пал, — произнёс я. — Восточный проход открыт.

— Это не просто атака, — ответил Кассиан. — Это кампания. Он открыл разлом за пределами Печати,ударил, уничтожил командование и ушёл. Он не тратил силы на осаду. Он пришёл, убил лучшего и исчез. Это послание.

— Послание? — переспросила Лиара, отходя от Альрика.

— «Я могу прийти куда угодно. Я могу убить кого угодно. И вы не сможете меня остановить», — процитировал Кассиан. — Вот что он хотел сказать. И у него получилось.

Я посмотрел на карту, разложенную на столе. Восточный проход. Оттуда открывалась прямая дорога на Эмрид. Без Сент-Эйдана, без его гарнизона, без Печати Основания этот путь был открыт.

— Сколько у нас времени? — спросил я.

— Неделя. Может, две, — ответил Кассиан. — Он не будет торопиться. Зачем? Он знает, что мы знаем. Он хочет, чтобы страх расползся раньше, чем его армия.

— Тогда мы должны собрать отряд быстрее, — сказал я. — Сегодня же.

Я обвёл взглядом зал. Кассиан уже склонился над картами, просчитывая возможные маршруты. Лиара стояла у окна, и её серебряные волосы, обычно убранные под плат, рассыпались по плечам. Она смотрела на город, на его суету, на ничего не подозревающих жителей. Её лицо было спокойным, но пальцы, сжимавшие молитвенник, побелели.

Я подошёл к ней.

— Ты как? — спросил я тихо, чтобы не слышали остальные.

— Думаю, — ответила она. — О том, что сказал этот рыцарь. О Мордреде. О том, как он… как он сломал Годрика. Не физически — духовно. Он заставил его сомневаться. Заставил бояться. А потом убил, как будто сделал одолжение.

— Годрик не боялся, — сказал я. — Ты слышала Альрика. Он улыбался перед смертью.

— Это не меняет того, что Мордред сильнее. Намного сильнее. — Она повернулась ко мне, и в её медных глазах я увидел страх. Не за себя — за нас. За меня. — Ты будешь сражаться с ним?

— Если придётся, — ответил я.

— И ты веришь, что сможешь победить?

Я помолчал. Потом покачал головой.

— Не сейчас. Но когда этот момент настанет, я буду готов. Мы все будем готовы.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом медленно кивнула.

— Я верю тебе, — сказала она. — Только… пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Не умирай. — Её голос дрогнул. — Я только что нашла тебя. Я не хочу потерять снова.

Я взял её за руку. Её пальцы были холодными, но она не отняла их.

— Обещаю, — сказал я. — Я не умру. По крайней мере, не сегодня.

Она слабо улыбнулась. И в этот момент я понял, что она мне не просто нравится. Это чувство было глубже, сильнее. Я ещё не готов был назвать его любовью, но оно уже пустило корни.

— Ладно, — произнёс я, отпуская её руку. — Идём. У нас много работы.

Мы вернулись к столу. Кассиан уже набросал несколько схем.

— Мне нужны люди, — сказал я. — Особенные. Такие, как мы. Ты знаешь кого-нибудь?

Кассиан задумался.

— Есть один. Сидит в подземной тюрьме Эмрида. Маг. Изучал демонов. Инквизиция упекла его за запретные исследования. Если мы сможем его вытащить…

Глава 7: Узник

Мы шли по узкому коридору цитадели. Факелы на стенах чадили, отбрасывая дрожащие тени. Я всё ещё прокручивал в голове рассказ Альрика — о Горгульях, спикировавших с неба, о Чертах, заполнивших стены, о Мордреде, который одним присутствием подавил волю целого гарнизона. Лиара шла рядом, кутаясь в плащ. После разговора с выжившим рыцарем она держалась ближе ко мне, чем обычно, и я чувствовал тепло её плеча сквозь ткань.

— Кто он? — спросил я, отгоняя мрачные мысли.

— Маг-архивариус. Изучал демонов. Настоящий эксперт по их магии и анатомии. Инквизиция упекла его три года назад.

— За что?

— За чрезмерное усердие. — Кассиан усмехнулся уголком губ. — Он препарировал живого Алогона. Хотел понять, как работают их магические органы. Без разрешения Церкви. Без благословения. Без покаяния.

Я присвистнул. Препарировать живого демона — на такое нужна не только смелость, но и изрядная доля безумия.

— И сколько он там сидит?

— Три года. В одиночной камере. Без доступа к книгам, без магии, без света.

— Три года в одиночке, — тихо произнесла Лиара. — Это… жестоко.

— Инквизиция не славится милосердием, — ответил Кассиан. — Особенно к тем, кто нарушает её запреты.

Мы спустились по каменной лестнице в подземный ярус. Воздух становился холоднее с каждой ступенью. Факелы здесь горели тускло, их пламя было хилым, будто сам камень высасывал тепло.

— Если он действительно понимает демоническую магию, — произнёс я, — он нам нужен. Как его зовут?

— Тадеуш. Бывший архивариус Имперской Армии. Вундеркинд, говорят. Начал изучать магию ещё в детстве. К пятнадцати годам уже знал больше, чем иные магистры.

— Тогда идём. Попробуем договориться.

Подземная тюрьма Эмрида находилась под цитаделью Трибунала, в самом сердце церковного квартала. Мы миновали пост стражи — Кассиан показал свой старый жетон дознавателя, и нас пропустили, хотя и с явной неохотой. Коридор был узким, с низкими сводами, и каждый шаг отдавался эхом от влажных каменных стен. Камера, куда нас привели, оказалась последней в длинном ряду — самая тёмная, самая холодная, самая безнадёжная.

Стражник, угрюмый мужчина с лицом, изрытым оспой, отпер массивную дверь и отступил в сторону.

— Он там, — буркнул он. — Я подожду здесь. И, капитан… не входите внутрь.

— Почему?

— Он странный.

Я отодвинул засов и шагнул в камеру. Кассиан и Лиара остались за моей спиной, застыв в дверном проёме.

Внутри пахло сырым камнем, плесенью и чем-то ещё — сухим, как старая зола. Единственный источник света — крохотное зарешечённое окно под самым потолком, сквозь которое сочился серый дневной свет. В углу на грубом топчане сидел человек.

Вернее, мальчишка. На вид — не старше семнадцати. Худой до такой степени, что ключицы выпирали из-под серой тюремной робы, как кости птицы. Волосы, когда-то, вероятно, тёмные, свалялись в колтуны и посерели от грязи. Лицо, измождённое и бледное, было покрыто мелкой сетью шрамов — не боевых, а ритуальных. Линии, символы, слова на мёртвых языках, вырезанные прямо на коже. Но самым странным были его глаза: один — серый, человеческий, с острым зрачком. Второй — отсутствовал. Вместо него в глазнице помещался матовый кристалл с тлеющей внутри фиолетовой искрой.

Он поднял голову и посмотрел на нас. Кристалл слабо мерцал, оценивая, сканируя — я чувствовал, как магия пробегает по воздуху, касаясь наших аур.

— Ого, — произнёс он хриплым, но неожиданно звонким голосом. — Целая делегация. Капитан, бывший дознаватель и… прорицательница? Серьёзно? Вы пришли меня пытать или просто поглазеть?

Он говорил с вызовом, но я слышал за этой бравадой что-то ещё — голод. Не по еде. По общению. По словам, обращённым к нему.

— Тадеуш, — произнёс я. — Бывший маг-архивариус Имперской Армии. Осуждён за запретные исследования.

Он театрально поклонился, не вставая с топчана.

— Он самый. Живой экспонат. Три года не видел ни одного нового лица, а тут сразу три. Чем обязан?

— Я набираю отряд для охоты на демонов. Мне нужен тот, кто понимает их магию.

Тадеуш фыркнул, и кристалл в его глазнице насмешливо мигнул.

— И ты пришёл ко мне? К еретику, которого Церковь гноит в яме уже три года? Либо ты отчаялся, либо ты идиот.

— Мордред, — коротко сказал я.

Кристалл в его глазнице вспыхнул ярче, осветив стены камеры фиолетовым.

— Мордред, — повторил он, и из его голоса исчезла насмешка. — Герцог Бездны. Я читал о нём в архивах. Точнее, о тех, кто был до него. Если он здесь — дела плохи.

— Он только что уничтожил Сент-Эйдан. В одиночку. И убил сэра Годрика.

Тадеуш присвистнул.

— Годрика? Старину Годрика? — он покачал головой. — Ну, тогда дела совсем плохи. Ладно, капитан. Допустим, ты меня убедил. Но есть одна проблема. Инквизиция меня не отпустит. Я — ценный экспонат.

— Я договорюсь.

— С Лотаром? — Тадеуш расхохотался, и его смех эхом разнёсся по камере. — Ну-ну. Удачи. Только когда он откажет, возвращайся. У меня тут уютно, знаешь ли. Крысы, плесень, полное отсутствие солнечного света. Курорт. Только кормят плохо. Очень плохо. Я тут, знаешь ли, три года мечтаю о горячем супе.

Я развернулся и вышел. За моей спиной Тадеуш крикнул:

— Эй, капитан! Если получится — я в деле! И захвати с собой что-нибудь съестное!

