Читать книгу: «СборNik: Любовь»

Эскиз 1. Баллада

Звук замер. Неуслышанный и непонятый он затрепетал у изголовья кровати – и умер, только в воздухе осталось смутное дрожание и тревога.

Мислава открыла глаза. Вслушиваясь в звонкую тишину, она попыталась уловить ускользающую тень беспокойства.

Но звук умер… И тишина, освободившись от внезапного испуга, вновь наполнилась неуловимым жужжанием, стрекотом, сладким ароматом – всем тем, что составляет неощутимую прелесть раннего летнего утра.

Мислава потянулась, волна удовольствия прошла по её телу. Постель её была накрыта леопардовой шкурой, мех ласкал кожу… повернувшись на живот, женщина сладострастно прижалась обнаженной грудью к пятнистому ворсу. Тревога от внезапного пробуждения прошла, мысль о том, что впереди целый день, пронизанный солнцем, наполнила счастьем.

– Сегодня буду делать, что хочу, – прошептала женщина и решительно поднялась с кровати.

Яркий свет и шелестящая зелень манили её, не отрывая взгляда от распахнутых ставень, надела на себя первое, что попало под руку. Мягкий шелк обнял её ликующее восторгом тело, заструился меж грудями, прижался к ногам, увеличивая сладостное возбуждение. Ахнув, Мислава шагнула к большому серебряному зеркалу, которое охотно отразило фигуру… в белой ночной сорочке. Не удержавшись, чтобы немножечко не покривляться, Мислава приподняла медно-золотистую гриву волос, вздернула вверх, открывая точеную шейку и, довольно хихикнув, потянулась к подолу, чтобы переодеться. До половины подняв сорочку, качнулась – неожиданно потеряла равновесие, засеменила часто-часто босыми ногами, стараясь удержаться и, все же упала, смахнув при этом на каменный пол китайскую вазочку со стола, размахнувшимся широко подолом. Зажмурилась, ожидая услышать звон разбитого фарфора… и причмокнула от удовольствия, обнаружив, что ваза цела и невредима – поистине, удачный день! Она залюбовалась солнечными бликами, скользившими по причудливому узору сосуда.

Сорочка сбилась под мышки, и Мислава полежала на полу – совсем немного, чтобы не успеть замерзнуть, подставляя бившему сквозь решетки лучу, обнаженное тело. Новая волна восторга заставила взметнуться птичкой и запеть во весь голос:

– Я буду делать, что хочу!

Её сильный, мелодичный голос, отразившись от каменной кладки стен, вырвался в приоткрытый ставень, навстречу парящему утру. Оставив попытку переодеться незавершенной, Мислава довершала свой туалет, нетерпеливо постукивая ножкой и бросая алчные взоры в окно – сейчас, сейчас!

Скрутила волосы и, приподняв, заткнула большим гребнем из слоновой кости. Не глядя, пальцы привычно выдернули из шкатулки браслет красного золота и, надевая на бегу украшение, не в силах больше сдерживаться, Мислава вспрыгнула на подоконник, толкнула створки и высунулась из окна до пояса. Ресницы затрепетали от полыхнувшего в глаза солнечного света, закрылись, и вздох восторга вырвался из груди. Она млела в благосклонных лучах, как рыжая кошка, кончик языка облизывал приоткрытые в блаженной улыбке губы.

Вдруг! Тот самый звук – не узнанный во сне и забытый, заставил резко раскрыть глаза. Мислава увидела Его. Он стоял внизу. Его грудь была открыта солнцу: рукава сорочки были подняты, и это его смуглые от загара руки порождали заунывные звуки – ж-и-и-и-к, ж-и-и-и-к. Мислава прищурилась, стараясь разобраться в характере происходящего. Не успела! – мужчина поднял глаза, его брови сошлись и поползли вверх, а уголки губ дернулись вниз, перекосившись. Это была насмешка! Мислава зашипела от злости:

– Пся крёв! – выругалась и откачнулась вглубь залы.

К радостному возбуждению крови примешалась досада, и эта смесь забурлила, переполняя женщину. Она заметалась по зале, хватая драгоценные безделушки, подаренные мужем, швыряла их на свою просторную кровать и в сердцах бормотала:

– Дерьмо, фигляр несчастный! Приживальщик – ни роду, ни племени. Чем уж кичиться?! Гол, как сокол! Гордость бы – в подметки. Так нет – на лоб её! Так выдрать бы глаза срамные…Шут базарный!

И остановилась, наткнувшись, как на стену – звук проникал в окно: ж-и-и-и-к, ж-и-и-и-к!

Досада сменилась холодной дрожью. Разозлено, топнув ногой, закричала:

– Никому не испортить мне день!

После такого решения взяла себя в руки: прикрыла глаза и принялась дышать ровно и глубоко, смиряя разгоревшуюся в душе злость.

Ласкающее щеки солнце и призывная трель малиновки из умытого росой сада сделали свое дело – буря в душе улеглась. И вскоре голос восторженно звенел по всем галереям замка: «Я свободна, свободна!»

Мислава шла по заросшей тропинке вдоль крепостной стены. Замок, где ей было суждено прожить до глубокой осени, был слеплен из серого камня. А эта невысокая стена, закрывающая сад, была красной… Мислава то и дело останавливаясь, прижималась щекой к теплой от солнца кладке. Сад не прельщал её своими ароматами, чопорные кусты роз и разлапистого жасмина раздражали её. Она шла дальше туда, где красная стена заканчивалась глубоким, гладким, как зеркало, озером. Но не гладь воды завораживала женщину. Луг, с травой, доходящей ей до плеч, манил Миславу. Каждый раз, оставаясь в замке в одиночестве, она безотчётно стремилась туда, снедаемая радостным возбуждением.

Лес трав: капли росы на каждой тонкой травинке, на листике – паутина переплетений зелени и маленьких сверкающих солнц – неудержимо влекли Миславу. Женщина опустилась на колени, вот они! – её алмазные россыпи… Сбросив сорочку, подставив бриллиантовому дождю своё нагое тело, она терялась в этих травяных зарослях, забывая обо всем на свете, ощущая необъяснимый экстаз… Вот и сейчас они слились в одно целое, и невозможно было понять – что это? – шорох трав или шуршание босых ног. Душа Миславы парила над лугом.

– Вжи-и-и-к!

Мислава остановилась, как вкопанная – что? Откуда?

– Вжи-и-и-к! – звуки стали ритмичнее и глуше. – Ж-ж-ж-и-к, ж-ж-и-к.

Сомнений не было – это враждебные звуки! Женщина приподнялась на носки, стараясь разглядеть опасность… Земля под ногами дрогнула: её друзья, её единомышленники! – их становилось меньше. Сопровождаемые этими ужасными звуками, они падали. Забыв обо всем, Мислава ринулась вперед и, уже подбегая к источнику волнений, всё поняла. Это Его волосы мелькали среди травы, это Его руки несли опустошение… Сцепив зубы, чтобы не выронить сердце, бившееся у горла, она зашипела:

– Моё… это моё, – и перешла на крик, завопила, брызгая слюной. – Кто тебе позволил?!

Ответ прозвучал обыденно:

– Твой муж.

– Неправда! Ложь! Мерзкий негодяй! – Мислава бесновалась.

Его руки играли косой, готовые снова начать свое гибельное действо. Он, молча смотрел на женщину ярко-синими очами, незнающими стыда.

Под этим взглядом Мислава осознала, что её сорочка – все там же: на берегу озера, что она, как эта поверженная трава, нагая и беззащитная. Сверкнув глазами, она повернулась, чтобы уйти. Тягучий, насмешливый голос остановил её.

– Это я подсказал герцогу, что Борегара лучше кормить сеном с этого луга. – Он презрительно пнул её поверженных друзей.

Мислава замерла на месте, медленно повернула голову, взгляд её был взглядом восставшего из Ада демона. Все условности покинули ей разум, он превратилась в дикое и опасное существо.

Он, казалось, был восхищен этой переменой: отбросив косу, сделал шаг навстречу. В следующую минуту Мислава почувствовала омытым росой телом его разгоряченную работой плоть; крепкие руки стискивали, не давали дышать, а горячий шепот у самого лица был полон язвительной насмешки.

– Скоро тебе негде будет сеять плоды своей нежности. Ты поймешь, наконец, что есть тело… мужское тело, достойное сладострастия и поклонения.

Непримиримая в своей беспомощности, женщина коротко дышала, пытаясь насытить легкими воздух, но несмотря на это голос был наполнен яростью:

– Не думай, что это будет твое тело… жалкий, безродный прилипала!

Он засмеялся, приблизив свой рот к её дрожащим губам. Хватка ослабла, пальцы одной из рук заскользили по тонкой шее женщины, спустились ниже…

–Где ты видела слугу, умеющего слагать сонеты не хуже Петрарки?

Мислава лишь захрипела в ответ, пытаясь оторваться. Дыхание его палило щеки.

– Где тот слуга, что знает всю геральдику королевства?

Его руки заскользили, неистово вжимаясь и лаская. Небо закачалось перед глазами Миславы – она почувствовала пылающие губы на своей коже. Перестала понимать слова, которые продолжали срываться с его уст – они глохли от соприкосновения с нежной плотью. Остались только неясные будоражащие звуки, хриплые, неистовые… Тело неожиданно наполнилось истомой, Мислава перестала сопротивляться. Тут же Он отпустил её. Мислава упала на скошенную траву.

Он подобострастно склонился в поклоне и, протягивая руку, произнес почтительно:

– О, сеньора, прошу простить мою неловкость. – И, помогая подняться, продолжил все так же учтиво. – Мой благодетель – герцог, ваш супруг уже в пути. Я должен его желание исполнить в срок. – Отпустил её руку и поднял косу.

Мислава оцепенела, так и стояла с повисшей в воздухе рукой и приоткрытым в изумлении ртом. Казалось, что все приснилось…

– Чего ты хочешь? – хриплым от потрясения голосом прошептала женщина.

Змеиная улыбка тронула его губы:

– Хочу, чтобы ты меня искала – везде, повсюду… – Он поднял пучок срезанной травы. – Чтоб шла ко мне, как к ним… с одной лишь мыслью в голове – обо мне!

Женщина попятилась и начала отступать… Он не препятствовал, лишь сказал:

– Смотри, они в моей руки. И ты – внутри!

Опустошенная, Мислава доплелась до кровати. Без чувств, без мыслей лежала, не шевелясь, нескончаемо долго, лишь краешком сознания отмечая, происходящие вокруг перемены. Гвалт и сумятица, воцарившиеся под сводами замка, дали понять, что герцог прибыл, а радостная перекличка собачьей своры оповещала, что охота прошла удачно.

Мислава не шевелилась.

Вскоре запахло копчёным на углях мясом и давленным с тмином чесноком. Эти аппетитные запахи означали, что к трапезе все готово.

Супруг не поднялся к ней и даже не прислал никого поинтересоваться, чем занята его молодая жена. Это значило: их глупая ссора всё еще продолжается. Впрочем, Мислава не беспокоилась об этом. Она знала – несколько дней отчужденного молчания пойдет на пользу их дальнейшим отношениям. Герцог с трудом привыкал к новому состоянию женатого человека, а небольшое противостояние позволит укротить его крутой нрав.

Все мысли Миславы были заняты ИМ… его словами, которые капали на её обнаженную душу отравляющим ядом – черный лотос вырос из сердца герцогини…

– Не будет этого… не будет никогда! – прошептала Мислава и тихо засмеялась.

Мышью скользнула к закованному медными пластинами сундуку, смех – негромкий и бархатистый продолжал литься из её горла. «Сегодня я – странствующий монах…» Чёрная ряса, капюшон полностью скрыли женщину в сумраке большого зала. Опояску из скрученной пеньковой веревки отбросила – слишком бела! Как тень Смерти заскользила по гулким полутемным галереям. Лишь постукивание качающихся на руке четок могло привлечь внимание, но вот и оно прекратилось. Цель была достигнута.

Затушив факел на стене – просто ткнув его в сырой угол стен, от чего часть галереи погрузилась во мрак, Мислава замерла в нише. Она долго ждала, занемели ноги… Вот, наконец-то!

Горбун тащил кубки. Мокрый дубовый поднос прогнулся под их тяжестью.

Сейчас! Бесшумно прогнувшись, извлекла, как странствующий комедиант из рукава монетку и с ловкостью так, чтобы был отчетливо слышен серебристый звон, пустила её вперед – по каменной кладке пола. Едва не рассмеялась – горбун, поставив поднос на пол, побежал шарить в темных углах. Бесплотной тенью склонилась Мислава над чашами, отыскала взглядом то, что нужно. Этот кубок с золотым орлом посередине! – герцог вручил ЕМУ за верность на поле брани…

Тонкие пальцы лихорадочно перебирали четки: раз, два, три, четыре… Вот оно! Сухой щелчок – и серый порошок растаял в кубке, уже невидимый…

Мислава шла в своем погибшем королевстве, слезы текли по щекам. Она оплакивала своих друзей – порой касалась пальцами, а губы шептали молитву…

Всё… Усевшись на прибрежный валун, отвернулась от луга. Там было пусто. Луг умер. Смотрела на отражавшиеся в озере звезды…

И вдруг волна восторга захлестнула её: вот сейчас, сию минуту! – зелёная пена выступит на ЕГО губах. Вот сейчас, сию минуту! – он упадет, скорчившись. Сейчас! – его ноги сыграют последнюю чечетку на полу…

Мислава заперхала булькающим смехом… А потом? Она вскочила и черной птицей нагнулась над глухим озерным омутом. Протащит ЕГО через весь луг и бросит – сюда!!! И каждый день будет ходить и смотреть, как ОН будет плавать там – внизу. Да! Здесь всё прекрасно будет видно…

Мислава ещё ниже нагнулась над темной тяжелой бездной. Ей казалось, что уже видит размытое водою лицо… С восторгом выдохнув, распрямилась, повернулась.

ОН стоял рядом, почти вплотную. Луна, светившая в спину, придавала его чертам ожесточенность.

– Я не пью боше… – сказал, захватывая её смятенный взгляд своим упорным взором.

Мислава, казалось, превратилась в каменное изваяние… Усмешка зловеще искривила его губы.

– Зато твой муж его обожает.

Ужас заплескался в глазах герцогини, согнувшись пополам, закрывшись руками, Мислава закричала:

– Дьявол! Сатана! – и рванулась в сторону, не помня себя…

Омут беззвучно сомкнулся над головой жертвы. Белой лебедью несколько раз взлетела вверх тонкая рука. Потом всё успокоилось.

ОН нагнулся над водой – всё было отлично видно! Черная сутана зацепилась за корягу, и божественно сложенное тело сквозь толщу воды мерцало под лунным светом…

Ещё некоторое время ночь отзвуками повторяла его удаляющиеся шаги, потом всё смолкло.

И, вдруг, сладкий шепот пронесся над садом и опустевшим лугом. Это начали своё триумфальное шествие заросли вереска и дикого шиповника…

Эскиз 2. Элегия. I

– Елизавета, – голос няньки дрожал от старости, но и в этом тихом меканье можно было расслышать нежность, – душенька, пора подниматься…

Девушка крепче сомкнула веки, отрицательно мотая головой: каштановые непокорные кудри заметались по белому полотну наволочки.

– Елизавета, – вновь прошамкала тихонько старуха и, оставив попытку быть услышанной, прикрыла дверь светлицы, где спала девушка. – Ах, негодница, – бормотала старая, – ужо, напущу на тебя Дарью…

Но Лиза не спала, уже давно. Лишь только первый луч солнца проник в комнату через приоткрытый ставень, девушка проснулась. Да и вряд ли можно назвать сном то тяжкое забытьё, в которое она провалилась ночью. Уже два дня девушка ходила сама не своя, замирая неожиданно и слепо натыкаясь на углы…

Два дня назад управляющий – Гавриил Дымов, завершая очередной отчет по состоянию дел в имении сказал, откланиваясь:

– На днях получил весточку от его сиятельства Дмитрия Алексеевича, прибудут непременно ко Спасу.

– Что же ты, Гаврила! – вспыльчиво закричала Лиза. – Сразу не сказал! Надо всё подготовить, наверное, братец не один едет.

– Нет, одни-одинёшеньки, – возразил Дымов, поглаживая окладистую бороду. – Просили в письме вас напрасно не беспокоить потому, как одни и ненадолго.

А Лиза, не слушая уже, выскочила в длинный коридор, громко крича:

– Нянька! Дарья! Палаша! Митя едет!

Когда первая радость от полученного известия прошла, Лиза притихла и задумалась. Пяльцы выскользнули из ослабевших пальцев, с легким стуком упав под ноги, но девушка и не заметила. Она смотрела в открытое окно, навалившись грудью на подоконник, и смутное беспокойство начало зарождаться внутри: где-тот в районе желудка нервно затрепетало, распространяя дрожь по всему телу.

Палаша, шившая новое платье для своей барышни здесь же на скамеечке, недалеко от Лизы, тихонько встала и ушла, оставив девушку наедине с уличными звуками. Девка решила, что барышня заснула, так неожиданно тиха и недвижна стала Лиза. Но Лиза не спала, нет… она вспоминала, а, может быть, грезила… Бог знает какими словами можно описать охватившее её оцепенение.

Митя… Его серые с зелёным отливом глаза, как будто почерпнутые из лесного озера, то весело мерцающие, то загадочно-глубокие, то неподвижно-стальные мелькали у девушки перед взором, завораживая и… пугая? Да-да! Наконец, она нашла то слово, которым можно охарактеризовать хоть малую часть чувств, внезапно нахлынувших к сердцу. Да! Она боится…

Тут же эта мысль показалась до невозможности глупой и Лиза, фыркнув, как норовистая лошадка, заставила себя произнести внушительно, чтобы прогнать прочь внезапно утвердившуюся уверенность в своем страхе:

–Митя. Брат.

Она плохо помнила пору своего раннего детства, но знала, что иногда, хотя не часто, маленький Дмитрий проводил лето в имении. Смутно припоминала неподвижного, флегматичного мальчика с мелкими кудряшками на крупной голове. Впрочем, уже тогда ей было интересно наблюдать за братом…

Появление Дмитрия в имении в пору его взросления стало для Лизы необыкновенным потрясением. Он появлялся в Усадах всегда внезапно, всегда в окружении веселых, горластых друзей и мало обращал внимания на тонкую худую девочку с туго заплетенными косами. Да, по правде говоря, не замечал вовсе. Ну а Лиза наблюдала во все глаза: Митя был не таким, каким запечатлело её детское сознание. Он был быстр и подвижен, как была жива и разнообразна его речь. Он сочинял и декламировал стихи, неплохо играл на пианино и, казалось, старался всё испробовать и всё успеть. Лиза была очарована бурлящим блеском юности и незаметной мышкой наслаждалась наступившими в брате переменами.

Внезапно все изменилось. Брат исчез на целых три года, и Лиза вновь осталась предоставлена сама себе. Конечно, при ней всегда была чопорная, затянутая в извечно серое платье, мисс Мортон. Гувернантка успешно учила девочку английскому и французскому языкам, читала длинные проповеди о морали и этикете. По существу, она была единственным светским обществом молоденькой барышни. Поэтому, скорее от безысходности, чем от прилежания, Лиза была примерной ученицей.

Иногда, вместе с мисс, она встречалась с дочерями соседа-помещика Мещерского, такими же тихими и незаметными девочками, как и она сама. При встречах улыбались друг другу насквозь заученными улыбками и говорили степенно, как старые, обремененные детьми, матроны.

Лиза изнывала от скуки и не упускала случая, чтобы улизнуть от своей верной мисс. Находила, чем украсить свой досуг – скакала на лошади, оставив сопровождающего, старого дядьку Акима далеко позади, или, на худой конец, отправлялась на рыбную ловлю. Правда, удавалось ей это нечасто.

Она много читала – библиотека в имении была забита всевозможными тяжелыми фолиантами. А долгими зимними вечерами, когда глаза уставали от неизменного рукоделия при неверном трепетании свечей, старая нянька баловала девочку причудливыми сказками и жалобными тоскливыми песнями, сродни завывающему за стенами дома ветру.

Однажды зимним утром Митя приехал, не один: целая куча народа, разодетая в собольи шубы, расшитые тулупы; нарядные сани с медвежьими пологами; красивые кони, выдыхающие паром из трепетных ноздрей; потрясающие женщины и элегантные мужчины… все было ярко, необычно и празднично.

Брат небрежно чмокнул Лизу – замотанную по случаю мороза в невероятно огромную шаль – в щёчку и подтолкнул, как глупого щенка, в сторону самой ослепительной из прибывших женщин. Сказал:

– Моя сестра – Лиза.