Мы направились к отцу-дознавателю Амброзиусу. Его кабинет находился в той же цитадели, двумя этажами выше. Амброзиус принял нас стоя, опираясь на посох с серебряным навершием. Когда я изложил просьбу, его лицо, и без того не отличавшееся приветливостью, стало похоже на застывшую маску.

— Тадеуш, — произнёс он, и это имя прозвучало как ругательство. — Вы просите меня отпустить еретика, который препарировал живых демонов? Который ставил эксперименты, запрещённые Церковью?

— Он нужен мне для отряда, — ответил я. — Его знания о демонической магии могут спасти сотни жизней.

— Я не уполномочен принимать такие решения. — Амброзиус поджал губы. — Его дело рассматривал лично Верховный Инквизитор Лотар. Только он может отпустить узника.

— Тогда я поговорю с Лотаром.

Амброзиус посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение.

— Попробуйте, капитан. Но предупреждаю: Верховный Инквизитор не любит, когда кто-то оспаривает его решения. Особенно те, кто уже однажды… вызывал его недовольство.

Я нахмурился.

— О чём вы?

— О том инциденте с разведданными, — ответил Амброзиус. — Я знаю, что вы не забыли. И он не забыл.

Я стиснул зубы. Да, я помнил. Это случилось за месяц до нападения на Сент-Эйдан, когда Лотар возглавлял военный совет. Я тогда только получил звание капитана и принёс разведданные о передвижении демонов на восточном направлении. Мои источники указывали, что демоны стягивают силы к Сент-Эйдану. Я предлагал усилить гарнизон, перебросить туда резервы. Но Лотар высмеял мой доклад перед всем советом.

— У ваших источников нет никаких реальных подтверждений, капитан, — сказал он тогда, и его голос был полон презрения. — Вы предлагаете нам перебрасывать войска на основании слухов? На основании догадок какого-то лейтенанта, который возомнил себя стратегом?

— Это не слухи, — возразил я, стараясь сохранять спокойствие. — Мои люди перехватили донесения. У нас есть карты, маршруты, время выдвижения.

— Ваши люди? — Лотар усмехнулся. — Вы имеете в виду того дезертира, Кассиана? Бывшего дознавателя, который потерял веру? Его слово против слова Инквизиции? Боюсь, этого недостаточно.

В зале повисла тишина. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу. Кассиан стоял рядом со мной, и его лицо было каменным, но я видел, как побелели костяшки его пальцев.

— Верховный Инквизитор, — произнёс я, и мой голос был холоднее, чем я сам ожидал, — я понимаю, что вы не доверяете моему аналитику. Но я прошу вас доверять мне. Я прошёл с моим отрядом через десятки стычек. Я знаю тактику демонов.

— Вы знаете тактику демонов? — Лотар поднял бровь. — Вы, капитан, который провёл на фронте меньше года? А я, Верховный Инквизитор, изучаю этих тварей уже сорок лет. И я говорю вам: главный удар будет нанесён на северном направлении. Именно там мы и сосредоточим наши силы. Ваши разведданные — это провокация. Демоны хотят, чтобы мы оголили север.

— Или они хотят, чтобы мы оголили восток, — возразил я. — Вы не допускаете такой возможности?

Лотар поднялся. Его лицо, обычно благодушное, стало жёстким, как камень.

— Я не допускаю, чтобы какой-то капитан учил меня стратегии, — произнёс он ледяным тоном. — Ваше дело — исполнять приказы, а не раздавать советы. Заседание окончено.

Я развернулся и вышел, не дожидаясь, пока меня отпустят. За моей спиной члены совета перешёптывались. Лотар смотрел мне вслед, и я чувствовал его взгляд, как холодное лезвие между лопаток.

С тех пор он не упускал случая напомнить мне о моём месте. И теперь, когда я пришёл к нему с просьбой об освобождении Тадеуша, я знал: он использует любую возможность, чтобы унизить меня снова.

Лотар принял нас в своём кабинете. Верховный Инквизитор сидел за массивным дубовым столом, украшенным резными сценами из Писания. Когда мы вошли, он не поднялся. Его лицо было холодным, как зимний лёд. Рядом с ним стояли два служки в серых рясах — кажется, он специально позвал свидетелей, чтобы запротоколировать разговор.

— Капитан Сейрус, — произнёс он, не тратя времени на приветствия. — Мне доложили, что вы посетили камеру Тадеуша. Могу я узнать, зачем?

— Я хочу забрать его в свой отряд, — прямо сказал я. — Он маг, специализирующийся на демонической магии. Его знания…

— Его знания, — перебил Лотар, — получены путём ереси. Этот мальчишка вскрывал живых демонов, ставил эксперименты над их органами, изучал запретные разделы магии. Он нарушил прямой запрет Церкви. Он осквернил сам дух нашего учения. И вы хотите дать ему свободу?

— Я хочу использовать его знания для защиты Империи. Сент-Эйдан пал. Восточный проход открыт. Мордред идёт на Эмрид. В такой ситуации каждый ресурс…

— Сент-Эйдан пал, — повторил Лотар, и его глаза сузились. — Да, я слышал. И знаете, о чём я думаю, капитан? О том, что месяц назад вы предупреждали об ударе на востоке. И удар произошёл. Это совпадение? Или вы знали больше, чем говорили?

Я опешил.

— Вы обвиняете меня в…

— Я ни в чём вас не обвиняю, — перебил он снова. — Я просто задаю вопросы. Вы пришли сюда, чтобы просить меня об одолжении, капитан. Но почему я должен оказывать его человеку, который подрывает мой авторитет на советах? Человеку, который собирает отряд из отступников и еретиков? Может быть, вы сами — отступник?

Я сжал кулаки. Лиара, стоявшая рядом, едва заметно дрожала. Кассиан, напротив, был абсолютно спокоен — только глаза его потемнели.

— Я не отступник, — произнёс я, и мой голос был тих, но в нём звенела сталь. — Я офицер Империи. И я делаю свою работу. А вы мешаете мне её делать.

В кабинете повисла тишина. Лотар смотрел на меня, и в его глазах медленно разгорался холодный огонь.

— Вы переходите черту, капитан.

— Я защищаю людей, — ответил я. — А черту пусть переходят те, кто ставит свою гордость выше безопасности Империи.

Лотар медленно поднялся. Его лицо было белым, как мел.

— Хорошо, — произнёс он. — Вы хотите суда? Вы его получите. Завтра в полдень. В зале Трибунала. Я лично буду обвинителем. И, капитан… — он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то холодное, как сталь на морозе. — Когда этот суд закончится, вы пожалеете, что вообще пришли сюда. Обещаю.

Суд состоялся на следующий день в полдень. Зал Трибунала — огромное помещение с высокими сводами и витражными окнами, изображавшими сцены низвержения демонов, — был заполнен до отказа. Священники в чёрных рясах, инквизиторы в алых мантиях, писцы с пергаментами, офицеры гарнизона — все пришли посмотреть на процесс. Слухи о том, что капитан Сейрус пытается освободить еретика, разнеслись по Эмриду мгновенно.

Тадеуша привели под конвоем. Он был закован в кандалы — тяжёлые, окованные железом, с рунными замками, подавлявшими магию. Но держался он с неожиданной бравадой: шёл, высоко подняв голову, и даже улыбался. Когда его усаживали на скамью подсудимых, он подмигнул мне — быстро, почти незаметно.

Судья — сухой старик с лицом, похожим на пергамент, и глазами, давно потерявшими всякое выражение, — занял своё место за высокой кафедрой. Его имя было Марцелл, и, как шепнул мне Кассиан, он считался нейтральным — не любил ни Инквизицию, ни военных, но слушался закона.

Лотар выступал первым. Он вышел в центр зала, и его алая мантия развевалась, как крылья хищной птицы. Он говорил долго — о ереси, об осквернении церковных законов, о запретных экспериментах, которые проводил Тадеуш. Его голос звучал как колокол, и каждое слово падало в тишину зала, как камень в воду.

— Этот человек, — Лотар указал на Тадеуша, — препарировал живого демона. Живого! Он изучал его органы, его магию, его сущность. Он нарушил прямой запрет Церкви. Он поставил под сомнение авторитет Инквизиции. И теперь он хочет выйти на свободу? Чтобы продолжать свои грязные эксперименты?

По залу прокатился одобрительный гул. Священники кивали, инквизиторы перешёптывались. Я чувствовал, как Лиара сжимает пальцы.

— Более того, — продолжал Лотар, и его голос стал тише, интимнее, как у исповедника, — я хочу напомнить суду, что этот мальчишка был учеником старого архивариуса, который также был осуждён за ересь и казнён. Яблоко от яблони, как говорится. Его учитель был еретиком. Его ученик — еретик. И если мы отпустим его, мы посеем семена сомнения в сердцах верующих. Мы покажем, что Церковь слаба. Что законы можно нарушать. Что вера — это пустой звук.

Он сделал паузу, обводя зал взглядом.

— Я требую оставить приговор в силе. Тадеуш должен остаться в заключении.

Он сел. По залу прокатился шёпот одобрения. Судья кивнул и повернулся к нам.

— Слово предоставляется защите.

Кассиан поднялся. Он не выглядел взволнованным. Его голос был ровным и спокойным, как у человека, который точно знает, что делает.

— Ваша Честь, — начал он, — я хочу напомнить суду несколько фактов. Факт первый: мы находимся в состоянии войны. Сент-Эйдан пал три дня назад. Восточный проход открыт. Мордред, Герцог Бездны, идёт на Эмрид. В такой ситуации каждый ресурс, каждый специалист, каждый человек, обладающий знаниями о враге, должен быть использован для защиты Империи. Тадеуш — маг, изучавший демонов. Его знания могут помочь нам выжить.

— Знания, полученные незаконным путём! — перебил Лотар.

— Знания, — спокойно повторил Кассиан. — Независимо от того, как они получены. Я напомню суду, что Имперский Кодекс, статья сорок вторая, параграф первый, гласит: «В военное время командующий гарнизоном имеет право реквизировать любые ресурсы, включая человеческие, если это необходимо для обороны». Капитан Сейрус является командующим особым подразделением. Он имеет право забрать Тадеуша.

По залу прокатился шёпот. Судья нахмурился.

— Это спорная трактовка, — произнёс он.

— Это закон, — возразил Кассиан. — И я хочу добавить факт второй. — Он повернулся к Лотару. — Отец-Инквизитор упомянул, что Тадеуш был учеником старого архивариуса, казнённого за ересь. Но он не упомянул, что тот архивариус был казнён без суда. Без защиты. Без возможности оправдаться. Это было не правосудие — это была расправа.

Зал ахнул. Лотар побледнел.

— Это ложь! — выкрикнул он.

— Это правда, — спокойно ответил Кассиан. — И я могу предоставить документы. Протоколы того дела отсутствуют в архивах. Я проверял.

Судья поднял руку, призывая к тишине.

— Это серьёзное обвинение. Есть ли у вас доказательства?

— Есть. — Кассиан достал из сумки свиток и передал его писцу. — Это копия запроса, который я подавал три года назад, когда ещё был дознавателем. Запрос был отклонён без объяснения причин.

Судья развернул свиток и долго читал. В зале стояла мёртвая тишина.

— Кроме того, — продолжил Кассиан, — я хочу поднять вопрос о законности самого заключения Тадеуша. Он был арестован три года назад. Согласно церковным законам, любой узник имеет право на пересмотр дела каждые два года. Его дело не пересматривалось ни разу. Почему?

Лотар встал. Его лицо было белым.

— У нас было много дел, — процедил он. — Мы не успевали.

— Вы не успевали, — повторил Кассиан. — Значит, содержание Тадеуша под стражей в последний год было незаконным. Формально, он уже должен быть свободен. Более того, я хочу внести в протокол ещё один факт. — Он повернулся к судье. — Тадеушу на момент ареста было четырнадцать лет. Согласно церковным законам, несовершеннолетние не могут быть осуждены как еретики без специального разрешения Верховного Совета. Такого разрешения в деле нет. Я проверял.

Зал взорвался голосами. Лотар стукнул кулаком по столу.

— Это формальность! — крикнул он. — Он был опасен!

— Формальность? — переспросил Кассиан. — Закон — это формальность? Вы, Верховный Инквизитор, говорите, что закон можно игнорировать, если он вам неудобен?

Лотар открыл рот, но осёкся. Он понял, что попал в ловушку. Судья долго совещался с писцами, листал бумаги, хмурился. Наконец он поднял голову.

— Решение суда, — произнёс он, и его голос разнёсся под сводами. — Учитывая военное положение, процессуальные нарушения при аресте и содержании под стражей, а также несовершеннолетие подсудимого на момент ареста, Тадеуш, маг-архивариус, освобождается из-под стражи и передаётся под ответственность капитана Сейруса. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Зал взревел — кто-то аплодировал, кто-то выкрикивал проклятия.

Лотар стоял, вцепившись в край стола, и его лицо было искажено яростью. Он посмотрел на меня — и в этом взгляде я прочитал ненависть. Чистую, беспримесную, ледяную.

— Вы ещё пожалеете об этом, капитан, — произнёс он тихо, так, чтобы слышал только я. — Обещаю. Вы думаете, что победили? Вы только начали войну, в которой у вас нет шансов.

Он развернулся и вышел, и его алая мантия мелькнула в дверях, как язык пламени.

Тадеуша освободили от кандалов прямо в зале суда. Он потёр запястья, оглядел нас и вдруг широко улыбнулся.

— Ну, капитан, — сказал он, — ты умеешь устраивать шоу. Я думал, меня казнят, а тут целый суд. С адвокатом. С речами. Я впечатлён.

— Это не я, — ответил я. — Это Кассиан.

Тадеуш перевёл взгляд на бывшего дознавателя.

— Ты знаешь законы, — произнёс он с уважением. — Я думал, Инквизиция таких съедает на завтрак.

— Меня тоже пытались, — ответил Кассиан. — Не получилось.

Тадеуш расхохотался. Его смех был неожиданно громким, почти детским — и совершенно неуместным в мрачных стенах Трибунала. Но именно этот смех разрушил последние барьеры.

— Ладно, — сказал он, отсмеявшись. — Я в деле. Но сначала — еда. Три года на баланде. Я хочу мяса. И эля. И нормальную одежду. И желательно книгу. Любую.

— Получишь, — пообещал я. — Но сначала расскажи нам о себе.

Он посмотрел на меня, и его улыбка на мгновение погасла. Но потом вернулась — уже не такая широкая, но искренняя.

— Хорошо, — сказал он. — Только… можно где-нибудь не здесь? Я три года сидел в яме. Мне нужно небо.

Мы вышли на крышу цитадели. Был вечер, и солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в золотой и алый. Тадеуш стоял, подставив лицо ветру, и молчал целую минуту. Потом повернулся к нам.

— Знаете, — начал он, — я не помню своих родителей. Вообще. Самое раннее воспоминание — улица. Грязная, холодная. Я спал под мостом, воровал еду на рынке, попрошайничал. Обычная история для сироты из Нижнего Предела.

Он говорил легко, почти небрежно, но я слышал за этой лёгкостью старую боль.

— Мне было лет десять, когда я украл кошелёк у одного старика. Думал — богатый купец, в дорогом плаще. А оказалось — маг. Настоящий, с посохом и заклинаниями. Он поймал меня за руку, и я думал, что мне конец. А он посмотрел на меня и сказал: «У тебя быстрые пальцы, мальчик. Хочешь научиться чему-то посерьёзнее?»

Тадеуш усмехнулся.

— Он был старым архивариусом. Изучал древние тексты, демонологию, запретные разделы магии. Инквизиция его не трогала — он был слишком полезен. А меня взял в ученики. Учил читать, писать, работать с артефактами. Я оказался способным. Очень способным. В пятнадцать я уже мог распознать магическую ловушку, в семнадцать — разобрать заклинание на части. Старик говорил, что у меня дар к контр-магии. Он называл это «видеть суть вещей».

Он замолчал. Кристалл в его глазнице тускло мерцал.

— А потом Инквизиция пришла. Они сказали, что старик нарушил какой-то запрет, что его исследования — ересь. Я не знал деталей. Меня просто схватили вместе с ним. Его казнили. Меня — в камеру. Три года. Без суда, без обвинения. Просто забыли.

Он посмотрел на меня.

— Ты спрашивал, почему я хочу в отряд? Не только из-за демонов. Я хочу знать. Хочу понять, почему Церковь так боится знаний. Почему они убили моего учителя. Почему гноили меня в яме. И я хочу… — он запнулся. — Хочу, чтобы это было не зря. Всё, чему он меня научил. Всё, что я пережил. Если я могу использовать свои знания, чтобы спасти кого-то — я сделаю это.

Лиара, стоявшая рядом, тихо коснулась его плеча.

— Ты не один теперь, — сказала она. — Мы все здесь потому, что потеряли что-то. И мы все хотим, чтобы это было не зря.

Тадеуш посмотрел на неё, потом на меня, потом на Кассиана. И улыбнулся — уже без бравады, без насмешки. Просто улыбнулся.

— Ладно, — сказал он. — Тогда, может, угостите меня ужином? А то я три года мечтал о горячем супе.

Я кивнул.

— Идём. Познакомлю с остальными.

Мы спустились с крыши. Впереди был долгий вечер, и я знал, что этот странный, дерзкий мальчишка с кристаллом в глазу станет не просто полезным членом отряда. Он станет другом. Но пока что ему нужно было просто поесть. И, возможно, впервые за три года — почувствовать себя свободным.

Ночью Тадеуш не спал. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и его кристалл в глазнице слабо мерцал — то вспыхивал, то угасал, как свеча на сквозняке. Стены комнаты были каменными. Низкий потолок давил. Воздух был спёртым. Всё это напоминало ему камеру.

Он закрыл глаза. И сразу увидел её. Сырые стены. Ржавую решётку в полу. Запах плесени и собственной мочи. И крыс. Маленькие, шустрые тени, которые шуршали в углах и таращили на него блестящие чёрные глаза. Он дал им имена. Крошка, Шустрик, Одноглазый. Они приходили к нему, когда он звал. Ели хлебные крошки из его ладони. А потом однажды они не пришли. Он нашёл их в углу — мёртвых, с распоротыми животами. Крысы большего выводка захватили территорию. Он похоронил их в щели между плитами. Плакал впервые за много лет.

Тадеуш сел на кровати. Его руки тряслись. Он попытался встать — и не смог. Ноги не слушались. Комната начала вращаться.