– Можешь называть меня – Полина Александровна, – потрепав девочку по замерзшей щечке, снисходительно предложила дама.

Лиза не сумела ничего ответить. Она была вновь потрясена – Митя поразительно отличался от себя прежнего: исчезла его юношеская пылкость, а желание объять необъятное сменилось спокойной уверенностью.

Эта красивая дама… Полина Александровна, так и льнула к Дмитрию, никого не стесняясь. Благодаря этому Лиза смогла взглянуть на брата с неожиданного ракурса. Рассматривала самовольно изогнутые брови, суровые губы; слегка раздутые крылья носа придавали его лицу некоторую свирепость, особенно, когда он злился… а возникающая неожиданно улыбка стирала всю нарочитую твердость увиденного образа.

Почти желтые, волнистые волосы, которые брат не прятал под шапкой, не смотря на мороз, без конца привлекала внимание Полины, длинные тонкие её пальцы старались погладить, завладеть прядями… Из чего Лиза заключила, что они шелковисты и мягки, как лён. Глазами другой женщины Лиза поняла, что Митя очень красив.

А дама, заметив пристальный интерес сестры к персоне брата, не приятно пораженная этим, прошептала громко, явно рассчитывая на многочисленные уши:

– Странная у тебя сестра, Дмитрий, совсем, как лесной зверёк.

Обида захлестнула девочку с головой, но она вида не показала – лишь побледнела щеками и ещё выше вздернула замерзший носик. Кто бы ни была эта красивая дама, она не смеет обсуждать особу, в жилах которой, пожалуй, есть и малая толика царской крови. И брат непременно ей об этом скажет!

Но Мите небрежно ответил, даже и не взглянув на сестру, не увидев её обиды и разочарования:

– Оставь девчонку в покое.

Лиза заплакала лишь вечером. Проведя весь день среди блестящего общества и ощущая себя невидимкой, она убедилась в справедливости слов, сказанных высокомерной красавицей: она – зверушка! – никчемная, неуклюжая… А взгляд в зеркало довершил приговор: она – дурнушка!

В этом определении присутствовала толика правды, Лиза лишь только вступила в пору просыпающейся женственности. Всё её тело, готовое к преображению, сейчас представляло собой скопление угловатостей и неровностей, движения были неловки: то неожиданно резкие и суматошные, то на удивление медленные и неуклюжие. А лицо представляло собой настоящую головоломку – непропорционально вытянутое оно могло заставить лишь предполагать, что со временем организуется на этом живом полотне, то ли воплощенное совершенство, то ли невыразимое уродство.

Теперь Митя приезжал регулярно, привнося в сложившейся распорядок жизни Усад смятение и хаос. Легкие веселые вечера неожиданно перемежались шумными, тяжелыми попойками с неизбежными скоморохами и цыганами. Иногда это разнообразилось охотой на дрожащих зайцев и огненных лисиц. И всегда рядом с братом была какая-нибудь ошеломительная женщина, каждый раз новая. Блондинку сменяла брюнетка, а то и рыжая…

А однажды брат привез женщину, полную необыкновенной первозданной красоты. Дама сверкала масляными черными очами, тонкие, алые как кровь её губы непрестанно кривились, будто от неудовольствия… или от восторга?

– Не иначе, черкешенка, – прошептала тогда Дарья на ухо своей барышне.

Лиза просто заледенела от ужаса, ей дама показалась ведьмою.

Черкешенка, первая из привозимых женщин, заинтересовалась Лизой достаточно долго для того, чтобы хорошенько рассмотреть. Прошептала ей в лицо, слегка коверкая слова излишне твердым произношением, дополняя душу девушки еще одной порцией страха:

– Не распустившийся бутон в оковах зеленых шипов, все равно – роза…

После этого нянька долго кропила Лизино нагое тело святой водой и пришептывала-причитывала – боялась сглаза.

Черкешенка задержалась у Мити дольше всех. Он привозил её в Усады почти каждую неделю, заставляя православную челядь набожно креститься, а порой и плевать по углам. Лиза даже сумела привыкнуть к её неестественно белому лицу на фоне иссиня-черных волос и избавилась от суеверного страха перед женщиной. Хотя ярлык «ведьма» напрочь закрепился за дамой в её сознании еще и потому, что, наблюдая, часто замечала, как внезапно загорались глаза брата при взгляде на точено-меловое лицо и дрожали его руки при встрече с гибкими руками черкешенки. Иногда Лизе удавалось, в силу своей «невидимости», заметить гораздо больше, чем было позволено видеть воспитанной молодой барышне… Она видела, как Митя целовал обнаженные плечи… да и не только плечи, а все то, что было не спрятано под муаровой тканью платья. А спрятано там было, на взгляд Лизы, не так уж и много. Пожалуй, если бы экзотическая красавица попыталась нагнуться достаточно резко, то все её дарованные природой прелести выскочили бы на свет Божий. Больше всего поражало Лизу то, что черкешенка сама с готовностью подставляла, изгибаясь, свое тело под ищущие руки и губы брата.

Вначале, увидев эту сцену, Лиза растерялась, а потом покраснела и побежала, бормоча совершенно, как старая нянька:

– Срамница!

Моральные устои, постоянно вдалбливаемые настойчивой мисс Мортон, не позволяли девушке благородного происхождения наблюдать подобные сцены, а тем более, избави Боже, пробывать вести себя подобным образом. Лиза сделала единственно возможный для себя вывод: черкешенка – просто блудница, а Митя оскверняет себя, общаясь с подобной дрянью.

Девушка перестала вовсе выходить к гостям, сказавшись нездоровой, а сама молилась, чтобы Бог не оставил брата своей Благодатью, и изгнал проклятую ведьму.

И вот все кончилось так же, как и началось – внезапно. Митя перестал посещать Усады.

II

Год протянулся чредой похожих дней, и единственным развлечением Лизы был – уход за внезапно заболевшей мисс Мортон. Чопорная англичанка свалилась неожиданно и сразу: лицо, разметавшееся в жаре нешуточным лихорадочным румянцем, утратило свое холодное выражение, превращая заболевшую в пожилую, уставшую женщину.

Нянька отварила пахучих трав и поила гувернантку настойчиво, хотя мисс пыталась по началу сопротивляться, бормоча, что не признает шарлатанские снадобья. С лихорадкой справиться удалось, а вот надсадный кашель, раздирающий легкие, заставлял похудевшее тело мисс Мортон истончаться все больше и больше.

Доктор Штерн, посетив больную, сообщил встревоженной Лизе:

– Чахотка, барышня. Ничего не могу сделать. Даме нужно срочно уехать в более теплое место, подальше от наших лютых морозов.

– Ей некуда ехать. Мисс Мортон так долго служит нашей семье, что растеряла все свои родственные и дружеские связи. Я напишу брату, думаю, он сумеет нам помочь.

Лиза отправила Дмитрию длинное письмо с описанием всех более-менее важных дел, происшедших в имении, и лишь в самом конце упомянула несчастную мисс, присовокупив просьбу посодействовать исцелению наставницы. Сделала так не потому, что была безразлична к судьбе гувернантки – боялась, что брат сочтет её излишне впечатлительной и сентиментальной.

Время шло, а Дмитрий молчал, приводя Лизу в отчаянье. Мисс Мортон таяла на глазах и однажды утром тихо скончалась, не потревожив при этом даже кошку. Обида на брата крепла в душе девушки, напоминая снежный ком своими нарастающими размерами. Лиза искренне оплакивала свою мисс, понимая, что порой искала в её обществе недостающего материнского участия. Теперь еще большее одиночество окружало Лизу в Усадах…

Порой она ненавидела брата! Откуда ей было знать, что её послание – письмо, нераспечатанное находится в городском особняке Буланиных. Лежит на серебряном подносе в кабинете брата, изрядно покрывшись пылью, а сам Дмитрий Алексеевич уже несколько месяцев гостит в благословенной солнцем и морем Италии.

Таким образом, копя в сердце печаль и гнев, Елизавета Алексеевна, княжна Буланина провела еще год в подмосковном имении Усады. Это время вынужденного полного одиночества не прошло даром. Внезапно Лиза осознала, что может совершенно свободно располагать своим временем и (самое главное!) своими поступками. Лишившись наставницы, она в глазах челяди превратилась из маленькой девочки в полноправную хозяйку имения – со всеми спорами и вопросами стали обращаться к ней, минуя управляющего Дымова. Вначале Лиза смущалась, глядя, как убеленные сединами люди ожидают её решения. Впрочем, если бы Лиза взяла себе за правило чаще смотреться в зеркало, её смущение было бы не таким сильным: за два года она превратилась в весьма хорошенькую барышню, пусть высокую и худощавую, но стройную, с заметными выпуклостями там, где им и полагается быть.

Наступила весна, приближая Лизу ко дню восемнадцатилетия и, подобно пробуждающейся природе, девушка расцвела, хорошея день ото дня. Она сама чувствовала, как жизненные соки наполняют её естество всё безудержнее. Потребность в любви и ласке переполняли, но эти желания не пугали: выросшая на природе, она много видела и понимала. Вот и сейчас прекрасно осознавала, что за гремучая смесь бродит в наполненных солнцем, сладким дыханием весны жилах. Не сдерживаемая более железной волей своей покойной мисс, Лиза большей частью подрастеряла сковывавшие её условности и наслаждалась жизнью в Усадах, наверное, впервые.

Дарья, поспешно дошивающая новое платье к дню рожденья своей госпоже, восхищалась радостно:

– Барышня – красна, как солнышко! как цветок лазоревый! как в небе заряница!

Лиза в ответ смеялась, в душе желая, чтобы такие слова шептали другие губы – мужские губы. Именно мужского поклонения жаждала красота и гордость.

Вскоре ей предоставилась возможность пообщаться с представителем сильного пола. Нагрянувшие в Усады барышни Мещерские, были событием пусть и нежданным, но привычным. Напившись чаю, посплетничав, распрощались и укатили домой. Далее и случилось событие, которое можно было отнести к разряду неожиданности – приехал старший брат барышень Мещерских. Повод имел совсем пустяшный: Оля Мещерская забыла на веранде свой кружевной зонтик.

О всех соседях Лиза имела хорошее представление благодаря расторопности Дарьи. Девка нрава общительного имела приятельниц в составе дворни всех близлежащих соседей. Все пересуды, сплетни, версии событий проходили через чуткое Дарьино восприятие и, порой, пополнялись личным суждением служанки. Владимир Мещерский по сведениям Дарьи был приятным молодым человеком – не игрок, ни пьяница, немного ветренный… но кто не без греха?

Лиза встретила непрошеного гостя радушно: беззаботно и весело болтая, напоила чаем и пошла охотно прогуляться с ним до озера. Ей двигало чистое любопытство.

Любопытством был наполнен и Владимир: он уже много раз слышал от приятелей о загадочной княжне, затворницей сидящей в своем имении. Поговаривали, что барышня очаровательна… не врали! Княжна произвела впечатление не только внешностью, но и манерой общения – открытой и, пожалуй, вольной. Владимир улыбнулся, вот меру её расположения он и готов сейчас проверить.

Мещерский был собою не дурен и, когда хотел быть обаятельным, был им. Лизе было легко и весело. Она, наконец, услышала все те комплименты, которых жаждало её тщеславие и ожидала услышать ещё дюжину новых. Рядом не было недремлющего ока строгой наставницы, чтобы напомнить о неприемлемости такого поведения – уединиться с молодым человеком в поросших кустами холмах!

Атака Мещерского была внезапной. Он завладел руками девушки и рванул зубами завязки легкой косынки, прикрывающей грудь. В первое мгновение Лиза испугалась, собиралась закричать (как будто кто-то мог её услышать!), но замешкалась… Внезапно, некогда увиденная сцена с черкешенкой и Митей, ожила в её памяти, наполнив тело сладкой истомой. Она перестала сопротивляться, отдаваясь жадным рукам кавалера. Более того, подражая черкешенке, выгнулась, прижимаясь к мужскому телу. Зачем? Пожалуй, это можно было назвать жаждой познания.

Опьяненный нахлынувшей страстью, Владимир сделался груб и несдержан. Его ласкающие руки начали причинять боль, и Лиза решительно отстранилась. Она вовсе не собиралась подвергаться насилию. Решительно поправила на груди сбившуюся косынку и, как ни в чем ни бывало, повернула к дому, голос её звучал ровно:

– Кажется, мы немного далеко зашли, – изрекла она двусмысленную фразу. – Дарья уже ищет меня.

Мещерский был взбешен: так откровенно предложить себя! – и прерваться на самом волнующем месте! Ему хотелось бросить гордячку на траву и придавить своим телом и, пожалуй… ударить посильнее, чтобы не смела сопротивляться. Только одно соображение остановило его затуманенную страстью голову: перед ним была не дворовая девка, а княжна, имеющая братца – известного дуэлянта и вспыльчивого, как порох. По мере приближения к дому он остыл, и хитрый ум кавалера отметил, что ещё не все потеряно. Настойчивыми ухаживаниями, сладкими речами в скором времени он снова воспламенит гордячку (как показал предыдущий момент, это возможно!) – и возьмет своё, полностью, до конца… и не один раз. Владимир снова сделался сладкоречив. Когда литая ограда двора выросла перед ним, распрощался самым галантным образом.

Лиза ответила ему ослепительной улыбкой, а когда коляска с ухажером тронулась с места, отъезжая, сказала подошедшему Дымову:

– Гаврила, если господин Мещерский соизволит вновь посетить нас без приглашения, спусти на него собак. – Ничего не осталось в ней от ликующей дурочки, взгляд был непримирим и суров.

Гаврила прошептал ей во след тихо и, пожалуй, благоговейно:

– Вылитая Анастасия Павловна, упокой Господи её душу.

К Лизиному дню рожденья приехал Дмитрий, как всегда, не один – с большой компанией. И вновь рядом с ним красовалась незабвенная Полина Александровна, изрядно раздобревшая, но по-прежнему ослепительно красивая. Лиза наблюдала за гостями из-за приоткрытого ставня, не торопилась показывать свое присутствие, позволяя Дымову встречать приезжих. Это осторожное подглядывание позволило сделать несколько удивительных открытий. Оказалось, Полина стала увереннее обращаться с братом, порой в её манере проскакивали даже хозяйские нотки. Лиза подивилась такой глупости, даже она со своим скудным женским опытом поняла, как неразумно дразнить опасного зверя, скрытого внутри атлетической фигуры брата. Теперь ей не нужны были поводыри, чтобы понять эту очевидную правду, как не нужны были и чужие глаза, чтобы осознать дьявольскую красоту Дмитрия. Даже издали она ощущала неповторимый аромат красоты, силы и уверенности, витавший вокруг брата. Эта аура дурманила головы всем приехавшим дамам – они сновали вокруг князя, щебетали, одаривали улыбками, стараясь коснуться хоть краешка этой пьянящей смеси. Митя неторопливо прошел сквозь этот радостный гомон и поднялся на крыльцо.

Лиза поняла, что настал момент её появления на сцене, вздохнула и решительно засеменила навстречу высокой фигуре брата. В полутемном коридоре, после яркого утреннего солнца Дмитрий, должно быть, почувствовал себя ослепшим. Он замер, привыкая, и невозможно было понять – то ли он не видит приближающуюся сестру, то ли снова, как в прежние времена, она для него – бесплотное маленькое привидение… Лиза готова была плакать от разочарования и устремилась к выходу еще проворнее, теперь уже имея целью не приветствие, а бегство. Проскочить мимо, спрятаться в укромном уголке и не вылезать из своего укрытия, пока весь этот сказочный балаган не испариться из Усад!

Внезапно она почувствовала, что ноги её перебирают по воздуху. «Я научилась летать?» – проскочила безумная мысль и, чтобы удостовериться или опровергнуть она попробовала раскинуть руки, как птица крылья и… почувствовала тесноту объятий. Митя прижимал её к своему сильному телу, а губы его шептали жарко у самого уха:

– Куда спешишь, девица? Новенькая? Не знаешь, как нужно встречать хозяина…

Что это? Новая насмешка? Митя удерживал её на весу одной рукой, а вторая сильно и одновременно нежно поглаживала ей спину.

Лиза, наконец, поняла: он принял её за дворовую девку! Невероятная злость охватила душу, сцепив зубы, произнесла, как можно холоднее:

– Это – я, Митя. Здравствуй.

– Лиза?! – голос брата дрожал недоверием.

– Буду тебе признательна, ежели ты опустишь меня на пол, – отчеканила Лиза.

Он приблизил свои дьявольские очи вплотную, вглядываясь, и произнес тягуче, медленно разжимая руки:

– Жаль…

Это короткое слово так полно раскрыло характер их отношений в течение всей жизни… «Жаль, у меня такая никчемная сестра. Жаль, вечно мешается под ногами – вечная печаль-забота. Вот – могла бы хоть для чего-то сгодиться, и тут, выходит, все попусту – жаль!» – набатом застучало в голове Лизы. И тут это произошло! – бессловесная барышня-скромница умерла навсегда. Княжна вскинула свои карие с желтыми крапинами очи навстречу пригнувшемуся брату и четко произнесла:

– Одному Богу известно, сколько раз тебе еще придется произносить это слово.

Она выскочила на высокое крыльцо с белым от злости лицом, но улыбка её была ослепительна, а голос, как никогда, звонок и уверен:

– Я рада, – сказала Лиза с видом императрицы, приветствующей своих подданных, – видеть вас, господа, в Усадах. Дмитрий Алексеевич не взял себе за труд предупредить о вашем прибытии заранее, поэтому некоторые неудобства неизбежны.

И всё! Ни слова извинений, подобающих в таких случаях. Лиза с вызовом взирала на ошалевшие лица приезжих, прикидывая: сразу брат прибьёт её, или дождется подходящего случая? Митя был за её спиной. Она ощущала это кожей сквозь тонкую ткань простенького бумазейного платья.

Брат лениво бросил гостям, ожидавшим знака, как отнестись к подобной выходке (По крайней мере, он не убил её сразу!):

– Я действительно забыл сообщить Лизе о предстоящем визите.

– Жаль, – с вызовом закончила Лиза фразу за брата, и тут же ощутила на своём запястье его стальные пальцы.

– Эти неудобства не продляться слишком долго, – пообещал Дмитрий. – Пока приготовят комнаты, я предложил бы пикник на берегу озера. – Он притянул сестру ближе к себе и тихо поинтересовался, – Надеюсь, у тебя есть чем накормить эту голодную свору?

– О, не беспокойся! В придачу к этим, я смогу накормить целый эскадрон горлопанов, ежели тебе станет охота притащит их в Усады. – Тихо ответила Лиза и добавила громко, для всех, – наше Долгое столь прекрасно в сей ранний час… – поймала взгляд Полины и закончила, – к тому же, у вас нет выбора, дамы и господа…

– … жаль! – небрежно адресовала в сторону брата, начиная грациозный спуск по ступеням – ближе к гостям!

Если бы княжна сию минуту посмотрела Мите в глаза, немедленно прекратила бы свою опасную игру… а, может быть, и нет. В эти мгновения барышня поняла, что дразнить зверя не только опасно, но и захватывающе интересно.

На пикнике Лиза превзошла самое себя: подогреваемая злостью и жаждой мщения, была невероятно смела и обаятельна. Все кавалеры внимали только её беззаботному, как казалось, щебетанию, и не спускали с неё глаз. Дамы, напротив, хранили гробовое молчание, выражая тем самым полное неодобрение поведению хозяйки.

Улучив момент, Митя прошептал сестре:

– Ты захватила в плен всех присутствующих кавалеров, не всем это по душе…

Одарив небрежным взглядом тех, кому было «не по душе», Лиза картинно захлопала глазками, изображая наивную дурочку:

– Но… (хлоп-хлоп) у них остался ты! Неужто, этого мало (хлоп-хлоп)?!

– Нельзя вести себя, как ребенок, – с досадой сказал Дмитрий, впервые выступая перед сестрой в несвойственной ему роли наставника.

– Я давно не ребёнок. Смотри! – Лиза бесстыдно выгнулась, намеренно воспроизводя тот самый жест черкешенки, так поразившей в свое время.

Глаза Мити потемнели, превращаясь в бездонные омуты, и он сказал немного скучно, непонятное:

– Хорошо. Посмотрим, Лиза, куда это нас заведет…

Дух бунтарства немного поостыл, княжна смягчилась и с легкостью завоевала признание и женского контингента гостящих. Лениво-благостная атмосфера воцарилась над отдыхающими, как и должно быть по определению на пикнике, под сводами шелестящих листьев – на ветерке, не докучающим своими порывами, а ласкающим жарким дыханием зарождающегося дня. Вот только Полина, одна из всех гостей, продолжала смотреть на молодую барышню настороженно, с изрядной долей недоумения – будто не могла поверить в её существование в принципе.