— Тадеуш? — голос Лиары раздался из-за двери. — Ты в порядке?

Он хотел ответить «да», но из горла вырвался только хрип. Дверь открылась. Лиара, в простой ночной рубашке, с распущенными серебряными волосами, стояла на пороге. Её глаза расширились, когда она увидела его — бледного, дрожащего, сжавшегося в комок посреди огромной кровати.

— Мне… мне нужно… — прошептал он. — Небо. Я должен увидеть небо. Пожалуйста.

Лиара ничего не сказала. Она подошла, взяла его за руку и повела. Он шёл, шатаясь, как слепой. Она вывела его в сад, усадила на скамью. Луна висела высоко, и звёзды мерцали, как тысяча холодных огней. Тадеуш поднял голову и долго смотрел на них.

— Знаешь, — тихо произнёс он, и его голос был невесомым, — в камере не было окон. Три года я не видел неба. Я забыл, как выглядят звёзды. А потом… потом я придумал их. Рисовал на стене углём. Схемы звёздного неба. По памяти. Я боялся, что забуду. — Он усмехнулся — горько, безрадостно. — Я не забыл. А они… они оказались совсем другими. Не такими, как я рисовал.

Лиара села рядом. Она не обнимала его, не говорила утешительных слов. Просто сидела и смотрела на звёзды вместе с ним.

— Ты не один теперь, — сказала она наконец. — У тебя есть мы.

— Знаю, — ответил Тадеуш. — Это… это самое страшное. Бояться не за себя, а за тех, кто рядом. Я не умею так. Я три года думал только о выживании. А теперь… теперь я должен думать о других.

— Это пройдёт. — Она положила ладонь на его плечо. — Просто дай себе время.

Тадеуш кивнул. Он снова посмотрел на звёзды и вдруг улыбнулся — впервые за весь вечер не наигранно, не бравадно, а по-настоящему.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём. Завтра у нас, кажется, задание. Не хочу, чтобы Сейрус думал, что я слабак.

— Он не подумает, — ответила Лиара.

Они вернулись в комнату. Тадеуш лёг на кровать и закрыл глаза. На этот раз он заснул. И не видел кошмаров.

Глава 8: Первое задание

Прошло три дня с тех пор, как Тадеуш вышел из тюрьмы. Три дня, за которые он успел съесть, кажется, половину всех запасов гарнизонной столовой, поспорить с Кассианом о какой-то древней руне, чьё значение они так и не выяснили, и трижды обыграть меня в шахматы, хотя я готов поклясться, что он жульничал. Лиаре он принёс цветок — сорвал прямо на плацу, не обращая внимания на окрики сержанта. Она рассмеялась, и я впервые увидел, как она краснеет не от смущения, а от искреннего веселья. Кассиан, наблюдавший эту сцену, только покачал головой и пробормотал что-то про «детский сад», но я заметил, что уголки его губ дрогнули.

Но сегодня было не до смеха.

Комендант вызвал меня на рассвете. Его лицо, обычно мрачное, сегодня было откровенно встревоженным.

— Разведка донесла о странной активности у старого форпоста на восточном тракте, — сказал он, разворачивая карту. — Три дня назад туда ушёл патруль. Не вернулся. Мы послали второй — та же история. Ни тел, ни следов. Тишина. Это не похоже на демонов — те обычно не прячут улики. Скорее, что-то другое.

— Что именно? — спросил я.

— Не знаю. Но у меня нет людей, чтобы послать туда полноценный отряд. Все резервы стянуты к восточному проходу после падения Сент-Эйдана. — Он посмотрел на меня усталыми глазами. — У тебя есть команда, Сейрус. Проверь, что там. Если демоны — отступай и докладывай. Если что-то другое… действуй по обстановке.

— Мы выдвигаемся.

Я собрал отряд в тренировочном зале. Кассиан уже разложил карту, Тадеуш вертел в пальцах какой-то амулет, который, как он утверждал, «улавливает магические аномалии». Лиара проверяла запасы целебных трав в своей сумке. Когда я вошёл, все подняли головы.

— У нас задание, — сказал я. — Разведка. Старый форпост на восточном тракте. Два патруля пропали без вести. Возможно, демоны. Возможно, что-то ещё.

— Что-то ещё? — переспросила Лиара, и её пальцы замерли на застёжке сумки.

— Пока не знаем. Именно это и предстоит выяснить.

— Ну, наконец-то, — Тадеуш хлопнул в ладоши. — А то я уже начал скучать. Три дня без дела — это слишком для человека, который три года просидел в яме. Там, знаешь ли, каждый день был полон приключений. В основном — борьба с крысами за хлебные крошки.

— Тебе нужно было время восстановиться, — заметил Кассиан.

— Я в порядке. — Тадеуш пожал плечами. — Мне нужно двигаться. Иначе я начну говорить с крысами. А они, знаешь ли, не очень интересные собеседники. В основном пищат.

Лиара тихо засмеялась. Кассиан только покачал головой, но я видел, что даже он, с его вечной сдержанностью, смягчился. Этот мальчишка обладал редким талантом разряжать обстановку.

— Выдвигаемся через час, — сказал я. — Проверьте снаряжение.

— Осторожность — моё второе имя, — заявил Тадеуш, поднимаясь.

— Третье — самоуверенность, — добавил Кассиан.

— Четвёртое — обаяние.

— Хватит, — оборвал я, но не смог сдержать улыбку.

Форпост находился в трёх часах пешего хода от Эмрида. Он был заброшен уже много лет — одноэтажное каменное здание, больше похожее на бункер, окружённое полуразрушенной стеной. Когда-то здесь держали гарнизон для защиты тракта от разбойников и диких тварей, но после переноса границ форпост потерял значение.

Мы двигались быстро, но осторожно. Кассиан шёл впереди, выбирая маршрут и проверяя землю на наличие следов. Тадеуш следовал за ним, его кристалл мерцал, сканируя пространство. Лиара держалась рядом со мной, и я замечал, как она то и дело касается пальцами серебряного знака на груди.

— Ты в порядке? — спросил я тихо.

— Да. Просто… это моё первое настоящее задание. До этого я только лечила раненых в лазарете.

— Боишься?

— Немного. — Она посмотрела на меня, и в её медных глазах мелькнула тень смущения. — Это глупо?

— Нет. Страх — это нормально. Главное — не давать ему управлять тобой.

— А ты боишься?

— Да. Каждый раз перед боем. Но когда начинается сражение, страх уходит. Остаётся только действие.

Она кивнула. Её пальцы на мгновение коснулись моего запястья — лёгкое, почти незаметное прикосновение. Я почувствовал тепло её кожи и понял: она искала опоры. И была рада, что нашла её во мне.

— Следы, — вдруг произнёс Кассиан, приседая на корточки. — Здесь. Много следов. Свежие.

Я подошёл ближе. На влажной земле отчётливо виднелись отпечатки — слишком большие, слишком глубокие, с широкой, грубой ступнёй и следами когтей.

— Орки, — произнёс Кассиан. — Не меньше десятка. И… гоблины. Видишь, здесь — отпечатки поменьше? Они передвигаются вместе.

— Орки? В Империи? — удивилась Лиара. — Я думала, они живут в горах, далеко на востоке.

— Жили, — ответил Кассиан. — Но в последнее время они начали продвигаться ближе к границам. Война с демонами отвлекает наши силы, и они этим пользуются.

— Гоблины, — пробормотал Тадеуш. — Мелкие, подлые твари. Сами по себе не опасны, но если они с орками — жди беды. Они любят использовать яд. И ловушки. Особенно ловушки.

— Значит, будем внимательны, — сказал я. — Идём дальше. Тихо.

Мы поднялись на холм и увидели форпост. Он стоял внизу, в небольшой лощине, окружённый редким лесом. У ворот стояли грубые деревянные идолы — столбы, вырезанные в форме звериных морд, увенчанные черепами. Некоторые черепа были звериными, но другие… другие были человеческими. Свежими.

На стенах висели шкуры. Вокруг форпоста был разбросан мусор: обглоданные кости, сломанное оружие, какие-то тряпки. Воздух дрожал не от магии, а от дыма — внутри горел костёр.

— Это не демоны, — тихо сказал я. — Это банда. Орки и гоблины. Они захватили форпост.

— И устроили там логово, — добавил Кассиан. — Судя по идолам, у них есть вождь. Кто-то, кто умеет организовывать.

— Орки не умеют организовывать, — возразил Тадеуш. — Они тупые. Тупые и сильные. Если у них есть вождь, способный держать их в узде, это… нетипично.

— Значит, вождь необычный, — сказал я. — Подходим ближе. Готовьтесь к бою.

Мы спустились в лощину. Чем ближе мы подходили, тем сильнее становился запах — смесь гнилого мяса, дыма и чего-то кислого. Я слышал грубые голоса — гортанные, рычащие. Один голос выделялся — он был ниже, спокойнее, и он говорил… на имперском наречии. С акцентом, но вполне разборчиво.

— …ещё один патруль, и они пришлют больше. Нам нужно готовиться. Укрепить ворота. Расставить ловушка. Гоблины, проверьте яма. Если кто-то сунется, я хотеть, чтобы они не дошли до стен.

Я переглянулся с Кассианом. Орк, говорящий по-имперски? Это действительно было нетипично.