Это выражение недоверия происходящему злило Лизу больше всего, не сдержавшись, она тихонько подошла к пышной красавице и произнесла тихо:

– Когда-то вы посчитали меня подобной лесной зверушке… – и неожиданно после такого покойного тона, громко рыкнула-гавкнула так, что красотка едва не свалилась с плетеного кресла. А Лиза громко засмеялась, – Не бойтесь, я не кусаюсь!

Глаза брата, наблюдавшие эту выходку издали, превратились в ледяные, и княжна заспешила к нему, приготовив на устах самую невинную улыбку.

– Я не знала, что она страдает от нервной болезни, – сокрушенно прошептала и добавила с заразительным озорством, – … жаль!

Митя ответил долгим пугающим взглядом, но Лизе было все равно. Сегодня она рассчиталась за свои прошлые страдания и была счастлива.

III

Один из гостей брата, барон с трудноусваиваемой фамилией, сказал достаточно громко (и Лиза услышала!):

– Дмитрий Алексеевич, как вам удавалось скрывать всё это время такой изумительный образец женского великолепия? Несомненно, сестра ваша произведет фурор при дворе.

«Образец женского великолепия»! – куда, как неуклюже… если не сказать больше, – Лиза готова была возмутиться. Брату это тоже не понравилось, ответил он сухо и небрежно:

– Ты ошибаешься.

Тут уж сразу позабыла об грубоватом комплименте – запаниковала: что значат слова Дмитрия? Может быть, собирается прямо сейчас постричь её в монашки? Лиза отважно послала собеседнику брата воздушный поцелуй. Митя тут же оказался рядом, молниеносно, будто их и не разделяло только что дюжина шагов.

– Прекрати свои дурацкие выходки, они дурного толка, – голос брата был не суров, а вкрадчив.

Княжна вспомнила свою безвинно усопшую наставницу, и черная злоба ударила ей в голову.

– Бедная мисс Мортон померла. Теперь некому следить за моей моралью. Жаль!!!

Больше Митя её не беспокоил. Он вернулся к Полине Александровне и проводил время у её ног, в прямом смысле: уселся на траву подле юбки с видом небрежным и неприступным. Если кто и шокировался подобной демонстрацией, вида не подал.

Это показное безразличие к Лизиному бунту должно было образумить девушку – не тут-то было! В этот день Дьявол руководил молодым гибким телом княжны.

Самое ужасное случилось после вечернего чая, когда первые сумерки затуманили синевой воздух. Мужчины переместились в дом и принялись за карты, а дамы остались на веранде. Лиза совсем освоилась среди гостей и смешила дам страшными сказками старой няньки. Она сознательно извлекала из своей памяти самые забавные; в её, внезапно созревший, план не входило намерение пугать женщин. Скорее, наоборот! Она намеренно возбуждала их любопытство к неизведанному. Когда внимание дам было полностью в её власти, Лиза сказала:

– У нас тоже есть водяной. Живёт у старой мельницы – там страшный омут! Девки ходят к нему гадать на жениха.

– Как так?! – воскликнуло сразу несколько любопытных голосов.

Лиза охотно пояснила:

– Пускают венок, – голос девушки приобрёл таинственность, – венки тонут у тех, кому не суждено скоро выйти замуж. Если суженый близко венок ходит по кругу… – барышня сделала страшные глаза и зашептала, – … а попади он в середину Лешачьей пасти, можно услышать имя жениха… если постараться, конечно!

– Сходим! – возбужденно воскликнула Полина Александровна.

Дамы зашушукались, обсуждая предложение, заманчивое, как не крути… и всё же не решились. Одна Полина была наполнена решимостью. Лиза предполагала, что гостья хочет услышать из омута имя Дмитрия.

– Елизавета Алексеевна, – она даже снизошла до просьбы, – сходим! Я горничную кликну.

Лиза небрежно пожала плечами и, тщательно скрывая свою радость, повела истомившуюся даму к старой мельнице. По дороге они сплели роскошный венок из луговой ромашки и Полина, одержимая идеей, бесстрашно пошла по шатающимся мосткам до самой середины заводи. Лиза не отставала, даже угрюмая горничная потащилась за ними следом. Вода внизу завивалась мелкими бурунами, создавая впечатление дышащего организма. Полина Александровна испуганно ахнула и готова была броситься обратно, но Лиза зашептала быстро:

– Бросайте, бросайте!

Венок опустился на воду и плавно заходил по кругу, приближаясь к центру водоворота, убыстряя и убыстряя свое движение… Горничная взвизгнула панически и помчалась на берег, топоча башмаками так, что мосток затрясся уже совсем угрожающе. Вскоре её голова замелькала между прибрежными кустами: испуганная девка мчалась прямиком в усадьбу.

Митя появился на берегу, когда белые ромашки поглотила зыбкая муть, а Полина нагнулась над водою, стараясь расслышать заветное пророчество… Лизе оставалось только слегка подтолкнуть даму, что она и сделала, резко переступив с ноги на ногу. Хилое сооружение качнулось, и Полина Александровна со страшным воплем полетела во влажную бездну…

Елизавета вовсе не хотела никаких трагедий и выбрала место, где омут хоть и был устрашающе быстр, но едва ли доходил до пояса даже десятилетнему ребенку. Однако, перепуганная Полина действительно была близка к смерти. Упав плашмя на воду, не попыталась встать на ноги, а упорно пыталась плыть, при этом истошно вопила и давилась волнами, поднятыми своими бурными действиями.

Князю пришлось изрядно потрудиться, вытаскивая перепуганную красавицу на сушу. Его великолепные сапоги наполнились водою, костюм покрылся бурыми пятнами грязи. Митя отдал страдалицу на попечение горничной (которую, встретив по пути, вернул обратно!) и строго приказал вести барыню прямиком к дому. Проводив угрюмым взглядом две ковыляющие фигуры, Митя поворотился в сторону неподвижной Лизы, так и оставшейся на мостках.

Лиза поняла: расплата близка и будет беспощадной. Брат приближался с мрачной решимостью на лице, хлипкие брёвна так и стонали под его тяжелыми шагами. Сумрак, сгустившийся еще больше – в одно мгновение, разом! (будто бы тьма шагала впереди фигуры брата, делая её расплывчатой!), представлял Лизиным глазам картину еще страшнее… Казалось, нечто неведомое (уж не сам водяной ли?!) приближается с горящими гневно очами…

Княжна не раздумывала более: сделав несколько торопливых шагов к центру плотины, зажмурилась и безмолвно бросилась в воду. Нет, не туда, где недавно барахталась Полина…, прыгнула в самую середину Лешачьего омута! Вода алчно сомкнулась над её головой и закружила сладко, будто старая нянька прижала к своей груди, припевая и баюкая. Лиза и не знала, что расставаться с жизнью так просто и совсем не страшно… Только откуда-то снизу поднималась ледяная волна, окутывая ноги, подбираясь всё выше и выше. Но какое это имело значение? Лиза, наконец, обрела то, чего ей всегда не хватало – умиротворённость. Она покорно закрыла глаза, в последнюю минуту гаснущим сознанием – с вспыхнувшим неожиданно страхом! – понимая, что ледяная струя коснулась сердца…

Наверное, она умерла и попала в Ад. Расстаться с жизнью добровольно – тяжкий грех. Конечно! – за неё уже принялись черти, сдирают кожу с рук, с ног… а во рту страшная горечь и ужасно щиплет нос.

Так и надо! Лиза стоически принимала ниспосланную на неё кару. Теперь уже жгло грудь, спину… Лиза закричала громко, чтобы прогнать мохнатых прочь, но лишь закхекала, с ужасом ощущая, что лицо, грудь увлажнились. Наверное, ОНИ принялись выкачивать из жил кровь! Девушка тихо заскулила, понимая, что не в праве роптать, раз сама выбрала свою участь. Она впала в оцепенение и не сразу обнаружила, что характер пыток изменился. Теперь тело её было возбуждаемо лаской. Как будто все сегодняшние господа, которым она безрассудно кружила головы, облепили её истерзанную плоть. Их неистовые руки лихорадочно скользили везде, заставляя тело вздыматься в невыразимом экстазе… И это было хуже любой боли! Лиза вновь попыталась закричать, протестуя, и с удивлением услышала свой тихий стон, похожий на мяуканье котёнка. Потом её уши уловили что-то ещё – знакомое и привычное, явно не могущее находиться в Аду: мягкий шелест и цвирканье и… ещё что-то… что-то…

– Лизонька…

Этот шепот заставил девушки приоткрыть ресницы.

Митины глаза, тёмными провалами выделявшиеся на бледном лице, смотрели на неё с живым участием. Лицо брата было необыкновенным – потрясённым и иступлённым одновременно…

Вот тогда Лиза впервые испытало то чувство, которое пыталась определить сейчас, привалившись на залитый солнцем подоконник. Беспокойство, переродившееся в страх? В самом деле, это было оно?!

А тогда она посчитала, что внезапно замёрзла, и попыталась обнять свои плечи руками. Её ладони наткнулись на куски разодранного платья, и Лиза скорее разбросала руки в сторону, боясь обнаружить новые неожиданности.

– Нельзя быть такой безрассудной, – тихо сказал Митя.

Она почувствовала на своём, видимо полунагом теле, мокрую ткань наброшенного мужского сюртука. Лиза зажмурилась: брат бросился за ней следом в Лешачью пасть – бездонный омут… и вытащил полумёртвую (или полуживую?). Лиза зажмурилась еще сильнее, впервые в жизни она не хотела знать больше.

Дмитрий принёс сестру в дом на руках и передал в руки перепуганной Дарье. Фигура его, мокрая, облепленная тиной, была устрашающа, и никто не посмел обратиться к нему с вопросами. Он сам сёл нужным пояснить, бросил сухо:

– Княжна поскользнулась, упала в омут.

Лиза увидела брата на следующий день, ближе к полудню. Он прислал за ней Дарью. Княжна послушно пришла в библиотеку.

Митя стоял у окна спиной к входу. Лишь только девушка прикрыла за собой дверь, сказал ровно и даже скучно, не оборачиваясь:

– Ты сегодня же отправишься к нашей троюродной бабке в Рязань. Я пришел к выводу, что тебе рано жить без старших в доме. Твоё безрассудство едва не стоило тебе жизни.

Этот странный тон ударил по напряженным нервам княжны, как хлыст. Она спросила дрожащим (нет, не от страха, скорее, от недоумения) голосом:

– Что я буду делать в обществе старухи, страдающей икотой и несварением желудка?

– То же, что и здесь, душенька. Читать, музицировать, вышивать, скучать.

– Я никуда не поеду! – теперь это был протест ярости: брат снова собирается превратить её в невидимку.

– Хочу тебе напомнить, Лиза, – он так и не повернулся. – Я, князь Буланин, в силу своего возраста и положения, являюсь твоим опекуном. И, как опекун, я считаю: лучшим для тебя местом будет Рязань.

Лиза в пылу праведного гнева хотела возразить, что разница в шесть лет не является таким уж огромным промежутком, чтобы возомнить себя всемогущим старцем, ответственным за неразумное дитя. Митя не дал ей и рта открыть, продолжил всё тем же бестрепетным тоном:

– Я намерен провести лето в Усадах, ещё и поэтому тебе необходимо уехать.

Мысли Лизы скакнули в другую сторону и, прежде чем разум сумел удержать от опрометчивых предположений, она выпалила:

– Это Полина требует моего отъезда?

Митя, запнувшись на мгновение, ответил:

– Да.

Лиза каким-то шестым чувством поняла его ложь: кто посмеет указывать князю Буланину?

– Согласись, у неё есть на это некоторое право.

Брат, наконец отворотился от окна. Лицо его было напряженным и каким-то до боли беззащитным… совсем не соответствовало выбранному тону. И Лиза внезапно почувствовала, не разумом, а естеством, справедливую необходимость его требования. Девушка выпалила, потрясённо:

– Я уеду, Митя, сегодня же.

IV

Она провела в Рязани больше двух лет, сопровождая бабушку Пульхерию Львовну на чаепития и посиделки, читай вслух свои любимые книги, Бог весть, для чего! – старуха была крепко туга на ухо. «С таким же успехом могла бы жить в монастыре», – в который раз говорила себе Лиза и вновь возвращалась мыслями к прошлому.

Лицо Мити, одержимое непонятным, но таким тревожащим состоянием (да и как назвать смесь страха, радости, восторга и ненависти, которую увидела на его лице после злополучного «утопления»?), преследовало княжну даже во сне. Иногда она снова переживала те чувства, которые испытала на грани жизни и смерти, задавая себе вопрос с леденящим душу спокойствием: действительно ли всё случилось в её воспалённом воображении? Развеять сомнения мог только брат. Лиза страшилась встречи с ним, понимая, что непременно захочет узнать, тревожащую правду.

Но князь Буланин будто забыл о сестре! До Лизы доходили отдалённые сплетни о предполагаемой женитьбе брата на дочери генерала Никитина. И доводы приводились разумные: князь из столицы перебрался жить в Москву, зачастил с визитами в генеральский особняк и на прогулках вместе с Софочкой Никитиной их замечали… И будто старая княгиня Буланина – сто пятилетняя прабабка, все ещё живущая в большом доме на набережной в северной столице, на удивление крепкая и разумная особа – прибыла в столицу старую, чтобы разрушить сей возмутительный мезальянс. И даже привезла с собой замену – подходящую партию для беспутного правнука. На что правнук ответил ей прилюдно:

– Разве я – не князь Буланин, чтобы поступать так, как мне вздумается?

Было ли это правдой? – Лиза не знала. Однако, мезальянс не состоялся, брат остался холост. Вскоре после этих слухов Лиза получила письмо, предписавшее вернуться в Усады. Она с радостью покинула причитающую Пульхерию Львовну.

Длительное общение со старыми домоседками не прошло для девушки даром, она ощущала себя умудрённой жизнью и опытом дамой. И выглядеть стала иначе! Пора бурной, цветущей молодости прошла, зато черты приобрели законченность и завершённость. Теперь это была спокойная, благородная красота, захватывающая с первого взгляда своим совершенством.

В Усадах Лиза провела часть весны и лето, постепенно оттаивая от затхлого влияния захолустья. И вот теперь, когда природная живость взяла верх над, просочившейся в душу, ветхостью, научив вновь радоваться жизни… Брат приезжал! – снова внося смятение и неуверенность.

Лиза оттолкнулась от подоконника, наполняясь решимостью. Теперь она – не прежняя глупая девочка и не позволит обращаться с собой, будто она – по-прежнему, глупая и б е з р а с с у д н а я. Приняв такое решение, приободрилась, кликнула Дарью.

– Приготовьте комнаты для гостей – все! И флигель! Митя никогда не приезжает один. Не думаю, что привычки изменились. Да, пусть напекут побольше ватрушек – Митя их любит.

Она закружилась по дому, давая всё новые указания, и к вечеру свалилась от усталости, чего, собственно, и добивалась… Но благодатный сон не пришёл, с двойной силою обрушив во тьме все сомнения и страхи на отяжелевшую голову. Лишь под утро девушка забылась тяжёлым мимолётным сном.

Дарья ворвалась в горницу, топоча босыми ногами норовисто, как всполошившаяся утка.

– Барышня, вставайте! – потребовала решительно, таща на себя пуховое одеяло с тела своей хозяйки.

Лиза, вцепившись в шелковый край, сопротивлялась, пробормотала с угрозой:

– Пора приучить тебя говорить «ваша светлость».

Дарья в ответ добродушно рассмеялась:

– Вот выйдете замуж, тогда и будете – ваша светлость. Поднимайтесь, скоро Дмитрий Алексеевич прибудут, а вы не одеты, – вычитывала служанка бойко и, вдруг, совершенно не связано с предыдущими словами, закончила, – … и непременно нужно идти в церковь.

Лиза сердито уселась в кровати:

– Надену синее платье, – заявила решительно.

Дарья поджала губы, по её разумению, можно было выбрать наряд поскромнее. Однако, Лиза не собиралась предстать перед Митиными гостями провинциалкой. Синее платье было сшито по последней моде: открывало довольно смело высокую грудь и обхватывало талию так плотно, что Лиза представлялась себе перезревшим гороховым стручком. Но, несомненно, все эти неудобства стоили того, девушка выглядела очаровательно. Волосы она заплела в тугие косы и безыскусно уложила на голове венцом, приобретая, воистину, римское совершенство.

Время шло, а шума подъезжающих разноголосых экипажей и карет не было слышно. Лиза бродила у окна в библиотеке, с облегчением и разочарованием (одновременно!) понимая, что брат передумал.

– Он не приедет, – сказала громко.

– Я здесь, Лиза.

Митя стоял в дверях в пропылённом, щегольском сюртуке, сжимая руками в перчатках хлыст. «Приехал верхом, без вещей, – отметила сестра, устремляясь навстречу, – значит, один и ненадолго». Она присела в положенном случаю реверансе – выглядело глупо! – как перед незнакомцем. Поэтому решительно поднялась на цыпочки и потянулась губами к покрытой пылью щеке брата. Он не позволил, остановил на полу-движении:

– Постой, я посмотрю на тебя.

Дьявольские очи впились в её лицо с какой-то мрачной решимостью, и Лиза ощутила, как каждая клеточка тела завибрировала.

– Я скучала по тебе, Митя… – пролепетала она очевидную для себя ложь.

Глаза Мити вспыхнули, как раскалённые звёзды, грубая кожа перчатки коснулась её подбородка, подтягивая лицо ближе …

– Неужто… – протянул Митя одним дыханием, почти неслышно.

Лиза почувствовала, исходящий от него, запах водки. Зажмурив глаза, она ткнулась губами бестолково, даже не поняв, чего коснулась, и поспешно отступила назад.

– Вижу, время, проведенное в глуши, пошло тебе на пользу, – внезапно язвительно сказал брат.

Лиза, дававшая зарок не быть безрассудной, выпалила, не думая:

– Отвези ты меня в столицу, было бы лучше.

Засмеявшись раскатисто, но не искренно – напоказ, Митя ответил почти весело:

– Ты напомнила мне о цели приезда. Поговорим! Лучше взять быка за рога сразу, не так ли, Лиза?

Девушка нерешительно кивнула, прекрасно осознавая, что не хотела бы подходить к этому «быку» ещё лет двести.

– Тебе исполнился двадцать один год… – Он стремительно прошел вглубь комнаты и опустился на диван.

Лиза была вынуждена присесть рядом и изобразить на лице живое участие. На самом деле ей хотелось выпалить: «Ещё чуть-чуть и помру старой девой!»

Брат усмехнулся:

– Тебе не суждено остаться в девках.

Казалось, прочитал её мысли!

– Согласно воле нашего отца, я обязан выдать тебя замуж по достижение тобою двадцатиоднолетнего возраста. – Брат улыбнулся и развел руками. – Я привез тебе жениха! – потому и приехал.

Лицо Лизы запылало, нет, не от девичьей стыдливости – от гнева! Её – княжну Буланину приткнуть, как залежалый товар!

– Лиза, – брат внушительно взглянул в её негодующие очи, – это не подлежит обсуждению. Я выполняю волю покойного отца так, как она записана на бумаге. Ты знаешь, он оставил четкие распоряжения на случай своей смерти.

О! Она знала! Ещё мисс Мортон предупреждала в своё время, что по какой-то глупой прихоти, отец желает, чтобы дочь жила затворницей в Усадах, и лучше ей свыкнуться с этой мыслью заранее. А теперь оказалось, поручил выдать замуж втихую! За что?! Лиза готова была ругаться самым безобразным образом, но сумела произнести на удивление спокойно:

– И мой будущий муж – толст, лыс и стар…

Митя был восхищен её самообладанием:

– От чего же, душенька? Я вовсе не прожжённый негодяй и понимаю, для чего нужны мужья хорошеньким девушкам. Сейчас твой будущий муж придёт, и ты убедишься.

Они оба замерли, прислушиваясь к шагам в коридоре, зазвучавшим, как по мановению волшебной палочки… Для Лизы они звучали ударами молота.

Человек замер на пороге, встреченный внимательной парой глаз – Лизиных глаз (Митя на вошедшего не смотрел, отвернул взгляд в сторону, будто уже успел насмотреться…). Лиза отметила: действительно, не стар, хорошо сложен и, пожалуй, красив…

– Видишь Лиза, – нестеснительно объявил брат, продолжая смотреть в никуда, – Я позаботился о том, чтобы у тебя были красивые дети.

– Должно быть, он – нищ, как церковная мышь, – мрачно предположила Лиза, продолжая сверлить пришельца взглядом.

– Отец наш был зол, но не глуп, – возразил князь.

– Из чего я заключаю, что он – не беден.

– Да.

– Прекрасно, значит, в старости мне не придется клянчить у тебя кусок хлеба, – вздрагивающим от злости голосом произнесла Лиза.

– Душенька, отец оставил за тобою Усады и вполне приличную сумму золотом.

– Вот как! – злость сменилась холодной яростью. – В нём должен быть ещё недостаток, помимо горбатого носа, – высокомерно объявила Лиза – в этот момент она была царственно красива.

Эта сцена была безобразна своей циничностью: они обсуждали гостя, будто он и не стоял перед ними… и ни один из Буланиных об этом не заботился. Лиза это понимала.

Пришлый господин не оскорбился, более того, в его глазах княжна разглядела смешинки.

– Разрешите представиться – граф Сен-Левен.

– Ах, вот, что с ним не так! Он – англичанин.

– Ты испытываешь неприязнь к иностранцам?

Лиза не ответила, другая сцена предстала у неё перед глазами… «Ты сегодня же отправишься к нашей троюродной бабке в Рязань!» Брат всё это затеял, чтобы избавиться от неё – сомнений нет! Лиза поднялась с дивана, гордо выпрямилась.

– Отчего же, граф Сен-Левен ничем не хуже любого другого жениха, которого ты мог бы навязать мне по праву опекуна. Скорее всего, он – лучший… Вот только его горбатый нос!

Девушка подошла к предполагаемому мужу и сделала неглубокий книксен. Сен-Левен склонил голову в знак почтения и тихонько прошептал:

– Мой нос не так уж и страшен, согласитесь…

Он был прав, небольшая горбинка не портила его лица, а придавала мужественности, не позволяя красивым чертам обрести слащавости. Лиза невольно засмеялась, определяя, что «жених» начинает ей нравиться. Она предложила:

– Идёмте, я покажу вам дом. У нас, конечно, не английский замок, но мои Усады мне дороги.

По мере того, как мило щебечущий голосок сестры удалялся, лицо Дмитрия мрачнело все больше.

Сен-Левен оказался милым и весёлым. Он не сыпал комплиментами, но порой так взглядывал на Лизу, что на ощущала всю свою привлекательность. Княжна наслаждалась обществом графа в полной мере, но при этом беспокойство не покидало её: Митя пил весь день, не пьянея, а превращаясь в живого мертвеца.

Наконец, она не выдержала и тихо сказала брату:

– Митя, прошу тебя, иди приляг.

Брат в ответ пронзил её страшным взглядом:

– Конечно! Разве не за этим я сюда приехал? Я вам мешаю? Конечно, я удалюсь.

Брат покинул гостиную, и весь остаток дня Лиза его не видела. Несколько раз осторожно проходила мимо его комнаты, прислушиваясь… Было тихо. Митя, действительно, уснул?

V

Вечер прошел прекрасно. Лиза с гостем пили чай на веранде среди мягкого шелеста сада и цвирканья неугомонных кузнечиков. Граф был прекрасным рассказчиком. Он с юношеским пылом повествовал о своих путешествиях по разным странам, иногда от живости речи сбиваясь на английский. Это не служило препятствием – Лиза прекрасно знала английский.

Уже лёжа в постели, княжна долго размышляла и поняла, сколь притягательно провести жизнь рядом с таким спутником, пусть даже вдали от любимых Усад. Ибо граф недвусмысленно дал понять, что не собирается надолго задерживаться в России, и в скором времени с женой (если княжна окажет ему честь, конечно!) отбудет к родным аглицким берегам.

Ещё Лиза поразилась дьявольской изобретательности Дмитрия – он знал, чем можно сломить её сопротивление, не прибегая к открытому принуждению… Вот только вопрос: «К чему всё это?» – не захотела обдумывать, боялась, что облечёт в слова ту правду, о которой догадывалась, которую хранила в глубине души за семью замками… Заснула она с мыслью о неизбежности отъезда.

Пробуждение её было внезапным, будто кто-то сказал тревожно в самое ухо: «Проснись, Лиза!». Еще не открывая глаз, она знала, что у двери стоит человек. Он медленно приближался, держа свечу в вытянутой руке. Сквозь частокол ресниц княжна видела его обнаженную грудь, мелькавшую в прорези распахнутой рубахи… Когда свеча замерла у изголовья, девушка распахнула очи и спросила отважно:

– Ты пришёл пожелать мне «спокойной ночи», Митя?

Пристроив подсвечник на столик, он, молча, присел на край кровати. Казалось – он, как во сне. На самом деле Лиза знала, каким-то внутренним чутьём, – за этим почти сомнамбулистическим спокойствием скрывается, борется клубок противоречивых чувств. Она судорожно вздохнула, отвлекая брата от погруженности во внутренние ощущения. Митя повернулся к её лицу и долго разглядывал каждую чёрточку. Он захватил в плен её руки, метнувшиеся прикрыть одеялом грудь, и завёл вверх. Теперь он нависал над ней, жёлтые кудри, упавшие на лицо, не могли закрыть пугающую бездну его глаз.

– Поцелуй меня, Лизонька, – попросил он хрипло.

Лиза не могла пошевелить даже кончиками пальцев…

– Поцелуй меня! – просьба превратилась в приказ, а глаза наполнились тёмным, переливающимся – как живым! – гневом.

Именно эти, «отдельно живущие» от тела глаза, заставили Лизу приподнять голову и чиркнуть по его подбородку сухими губами.

– Не так, Лизонька… – голос был полон сожаления.

Два жадных существа – «отдельно живущие» от тела – увеличились в размерах и начали неуклонно приближаться. Лиза, парализованная их игрой, сумела лишь прикрыть веки…

Губы Мити с тихим бормотанием заскользили по её лицу, не задерживаясь ни на чём конкретно. Они ласкали её всю! – будто пламенем обжигая кожу… Теперь, то сомнительное знание, запертое далеко за семью замками, обрело форму уверенности – такое уже было! Там, на берегу, среди жалящей осоки…

Наверное, это сон?! Да и Митя ли пришёл к ней?.. Дьявол! Сам Сатана! Почувствовала, как расползается под его пальцами сорочка и огненный дождь охватывает шею и плечи… Вот огнедышащий дракон замер над её грудью, а потом почувствовала боль, но такую сладкую, что выгнулась со стоном, требуя ещё.

Он впивался в её груди почти с жестокостью, оставляя на нежной коже следы своей безудержной страсти; прикусывал набухший сосок до пронзительной боли и тут же нежно успокаивал влажным языком.

Давно свободные Лизонькины руки впивались в крутые мужские плечи, не осознавая этого, оставляя сквозь ткань кровавые дорожки от ногтей. Дрожь сотрясала повлажневшее тело девушки, она почувствовала, как спасительное одеяло соскользнуло в сторону, обнажая её всю перед Дьяволом.

– Я не сделаю, чего ты не захочешь…

Какие глупые слова! Она хочет! Всего!

Лиза выгнулась, приподнимая бёдра…

– Ты убиваешь меня, Лизонька…

Какое ей до этого дело?! Она умирает сама! Сейчас непременно умрёт, если клокочущая внутри лава не найдёт выхода. Раздвинув нежные бёдра, Митя припал губами к страждущей плоти…

Она не умерла, лишь закричала громко, когда пульсирующий внутри шар взорвался, сотрясая тело волнами наслаждения. А потом она умерла… на несколько минут…

Лиза услышала стук в дверь и тревожный шепот Дарьи:

– Барышня, барышня, что с вами?

– Пошла прочь!

Суровый Митин голос раздался над самым ухом, и Лиза поняла, что лежит в его объятьях. Слёзы заструились по её щекам.

– Ведь ты – мой брат, Митя, – прошептала она потерянно.

Дмитрий провёл по её спутанным волосам ладонью.

– Видит Бог, Лиза, я сопротивлялся, как мог.

– Это грех, Митя.

– Не терзайся, душенька, это – мой грех. Ты, как и прежде, девственна.

Лиза тяжело вздохнула:

– Это говорит лишь о том, что ты менее безрассуден… Бог знает, что душой я – твоя, давно. С того самого момента, как ты спутал меня с дворовой девкой… – Сквозь влажную пелену, застилавшую очи, Лиза увидела внезапно просветлевшее лицо брата.

– Мы поженимся, Лиза. Уедем! Хоть в Англию, хоть к чёрту на кулички! Уедем туда, где нас никто не знает.

Он, действительно в это верит? Глупый…

– Бог карает кровосмешение больными детьми.

Митя был неудержим.

– Старая нянька знает всякие травы, этого можно будет избежать.

Первый луч беспокойства промелькнул в опустошенной душе княжны. Она приподнялась на локте, пристально всматриваясь в лицо брата.

– А наследник? Княжеский род Буланиных требует продолжения.

– Это самая пустая проблема, – Дмитрий смеялся. – Я произведу мальчика от какой-нибудь здоровой девки, и мы объявим его своим сыном. Не вижу беды, коли в нём будет чуть меньше княжеской крови.

Лиза побледнела:

– А что буду делать я, пока ты будешь производить наследника? – толкнула Митю в грудь, поднялась во весь рост, груди её дрогнули от резкого движения.

– Лиза!

– Наверное, наблюдать, чтобы все прошло, как по маслу! – Голос звенел от ярости.

Дмитрий попытался притянуть разгневанную девушку к себе – не тут-то было! Лиза птицей порхнула на пол.

– Ты вознамерился украсть моих детей? У меня будут дети – много! И ты к ним не будешь иметь никакого отношения. Я даже не скажу им, что у них есть дядя.

– Лизонька, – голос Мити стал угрожающе мягок, – хочу напомнить тебе, ты – полностью в моей власти. – Теперь Митя был полон высокомерия. – Кто помешает мне просто пользоваться тобой? Наш друг Сен-Левен? Я прикажу забить его насмерть, а труп бросить в омут. Ведь ты знаешь, там его никто не найдёт.

Он тоже поднялся с кровати.

– Я предложил тебе самый лучший выход из положения.

– Ты мог бы отпустить меня…

– Нет, Лиза, – князь направился к двери. – Ты – моя, и ничья больше. Подумай, времени у тебя немного – всего лишь до утра.

Лиза окаменела. Нагая, в накидке из спутанных волос, она была прекрасна.

Окликнула брата:

– Митя, я вспомнила… только сейчас. Ведь наш отец задушил матушку, прямо вот здесь – на этой кровати. Я не спала тогда, я видела…

Она не сказала ему ничего нового – он даже не вздрогнул.

– Что ж, теперь ты знаешь, какая кровь течёт в моих жилах.

Дверь мягко закрылась, а Лиза опустилась на колени перед образами. «Может быть, и не такой страшный грех? – вопрошала она небеса. – Не воровство, не убийство…»

А что же это? Лиза решительно поднялась: ради разгулья плоти потерять свою чистую душу!.. и ещё дети…

– Дарья!

Лиза заметалась по комнате, выбрасывая вещи из сундуков, но тут же остановилась, осознав, что обыкновенное бегство ей не удастся. Дарья неслышно скользнула в горницу, глядя на свою барышню круглыми глазами, в уголках которых копились непролитые слёзы. Княжна понимала, что думает девка, но времени для объяснений совсем не было. Лиза накинула халат прямо на голое тело.

– Проводи меня к графу.

Сен-Левен встретил княжну при полном параде, даже сюртук был наглухо застёгнут.

– Вы не спите, граф? – Спросила Лиза от полной растерянности: не смотря на решимость, не знала, как начать разговор.

Сен-Левен ответил холодно:

– От природы обладаю отменным слухом, от того и не успел заснуть.

Лиза сразу успокоилась: понятливый, тем проще! Она даже была рада, что не придётся ничего объяснять. Так и сказала, напрямую:

– Тем лучше. Значит, вы понимаете, что мне необходимо уехать, немедленно. Без вашей помощи мне это вряд ли удастся.

Англичанин смягчился, быть джентльменом было заложено в крови:

– В помощи вам не откажу.

– Не скрою, это опасно – Митя вам не простит.

– Переживу это несчастье, – граф весьма беспечно усмехнулся.

– Боюсь, вы не понимаете… Джон? – Лиза кивнула головой, пробуя на звук его имя. – Джон… Иван, по-нашему… Ваня. Вы не понимаете, Ваня, он может быть очень жесток.

– Я буду готов к этому.

– Значит, вы мне поможете?

– Да.

Посвятив англичанина в свой бесхитростный план, княжна спросила:

– Скажите, Ваня, почему вы изъявили желание взять меня в жёны? Вы понимали, что всё не так просто?

– У меня есть маленький сын, – Сен-Левен грустно улыбнулся, – от женщины, которую я любил. Она умерла. Она была совсем не знатного рода… Князь обещал мне, что вы согласитесь признать мальчика своим сыном. Тогда я смог бы без всяких кривотолков объявить Патрика своим наследником.

Теперь Лиза поняла, откуда брат почерпнул возмутившую её идею о наследнике рода Буланиных. Печально развела руками:

– Снова дети…

Сен -Левен со своим слугой отбыл из Усад тот же час. Граф пошел к Дмитрию Алексеевичу незамедлительно, едва Лиза покинула его комнату. Объявил без обиняков:

– Прошу простить меня, князь. Оказалось, что условия сделки для меня неприемлемы.

Митя, поднявшись с мятой постели, огромной угрожающей тенью надвинулся на англичанина.

– Считаешь, княжна не достойна принадлежать твоему роду? – Он был обманчиво сдержан в своём гневе.

– Елизавета Алексеевна – вам сестра по Божьей воле, – тихо, но твёрдо откликнулся граф, – и в том нет моей вины.

– Езжай, Бог с тобой, – сник князь и вдруг закричал страшно, уже во след уходящему Сен-Левену. – Не боюсь ничьего суда – ни людского, ни Божьего!

Этот крик разнесся в притихшем сумраке ночи беспрепятственно, долетел и до Лизы, которая вместе с Дарьей ожидала графа на берегу Долгого озера. Она не разобрала слов, но поняла его боль и беззвучно заплакала, слизывая языком солёные капли с губ.

Даша неожиданно запричитала, закрестилась:

– Убьёт он нас, барышня. Разорвёт на части и собакам бросит. Аспид! Сестру свою обидел, сиротинушку горьку-у-ую-у-у…

– Дура! – Лиза замахнулась на воющую девку, но не ударила, а безвольно уронила руку вдоль тела. – Я не со страха тогда кричала, а от счастья…

Дарьины глаза округлились до невероятных размеров, а слёзы перешли в безудержную икоту.

– … а если ты, дурища, болтать будешь про Дмитрия Алексеевича, язык тебе отрежу!

Цокот копыт и стрекот колес приближающегося экипажа заставил княжну замолчать и взять себя в руки. Граф Сен-Левен увидел перед собой бледную, но спокойную женщину.

Изрядно умотавшись по раскисшим дорогам (дождь лил семь дней к ряду!), Лиза прибыла в Санкт-Петербург ближе к полудню. Карета, предоставленная графом Сен-Левеном, доставила княжну к старому, но всё еще величественному, особняку Буланиных.

Старая княгиня изволила почивать, и, поскольку посетителей в столь ранний час не ожидали, пришлось Лизе вместе с Дарьей сидеть прямо в людской, промокшими и усталыми. Всякому ожиданию приходит конец: они дождались – старуха соизволила подняться, откушать чаю и лишь после этого вышла к непрошенным гостям. Шла, опираясь на толстую клюку, но держала своё сухое тело ровно.

Лиза ощутила неприязнь бабки кожей, но нашла в себе силы улыбнуться и низко присесть в поклоне.

– Раз приехала – проходи, – вместо приветствия бухнула старая ведьма неожиданно гулко, будто в бочку прокричала.

Лиза всю дорогу думала, что расскажет бабке: то решала исповедаться, как на духу, то – не говорить вовсе ничего… А сейчас, чувствуя сверлящие буравчики старухиных глаз, пролепетала:

– Мы с братом поссорились. Я в Усады не вернусь.

Неожиданно старая княгиня сменила гнев на милость:

– Хорошо, милая, испей чайку и отдыхай – утомилась с дороги. Осип!

Крепкий мужик в роскошной ливрее, но с совершенно крестьянским лицом – круглым и щербатым, появился, как из-под земли вырос.

– Приготовь Елизавете Алексеевне комнату, перину взбей – да мухой!

Когда Лиза спала, раскрасневшись под огромной пуховой периной, княгиня Буланина уже знала, что делать с внучкой. Допрошенная со всей строгостью Дарья рассказала всё, и старая барыня влепила девке увесистую плюху, ворча:

– Мерзавка! Не уберегла! – и, углядев в тихом поскуливании девки нотки протеста, заорала грозно, – Сама бы под него легла, непутёвая! Небось, не убыло бы.

На следующий день княгиня сообщила свою волю правнучке, ничего не объясняя:

– До Покрова выдам тебя замуж.

VI

Покров приближался, предваряемый выпавшим снегом и лёгким морозцем.

Лиза жила у бабки, в общем-то, неплохо. Задавшись целью выдать правнучку замуж, княгиня брала её с собой на все приёмы и балы, на которые прежде и не подумала бы ехать, от этого была брюзглива и неприветлива. Воли на всех этих торжествах Лизе не давала – чёрной наседкой сидела рядом, пронзая не в меру зарвавшихся кавалеров, как куропаток вертелом. Лиза, не привыкшая к разгульной жизни большого города, пожалуй, и не возражала такому порядку вещей. Митя не появлялся, хотя она слышала, что брат вернулся из имения в Москву…

Вскоре княгиня объявила, что сделала свой выбор: Лиза выйдет замуж за князя Кутепова. На самом деле это было решено старухой сразу, в тот день, когда смотрела на спящую правнучку. Медлила потому, что явная поспешность могла породить слухи. Теперь же, когда приличный случаю срок был соблюдён, везде зашушукались о предстоящей свадьбе восьмидесятитрёхлетнего Кутепова и молодой княжны Буланиной.

Лизе было всё равно. Она взглянула на круглую миниатюру, изображающую крепкого седого старика, которую бабка сунула ей в руки – для ознакомления! – и покорно кивнула головой, понимая, что выбора у неё нет.

По такому случаю княгиня Буланина устроила приём, пригласив чуть не всю знать северной столицы. Дом превратился в сплошной Садом. Но, слава Богу, хлопоты обошли Лизу стороной. Бабка строго наказала челяди княжну не беспокоить – мол, пусть настраивается на первую встречу с будущим супругом…

Митя появился в числе первых гостей невероятно красивый и весёлый.

– Зачем он здесь? – побледнев, тихо прошептала Лиза.

– Я послала за ним, – поджав губы, откликнулась старуха недовольная такой недогадливостью. – Было бы удивительно не видеть опекуна на помолвке своей подопечной. К тому же, он – брат тебе.

Дмитрий поцеловал бабку в щёку, а Лизе поклонился.

– Встань сюда, – властно протянула к нему правую руку княгиня.

И Буланин послушно встал за её правым плечом.

– Где живёшь?

– Остановился у Бахметьева. Он сам в Италии.

– Сегодня же переберёшься ко мне!

Митя улыбнулся, но глаза его потемнели и ноздри вздрогнули, как у горячего жеребца (Лиза не могла оторвать от него взора!).

– Ваше сиятельство, – сказал он прабабке чётко, – я останусь жить там, где поселился.

– Ну и чёрт с тобой! Живи в нетопленном пустом доме.

Княгиня отвернулась, рассердившись, а Митя повернулся и поймал Лизин взгляд. Всё в мире перестало существовать для княжны: как заведённая кукла она улыбалась и кивала головой, протягивала в приветствии руку и приседала. Лиза ощущала лишь тепло, струящееся от тела стоящего рядом мужчины. Среди вереницы гостей прошел бы незамеченным и сам жених, если бы Митя не сказал шепотом:

– Улыбнись шире, Лиза, приближается будущий муж.

Лиза расцвела полуденной розой (расстаралась!), сквозь набежавшую слезу смутно различая ковыляющего старца.

Князь Кутепов её слез не заметил – едва взглянул на молодуху, сразу пристраиваясь к старой: вот с этой надо обсудить важное! Что старая княгиня ещё подбавит за свой подпорченный товар? Князь и не сомневался, что товар не первой свежести – иначе, зачем отдавать красотку за него, старого чёрта?!

Митя придвинулся к сестре ближе и прошептал на ухо с болью в голосе:

– Ты убежала от меня, опасаясь за своих будущих детей. Неужели этот старик сможет предложить тебе больше?