— Это вождь, — прошептал Кассиан. — И он умнее, чем мы думали.

— И опаснее, — добавил я. — План такой: входим через пролом в стене. Я иду первым, отвлекаю внимание. Кассиан заходит с фланга. Тадеуш — глушишь их шаманов, если они есть. Лиара — в центре, прикрываешь нас. И… будьте готовы ко всему.

— К ловушкам, — напомнил Тадеуш. — Гоблины любят ловушки. Ямы с кольями, растяжки, отравленные стрелы. Смотрите под ноги.

Мы двинулись к пролому. Я протиснулся первым и оказался во внутреннем дворе форпоста.

Двор был превращён в лагерь. Повсюду стояли грубые палатки из шкур, горели костры, на которых жарилось мясо — я не хотел думать, чьё именно. В центре двора возвышался самый большой идол — столб, вырезанный в форме оскаленной пасти, с нанизанными на колья головами. Три головы. Все — человеческие. Все — в имперских шлемах. Я узнал сержанта Маркуса из второго патруля — его лицо, искажённое предсмертным криком, навсегда застыло на этом столбе.

Внутри у меня всё похолодело. Не от страха — от ярости.

— Шестеро орков, — прошептал Кассиан. — Ещё четверо гоблинов. Вон там, у башни. Вождь, скорее всего, внутри.

— Пленных не брать.

— Не учи учёного.

Орки заметили нас почти сразу. Самый крупный из них — здоровенный, с бычьей шеей и двумя грубыми топорами — взревел и бросился вперёд. Остальные последовали за ним. Гоблины вскочили, выхватывая короткие луки и отравленные дротики.

— Бой! — крикнул я, разделяя клинок.

Мой меч — пока ещё обычный, не Клинок Драконьей Закалки, который я получу позже, — расщепился надвое с тихим звоном. Два лезвия, лёгкие и сбалансированные, легли в руки.

Первый орк обрушил на меня топор. Я заблокировал удар скрещёнными лезвиями, и сила его была такова, что меня отбросило на шаг. Орк взревел и ударил снова — на этот раз целя в голову. Я ушёл вбок, пропуская топор мимо, и полоснул его по ноге. Кровь брызнула, но орк даже не замедлился.

— Им нужно рубить головы! — крикнул Кассиан, уклоняясь от удара второго орка. — Или пробивать сердце! Всё остальное они просто не замечают!

— Спасибо за совет! — огрызнулся Тадеуш, вскидывая руку. Сгусток фиолетового пламени ударил в грудь третьего орка. Тот пошатнулся, но продолжал идти.

— У них природная устойчивость к магии! — выругался Тадеуш. — Замечательно! Просто замечательно!

— Значит, сталь! — рявкнул я.

Я кружил вокруг орка, уклоняясь от ударов, и ждал момента. Предел молчал — ситуация не была безвыходной. Я справлялся сам. Топор снова рассёк воздух, и я шагнул в мёртвую зону, вонзив оба клинка в грудь орка. Он захрипел и рухнул. Один готов.

Кассиан уже разобрался со вторым — его меч вошёл в глазницу орка. Тадеуш, отбросив бесполезную магию, подобрал с земли чей-то меч и помогал Кассиану с третьим — отвлекал его, тыкал клинком в бок.

Четвёртый орк бежал к Лиаре. Она стояла, замерев, и её пальцы дрожали. Но когда орк приблизился, она закрыла глаза и запела.

Её голос разлился по двору — чистый, высокий, полный света. Орк замер. Его лицо, искажённое яростью, стало растерянным. Он опустил топор и застыл, глядя на неё, как заворожённый. Золотой свет окутал его, и орк рухнул на колени. Он не был мёртв — просто обездвижен, погружён в глубокий сон.

— Я не могу убить его, — произнесла Лиара, и её голос дрожал. — Я не убийца. Но я могу остановить.

— Этого достаточно, — сказал я, подходя. Я добил орка одним ударом. Он не проснулся.

Гоблины попытались сбежать. Двое метнулись к стене, осыпая нас дротиками — Тадеуш выставил щит. Третий спрятался за идолом, но Кассиан уже ждал его там. Четвёртого Тадеуш испепелил.

Двор опустел. Лиара уже лечила Кассиана — он получил порез плеча, и она напевала что-то тихое. Её голос звучал устало, но уверенно.

— Вождь в башне, — произнёс Кассиан, морщась. — Он не вышел на шум.

— Значит, он ждёт нас, — сказал я. — Идём.

Я двинулся к башне. Дверь была приоткрыта, оттуда тянуло холодом. Внутри было пусто, если не считать груды костей и старого алтаря, на котором горели свечи. На алтаре лежала книга — старая, в кожаном переплёте, с имперским гербом.

У алтаря стоял орк.

Он был выше остальных — почти на голову выше меня. Его тело, покрытое шрамами, было заковано в грубую броню, собранную из кусков имперских доспехов. На поясе висел длинный меч, снятый с убитого офицера. В маленьких, глубоко посаженных глазах светился ум. Злой, жестокий, но ум.

— Ты, — произнёс он на имперском. — Ты привёл их.

— Ты говоришь на нашем языке, — сказал я, не опуская клинка.

Груммаш оскалился.

— Груммаш умный. Груммаш учить слова люди. Люди много говорить, но мало делать. Орк — делать. Орк — сила. Вы, люди, слабые. Мягкие. Как глина. Я мять глину. — Он сжал кулак. — Я брать ваш форпост. Ваши солдаты кричать громко. Особенно тот, с волос на лицо. Он просить пощада. Я не давать.

Я сжал рукоять меча. Усатый сержант Маркус. Этот орк говорил о человеке, с которым я делил паёк.

— Ты умрёшь здесь, — произнёс я.

Груммаш расхохотался.

— Ты смелый. Груммаш уважать смелость. Глупый, но смелый. Я убить тебя быстро. Может, даже не мучить. Ты заслужить. — Он взял меч в руку. — Но сначала я показать тебе, почему орк — хозяин. Почему орк должен править, а не люди. Люди слабые. Орк сильный. Это закон. Груммаш — закон.

Он атаковал без предупреждения. Его меч описал широкую дугу, и я едва успел заблокировать.

— Видишь? — прорычал он. — Ты слабый. Орк сильный. Так всегда. Так должно быть.

— Сила — это не всё, — ответил я, уходя вбок.

— Всё! — рявкнул он. — Сила — всё! Без силы ты — еда. Твои люди — еда. Я есть твоих людей. Я стать сильнее. Теперь я есть тебя.

Он ударил снова, целя в ноги. Я перепрыгнул клинок и контратаковал, но он отбил мой удар.

— Ты быстрый, — признал он. — Быстрее, чем другие люди. Но недостаточно. Груммаш учиться у лучших. Груммаш брать пленных. Прежде чем убить, я заставлять их учить меня. Я брать всё, что они знать. А потом — убивать.

— Ты чудовище, — процедил я.

— Нет. Не чудовище. Орк. Мы были здесь раньше вас. Раньше людей. Этот земля — наш. Вы пришли, вы строить, вы гнать нас. Теперь мы возвращаться. Мы брать своё.

— Ты злишься, — сказал я, уклоняясь от очередного удара. — Ты говоришь о законе, но ты просто хочешь мести. За что? Что люди сделали тебе?

Груммаш замер на мгновение.

— Твои люди убили мой клан. Когда я был маленький. Пришли солдаты. С огнём. С мечами. Убили всех. Женщин. Детей. Всех. Я спрятаться. Я выжить. Я поклясться, что вырасту и отомщу. — Он ударил снова, и его удар стал более диким. — Я вырос. Я стал ханом. Я собрал орду. И теперь я мстить. За каждого. За каждую смерть.

Ярость ослепляла его. Его удары стали быстрее, но хаотичнее. Я ждал.

— Твоя месть не вернёт твой клан, — сказал я. — Она только создаст новых врагов.

— Враги — хорошо! — прорычал он. — Враги делать сильнее!

Он обрушил на меня град ударов. Я блокировал, уклонялся, отступал. Он был силён — сильнее любого орка, которого я встречал. Его удары были точны, его защита — почти безупречна. Я начал уставать.

А потом его меч пробил мою защиту.

Я не успел среагировать. Клинок рассёк воздух и полоснул по моему левому плечу, разрывая кольчугу и плоть. Боль была резкой, горячей. Кровь хлынула по руке. Я пошатнулся, теряя равновесие. Груммаш взревел, торжествуя.

— Ты умирать! — прорычал он, занося меч для последнего удара.

И тогда Предел включился.

Мир истончился до прозрачности. Время превратилось в тягучую смолу. Я видел каждую деталь: как напрягаются мышцы на его руке, как его глаза, залитые яростью, теряют фокус. Я видел брешь в его защите — маленькую, открывающуюся после каждого удара.

Я не контролировал это. Предел просто включился — как всегда в моменты, когда смерть подходила слишком близко. Но сейчас, в этой застывшей вечности, я успел подумать: «Вот он. Момент».

Я шагнул вперёд, в мёртвую зону под его замахом. Мой правый клинок рассёк воздух и вошёл в грудь орка, пробив броню, плоть и кость. Левый клинок, которым я едва мог двигать из-за раны, я вонзил ему в горло. Груммаш замер. Его меч выпал из разжавшихся пальцев. Он посмотрел на меня — и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ты… силён, — прохрипел он, оседая на колени. — Ты… не как другие. Ты достойный.