Лиза покачнулась, сознавая, что близка к обмороку и желая лишь одного, чтобы Митя немедленно ушёл… и забрал с собой?

Старая княгиня была на страже.

– Не стой тут, – обратилась она к правнуку, – иди, попляши с Лиговской.

Остаток вечера Лиза провела возле своего жениха, наблюдая, как время от времени он вытирает кружевными манжетами своего вышедшего из моды сюртука, текущую из носа, жидкость. Митю она видела несколько раз, издали. Он был весел и доволен жизнью. Уже под утро, когда почти все утомлённые гости разъехались, он подошёл прощаться. Глядя сестре в лицо, сказал на удивление ровно:

– Душенька, я могу увезти тебя. Тебе надо просто взять мою руку…

Лиза смотрела, как его крепкая, будто вылепленная искусным скульптором, кисть приближается к ней неуклонно…

– Я н-не могу, – девушка начала задыхаться в оковах сдавившего бока корсета.

Митины черты обострились и постарели, поцеловав сестру в лоб, сказал устало:

– Лизонька, наш батюшка, сиятельный князь Алексей Матвеевич Буланин, был трусом. Он не решился выстрелить себе в рот, а, целясь в сердце, промахнулся и умирал долгие три дня, харкаясь кровью и громко крича…

Слова эти упали последней каплей в переполненную смятением душу Лизы. Она бросилась бежать мимо последних гостей, мимо рассерженной бабки – прочь, подальше, прочь!

В комнате её встретила голосящая Дарья. Слёзы катились по круглому веснушчатому лицу девки, она причитала над упавшей на кровать барышней, как над покойницей.

– Зоренька моя ясная… горлица сладкоголосая… зачем нам мужа старого… козла пегова-а-а, хромоногова-а-а…

Она хватала девушку за руки, пытаясь расшевелить:

– … а-а-а, барышня, деточка ненаглядная… Вставайте, Бога ради! Топните ножкой, скажите: «Не пойду за убогова-а-а…»

Лиза была недвижима, и лицо её белой маской смотрело в лепной потолок.

Тогда Дарья, вытерев слёзы, сказала с досадой:

– Раз так, надо было остаться с Дмитрием Алексеевичем. Он вам и брат-то всего наполовину.

Лиза встрепенулась.

– Как наполовину? Ты что такое говоришь, Дарья? – Потянула девку к себе на кровать. – Ты с ума сошла?

– Мне нянька старая рассказала, – зашептала девка, прикрывая рот уголком косынки, повязанной на шее. – когда Дмитрий Алексеевич меня прогнали… – она на мгновение замерла и быстро закончила, покраснев, – от двери вашей. Я хотела было бежать за Гаврилой, а она сказала: «Пускай, Даша, он ей брат-то наполовину всего». И рассказала…

Лиза дернула замешкавшуюся девку за руку, понуждая ускорить рассказ.

– Алексей Матвеевич, упокой Господи его душу, паскудник был известный, не больно-то Анастасию Павловну уважал. За каждой юбкой таскался – что за благородной, что за нашей, дырами покрытой – всё едино!.. Вот и прижила от него поповская дочка мальчонку. Уж князь рад-то был! Всё у него с княгиней-то мальчики не получались – одни девочки, да и те померли одна за другой. А тут – парень, да крепкий! Вот он и взял его к себе в дом. В Усадах не держал, в Москву увёз и всем хвастал, как сыном. А уж когда барыня-то померла, узаконил его. Всем приказал молчать, каторгой пригрозил… вот нянька и молчала.

– Господи Боже мой… – Лиза вздохнула и всхлипнула. – Митя-то ничего не знает… – и тут же горячо зашептала, – и пусть не знает! Дарья, смотри! Кому скажешь – запорю, сама хлестать буду!

– Да Бог с ним, с Дмитрием Алексеевичем, – взвизгнула девка. – О себе подумайте! Скабрёзник старый, от дурных болезней весь трясётся, в постель вашу норовит… А вы, барышня, молчите!

– Да, – Лиза поднялась с постели. – Пойду к бабушке… ведь не поздно ещё.

Она заторопилась потому, что князь Кутепов со слезящимися глазками и влажным носом казался ей ещё хуже, чем описала Дарья. В душе вспыхнула надежда – бабушка её поймёт! Лиза побежала в комнату старой княгини и без стука, с раскрасневшимся от волнения лицом, ворвалась в покои.

Старая княгиня Буланина возлежала на кровати, размерами напоминающей мавзолей, перед ней на подносе стоял полупустой графин с вишнёвой наливкой. Старуха злобно уставилась на непрошенную гостью.

– Чего пришла?

– Бабушка, – Лиза упала на колени перед кроватью, – не отдавайте меня старику сопливому.

Старуха запыхтела от злости.

– Пошла прочь, негодница!

– Бабушка, за любого пойду: за лысого, толстого… пусть помоложе будет и не такой противный.

– За конюха не хочешь!? – заорала старуха, – Кому ты нужна? Порченая! Распутница!

Лиза поднялась с пола, гордо выпрямилась.

– Я так же невинна, как и в день своего рождения.

Старая княгиня смеялась гулко, как сова, и из уголка её рта сочилась слюна, розовая от выпитой настойки.

– Можете не верить, коли вам так охота, – Лиза высокомерно вскинула брови. – Но одно скажу вам определённо: я никогда не выйду замуж за князя Кутепова.

Старая принялась карабкаться из-под одеяла, норовя при этом опрокинуть поднос с напитками.

– Ишь, вскинулась, —шипела она. – Кто тебя спросит?

– Я – княжна Елизавета Буланина! – голос девушки зазвенел от осознания собственного достоинства. – Сама решаю, как мне жить дальше.

– Ты – рвань подзаборная! – удар суковатой палки обрушился на спину Лизы. – В тебе нет и капли буланинской крови! – яростно вопила старуха, осыпая девушку новыми ударами, – Б-ское отродье! Анастасия-потаскуха нагуляла тебя с паршивым гувернёром, агликашкой худосочным. А ты, мокрохвостка, кичиться вздумала? Это я – Елизавета Буланина! А ты – байстрючка Лизка.

Лиза не ощущала силы ударов, сыпавшихся на неё, она просто окаменела. В бешенстве произнесённые бабкой слова объясняли всё: нелюбовь к ней отца, странное желание содержать её в глуши, последнюю волю – втихую выдать замуж… Он просто мстил ей! Господи, да проще было придушить её тихонько, как матушку… а, может быть, он и собирался это сделать?

Очередной удар палки, пришедший на голову, очень болезненный, заставил Лизу очнуться. Она выхватила орудие экзекуции из старушечьих рук и мстительно объявила:

– Уж как бы там ни было, теперь тебе ничего не изменить, старая ведьма! Я – была и есть, Елизавета Алексеевна, княжна Буланина, а ты – пережившая свой век, старая дура…

Лиза прервала себя на полуслове и тряхнула прабабку за плечо:

– Выходит, он мне и не брат вовсе?! У нас с ним кровь разная. Он – сын Буланина и поповской дочки, а я – дочь английского гувернёра и Анастасии Павловны Яблонской.

– Ты не можешь выйти за него замуж, – забормотала старая Елизавета Буланина злобно. – Скандал… скандал будет…

Лиза, не слушая, отшвырнула сухое тело бабки в сторону.

– Дарья! Осип! Карету мне, сей же час!

– Не командуй в моём доме, – завопила в унисон старая, упавшая на кровать, закопавшаяся в запачканном пролитой настойкой покрывале, будто в луже с кровью…

А Лиза уже мчалась к дверям, наполняя дом безудержным криком:

– Осип! Подай карету!

Как была, в розовом легком бальном платье, выскочила в морозную предрассветную звонь, и наткнулась взглядом на стоящую у дверей карету… Митина карета? Гришка, слуга Дмитрия Алексеевича, несмело топтался у подножья экипажа.

Лиза обмерла.

– Что, Гриша?

– Письмо вам, Елизавета Алексеевна от князя. Долгонько жду, замёрз весь. Вон, – слуга кивнул на возникшего на пороге Осипа, – аспид, не пускает.

– Так… не велено, – принялся возражать Осип.

Лиза их не слушала, тянула задрожавшую руку к белому листочку, а сердце испугано бахало в ребра…

«Я – не трус, Лиза».

Лизонька рванулась вглубь кареты, упала на мягкие сидения и слабо вскрикнула в ждущее лицо Гришки:

– К Бахметьеву! Гони!

Лиза поднималась по лестнице в безмолвном доме, шуршала пышными юбками, дышала часто: не хватало воздуха и тупо ныло в груди. Она остановилась под дверью Митиной спальни, не решаясь нарушить звучащую тишину. Она тискала в пальцах дубовую ручку двери, страшась и надеясь… Что ожидало её за этими дверями? Ад или Рай?

……………………………………………………………………………………….

– Митя…

Эскиз 3. Пастораль. I

Ночью барабанил злющий дождь, зловещими сполохами и раскатами грома привнося в душу разлад и смятение. А утро неожиданно выдалось тихим и жарким. Показав из-за красной глины Крутояра свой огненный край, солнце сразу взялось за работу, перескакивая с мокрых листьев на траву, опустив свои лучи в лужи, оно запарило, поднимая от размякшей земли дрожащий истомой воздух. Вскоре черепицы крыш стали подсыхать неровными полосами, невольно напоминая своим видом весеннее таянье снега.

Когда же солнце всплыло над Крутояром, разбросав свободно свои тёплые пальцы, в Светозарное пришло утро. Должно быть из-за этого ликующего света село, окруженное со всех сторон холмами, и получило свое название.

Никита вышел во двор и, смахнув с лица берёзовые парашютики, которыми сыпала, как дождем, столетняя берёза, в горячечном возбуждении огляделся. Взор его упал на оставленный отцом с вечера плотницкий инструмент, и тотчас вспомнились причитания матери о прохудившейся крыше сарая.

– Сем-ё-ён, – говорила она, как всегда растягивая имя отца на последнем слоге, – ведь поливает порося. Так он – ещё подсвинок, зачахнет.

На что отец хладнокровно отвечал:

– Пусть закаляется.

Мать тихонько вздыхала и, прикрыв рот уголком белой косынки, недовольно бурчала:

– Сапожник без сапог, как в анекдоте.

– Надь, это пословица такая, – смеялся отец в ответ.

Но Надежда уходила, продолжая возмущаться…

Отец был первым на селе плотником. Сколько помнил Никита, всегда пропадал с самого утра и возвращался лишь поздно вечером с неизменным деревянным ящичком для инструментов – пропахший потом и сладким запахом свежей стружки.

Когда Никита был совсем маленьким, наблюдая работу отца, думал, что тот с увлечением играет всеми этими штучками, до того легко и ладно получалось. Стоило мальчишке чуть подрасти, понял, что это вовсе не игра, а тяжёлая работа. Жигалин, следуя давней семейной традиции, с малолетства начал приучать старшего сына к ремеслу. Благодаря топору и рубанку Никита вырос крепким и сильным парнем, и к концу десятого класса отец решался отпускать его на самостоятельные заработки. После окончания школы Никита не хватился – лететь в город, поступать в учебное заведение. Хотя мог бы, аттестат у него был в полном порядке – без троек. Он остался в колхозе и вместе с отцом честно «отпахал» последние месяцы на гражданке.

Осенью парня забрали в армию. Он много раз наблюдал процедуру, превратившуюся в Светозарном в своеобразный ритуал. Со стороны всё это казалось Никите смешным и глупым. Когда же он превратился в главное действующее лицо, всё неожиданно обрело другое звучание…

Утром, когда он ещё спал, отец распахнул настежь тесовые ворота и водрузил во дворе под берёзой стол. Потом уселся на порог и, дымя самокруткой, молчаливо наблюдал, как суетится Надежда, покрывая самой красивой белоснежной скатертью с кистями стол, как Ленка, младшая дочь, таскает, прогнувшись в спине, большие глиняные миски, наполненные солёными огурцами, мочёными яблоками, жареными пирожками и оладьями в клюквенном сиропе. Всё это расставлялось по краям стола, а в середину поставили тяжёлый серебряный поднос, невесть какими путями попавший в семью прадеда Семёна, и исправно следовавший из поколения в поколение. Доставали его только в особо торжественных случаях, он слегка покрылся чернью, но все же был неподражаемо прекрасен. На подносе устроился пузатый графин с узким горлом и, в противовес всем изыскам, простой гранёный стакан, плескалась в них прозрачная жидкость – водка.

Семён, окинув взглядом всё сооружение, негромко крякнув, как подавившись, бросил Надежде:

– Что ж, мать, пора!

Смахнув слезинки с глаз, мать тихо скользнула в избу и, нагнувшись к Никите, прошептала:

– Сынок, пора.

Сразу проснувшись, Никита безропотно оделся в белоснежную рубаху и черный брюки – одежду, которую в повседневной жизни не признавал, наскоро умылся и, сунув в рот пирожок, вышел во двор.

Отец, нарядный, как на свадьбу, чинно сидел за столом. Сын подошел и встал на «своё место» – справа, за его плечо.

Вскоре к дому Жигалиных потянулись односельчане, парадно одетые и степенно важные, как в церкви на престольный праздник. Мужики, собравшись в кучку, покурили, то и дело поворачивая головы в сторону Козловки, улицы, прозванной так по наличию когда-то в каждом доме белых, пушистых коз. Оттуда должен был прийти дед Никон – самый старый житель Светозарного. Он должен был открыть ритуал Прощания.

Дед появился с большой суковатой палкой в руке, которую носил скорее для солидности, чем для передвижения. Несмотря на свои девяносто шесть лет, это был крепкий старик в полном рассудке и памяти. Чинно со всеми раскланявшись, он подошёл к столу, поклонился Надежде в пояс и, приняв от Семёна стакан, огладив бороду и усы свободной рукой, на мгновение замер. Потом, взглянув в глаза Никите, сказал просто:

– Будь здоров, парень, – и залпом выпил водку, широко раскрыв мохнатый рот.

Ухватив солёный пупырчатый огурчик более по обязанности, чем по необходимости, важно отошёл в сторону, освобождая место следующему селянину. Мужики подходили; без лишних слов выпивая стопку, отправлялись по своим делам. То, что раньше представлялось Никите балаганом, заставило, как-то по-щенячьи, сжаться сердце, а от суровых мужских «будь здоров» защипало в глазах.

Бабы такой же непрерывной вереницей направлялись к матери, что-то тихо шептали, а иные, украдкой, крестились. Да и не мудрено, время было смутное. Неизвестно, в каких передрягах предстояло побывать человеку в военной форме.

Никита не боялся, нет! Наоборот, предчувствия возможных сражений будоражили его кровь.

Вскоре собрались его друзья и подружки, и он ушел вместе с ними в избу, где были накрыты столы. Спиртное лилось рекой, но парень позволил себе лишь одну стопку, несмотря на бесчисленные уговоры – он хотел всё хорошенько запомнить. Куролесили до самой ночи, а потом за Никитой пришла машина…

Поцеловав мать и отца, наскоро ткнув носом в щёку сестру, он резко, не оглядываясь, вскочил в открытую дверцу кабины, где ему добродушно кивнул колхозный шофёр Николай Васильевич.

– Одного тебя нынче отправляем не то, что раньше, – сказал он и было не понятно, то ли сожалеет о прошлом, то ли просто удивляется. – Погнали, парень, – пыхнул сигареткой и нажал на сигнал.

Машина ехала по затенённым улицам, разрывая воздух протяжным, призывным криком. И Никита видел в свете фар, что все жители Светозарного стояли вдоль дороги. В руках женщин, девушек, девочек трепетали белоснежные платочки…

Потом он часто вспоминал эти дрожащие белые лоскутки, мысленно сам себе обещая, вернуться назад живым и здровым…

Судьба была к парню благосклонна: он не попал в начавшуюся вскоре мясорубку. Он попал на границу с одним недавно вновь образовавшимся государством. Это тоже было опасное место, тоже были убитые и раненные, но всё это не заканчивалось массовой гибелью плохо обученных, наивных новобранцев.

Да и наивным Никита оставался недолго – больно хорош был у них старшина! Оттрубив весь Афган, он служил на границе, главной задачей своей считая превращение молодого солдата в воина. В первый же день, окинув их невинные, чуть испуганные лица, он вполне добродушно сказал:

– Ну что, салаги… Война дышит нам в лицо. Поэтому, первое, чему вы должны научиться – разумному страху. – Не обратив внимание на возникший невнятный ропот, продолжил. – Труса убивают в спину, трусов я не люблю. Но это не значит, что нужно геройствовать у всех на виду – пижонов я не люблю тоже. Отсюда правило: не переть на рожон, как стадо баранов. На то они и бараны, чтобы таскать рога, а у воина голова – чтобы думать.

Не смотря на внутреннюю готовность к службе, Никита нервничал. Прекрасно зная были и небылицы о дедовщине и прочих предстоящих трудностях, он был немного ошарашен такой, почти домашней, обстановкой. От этого не сдержался и пробормотал себе под нос тихо:

– Того не люблю, сего не люблю… Чо ты любишь-то?

Рысьи уши старшины – Никита был готов в этом поклясться! – шевельнулись, определяя источник звука. Он безошибочно определил говорившего и, остановившись напротив, добродушно улыбнулся.

– Я люблю сообразительных. Поэтому, главное правило: суметь вовремя убрать свою тыкву с линии огня. Вот, в общем, в чем заключается моя теория разумного страха.

Он посмотрел на Никиту в упор тёмным задумчивым взглядом, от которого парню стало не по себе. Но Жигалин взгляда не отвёл, стоял, высоко задрав нос, и «ел» старшину глазами. Тот, приподняв бровь, окинул строй быстрым взглядом и предложил:

– Последнее: есть вопросы – задавайте сейчас. Человек я – не слишком добрый и малоразговорчивый, совсем не то, что вы в настоящий момент обо мне подумали.

– Теория кнута и пряника в действии, – выпалил Никита бодро.

Старшина вновь повёл бровью и невозмутимо ответил:

– Парень, я тебя заметил, и эту вредную привычку болтать скоро ты бросишь. Поэтому, скажи ещё разок что-нибудь забавное, и навсегда забудь об этом.

– Хорошо, – Никита пожал плечами, – Как следует к вам обращаться? Господин старшина… слишком старорежимно, товарищ старшина – слишком немодно.

Старшина сдержал невольную улыбку (уж очень напоминал этот мальчишка ему собственную юность!). Нарочно свирепо сверкнул глазами и ответил:

– Разрешаю тебе обращаться ко мне – сэр старшина Соколов.

Так и началось посвящение Жигалина в воины. «Сэр» Соколов в действительности оказался жёстким и скрупулёзным до мелочей наставником. Бывали дни, когда Никита буквально заползал на кровать и моментально отрубался, как «мумия египетского фараона».

А старшина щурил свои тёмные в рыжую крапинку глаза, оглядывая своих подопечных, и говорил:

– Вспомним историю, не всё прошедшее было хламом. Великий Суворов говорил: «Тяжело в учении, легко в бою». Вперёд, орлы!

Вскоре «сэр» добился своего в душах его учеников вспыхнул азарт и тяжёлые нагрузки превратились в своего рода спорт. «Орлы» теперь шли на полосу препятствий с девизом: «Да здравствует Суворов!»

Время в учебке пронеслось быстро и, провожая «орлов» на отдалённую заставу, Соколов сказал бодро:

– Что ж, орлы…

И тут же был перебит, совсем не по уставу.

– Мы – не орлы, мы – соколы…

Старшина улыбнулся и, грустный, закончил свою речь просто:

– Отдал вам всё, что умел сам. Теперь жизнь доучит.

Жизнь доучила… Никита узнал, что такое кровь. Конечно, он читал книги о войне, о страданиях, о ранах… но, когда впервые увидел фонтан крови, бьющий из перебитой артерии, понял, что до сих пор – ничего не знал. Его вывернуло наизнанку и рвало целый час, хотя и нечем уже было: спазмы сотрясали тело и мучали пустой желудок. Спас его сержант – сжалился! – плеснул в кружку спирт и сказал:

– На, выпей, и не дыши.

Истерзанные внутренности опалило огнём, Жигалин задохнулся и долго хватал воздух распахнутым ртом, будто старался и его выпить. Сержант хлопнул его по спине, отходя – «ничего, парень». Дурнота прошла, но Никита ещё долго ощущал (казалось, всё вокруг пропиталось!) этот сладкий запах приближающейся смерти.

Теперь всё осталось позади… Никита никогда зря не трепался по поводу своей службы. В первый день возвращения, когда родные глаза смотрели с любовью со всех сторон, он твердо решил – не болтать. На вопросы отца ответил почти сурово: «Всё было, отец, – и, заметив блеснувшую в его очах обиду, добавил тихо. – Рад, что всё позади».

Он с упоением погрузился в радости мирной жизни: кутил с друзьями, волочился за всеми симпатичными девушками подряд. Родители смотрели на это сквозь пальцы. Молодому парню полагалось «отдохнуть» после армии. В Светозарном это считалось, чуть ли, не законным делом.

Вот в один из таких бестолковых, приятных своей бестолковостью, дней произошло то, от чего сегодня Никита ощущал в своём теле лихорадочное возбуждение, беспокойство, озноб, какую-то щемящую сладкую боль… не мог выразить словами то, что овладело им!

II

Свесив босые ноги с мотоцикла, на котором они только что с Антоном гоняли на озеро купаться, подставив обнаженные спины солнцу, сидели перед сельским «шалманом» и потягивали из банок импортное пиво. Перебрасывались ленивыми фразами, суть которых сводилась к тому, что жизнь – хорошая штука. Антон, бывший одноклассник, теперь – студент радиотехнического института, закончил сессию – удачно! – поэтому настроение тоже имел радужное.

Несколько женщин в лёгких нарядных платьях шли к магазину, поднялись по ступенькам и, окинув взглядом ленивые позы парней, весело зашушукались. Никита бросил на них рассеянный взгляд и, вдруг, сердце у него на мгновение перестало биться, а потом гулко ударило где-то у горла… Его взгляд случайно встретился с глазами одной из женщин.

Взгляды встретились, пересеклись лишь на одну секунду, и женщина безразлично отвернула лицо в сторону… Этого мига Никите хватило понять – произошло нечто! – будто головоломка, получившая недостающую деталь, превратилась в одно целое. Но чувство гармонии было не светлым и радостным, а каким-то мятежным и даже пугающим. Никита резко дёрнул локтем. Антон, опиравшийся на друга, покачнулся и рухнул на землю, громко ругаясь.

– Ты что?! – завопил он, но тут же осёкся, разглядев выражение лица приятеля – необычное и даже глуповатое.

– Кто это? – быстро спросил Никита. – В синем платье?

Посмотрев, Антон захохотал, сложился пополам так, что от резкого движения плавки у него треснули, обнажая белые, незагорелые ягодицы. Проходившая мимо бабка яростно плюнула в их сторону и прошипела:

– Анчутки! Срам!

Это обстоятельство еще больше развеселило Антона. Он попытался руками стянуть лопнувшую материю, но, ослабевшие от смеха, пальцы не слушались. Жигалин молча и серьёзно смотрел на друга. Бабка начала ругаться в голос со всеми признаками истерии.

– Садись, – сказал Никита, заводя мотоцикл. – Сейчас все старые клуши соберутся, чтобы полюбоваться на твою задницу.

Он домчал Антона до дома в рекордные семь минут и, когда приятель допрыгал до крыльца, прикрывая тыл ладонями, спросил нетерпеливо:

– Ну?

– Соседка твоя, – ответил отсмеявшийся Антон. – Дочь Черного – Ангелина, – и добавил уже в спину отъехавшему Жигалину, – Старая она, ей уже тридцать поди…

Никита его не слышал.

Дом Тимофея Заволокина стоял рядом с домом Жигалиных, и отделяли их лишь два сарая для скотины и бурелом разросшегося вишняка. Сам Тимофей Черной (так кликали его по-уличному за смоляные кудри и чёрные усы) умер, когда Никита был в армии. Дочь его приезжала в деревню лишь на лето. Конечно, Никита это знал. Но теперь всё стало иначе… Он ловил себя на том, что без конца прислушивается, стараясь определить, что происходит по соседству.

Первой, как ни странно, догадалась о его состоянии младшая сестра – Ленка, которая за время его отсутствия превратилась из нескладного подростка в молоденькую девушку. Последние несколько дней она злилась на брата. Как-то вечером он разогнал всех парней, крутившихся возле сестры, весело пригрозив, что поотрывает всё на свете, если еще раз увидит поблизости. А на возмущенное шипение Ленки, сжал пребольно ей нос двумя пальцами и категорически отрезал: «Нос ещё не дорос».

Теперь Ленка ходила, надув полные губы, и старалась каждым словом уязвить братца. Вот и сейчас, отправляясь на утреннее купание к реке, заметив его мятежное лицо, спросила с издёвкой:

– Чего стрижёшь ушами, как «чалданов» жеребец перед случкой?

Жеребец Чалдана – знаменитое явление в Святозарном, был известен своим крутым нравом и продуктивной производительностью – издох давно от старости, но остался «притчей во языцех».

Никита ответил сестре хмурым взглядом и погрозил кулаком во след застучавшим по тропинке к реке босым пяткам – Ленка, от греха подальше, убежала.

– Соплюха! – прокричал Никита, чтобы не думала, будто последнее слово за ней.

Решительно ухватил отцов ящик с инструментом и взобрался на крышу сарая. Он давно по-настоящему не плотничал и, увлёкшись, получал удовольствие. В разгар своего трудового экстаза почувствовал приближение какого-то тепла… будто солнце, скатившись с вершины Крутояра, оказалось прямо за спиной. Никита не удивился, он понял, что это такое. Не поворачиваясь, он знал – Ангелина приближается к нему. Парень замер, пытаясь на что-то решиться, но все мысли, казалось, растворились в водовороте нахлынувших чувств. Он медленно повернул голову и увидел её всю сразу…

Небрежно заколотые волосы пушились, высовываясь тонкими прядями со всех сторон, подол старенького халата был приподнят высоко вверх – в нем лежали молоденькие огурчики. Ноги, открытые почти до самых бёдер, слегка полноватые, заставили Никиту затрепетать. В эпоху повального увлечения девчонок мини-юбками он, в общем-то, не очень восторженно относился к этой части женского тела – привык, наверное… Но сейчас эти не нарочно, казалось, только для него интимно приоткрытые ножки, сразили наповал! В буквальном смысле слова! – пошатнувшись, он кубарем полетел по скату крыши прямо под ноги женщины… А может быть, он сделал это нарочно?

Ангелина испугано ахнула, отпустила подол – огурцы запрыгали по двору… Никита лежал, не шелохнувшись. Женщина, опустившись на колени, нагнулась, всматриваясь в его лицо.

– Эй, – испуганно прошептала она. – Ты чего?

Никита застонал и уцепился за её плечо, пытаясь сесть. Соседка подцепила парня под мышки, помогая. Нешуточная тревога отразилась на её побелевшем лице.

– Сильно расшибся? Где болит? – почти на грани истерики бормотала женщина.

Заколка, скрепляющая её волосы, щёлкнула и отскочила в сторону. Мягкий поток душистых прядей (пахнущих отчего-то липой!) накрыл плечи парня, и Никита пропал! Он обнимал её всю, ощущая разгоряченной грудью мягкую податливость её грудей, вдыхал её запах, стараясь сдержать охватившую его дрожь.

Испуганная не замечала ничего и прозрела лишь когда губы Никиты прижались к её плечу… Замерев, убрала свои руки и отодвинулась, насколько это оказалось возможным в его крепких объятьях. Ангелину взяла оторопь… несколько мгновений сидела неподвижно, которые парень не терял даром! Губы Никиты поднялись выше и жадно припали к суматошно бившейся на шее жилке.

– Ну и сволочь ты, Никита! – наконец весело засмеялась Ангелина и добавила скучно. – Руки убери.

Насилие не входило в его планы, руки он разжал, но, задетый реакцией – по сути, безразличной – спросил, принужденно улыбаясь:

– Археологическая реликвия?

– Точно, – откликнулась женщина, поднимаясь и отряхивая подол. – Детям до шестнадцати трогать воспрещается.

– Мне – двадцать один.

От двери, ведущей в избу, Ангелина, обернувшись, прокричала:

– Не может быть!

Никита коротко хекнул и без помощи рук, вскочил, нарочито играя мышцами обнаженного торса. Не торопясь, вновь забрался на крышу сарая.

– Мальчишка! – смеялась Ангелина, подглядывая за ним в окно.

Жигалин спрыгнул к себе во двор. Ленка сидела на пороге, со вкусом хрумтя сочным яблоком.

– Смотри, – сказала она, причмокивая, – приедет Серафим, поотрывает тебе всё на свете.

Серафим был мужем Ангелины.

Никита бросил ящик с инструментом в корень берёзы и ушёл, ни сказав ни слова в ответ. Дыра на крыше сарая стала ещё больше…

После этого дня парень притих: больше бывал дома, уже не шлялся с друзьями до первой зорьки и всегда приходил ночевать домой.

– Ты не заболел, сынок? – спросила встревоженная мать как-то за завтраком.

Ленка, пившая молоко из глубокой синей чашки, засмеялась, прыскнув целую лужу на скатерть, пропела, перевирая Лопе де Вега:

– Так горько страстью я томим,

Так нежно в сердце я ужален…

И, увидев, занесённую для шлепка, ладонь матери, быстро сорвалась со стула, убегая прочь.

Надежда обеспокоенно и вместе с тем смущённо шагнула к сыну.

– Ты, Никита, неуж, жениться собрался? Только… Нинка Говоркова, она жена-т нехороша будет…

– Что ты, мама! – вспыхнув краской по щекам, сын торопливо перебил мать. – Ленка тебе наплетёт. А с Нинки уже всё, что можно, я получил, и больше мне не надо… – и, ещё больше смутившись от своего признания, тихо закончил. – Думаю в город податься…

– Вы девчонку кипятком плесканули? – прервал их разговор, зашедший со двора отец, – выскочила, как оглашенная.

Мать поджала губы и кивнула на скатерть, испорченную молочной лужей:

– Вон, хихикает всё…

Несколько раз Никита на людях встречал Ангелину, и на приветствие она отвечала вежливым кивком. Обида поселилась в сердце парня: поклялся – не только не подойдёт больше, а и думать забудет!

Все клятвы улетучились… вечером. Возвращаясь огородами с рыбалки, увидел голову, мелькавшую в зарослях малины. Оставив удочки и пакет с уловом под кустом смородины, Никита бесшумно, как учил «сэр» Соколов, скользнул в соседский сад и замер за спиной женщины. Одетая из-за жары в одну мужскую рубаху с коротким рукавом, Ангелина мурлыкала что-то беспечное себе под нос, бросая спелые ягоды в бидон, висящий на согнутом локте. Ничем не стеснённые груди, под тонкой тканью жили самостоятельной жизнью – упруго колыхаясь, вздрагивая, завораживали парня. Его выдал стук сердца. Ангелина быстро повернула голову и взвизгнула:

– Фу, дьявол! Напугал как!

Никита сделал шаг и, не касаясь руками её тела, повёл ладони вдоль её плеч.

Женщина, пожалуй, испугалась и тихо проговорила:

– Ты опять за своё?

Ответом было лишь его тяжёлое дыхание.

– Ты изнасиловать меня решил, что ли? – храбрясь, с усмешкой спросила Ангелина.

– Что, если так? – хрипло откликнулся парень.

– Так заору, всё село сбежится.

– Если сумеешь…

– Уходи, Никита… или я сама уйду, – проговорила женщина, прекрасно сознавая: если сделает хоть одно движение, он тут же схватит.

– Ясная моя…

Жарко выдохнул Никита, придвигаясь ещё ближе, и Ангелина спиной почувствовала исходящий от него трепет. Никита всё ещё не решался коснуться её тела, но взглядом уже любил её всю…

Чувствуя этот взгляд, женщина печально и как-то потерянно произнесла:

– Никита… Господи! Ну что ты делаешь?!

– Ники-и-ита! Ты куда делся? – (пронзительный крик Ленки заставил обоих вздрогнуть). – Кот всю твою рыбу сожрал.

Она уже приближалась, и вскоре лукавая мордочка опёрлась о плетень:

– Что э-т вы тут делаете?

Никита сделал шаг назад и произнес громко, вздрагивающим голосом:

– Я, Ангелина Тимофеевна, насчёт бани. Слышал, вы баньку решили ставить. Возьмёте в работники?

– Нет, – ответила Ангелина, медленно поворачивая к нему лицо. – Договорилась я уже с дедом Трифоном.

– Тю, – свистнул Жигалин. – Он старый уже, у него и сил-то нет.

– Ничего, – женщина направилась по дорожке к дому, – возьмёт себе кого-нибудь помощником.

– Я могу помочь.

– Тебя отец не отпустит, – откликнулась Ангелина уже почти от дома.

Никита, опустошенный, (этот разговор забрал у него все силы!) покачнулся.

– Пошли, мать ужин собрала, – с тревогой глядя, сказала сестра.

– Ты, как всегда, явилась кстати, – вяло откликнулся брат, на ватных ногах направляясь к дому.

Не только Ленка видела Ангелину и Никиту в малиннике, в опасной близости… К утру уже, слушок, тонкий, как космы тумана, зазмеился по Светозарному.

III

Утром Никита встал рано. Позавтракав вместе с отцом, сказал решительно:

– Я с дедом Трифоном взялся за баню у Ангелины Черной.

Отец, неожиданно, согласился:

– Хорошо, тебе не помешает чудок размяться. Да и Трифон – хороший мастер, плохому не научит.

Натянув обтрепанные джинсы и старую линялую рубаху, парень вскоре предстал перед дедом Трифоном. Дед как раз на работу облачался – иначе этот ритуал назвать было нельзя. Его старуха поочерёдно подавала вещи, а дед важно натягивал на себя, нещадно смоля при этом самый вонючий самосад. Жигалин щелкнул стоптанными каблуками ботинок, вытягиваясь в струнку:

– Дед, я готов!

Трифон прищурился:

– К чему, Никиша?

– Так баню у Ангелины…

– А-а-а, – дед вытащил цигарку изо рта. – Дак, я ведь много-т не беру. Мне – стопку посля работы, да на хлеб немного. Я её дюже уважаю.

Знакомство Ангелины с дедом Трифоном завязалось весьма своеобразно. Однажды вечером Ангелина отправилась прополоскать бельё. Не то, чтоб в этом была большая необходимость: просто пожамкала на скорую руку пару тряпок – чтобы не гонять машинку по мелочам, и отправилась на речку. Было тихо, безлюдно… Уже не визжали, купаясь, голопузые ребятишки и рыбаки разошлись по домам. Наступило состояние между вечером и ночью, таинственное и завораживающее. Опустив ноги в тёмную, но необыкновенно тёплую воду, женщина невольно замерла, наслаждаясь тишиной и покоем. Мысли унеслись далеко… Размышления прервал мужской голос, непонятно откуда доносившийся:

– Во бля! Тону… – голос был полон удивления.

Ничего не понимая, Ангелина огляделась.

– Тону ведь… – еще раз изумился голос и, определяясь окончательно, тоненько заголосил, – тону-у-у!

Хорошо, была рядом лодка! Ангелина выплыла на середину реки и увидела барахтающегося из последних сил человека. Она попыталась затащить тело в лодку, но, одуревший от испуга, а скорее от самогона, которым был пропитан, казалось, насквозь, мужик ничего не соображал. Пришлось уцепить его за волосы, и было трудно одной рукой управлять лодкой, другой – тянуть бедолагу, но женщина сумела дотащиться до мелководья. Почувствовав под ногами дно, утопленник встрепенулся и рванул в камыши, оставив в руках спасительницы добрый клок волос. Вскоре его голая задница замелькала далеко среди зарослей ивняка.

Это и был дед Трифон. Изрядно подгуляв в соседнем селе, он поленился тащиться до моста, чтобы спокойно перейти реку по дубовым доскам плавней. Решил переправляться вплавь, что, действительно, намного сокращало путь. В результате, испуганный, холодный, голый и уже совершенно трезвый стоял перед своей изумлённой старухой. Старая долго хлопала губами прежде, чем смогла произнести:

– И…и… иде-ж твоя одёжа?

– Только дурак плаваить по реке в одёже, – огрызнулся дед, засовывая босые ноги в чуни – обрезанные валенки, и, таща на себя одеяло с кровати.

– Теперич, зато одёжа без дурака плаваить… – сокрушенно закачала головой драгоценная его половина.

– Цыц! – прикрикнул дед, впрочем, голос его выражал раскаянье.

Вот после этого происшествия, которое не осталось без внимания жителей Светозарного, завязалась дружба деда Трифона и Ангелины.

Приняв стопку из рук Ангелины (как и полагается – за успешное начало!) дед, выпив, крякнул. Вытерев мокрый рот ладонью, троекратно облобызал хозяйку, перекрестился и решительно провозгласил:

– С Божьей помощью, начнём! – и сразу деловито защелкал топором.

– Старый проказник, – засмеялась Ангелина, проводя по щекам пальцами.

– А меня? – спросил одними губами Никита, вглядываясь в серебряные очи.

– Милостыню – только нищим и калекам, – резко ответила женщина.

Кровь бросилась парню в голову. Неизвестно, что могло случиться дальше, если бы Трифон тихонько, но решительно окликнул помощника:

–Никиша, не пора-т и тебе начать.

С трудом Никита подчинился голосу разума: яростно махая топором, сердито молчал. А дед его подзуживал:

– Молодец, азарт в тебе вижу. Дело быстро пойдет.

Ангелина крутилась тут же во дворе, что-то хитрое колдовала с горой молодых огурчиков: резала на тонкие дольки и пересыпала резаным луком. Глаза слезились, она часто промывала их водой из ковша, от чего веки покраснели и припухли.

Дед Трифон утомился и сказал:

– Перекур, Никиша, – и тут же, подложив под голову телогрейку, растянулся на солнышке, возможно, даже посапывая.

Покурив, Никита подошел к Ангелине и забрал из рук нож:

– Помогу, – буркнул он, – вон, глаза уже все выплакала.

Женщина с готовностью пододвинула ему горку золотистого лука. В наступившей тишине раздавался перестук ножей, да из-за ворот доносился ленивый звук бредущего на дневную дойку коровьего стада. Жигалин, сощурив щипавшие глаза, попросил:

– Дай попробовать, из-за чего муки принимаю.

Ангелина, молча, из большой миски уцепила пальцами горстку салата и поднесла к его рту сочную, пахнущую маринадом и перцем массу. Бережно собрав губами с ладони всё до последней кроши, парень замер с полным ртом, забывая жевать. Вид у него был глуповато-счастливый. И Ангелина вместо того, чтобы рассмеяться, неожиданно для себя, покраснела.

Ворота с улицы открылись и сухонькая баба в цветастом платке, окинув всё быстрым любопытным взглядом, затараторила:

– Геля, – обратилась она к хозяйке, – подой мою корову-т, а то-к я собралась до городу с Сашкой Франчихой. Ан, не успею до автобусу…

– Хорошо, тётя Клава, – согласно кивнула Ангелина, вытирая руки о передник. – Иду прямо сейчас.

Тётка ещё раз взглянула на Жигалина и убежала.

Никита вернулся к бане. Ангелина ушла с блестящим алюминиевым подойником, а тётка Клава, сидя в автобусе, восторженно тараторила, поворачивая голову то направо, то налево, навстречу обращённым к ней слушателям:

– Та, ей-Богу! Он пальцы языком облизывает, а она-т к нему прижалась и всё – хи-хи да ха-ха.

Вскоре эта история, обрастая всё новыми подробностями, как снежный ком, прокатилась по Светозарному.

Семён Жигалин услышал сплетню поздно вечером, возвращаясь после работы.

– Дядь Семён, – смеясь, закричала Нинка Говоркова из самой середины компании, состоящей из десятка девчат и парней, – на свадьбу-т не забудь пригласить по-соседски.

– Чего мелешь-то? – недовольно буркнул Семён.

– Так Никита твой, – не унималась Нинка, – с Ангелиной Черной о-о-б… – девчонка засмеялась, – как бы поприличней выразиться?

– Чего мелешь, дура! – заорал Жигалин, – языком, как веником! – и рассерженно прибавил шаг.

– Так правда-т глаза колет! – кричала вслед девка, в голосе её слышалась боль и обида.

Семён пробежал в горницу, топоча сапогами, как вздёрнутый на «дыбки» конь. Бросил косой взгляд на мирно ужинавших домочадцев и, как был в грязной одежде, плюхнулся на стул. Опытным взглядом оценив состояние мужа, Надежда невозмутимо налила ему тарелку борща.

Ужин прошёл в гнетущей тишине. Семён время от времени пронзал сына яростным взглядом, на который тот не обращал внимания. Ленка, почуяв в воздухе грозу, сидела тихо, как мышка. Надежда с возрастающим беспокойством поглядывала на своих мужчин. Первым не выдержал отец. Перехватив взгляд сына, произнёс вздрагивающим от сдерживаемых чувств голосом:

– Ты, говорят, ночи напролёт проводишь у Ангелины?