— Ты тоже, — ответил я. Кровь текла по моей руке, смешиваясь с его кровью. — Но ты выбрал не ту сторону.

— Сторона… не важна. — Он закашлялся, и кровь потекла по его подбородку. — Важно… как умирать. Я умирать… в бою. Это хорошо. Орк так должен.

Он рухнул лицом вниз и затих. Я стоял над его телом, тяжело дыша. Предел отступил, оставляя знакомую усталость и боль. Этот бой был не самым трудным, но он был… другим. Этот орк не был просто врагом. Он был воином, который потерял всё и выбрал месть.

— Прощай, Груммаш, — тихо произнёс я. — Надеюсь, ты найдёшь свой клан в следующей жизни.

Я опёрся о стену, зажимая рану. Кровь всё ещё текла. Я слышал шаги за спиной — лёгкие, быстрые.

— Сейрус! — Лиара вбежала в башню, и её глаза расширились при виде крови. — Ты ранен!

— Жить буду, — ответил я, но голос прозвучал слабее, чем хотелось бы.

— Садись. Немедленно. — Она уже опускалась рядом, её руки светились золотым. — Почему ты не позвал меня? Почему пошёл один?

— Вождь… ждал. Не было времени.

— Время есть всегда. Особенно когда ты истекаешь кровью. — Её голос дрожал — не от страха, от гнева. — Ты хоть понимаешь, что он мог убить тебя?

Я посмотрел на неё. Её лицо было бледным, а глаза — полными тревоги. Она была в ярости. Из-за меня.

— Понимаю, — тихо сказал я. — Но я должен был.

— Ничего ты не должен! — Она прижала ладонь к моей ране, и золотой свет стал ярче. Боль начала уходить. — Ты не один, Сейрус. У тебя есть команда. У тебя есть… — она запнулась. — У тебя есть я. Не смей умирать. Слышишь?

Я смотрел на неё. Её серебряные волосы растрепались, щёки раскраснелись, и в этот момент она была прекрасна. Не просто красива — прекрасна в своей ярости и тревоге.

— Слышу, — ответил я. — Я не умру. По крайней мере, не сегодня.

Она выдохнула. Её гнев утихал, сменяясь усталостью и облегчением.

— Ты невыносим, — произнесла она, продолжая лечить рану. — Ты знаешь это?

— Мне говорили.

— И ты ещё шутишь. — Она покачала головой, но уголки её губ дрогнули. Почти улыбка.

Мы вернулись в Эмрид к вечеру. Доложили коменданту, сдали трофеи — книгу, жетоны, оружие. Комендант выслушал нас, кивнул и приказал готовиться к следующему заданию.

— У вас будет день отдыха, — сказал он. — А потом — новое дело.

Я вышел из штаба и увидел Лиару, стоящую у колодца. Она смотрела на закат.

— Ты как? — спросил я, подходя.

— Устала. — Она повернулась ко мне. — Но я справлюсь. А ты? Плечо болит?

— Уже нет. Ты хорошо лечишь.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — Но в следующий раз не заставляй меня волноваться.

— Постараюсь.

Костер у задней стены казарм горел тихо, почти без треска. Кассиан сидел на перевёрнутой бочке, положив блокнот на колено, но не писал — просто смотрел на огонь. Пальцы его правой руки, сжимавшие карандаш, слегка дрожали.

— Ты должен отдыхать, — сказал Сейрус, опускаясь на соседнее бревно. — Утром разбор полётов.

— Я отдыхаю, — Кассиан не поднял головы. — Глаза закрыты, мозг не работает. Но руки не слушаются. Они помнят.

— Что помнят?

Кассиан поднял блокнот. На странице был набросок — схема боя в форпосте. Маленькие крестики, стрелки, цифры. Сейрус узнал: вот здесь стоял Брам, здесь Рева, здесь он сам. А вот здесь, в углу, был отмечен молодой солдат с копьём — тот самый, которого орк пробил первым.

— Я знал, что он умрёт, — тихо сказал Кассиан. — За три секунды до того, как орк развернулся. Я видел траекторию его копья, угол атаки, расстояние. Я мог крикнуть. Но он бы всё равно не успел. А если бы я крикнул, орк мог бы ударить в другую сторону — и убить двоих. Я просчитал это за секунду. И промолчал.

Он захлопнул блокнот.

— Мой дар — не предвидение. Это расчёт. Я вижу не будущее, а вероятности. Самые вероятные исходы. И в девяти случаях из десяти — они плохие. Ты знаешь, каково это — знать, что кто-то умрёт, и не иметь возможности это изменить? Не потому что ты слаб. А потому что математика против тебя.

Сейрус молчал. Ветра не было, и пламя костра стояло почти неподвижно.

— В Трибунале я тоже просчитывал, — продолжил Кассиан. — Дела о ереси. Обвиняемых. Свидетелей. Я знал, кого признают виновным, ещё до начала заседания. В девяти случаях из десяти. И в девяти случаях из десяти я был прав. А потом я просчитал дело старухи, которая укрывала своего внука-демонолога. Я знал, что её сожгут. Я знал, что внук сбежит и убьёт ещё пятерых. И я ничего не мог изменить. Потому что закон был на стороне сожжения, а не правды.

Он поднял голову и посмотрел на Сейруса. В его глазах, обычно таких спокойных, теперь горела боль.

— Так зачем я здесь? Чтобы снова смотреть, как умирают люди, которых я мог бы спасти, если бы кто-то слушал мои расчёты?

— Затем, — ответил Сейрус, — что я слушаю. Не всегда соглашаюсь, но слушаю. И ты будешь говорить. Каждый раз. Даже если я не послушаюсь. Потому что без твоих расчётов мы — просто банда с мечами.

Кассиан долго смотрел на него. Потом кивнул и снова уставился в огонь.

— Ладно, капитан. Буду говорить. Даже если ты не слушаешь.

Он усмехнулся — горько, но без прежней безысходности.

— А теперь иди. У тебя там Лиара в лазарете. Ей нужен кто-то, кто не считает вероятности.

Сейрус встал и хлопнул его по плечу. Кассиан не отшатнулся.

— Спасибо, — сказал Сейрус.

— Не за что. Я просто делаю свою работу.

А высоко на холме, за пределами городских стен, стояла фигура. Она видела всё — и бой в форпосте, и ранение капитана, и то, как прорицательница бросилась к нему. Она видела, как они возвращались — уставшие, но вместе.

«Может быть, — подумала она, поправляя лук. — Может быть, это те, кого я искала».

Она развернулась и исчезла в сумерках. Но она ещё вернётся.

Когда придёт время.

Глава 9: Сержант

День отдыха пролетел незаметно. Тадеуш потратил его на изучение книги, найденной в форпосте, и к вечеру уже мог цитировать целые абзацы на древнем наречии, чем изрядно действовал на нервы Кассиану. Лиара провела день в лазарете — не потому что была обязана, а потому что не могла сидеть без дела. Я же тренировался. Рана на плече зажила быстро, но я всё ещё чувствовал слабость. Предел выпил из меня больше сил, чем я думал.

На следующее утро комендант вызвал меня в штаб и протянул папку с личным делом. Имя: Брам. Звание: сержант. Подразделение: Пятый Северный Легион. Статус: отставка по состоянию здоровья. Местонахождение: лазарет для душевнобольных при гарнизоне Эмрида.

— Говорят, он один выжил после встречи с Дьяволом Бездны, — сказал я.

— Не просто выжил, — комендант покачал головой. — Его отряд — пятьдесят человек — погиб на перевале Мёртвых Камней. Все до единого. А он вернулся. Один. С тех пор он не говорит,не реагирует. Приступы ярости. «Ярость Мученика» — чем больше боли, тем сильнее. Но до него ещё нужно достучаться. Если у тебя получится.

Я закрыл папку.

— Я попробую.

Первый визит

Лазарет для душевнобольных находился на окраине Эмрида — длинное серое здание, окружённое высоким забором. Внутри пахло карболкой и застарелым отчаянием. Из-за закрытых дверей доносились приглушённые звуки: плач, бормотание, редкие вскрики.

— Здесь так тихо, — прошептала Лиара, и её голос дрогнул.

Главный врач, сухой мужчина с усталыми глазами, предупредил:

— Он в отдельной палате. Санитары заходят только вдвоём. Не рекомендую приближаться — приступы ярости случаются внезапно. Он способен разорвать человека голыми руками.

Палата была крохотной. Узкое окно под потолком, железная койка, привинченная к полу. На койке сидел он — гора мышц в серой робе. Лицо, покрытое шрамами, короткая седая борода, глаза, устремлённые в стену. Он не моргал. Не дышал — казалось. Просто существовал, как каменное изваяние.

— Сержант Брам, — произнёс я. — Меня зовут Сейрус. Я собираю отряд для борьбы с демонами. Ваш дар может спасти сотни жизней.

Тишина.

— Вы нужны Империи.

Молчание.

— Ваш отряд погиб не зря. Они сражались. А вы прячетесь. Вы предаёте их память.

В следующую секунду он взорвался. Койка скрипнула, и Брам оказался передо мной, схватив за грудки и приподняв над полом. Его глаза горели яростью, шрамы засветились багровым.

— Ты ничего не знаешь! — прорычал он. — Ты не был там! Они умирали, а я стоял и смотрел! Я должен был умереть с ними!

Кассиан выхватил меч. Тадеуш вскинул руку. Санитар загремел засовом. Я поднял руку, останавливая всех.

— Вы правы, — сказал я, глядя ему в глаза. — Я не был там. Но если вы умрёте здесь, их жертва будет напрасной. Пойдёмте со мной — и вы сможете отомстить. За каждого из них.

Он отпустил меня. Отступил. Его плечи поникли.

— Я не могу, — глухо произнёс он. — Я трус. Я видел его — Дьявола Бездны. Он посмотрел на меня — и я не мог пошевелиться. Я ничтожество. Уходите. Оставьте меня здесь.

— Мы вернёмся, — сказал я.

Он не ответил. Просто отвернулся к стене.

Второй визит

Мы вернулись через два дня. На этот раз я оставил Кассиана и Тадеуша в коридоре, взяв с собой только Лиару. Она попросила об этом сама.

— Он не услышит твои слова, — сказала она. — Они для него — как удары молота. Ему нужно другое. Позволь мне попробовать.

Мы вошли в палату. Брам сидел в той же позе, глядя в стену. Лиара не стала говорить. Она просто села на пол рядом с его койкой — не слишком близко, чтобы не пугать, но достаточно, чтобы он чувствовал её присутствие. И запела.

Это не была боевая песнь, не был гимн исцеления. Это была колыбельная — простая, тихая, какую мать поёт ребёнку. Её голос, мягкий и тёплый, заполнил палату. Я стоял у двери и смотрел.

Сначала ничего не происходило. Потом я заметил, как напряжённые плечи Брама чуть опустились. Как его пальцы, сжимавшие край койки, разжались. Он не повернулся. Не заговорил. Но он слушал.

Лиара пела долго — может быть, полчаса, может быть, больше. Когда она закончила, в палате повисла тишина. Брам не обернулся, но его голос, глухой и надтреснутый, раздался впервые за два года добровольно:

— У тебя красивый голос. Как у моей жены. Она тоже пела. До того, как их убили.

— Расскажи мне о них, — тихо попросила Лиара.

— Нет. — Он покачал головой. — Не сегодня. Может быть, никогда. Уходите. Пожалуйста.

Мы ушли. Но я знал: лёд тронулся.

Третий визит: Нападение

Мы вернулись через три дня. На этот раз — все вместе. Я не знал, что сегодня всё изменится.

Мы не дошли до палаты. В коридоре раздался грохот, крики, звон стали. Из бокового прохода вырвались тени — не демоны, не нежить, а нечто худшее. Одержимые. Бывшие пациенты, в которых вселились мелкие демоны, прорвавшиеся через трещину в подвале. Их было пятеро, и они двигались дёргано, как марионетки, с неестественно вывернутыми конечностями и горящими багровым глазами.

— Защищайте раненых! — крикнул я, разделяя клинок.

Мы вступили в бой прямо в узком коридоре. Кассиан прикрывал левый фланг, Тадеуш использовал магию, Лиара пела. Я рубил их одного за другим, но они были быстры — быстрее обычных людей. Один прорвался через меня и бросился к Лиаре.

И тут дверь палаты Брама слетела с петель.

Он вышел в коридор — огромный, заполнивший собой всё пространство. Его глаза горели, шрамы пылали багровым. Он не спрашивал, что происходит. Он просто увидел одержимого, бегущего к Лиаре, и атаковал.

Голыми руками.

Он схватил тварь за голову и размозжил её о стену. Череп хрустнул, и одержимый рухнул. Брам развернулся и встретил второго — тот прыгнул на него, но сержант просто отшвырнул его, как тряпичную куклу. Третий попытался обойти с фланга, но Брам ударил его плечом, впечатав в стену.

Через минуту всё было кончено. Пятеро одержимых лежали на полу. Брам стоял посреди коридора, тяжело дыша, его руки были в крови. Он посмотрел на нас — на меня, на Кассиана, на Тадеуша, на Реву, на Лиару. И в его глазах, впервые за два года, была не пустота. В них была жизнь.

— Вы… сражались, — произнёс он хрипло. — За них. За больных. За тех, кто не может себя защитить.

— Это наша работа, — ответил я. — И она тебе знакома.

Он долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Я пойду с вами. Но у меня есть условие. Я буду тренироваться. Каждый день. Пока не стану прежним. Пока не смогу смотреть в глаза Дьяволу Бездны и не отводить взгляд.

— Договорились, — сказал я, протягивая руку.Он пожал её. Его хватка была как тиски.

Глава 10: Испытание

Мы стояли полукругом на тренировочном плацу, и утренний туман медленно рассеивался под лучами восходящего солнца. Рева, всё ещё закутанная в дорожный плащ, стояла напротив нас — спокойная, неподвижная, как статуя. Её серебристые волосы, схваченные в тугой хвост, блестели в свете зари. Лук за спиной, колчан со стрелами, украшенный рунами, тонкие, но жилистые руки, способные, как я уже понял, двигаться с невероятной скоростью. Она не выглядела как воин. Она выглядела как тень, которая решила стать видимой.

— Ты хочешь вступить в отряд, — произнёс я, не задавая вопроса.

— Да.

— Почему?

— Я уже сказала. — Её голос был ровным, лишённым эмоций. — Я следила за вами. Я видела, как вы сражаетесь в форпосте. Как вы вытащили сержанта из лазарета. Как капитан стоял против хана орков. Вы — не просто отряд. Вы — нечто большее.

— И ты хочешь стать частью этого «большего»?

— Я хочу, чтобы моя жизнь имела смысл. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Я полукровка. Меня не принимают ни люди, ни эльфы. Я всю жизнь была одна. Но, может быть, здесь я найду то, что искала.

Я выдержал её взгляд. В нём не было мольбы, не было отчаяния. Только спокойная, уверенная решимость.

— Красиво говорит, — хмыкнул Тадеуш. — Прямо как ты, Сейрус. Только без пафоса.

— Помолчи, — бросил я, не оборачиваясь.

— Молчу, молчу. — Он поднял руки в притворной капитуляции.

Кассиан, стоявший слева от меня, скрестил руки на груди. Его лицо было непроницаемым.

— Доверие нужно заслужить, — произнёс он. — Ты следила за нами — это говорит о твоих навыках. Но не о твоих намерениях.

— Понимаю. — Рева кивнула. — Что вы хотите, чтобы я сделала?

— Для начала — расскажи о себе. Подробнее. Кто ты? Откуда? Почему ты здесь?

Она помолчала, словно собираясь с мыслями. Потом заговорила. Её голос был низким и ровным, но в нём слышалась старая, застарелая боль.

— Моя мать была эльфийкой из Леса Ночи. Отец — человек, имперский картограф. Они встретились на Тракте Единства, когда он составлял карты приграничных территорий. Тогда тракт ещё существовал — это было до того, как демоны начали сжигать всё на своём пути. — Она на мгновение закрыла глаза. — Они полюбили друг друга. Это было… неправильно. Ни люди, ни эльфы не приняли их союз. Когда родилась я, стало только хуже. Полукровок не любят нигде. В человеческих городах меня сторонились, в эльфийских — презирали. Мать умерла, когда мне было двенадцать — болезнь, которую эльфийские целители отказались лечить, потому что она «осквернила кровь». Отец ушёл мстить и не вернулся. Я осталась одна.

Лиара тихо вздохнула. Даже Кассиан, казалось, слегка смягчился.

— Я выжила благодаря лесу, — продолжала Рева. — Лес принимает всех. Я научилась ходить бесшумно, читать следы, понимать язык птиц. Потом — лук. Потом — руны. Старый отшельник-гном, живший в горах, научил меня накладывать чары на стрелы. Он говорил, что у меня талант. Он умер три года назад. С тех пор я одна.

— И ты решила присоединиться к нам, — подытожил Кассиан. — Почему сейчас?

— Потому что демоны добрались до Леса Ночи. Они сжигают всё, что мне дорого. А вы… вы сражаетесь с ними. Не так, как Империя — малыми силами, точечно, но эффективно. Я хочу быть частью этого.

Я переглянулся с остальными. Тадеуш пожал плечами — мол, я не против. Лиара едва заметно кивнула. Брам, стоявший чуть поодаль, молчал, но его взгляд был задумчивым.

— Хорошо, — сказал я. — Ты хочешь в отряд — докажи, что ты этого достойна. У нас будет испытание.

— Какое?

— Покажешь, что умеешь. Прямо сейчас.

Рева чуть склонила голову. В её серых глазах мелькнуло что-то похожее на азарт.

— Я готова.

Брам шагнул вперёд. Его огромная фигура нависла над Ревой, но она не отступила ни на шаг. Сержант, ещё вчера казавшийся сломленным, теперь выглядел иначе. Его спина была прямой, плечи расправлены. В глазах горел тот самый огонь, который я видел во время нашего спарринга — огонь воина, вернувшегося к жизни.

— Я проверю её, — прогудел он. — Если ты не против, капитан.

— Не против.

Брам повернулся к Реве и смерил её взглядом.