Сын, стиснув в руке вилку, ответил хриплым от закипающей внутри злости:

– Щас я где? – и добавил, сощурившись недобро, – и за окно посмотри…

– Ах, ты, щено-о-ок, – протянул Семён, но Надя тут же быстро подошла и положила руки на напрягшиеся плечи супруга.

Поборов себя, отец тяжело поднялся и вышел в сгустившийся сумрак ночи. Никита тоже, схватив первую попавшуюся в руки книгу, бросился вон, сказав матери:

– Я на сеновал, спать.

– Не кури там, сынок, – тихо попросила во след мама и, повернувшись к дочери, спросила. – Ленка, это правда?

– Мож-ть и не всё правда, что болтают, – суетливо задёргав бахрому скатерти, ответила дочь, не поднимая глаз, – но запал он на неё крепко, уж я-то знаю.

– Вот горе, – печально уронила Надежда.

Ночью обоим родителям не спалось. Они лежали в звенящей тишине и разглядывали голубой от лунного света потолок.

– Что будем делать, мать? – наконец уронил Семён. – Серафим-то его растерзает…

Надежда ничего не ответила, лишь маленькая слезинка из уголка глаза покатилась на наволочку подушки.

По утру Жигалин направился прямиком к огороду Заволокиных. Окликнул Ангелину, тяпающую мотыгой овощи. Сказал, перемежая слова паузами:

– Ты соседка, вот что… не впутывай… сына моего в неприятности…

Глаза женщины потемнели, а ноздри вздрогнули и затрепетали. «Совсем, как у покойного Тимофея перед дракой», – подумал Семён.

– Ты это о чём, Семён Порфирьевич? – голос соседки не обещал ничего хорошего.

– Ну-ну, – только и нашёл, что ответить Жигалин-старший, уходя.

Во дворе ему попался на глаза сын, собравшийся на работу.

– Никуда не пойдёшь! – с ходу припечатал Семён.

– На посмешище решил меня выставить? – спокойно (совсем, как взрослый мужик! – заметил Семён) поинтересовался Жигалин-младший и ушёл, громко хлопнув калиткой.

– Надо отправлять его в город, пусть делом займётся, – раздумчиво сказал подошедшей Надежде.

Дед Трифон в этот день был неразговорчив и деловит. Он гонял Никиту безжалостно и без отдыха так, что к вечеру парень почувствовал ломоту во всём теле. Ангелина во дворе не появлялась вовсе.

– Вот, Никиша, – прощаясь вечером, сказал дед, – завтра-т не приходи. Осталось там чуть, я – сам.

– Да ты что, Трифон Игнатьич… – начал было сопротивляться парень.

Дед перебил:

– Я, конечно-т, не знаю ваших дел… но компрометировать бабу не дам!

Никита пришел домой в совершенно растрёпанных чувствах. Усевшись в корнях берёзы, устало привалился спиной к её потрескавшейся от времени коре. Взгляд матери, брошенный на него с крыльца, был полон тревоги и укоризны.

– Да не было у меня ничего с ней, – откликнулся Никита, закрывая глаза. В глазах защипало, будто опять начистил гору лука…

Надежда птицей скользнула к сыну, обняла, прижимая бедовую головушку к своей материнской груди.

– Я люблю, мама… я люблю… – тихо и тоскливо шептал сын.

Серафим приехал в субботу, знойным полднем. Поставил чёрную «хонду» в гараж и забарабанил пальцами в окно дома.

– Ангелина, я приехал.

Казалось, он постучал во все дома Светозарного одновременно. Село, возбуждаемое любопытством, замерло в ожидании событий.

Ангелина чмокнула мужа в щёку, спросила:

– Есть хочешь?

– Нет, – откликнулся, сбрасывая пропахшую потом одежду, – принеси мне что-нибудь полегче. Я собираюсь заняться хозяйством, – прокричал уже во след жене скрывшейся в избе.

В ответ услышал весёлый смех, и в открытое окно вылетела футболка и полотняные, некогда серые, а сейчас перестиранные до бела, штаны.

– Самое то, – одобрил Серафим, одеваясь.

Засунул голову в окно, сказал:

– Привёз твоё любимое вино. Расстарайся вкусненьким, – он кивнул на объёмный пакет, приткнувшийся у порога.

– Хорошо, – жена потащила пакет за ушки. Открыв холодильник, побросала снедь, купленную супругом. – Есть из чего сделать вкусненькое, – согласилась она.

Серафим, довольно улыбаясь, отошёл к почти готовому срубу бани и прокричал:

– Там внизу самое интересное! – и деду, подстраиваясь под местный говорок, – Что, Трифон Игнатьевич, мож-ть и я на что пригожусь?

– Да-к, робота для пары-т мужицких рук завсегда найдётся, – с готовностью откликнулся старик.

Ангелина вытащила из сумки лежащий на самом дне пакет, осторожно потянула из него алый, воздушный кусок ткани, оказавшейся при ближайшем рассмотрении платьем с глубоким декольте. Она улыбнулась и принялась стряпать, то и дело поглядывая на подарок, аккуратно раскинутый на диване. Дружный перестук топоров вносил в её душу успокоение, хотя сердце иногда беспокойно сжималось.

Серафим ввалился в избу усталый и радостный.

– Лапушка, дай мне мыло, пойду окунусь.

Жена приготовила приготовленный заранее свёрток с одеждой и полотенцем. Серафим развернул, увидел узкую черную майку и стального цвета слаксы, улыбнулся, поймал жену за руку, притягивая к себе.

– Мне нравится наш маскарад. – Захватил её губы своими солёными от пота губами. – Я быстро.

Ангелина засуетилась, накрывая на стол. Ей хотелось успеть до того, как вернется муж, нарядиться в новое платье. Она успела не только одеться, но и уложить волосы феном, слегка подкраситься… а муж всё не появлялся. Когда разные ужасные вещи (как ни крути, большая река рядом и случаев на ней – не счесть!) замелькали перед глазами, Серафим вернулся. Ничего не осталось от его прежней стремительной весёлости: походка его сделалась быстрой и одновременно тяжёлой. Бросив на жену короткий взгляд, налил полный стакан водки, выпил, не закусывая, и, взяв пачку сигарет, направился к выходу.

– Ты куда?

– Покурю с мужиками, – ответил, не оглядываясь.

Серафим направился к лавочке у соседнего каменного амбара, где обычно по вечерам собирались мужики покурить, поболтать на ночь. Сегодня их оказалось гораздо больше, чем обычно. Поздоровался со всеми за руку, руку Никиты слегка задержал в своей:

– Ого, орёл! Отслужил, вернулся – молодец.

Все замолчали и замерли, когда это произошло, но Серафим, как ни в чём ни бывало, устроился на скамейке рядом со старшим Жигалиным и потянулся сигареткой:

– Дай прикурить.

IV

Ангелина долго стояла посреди комнаты, переминая руками подол нового платья, потом, вздохнув, разделась и, аккуратно расправив наряд на «плечиках», повесила в шкаф. Натянула привычный халат с завязочками по поясу и стала ждать. Губы её сосредоточенно двигались, она готовила речь. Но ожидание оказалось слишком долгим, в голове у неё осталась одна пустота.

Ещё двое в это же время судорожно пытались придумать что-то, в корне меняющее ситуация, сложившуюся у амбара. Это были Жигалины – Надежда и Ленка.

Ещё в обед известие о приезде Серафима, принесённое дочерью, сразило Надю, как молнией. Всё падало из рук, то и дело она замирала посреди дома, не зная куда идти и что делать.

Семён, разозлившись, прикрикнул:

– Не стой болотной выпью! Что заработал, то и получит! – и, увидев, что жена готова заголосить, успокоил. – Не бойся, я всё улажу.

И вот сейчас они сидели рядом: её миленький сыночек и этот ужасный Серафим, по одному виду которого можно догадаться – одной левой уложит быка, а правой, пожалуй, и двух сразу. По своему телосложению он был не крепче Никиты, но было в его фигуре, во взгляде, в движениях то, что заставляло не сомневаться в способности мужика быть жестоким.

– Что делать, Ленка? – причитывала шепотом мать.

От этого испуганного голоса мурашки бежали по телу девчонки. Наконец, она решилась:

– Пойду-к я, скажу, что его Антон у Затона ждёт. Мол, собрались в ночное с «мальками».

– А ну т-к, он на него тут же набросится?

– Мам, – голос Ленки приобрёл уверенность. – Там мужики кругом, отец – не допустят.

Одёрнув короткую юбчонку, решительно выскочила за ворота, направляясь к мужицкой сходке.

– Доброго здоровья, – вежливо поздоровавшись, девчонка повернулась к брату. – Никита, меня Антон прислал. Он тебя у Затона ждёт. Неуж, забыл? – в ночное с мальцами.

Понимающе взглянув в очи сестры, Никита чётко ответил:

– Скажи ему, никуда сегодня не пойду.

– Хорошо, – пожав плечами, Ленка убежала (свой долг перед братом она выполнила, кто ж виноват, что он – дурак?).

Губы Серафима дрогнули в усмешке. Он громко произнёс, вставая:

– Раз у тебя сегодня выдался свободный вечер, заходи. Поговорим…

Парень тоже поднялся:

– Сейчас, только надену смокинг.

– Смотри, не заблудись по дороге.

Никита, влетев в горницу, сорвал с себя футболку одним рывком.

– Мам, дай мне рубаху! Ленка, срежь в саду розу!

Вошедший следом отец, осмотрел его с ног до головы. Белый, почти прозрачный шёлк рубахи мягкими волнами прижимался к телу парня, подчеркивая молодую силу, волосы, уже слегка отросшие, кудрявились, а в глазах бился огонь неукротимости. Семён вспомнил свою молодость и одобрительно кивнул сыну:

– Только не хами там и всё будет хорошо.

Никита схватил цветок, принесённый сестрой, и бросил, убегая:

– Я пошёл.

– Никит, ты чуть-чего, ори во всё горло, – испуганно посоветовала ему во след Лена.

– Отец, ну ты чего смотришь! – вскрикнула Надежда.

– Я говорил с Серафимом. Он понял, что Никита меньше всего виноват – всё хорошо будет…

Серафим, наливая себе ещё водки, искоса посмотрел на жену:

– Ты считаешь этот наряд более естественным в данной ситуации?

– Мне не в чем перед тобой оправдываться, – устало откликнулась Ангелина.

– Тс-с-с, – муж прикончил стакан залпом, – у нас сегодня гость, не будем говорить о прозе жизни…

Никита стоял в дверях с белой розой в руке. Не глядя в его сторону, Ангелина взяла мужа за руку:

– Отпустим мальчика домой и поговорим обо всём спокойно, – предложила она.

– Не суетись, милая, – похлопал по запястью небрежно. – Проходи, парень. Садись.

Никита сел, нервно теребя розу. Осторожно вытащив цветок из его ладони, Ангелина опустила розу в фужер.

– Как трогательно! – восхитился муж. – Главное, не забыть водички. – Добавил в бокал минералку. – Милая, у нас всё остыло.

– Разогреть?

Голос Ангелины был тускл. Она знала: сейчас бесполезно прекословить мужу. Глаза его блестели опасным, непредсказуемым светом.

– Да, лапушка, посуетись, посуетись вокруг нас. А мы выпьем… за встречу!

Серафим вытащил из холодильника ещё одну бутылку «Абсолюта». Никита махнул стакан залпом, будто это была вода. Он и вкуса-то не почувствовал.

– Могём, могём, – подбодрил Серафим, потихоньку сквозь зубы цедя свою порцию. – И сразу ещё! – чтобы не скучать. – Он вновь наполнил стаканы.

– Фима, что ты пытаешься сделать? – попробовала вмешаться Ангелина.

– Тс-с, – Серафим сложил губы в трубочку, – милая, не вмешивайся, сегодня карты сдаю я. Кстати, выпей с нами, – он налил полстакана.

Женщина отрицательно покачала головой.

– Душа моя, не серди меня.

Ангелина, давясь, проглотила горькую жидкость.

– Вот и ладненько, – Серафим пьяно качнулся на стуле. – Никита… какая у меня жена красивая, – он просунул руку под халат и повёл ладонью по бедру.

Ангелина отступила в сторону.

– Мясо принесу.

Поставила перед мужчинами дымящиеся тарелки…

– Красивая до ужаса, – не унимался Серафим и, поймав жену за руку, усадил к себе на колени. Потом резко толкнул от себя, глаза его вспыхнули дьявольским огнём. – Хочешь её потрогать?

Ангелина часто задышала открытым ртом, то ли собираясь закричать, то ли заплакать. Серафим улыбнулся одними губами.

– Думаю, очень хочешь!

Никита почувствовал – «едет крыша», и не у него одного… Попытался подняться со стула, чтобы уйти.

– Нет, – Серафим засмеялся, – у меня есть одна интересная штука… – пошарив под столом, он вытащил (Никита не поверил своим глазам!) настоящий «Макаров».

– Ты ведь знаешь – хорошая штука!

– Ты – пьян! – твёрдо сказала Ангелина.

Муж повернул к ней своё бледное лицо с горящими угольями глазами.

– Несомненно, душа моя. Поэтому ты знаешь, на что я способен.

Вид у него был совершенно больного человека, но пистолет в руке не дрожал.

– Поласкай её, – кивнул он парню.

Ангелина стиснула зубы, чтобы унять охватившую тело дрожь. Никита взглянул на бледное лицо женщины… и тут с ним что-то произошло! То ли выпитая водка взорвала его чувства, то ли восковое лицо Ангелины так подействовало… Но он точно знал: это не был страх получить пулю в живот! Шагнув к женщине, Никита повёл губами по её плечу, опускаясь всё ниже. Он опустился на колени, целуя холодные женские пальцы. Ангелина приглушенно вскрикнула, и всё вокруг исчезло из разума парня. Остались только – он и её тело с зарождающемся внутри жаром ответного желания… Вдруг Ангелина напряглась в его руках и быстро сказала:

– Фима, я ни в чём перед тобой не виновата.

Никита ничего не понял, но, когда его рука на её груди столкнулась с рукой Серафима, прозрел – и готов был бежать. Однако, Серафим стиснул его ладонь, как клещами.

– Не вздумай, – и для убедительности сунул под рёбра ствол.

Совершенно напрасно – Никита, с ужасом для себя, понял: никакие силы в мире не заставят оторваться от желанного тела. Больше того, он, как отражение своих желаний, читал в потемневшем лице Серафима неудержимую страсть – будто смотрел на себя в зеркало. Ангелина стояла в кольце из жаждущих рук, а Серафим, целуя ей шею, шептал:

– Хочешь не забываемых мгновений…

Следующие минуты просто выпали из сознания Никиты, оставив лишь ощущение лихорадочного трепета и сладкого дурмана… Он услышал гулкий стук – что-то упало? Почувствовал тычок в скулу, попятился, запнулся о стул и опустился на него, немного очнувшись от наваждения…

Серафим лежал на полу, потирая скулу. Всю силу удара Ангелина обрушила на лицо мужа, Никиту просто оттолкнула. Одной рукой женщина поправляла сдернутый с плеч халат, в другой крепко держала оброненный мужем пистолет.

– Ты перепутал меня с одной из своих шлюх, – сказала хрипло, не отрывая взгляда от супруга.

– Разве? – мефистофельская улыбка забродила по его губам.

Звук выстрела прозвучал, как удар грома. Пуля пролетела у виска Серафима и вонзилась в стену.

– Ты промахнулась… – казалось, он был восхищен этим безумным поступком.

Ангелина крепче стиснула пистолет двумя руками, направляя на мужа. Серафим улыбался.

– Хочешь сесть в тюрьму? Готова на такую жертву?

Никита сидел онемевшим идолом и смотрел, будто в экран телевизора… кадр сменялся кадром.

Взгляд Ангелины как-то рассеянно поплыл, а потом вновь сконцентрировался, но объектом был уже не Серафим. С непонятным любованием женщина смотрела на пистолет в своих руках. Вот тут Никита впервые в жизни увидел, как человек трезвеет за несколько секунд. Серафим покрылся крупными каплями пота и твёрдо, без капли паточного елея в голосе, которым была пропитана его речь до этого, произнёс:

– Эля! Нет, Эля! Смотри на меня, Эля!

Жена не обращала на него никакого внимания. Руки её медленно сгибались, приближая оружие к лицу.

– Эля! Целься в меня! – медленно вставая и приближаясь, твердил Серафим.

Розовый язык облизнул губы, будто предвкушая поцелуй… Серафим замер с протянутыми руками.

– Эля, посмотри на меня! – ещё раз, как можно спокойнее, повторил Серафим.

Никите показалось, женщина вообще не слышала никаких слов. Губы её приоткрылись, и Жигалин ясно понял: сейчас раздастся выстрел… Он смахнул со стола всё, что попалось под руку. Звук разбитого стекла, казалось, дошел до сознания Ангелины, она чуть повела зрачками в ту сторону. этого мгновения Серафиму хватило, чтобы выбить пистолет из хрупких рук и крепко обхватить жену, прижимая плотно к своему телу. Черты женщины исказились, как сумасшедшая она принялась вырываться, и все пыталась ударить – получалось плохо: руки были зажаты вдоль тела. В бессильной злобе попыталась ударить супруга головой, но Серафим не позволил – прижал и голову, к своему плечу.

– Нет, Эля, ты разобьёшь себе лицо.

Как ему удавалось сдерживать этот фонтан ненависти, бьющий из каждой клеточки женщины, всего лишь двумя руками? – оставалось загадкой для Никиты. Но выход женщиной был найден – она запустила зубы в плечо супруга. Никита определенно слышал звук прокусываемой плоти. Боль, наверное, была ужасной, но Серафим не дрогнул. Повернул к Жигалину лицо и приглушённо сказал:

– Подожди меня во дворе.

Никита принялся медленно пятиться к двери.

– Эля, мне больно, – спокойно сказал Серафим над ухом жены.

Тут же её тело обмякло. Совершенно обессиленная Ангелина упала бы к ногам супруга, если бы он позволил. Серафим отнёс жену на кровать, укрыл одеялом и пообещал: «Я сейчас». Вскоре вернулся, протягивая на вытянутой ладони две розовые капсулы. Ангелина не сопротивлялась.

Этого Никита уже не видел, он сидел на крыльце и тупо думал: «Сеанс окончен»…

Серафим опустился на крыльцо рядом с Никитой. Они покурили. Потом Серафим вяло сказал:

– Завтра отвезу тебя в город. У меня есть знакомый, ему нужны крепкие ребята, вроде тебя. Ничего криминального – законом разрешённая деятельность, но жопу просиживать не придётся… Будет желание, сможешь получить заочно юридическое образование. Место в общежитии гарантирую, остальное – по способностям.

– В обмен на молчание? – поинтересовался хмуро парень.

– Люблю сообразительных.

Они вновь замолчали и Никита, не удержавшись, грубо сказал:

– Придурок ты. Что с бабой делаешь?

Не задел своими упреками и тоном, Серафим цыкнул зубом и посоветовал все так же меланхолично:

– А ты в себе покопайся, может и найдешь, что интересное…

Внутренне Никита ужаснулся справедливости прозвучавших слов. Он позволил этому человеку втянуть себя во что-то мерзкое. Никита играл на его стороне, по его правилам и, что самое страшное, получал от этого удовольствие. Покидая потрясённого парня, Серафим добавил:

– Выезжаем рано. Ровно в пять, чтобы был здесь. Пусть мать тебя сейчас соберёт.

Пытаясь как-то осмыслить происшедшее, Жигалин ещё немного посидел на крыльце… ничего не получилось, он почувствовал себя опустошенным. Медленно поднялся и переставляя по-стариковски ноги начал спускаться по ступеням. Бросил последний взгляд в открытое окно дома…

Ангелина спала, свесив руку с кровати, рядом на полу сидел Серафим, прижимаясь лбом в изгиб её руки. Дыхание его было ровным и глубоким. Он спал.

Вся семья ожидала Никиту во дворе, под берёзой. Мать сразу, как он вошёл, кинулась навстречу. Сын отстранил её, направляясь прямым ходом на сеновал.

– Что там было-то? Так бабахнуло, – робко спросила сестра.

Вместо ответа он сказал:

– Мама, я завтра уезжаю с Серафимом, в пять утра. Разбуди меня заранее.

– Зачем уезжаешь? – ужаснулась мать.

– Работу мне предложил.

– Господи, а с Ангелиной-то разобрались?