— Три испытания, — произнёс он. — Меткость. Скрытность. Ближний бой. Справишься — будешь с нами. Нет — уйдёшь.

— Согласна.

— Тогда начнём с меткости. — Он указал на дальний конец плаца, где стояли деревянные мишени. — Видишь те столбы? Попадёшь в центральный круг с пятидесяти шагов?

Рева не ответила. Она просто сняла лук с плеча, наложила стрелу и выстрелила — всё это одним плавным, текучим движением. Стрела вонзилась точно в центр мишени. Даже не в круг — в самое яблочко.

— С семидесяти пяти? — спросил Брам.

Вторая стрела легла рядом с первой.

— С сотни?

Третья стрела разнесла две предыдущие в щепки. Тадеуш присвистнул.

— Ладно, — произнёс Брам, и в его голосе послышалось уважение. — Меткость есть. Теперь скрытность.

Он повернулся к плацу.

— Видишь тот мешок с песком у стены? Подойди к нему, коснись и вернись. Я отвернусь. Если я услышу хоть звук — ты провалилась.

Рева кивнула. Брам отвернулся. Я, как и остальные, продолжал смотреть на неё.

И она исчезла.

Не в том смысле, что стала невидимой — она просто перестала быть заметной. Одно мгновение она стояла перед нами, а в следующее — её уже не было. Я не услышал ни звука шагов, ни шороха одежды, ни дыхания. Тишина. Абсолютная, полная тишина.

— Где она? — прошептала Лиара.

Я не ответил. Я сканировал плац глазами, пытаясь уловить хоть какое-то движение. Ничего. Брам стоял, скрестив руки, и ждал. Его лицо было невозмутимым, но я заметил, как напряглись желваки на его скулах — он тоже не слышал её.

Через минуту Рева снова появилась перед нами — так же бесшумно, как исчезла. Она коснулась мешка и вернулась.

— Готово, — произнесла она.

Брам обернулся. Его глаза расширились — он явно не ожидал, что она справится так быстро и так тихо.

— Как ты это сделала? — спросил он.

— Я же говорила. Я умею быть незаметной.

— Это часть твоего дара?

— Возможно. — Она чуть усмехнулась. — Но я не расскажу, пока вы меня не примете.

— Третье испытание, — сказал Брам, и его голос стал твёрже. — Ближний бой.

— Против тебя?

— Против меня. — Он взял тренировочный меч. — У тебя есть оружие ближнего боя?

Рева вытащила из-за пояса короткий кинжал. Он был простым, без украшений, но лезвие блестело остротой.

— Этого достаточно.

— Тогда защищайся.

Брам атаковал. Его меч описал широкую дугу, целя в плечо — не в полную силу, но достаточно, чтобы проверить реакцию. Рева ушла вбок, пропуская лезвие мимо, и скользнула за спину сержанту. Её кинжал коснулся его поясницы — легко, почти нежно.

— Ты мёртв, — произнесла она.

Брам замер. Потом медленно повернулся. На его лице появилась широкая улыбка.

— А ты хороша, — прогудел он. — Очень хороша. Я не успел даже заметить, как ты оказалась сзади.

— Я же говорила. — Она убрала кинжал. — Я следопыт. Моя задача — не убивать в лоб, а находить слабые места.

Брам повернулся ко мне.

— Капитан, я за неё. Она справилась.

— Я тоже, — подал голос Тадеуш. — Она мне нравится. Молчаливая, быстрая, и шутит так же мрачно, как я. Мы сработаемся.

— Согласен, — кивнул Кассиан. — Её навыки впечатляют. Если она будет с нами, наши возможности возрастут.

Лиара улыбнулась.

— Я рада, что ты пришла. Нам нужен кто-то, кто умеет ходить бесшумно. Особенно когда Тадеуш начинает спорить с Кассианом о рунах.

— Эй! — возмутился Тадеуш. — Это важные споры! Они развивают мышление!

— Они развивают головную боль, — парировал Кассиан.

Все засмеялись. Даже Рева позволила себе слабую улыбку.

— Добро пожаловать в отряд, — сказал я, протягивая ей руку.

Она посмотрела на мою ладонь. Потом пожала её — крепко, по-военному.

— Спасибо, капитан. Я не подведу.

— Знаю. — Я отпустил её руку. — А теперь — все в таверну. Отметим пополнение.

— Это приказ? — уточнил Тадеуш.

— Да.

— Тогда я повинуюсь. С радостью.

Таверна «Сломанный Щит» встретила нас привычным шумом и запахом жареного мяса. Мы заняли наш обычный стол в углу. Брам заказал эль — целый кувшин. Тадеуш потянулся к кружке, но сержант перехватил его руку.

— Тебе ещё рано, — строго произнёс он.

— Мне двадцать один год! — возмутился Тадеуш. — Я взрослый!

— Выглядишь на семнадцать, — парировал Брам. — И ведёшь себя соответственно. Никакого эля.

— Это дискриминация по внешности!

— Это забота о здоровье. — Брам придвинул к нему кружку с водой. — Пей. Вырастешь — получишь.

Тадеуш надулся, но спорить не стал. Рева, сидевшая рядом, тихо усмехнулась.

— Ты всегда такой строгий? — спросила она Брама.

— Только когда рядом те, кто ведёт себя как дети, — ответил он, выразительно глядя на Тадеуша.

— Я не ребёнок! — снова возмутился маг.

— Докажи — и получишь эль, — спокойно ответил Брам.

— И как мне это доказать?

— Сразишься со мной в спарринге. Если продержишься минуту — твоя кружка.

Тадеуш задумался. Потом покачал головой.

— Нет уж. Я лучше подожду. Минуту против тебя — это самоубийство.

— Вот и молодец. — Брам удовлетворённо кивнул. — Значит, эль подождёт.

Рева, наблюдавшая за этой сценой, вдруг засмеялась. Её смех был тихим, почти неслышным, но искренним.

— Ты что? — спросил Брам.

— Ничего. Просто… — Она обвела взглядом стол. — Я никогда не сидела за одним столом с людьми. С теми, кто не смотрит на меня как на чужую.

— Ты не чужая, — сказала Лиара. — Ты с нами. И это главное.

Я смотрел на свою команду. Брам, огромный и суровый, но заботливый, как отец. Кассиан, спокойный и рассудительный. Тадеуш, дерзкий и весёлый, но преданный. Лиара, чья доброта скрепляла нас всех. И Рева — тихая, скрытная, но готовая сражаться. Мы были разными. Но мы были вместе.

— За команду, — произнёс я, поднимая кружку.

— За команду, — ответили они хором.

Таверна «Сломанный Щит» опустела к полуночи. Брам уволок храпящего Тадеуша в казарму, Кассиан ушёл последним, унося свои блокноты. Лиара задержалась у дверей, глядя на меня, но я кивнул ей: «Иди, я скоро». Она кивнула в ответ — без слов, понимая.

Я поднялся на крышу по наружной лестнице. Луна висела низко, и её свет заливал черепицу серебром. Рева сидела на коньке крыши, поджав ноги, и смотрела на звёзды. Её лук лежал рядом, стрелы были рассыпаны веером — она их перебирала, проверяла оперение.

— Не спится? — спросил я, садясь рядом.

— Не привыкла спать в помещении, — ответила она, не оборачиваясь. — В лесу я спала на ветках. Под открытым небом. Здесь… здесь стены давят.

— Ты не обязана была идти с нами. Могла остаться в лесу.

Она повернула голову и посмотрела на меня. В её серых гладах, с вертикальными зрачками, отражалась луна.

— В лесу я была одна. А здесь… здесь я часть чего-то. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Ты знаешь, каково это — быть нигде не своей? В эльфийских деревнях меня называли «полукровкой» и отворачивались. В человеческих городах — «эльфийским выродком» и плевали вслед. Даже мой отец… он ушёл, потому что не выдержал. Не меня — того, как на нас смотрели.

— Ты никогда не рассказывала о матери.

Рева опустила взгляд. Её пальцы замерли на стреле.

— Она была эльфийкой из Леса Ночи. Красивой. Доброй. Она любила отца — человека. За это её изгнали из клана. Когда я родилась, она назвала меня «Рева» — на эльфийском это значит «чужая». Она знала, что меня нигде не примут. И хотела, чтобы я привыкла к этому имени. К своей сути.

— Ты не чужая для нас, — сказал я. — Брам ворчит на тебя, Тадеуш дразнит, Кассиан уважает, Лиара… Лиара рада, что ты здесь. А я вижу в тебе воина. Не эльфа и не человека. Воина.

Рева долго молчала. Потом её губы тронула слабая улыбка.

— Ты странный, Сейрус. Другие капитаны говорили бы о долге, о присяге, о родине. А ты говоришь о том, что я — воин. Это… это приятно.

— Правда всегда приятнее лжи.

— Да. — Она убрала стрелы в колчан и встала. — Пойдём. Завтра рано вставать. Твоя Лиара, наверное, уже волнуется.

— Она не моя, — машинально ответил я, но Рева уже спрыгнула с крыши, бесшумно приземлившись на мостовую.

Я остался сидеть на крыше, глядя на луну. И думал о том, что этот странный отряд — изгой, маг из тюрьмы, сломленный сержант, потерявшая семью целительница, бывший инквизитор и полукровка — стал моей семьёй. И я ни за что не позволю этому разрушиться.