– Да.

Всю дорогу до города они молчали. Серафим вёл машину очень быстро, уже на въезде, наконец, разлепил губы:

– Позвонил другу, предупредил о тебе. Зовут его – Илья Игоревич. Вот телефон, – Он протянул визитку. – Позвонишь часов в десять, скажет куда подъехать. У тебя три часа свободного времени – пошляешься, полюбуешься красотами города. Вот, как раз, подходящее место.

Затормозил у небольшого сквера, пестрящего разноцветными клумбами. Никита не спешил выходить.

– Ну? – поторопил Серафим.

– Вчера всё специально устроил, чтобы я не смог ей в глаза взглянуть?

– Конечно.

– У меня ничего с ней не было, – Никита вышел из машины.

– Я знаю. Иначе, я тебя просто застрелил бы, – безжалостно закончил разговор Серафим.

Машина уехала, взвизгнув на повороте тормозами, а Никита, вспоминая вчерашнее тёмное от страсти лицо Серафим, прошептал:

– Врёшь! Мы оба вчера были за чертой безумия. А с ней – всё кончено… и не у меня одного.

Серафим гнал назад с ещё большей скоростью, но, как не старался, опоздал. На доме висел большой амбарный замок. Взглянув на часы, он помчался к остановке автобуса.

Ангелины была там. Среди перешёптывающихся женщин она сидела безучастно, переводя взгляд с предмета на предмет с показным равнодушием. Её великолепные волосы были высоко подняты вверх, а тонкие черты лица, лишённые всякого макияжа, показались Серафиму невообразимо прекрасными. Он взял чемодан, стоящий у её ног.

– Куда собралась?

– Уезжаю.

Жена сказала это спокойно, но жилка на её виске судорожно задёргалась. Он понял, чего стоил этот ровный тон. Серафим протянул руку, приглашая к машине (на самом деле, не будут же они прямо у всех на глазах выяснять отношения?), она не стала возражать. Уже в салоне, Серафим лихорадочно зашептал:

– Прости меня, прости. Я рассудок потерял. Как его увидел, сразу понял – ты его хочешь! Совершенно твой тип: эти блондинистые завитушки на голове, тёплый взгляд… Я ревновал! Наверное, нам нужно завести детей…

– Ты опоздал, Фима! – голос жены зазвенел. – Предложи ты это чуть-чуть пораньше!

Норов снова взыграл в Серафиме, он усмехнулся:

– Когда он тебя коснулся, забыл обо всём на свете. Тебе всегда хотелось, чтобы тебя любили, очертя голову!

– Я ухожу от тебя, – тихо и яростно откликнулась Ангелина. – Пошёл ты, Фима, к такой-то матери!

– Уходишь?! – он засмеялся. – А кто будет содержать тебя, зарабатывать тебе деньги? Вот эти бумажки, зелёненькие, помнишь? – высыпал на подол доллары из портмоне.

Ангелина отряхнула юбку:

– Не твоя забота, – хлопнула дверцей и, уцепив чемодан, побежала к подъехавшему автобусу.

– Через неделю прибежишь обратно! – кричал он жене в спину.

В дверях автобуса она повернулась к нему лицом:

– Посмотри на меня, Фима, – прошептали её губы. – Ты видишь меня в последний раз.

Серафим не расслышал слов, но сердце, почему то, наполнилось тоской.

V

Два года своей жизни Никита прожил спокойно и размеренно. Он был сдержан и вежлив на работе – начальству нравилось. Поручения выполнял быстро, точно и без лишнего любопытства, что тоже было замечено. А при встречах с Ильёй Игоревичем Серафим всегда не забывал интересоваться: «Как мой протеже?» – в воздухе витало, что у Никиты «кто-то есть». «Кто-то», как влиятельная, весомая сила.

Кроме того, Жигалин поступил в юридический институт на вечернее отделение. Учился с большим интересом и охотой, надеясь со временем стать не просто охранником в униформе, подумывал об адвокатской карьере.

За телом своим следил тоже с большим удовольствием, посещал три раза в неделю тренажерный зал, выкладывался там по полной – до дрожи в коленях. Эти удовольствия влетали в копеечку, но он не печалился. В ответ на подколы и недоумённые взгляды со стороны соседей по общаге говорил:

– Представь, что я вчера надрался до поросячьего визга, как ты.

В личной жизни Никита оставался аскетом. Общался с женщинами, смеялся, делал комплименты, но в глубине его глаз всегда таилось «нечто», и это «нечто» останавливало самых смелых и дерзких из них. Дело дошло до того, что один из сослуживцев высказал смелое предположение и достаточно громко для того, чтобы Жигалин его услышал и понял. Не торопясь, он приблизился к говорившему и быстрым неуловимым движением кулака сломал нос.

– У твоего носа проблемы: сунулся не в ту дверную щель, – невозмутимо констатировал парень.

Илья Игоревич на происшествие откликнулся по-своему:

– Я склок не люблю, – сказал он пострадавшему, – ну, заяви на него в полицию, что ли? – и добавил недоуменно, – Чем ты думал, интересно? Взрослый человек, должен понимать – за свои слова нужно отвечать.

В полицию никто не пошел, и ореол таинственности сгустился над Жигалиным ещё больше.

На вечеринке под Новый год Никита познакомился со своей будущей женой. Фирма праздновала с шиком. Все перепились до жути. Никита только что сменился и появился на торжестве, как монашка в портовом борделе – явным диссонансным пятном. Он тихонько присел в стороне ото всех, грел в руках бокал с шампанским и с любопытством всех разглядывал.

Жена начальника, молодая, белокурая стервоза верещала на эстраде, пытаясь вырвать тромбон у музыканта… сыграть хотела, что ли? Сам Илья Игоревич на выходки супруги забил, терся у бильярдного стола, который волей случая превратился в фуршетный стол. Никита улыбнулся: завтра придется менять покрытие… или выбросить на свалку. Один из гостей привлек внимание – показались знакомыми жесты – неторопливые и сдержанные, но при этом наполненные внутренней энергией. Казалось, миг – и взорвётся! Никита узнал Серафима. Он вгляделся, даже поднялся, чтобы подойти ближе, решив заговорить о том, что неотступно терзало душу эти два года.

– Так-так, – голос сбоку прервал Никитины намерения, – во всех этих слухах вокруг вас есть доля правды…

Жигалин оглянулся – молодая девушка в кожаной курточке и таких же сверх узких штанах. Он вопросительно взглянул ей в глаза, ожидая разъяснений.

– … если учесть с каким интересом вы разглядываете Серафима, – закончила девушка нестеснительно.

Она была совершенно трезва среди этого сумбура веселья. Никита усмехнулся:

– Довольно приятно знать, что о тебе разговаривают, тебя знают, не правда ли?

Девушка, взъерошив коротенькую щетинку волос (иначе невозможно было классифицировать её прическу!), удивленно поинтересовалась:

– Разве всё равно, что о вас говорят?

Никита хотел отшутиться: «Говорят, что в Ельцу бобы по яйцу», но неожиданно для себя, ответил серьёзно:

– У меня есть принципы. Мне их не вдалбливали с тумаками в детстве. Я пришел к ним сам, по собственной воле. Было время, я был большим охламоном, но однажды эти принципы у меня появились – разом! И, думаю, навсегда.

– Секрет? – девушка широко распахнула свои чайные глаза. – Не расскажешь?

Глядела азартно, подначивала, и это нечаянное «ты» говорило о начавшемся флирте. Никита улыбнулся и сказал торжественно:

– Я буду любить и ласкать только свою жену.

Такого девчонка не ожидала, замерла, а потом очень серьёзно провозгласила:

– За это надо выпить!… Иначе не переварить…

Они засмеялись одновременно и действительно выпили по бокалу шампанского. Тут подошёл Илья Игоревич, чмокнул девушку в щёку.

– Что случилось, Леля?

– Дядя Илья, – голос девушки стал сразу капризным и просительным одновременно. – Я опять ключи дома забыла. А звонить в такое время… мать сожрёт потом!

– Растяпа! – Илья покопался в кармане и вложил в ладонь племянницы ключи причудливой формы. —Держи. Скажу шоферу, отвезёт тебя.

– Спасибо, но я своим ходом.

Никита догнал новую знакомую у выхода.

– Леля? Забавное имя.

– По-настоящему, я – Ольга.

– А меня, как я понял, вы знаете?

Девушка смущенно пожала плечами и смешно сморщила нос:

– Чёрт знает каким образом, но я, действительно, о вас знаю.

Она оседлала черный блестящий мотоцикл и нахлобучила шлем на голову.

– Мои принципы остались недооценёнными, мы слишком мало за них выпили, – полувопросительно сказал Жигалин.

– У нас есть возможность исправиться, – Ольга похлопала ладонью по сидению позади себя.

Утром, свесив ноги с кровати, Никита долго разглядывал валяющуюся на полу одежду Ольги. Потом опустился на подушки рядом и, глядя в её полуоткрытый сонный глаз, сказал:

– Нет, это невозможно. Моя жена не может ходить в таких невозможных одеждах.

Девушка засмеялась, распахнула прищуренные глаза, зарываясь носом ему под мышку.

– Давай вместе спустимся к завтраку, – попросила она.

Никита окинул с сомнением во взгляде всю комнату в стиле… конечно, он не знал, в каком это стиле, но был уверен, что уж в стиле-то точно. Вспомнил широкую лестницу особняка с мраморными (ей-Богу!) перилами, по которой поднимались ночью на второй этаж… и неопределённо хмыкнул.

– На самом деле, это – не наш дом, – быстро заговорила Ольга. – У нас ремонт, и мы временно переселились к Илье.

Парень повернулся на бок, воткнулся лбом в её лоб и весело улыбнулся.

– Представь, какой будет вид у босса, если он… с утра, с похмелья!… обнаружит, что какой-то охранник спит с его племянницей.

– Ты любишь и ласкаешь только свою жену, не так ли?

– Он об этом ничего не знает.

– Я об этом знаю, и этого достаточно.

Как бы там ни было, а свадьбу справили быстро, широко и красиво. Семёна и Надежду Жигалиных встретили приветливо так, что они не чувствовали себя неловко среди непривычной роскоши. Было суетно и весело: целая куча народу, куча подарков – у Никиты от всего этого заболела голова.

Появился и Серафим с огромным букетом алых роз. Он чмокнул невесту в щёку и, отдавая цветы, произнес:

– Денежное выражение своего восторга я передал папе.

– Ты всегда знаешь, как лучше себя повести, – опустив глаза, тихо ответила Ольга.

Повернувшись к Никите, Серафим сжал его руку и сказал странно:

– Ну, парень, у тебя всегда была губа – не дура.

По существу, это была их первая встреча за два прошлых года. Жигалин с жгучим интересом всмотрелся в лицо поздравителя, отмечая посеревшее лицо, заострившиеся черты, набрякшие мешки под глазами…

– Глаза не потеряй, – сказал Серафим сквозь зубы и отошел.

– Твой интерес к этому человеку настораживает, – заметила Ольга. – Не хочешь объяснить? – На лице новобрачной отразилось нешуточное беспокойство.

Никита неохотно ответил:

– Однажды мы с ним встретились при довольно необычных обстоятельствах… и кое-что осталось не законченным. В нашей с ним истории нет точки. А ты, смотрю, тоже его знаешь достаточно близко.

Пришла пора Ольги отвечать неохотно:

– Одно время он бывал у нас… Папа делал для него работу, искал его жену. Представь, у него пару лет назад исчезла жена. Папа носом землю рыл…

– Нашёл?

– Нет. Серафим после этого вообще просто бешенный стал, общаться с ним стало невозможно. А потом, отец говорил, он получил какое-то письмо и успокоился. Но странность в нём осталась… жестокость и неумолимость.

– Этих вещей у него всегда было через край… не все замечали.

Никита махнул рукой:

– Ну его к чёрту! – и закружил невесту по комнате.

Летом Никита повёз молодую жену в Светозарное. Поехал специально в ночь, чтобы показать необыкновенный рассвет. Ольга, увидев, охнула и завизжала от восторга, а Жигалин счастливо засмеялся.

Дома парень развернул бурную деятельность. Руки, соскучившись по хозяйственной работе, так и рвались в дело. Надежда, довольная, так и бегала вокруг сына, то и дело выискивая новые прорехи в хозяйстве. А Семён сидел на крыльце, попыхивал сигареткой и усмехался в усы.

– Во-во, – бурчал он, – пусть с охотки-т понаворачиваить. Смотри, Ольга, – кивал невестке, – сила-т бестолкова через край прёт.

Леля смеялась, ей всё здесь казалось радостным и прекрасным.

Когда женщины ушли в дом, собирать на стол, Никита протянул отцу ковш с водой:

– Слей на спину.

Отец поливал вводу, поглядывая на сына искоса, было понятно – что-то его гложет.

– Ты что такой смурной? – чтобы пресечь его страдания Никита начал разговор первым.

Семён пожевал ус.

– Грех у меня перед тобой… Давно мучаюсь, каяться решил.

– Ну? – Никита замер с полотенцем у груди.

– Тогда-то я Серафиму про тебя с Ангелиной доложил. Думал, уж лучше я, чем кто другой – а то наплетут, не отмажешься. Должно быть, лишку я тогда наговорил…

– Ладно, батя, – Никита отвёл глаза в сторону, – дело прошлое. – Собрался уходить.

– Нет, – остановил отец. – Пропала она. С того самого утра её никто не видел, не слышал. Убил её, поди, этот чёрт чумазый. Терзаюсь я, сын! С моей руки грех этот страшный… – Семён помолчал и несмело предложил, – Он, Серафим, вчера приехал. Сходи к нему, спроси, Христа ради, что с Ангелиной.

Никита закурил, долго стоял, не раздумывая – нет! Он уже давно знал, что разговора этого не избежать. Долго стоял, решаясь на разговор. Отец терпеливо ждал.

Выплюнул сигарету, сказал отцу, уходя:

– Ты женщин наших не волнуй понапрасну.

Серафима он нашел сидящим на ступеньках крыльца. Вокруг валялись множественные окурки. Видно, так и просидел всю ночь, не заходя в дом. Жигалин опустился рядом. Они посидели еще немного плечо к плечу, как в ту июльскую ночь два года назад.

– Чего тебе? – вяло спросил Серафим.

– Ангелина где?

Никита кожей почувствовал бешенство, вспыхнувшее в собеседнике. Но Серафим, справившись, неожиданно засмеялся:

– Почему бы нет? Видно, на роду нам с тобой написано делить баб.

Он вытащил из портмоне листок бумаги и протянул парню. Никита с жадностью забегал глазами по строчкам.

«Прости, Фима, что не написала тебе сразу. Я была зла на тебя. Теперь я спокойна и свободна. Если для тебя важно, можешь оформить развод в любое время. Я под пишу все бумаги.

Фима, у меня к тебе просьба. Мой дом в Светозарном. Родственников у меня нет, тебе дом не нужен. Продай его, а деньги переведи на нашу обитель. Это то малое, что у меня есть, и что я могу дать на восстановление храма. Если ты не хочешь этим заниматься, сообщи нашей настоятельнице, матушке Марии. Мы найдем другой способ.

Прости, что беспокою тебя этими глупостями. Я знаю – ты занятой человек…»

На этом лист заканчивался. Никита, молча, вернул его Серафиму. И вдруг тот заговорил, скорее для себя, чем для парня:

– Идиот был. Врал ей, изменял… унижал ненужными придирками. Наверное, хотел покорности. А потом встретил эту… экстравагантную, молодую. Совсем задурил! Она лишь брови выгнула: «Пора нам, Фима, отдохнуть друг от друга и что-нибудь решить». И уехала сюда в Светозарное. А я тогда – уже всё решил!.. уж больно штучка забористая попалась. Приехал… как увидел, что ты вокруг ходишь, так вздёрнулся – про всех бритых красоток забыл! И теперь – везде только Ангелину вижу. – Он вновь покопался в бумажнике и протянул Никите снимок. – Ребята чудом расстарались…

Никита взглянул. Лицо Ангелины, обрамлённое чёрной монашеской накидкой, смотрело на него.

– Всё! Уходи, – Серафим нетерпеливо потянул из пальцев парня фотографию. – Сейчас покупатель должен приехать. Продаю дом.

Вернувшись домой, Никита сказал отцу:

– Жива она. В монастыре где-то…

– Вот, аспид, упрятал бабу, – ужаснулся Семён.

– Нет, батя. Он бы рад вернуть. Ну т-к, не получается! – совершенно по-деревенски закончил сын.

Весь день Никита был оживлён и весел, но всегда это было чуть больше, чем нужно. Он играл, изображая радость и веселье, и к вечеру безнадёжно устал. С наслаждением растянулся на любимом сеновале, в прореху крыши, разглядывая небо.

Ольга прижалась к нему и спросила:

– Что-то не так?

Он не ответил, вместо этого сам задал вопрос:

– У тебя что-то было с Серафимом?

–Имеет значение? – поджав губы, сухо поинтересовалась жена.

– Нет… Видно на роду нам с ним написано – «делить баб»!

Никита закрыл глаза, и лицо с фотографии с неземным светящимся взором предстало перед ним…

Эскиз 4. Городской романс. I

– Почему у такой милой кошечки такие сердитые глазки?

Тень надвинулась на Ладу, закрывая почти всё солнце… Ещё бы! С такими пропорциями баржи таскать по Волге – одному, за всю ватагу разом! Или вышибалой в модном кабаке, что ближе к современной действительности.

– А я – стерва, – откликнулась Лада, не открывая взгляда от чистого листа.

Нет, на самом деле, чистым он не был. Он был испещрён профилями легкомысленных красавиц и печальными мохнатыми очами то ли умных собак, то ли глуповатых женщин. Чистым лист считался потому, что уже который день Лада не могла написать на нем ни строчки. Мысли не шли… как раз в тот момент, когда были необходимы!

– Валет тоже так считает, – мужчина опустился рядом на уголок пледа и, жмурясь от яркого солнечного света, с блаженной улыбкой, нарисовавшейся на губах, закончил фразу, – а вот я всё ещё нахожусь в сомнениях.

– Звучит почти, как «на сносях», – Лада отодвинула босые ноги, которых он коснулся тёмно-зелеными помятыми слаксами.

Прозвучало грубо, но он не обиделся.

– Где уж нам – сирым и убогим, тягаться с вашими светлыми умами. Творить, то бишь, рожать, дано лишь вам. – Потянулся всем своим большим телом, с звериной грацией опускаясь спиной на землю.

Сладковато-терпкий аромат дорогой туалетной воды, смешанный с горьковатым дымом от выкуренных сигарет и с мускусным запахом слегка вспотевшего мужского тела, коснулся ноздрей Лады. Убойная смесь!

– Как ты нашёл меня? – она всё ещё таращилась в тетрадь, впрочем, уже безо всякой надежды на вдохновение.

– Полина Анатольевна сказала, что ты прячешься в совхозном саду… – он протянул руку и провёл пальцами вдоль её позвоночника. – Не так уж он и огромен, ваш сад.

Лада дернулась, ощущая сквозь тонкую ткань простенькой ситцевой кофточки-размахайки сильные мужские пальцы.

– Зачем ты приехал, Глеб?

– Ты мне не рада? – он вновь погладил ей спину.

Лада решительно передёрнула плечами, отодвигаясь. Изумрудные глаза Глеба прищурились.

– Не думай, что я примчался соблазнять тебя.

– Тогда чем ты занимаешься у меня за спиной?

– Я должен был предпринять хотя бы попытку, – засмеялся Глеб добродушно.

– Это нечестно, – Лада не настроена была шутить, подогреваемая ещё и своей внутренней неудовлетворенностью. – Мы договорились оставить всё в прошлом.

Глеб вздохнул, поднимаясь с пледа.

– Валет прислал меня. У него заказ на твою новую книгу – срочный!

Лада с отвращением отшвырнула листы:

– Как видишь, я не закончила. У меня кризис. Поэтому, проваливай! Прямо сейчас!

Безобразная сцена – с красным лицом и чуть ли не с пеной у рта… Только Лада не раскаивалась, развернувшейся пружиной она взвилась вверх, желая быть на равных со своим оппонентом. Не смотря на свой довольно не хилый рост, ей приходилось запрокидывать голову, чтобы смотреть в лицо мужчине, стоящему почти вплотную.

Глаза Глеба потемнели, приобретая сходство с уральским малахитом (ох, уж эти удивительные глаза, заставляющие сладко замирать не одно девичье сердце!). Он ответил сухо, немного растягивая слова.

– Неужели вы, Евладия Ивановна, прогоните человека, отсидевшего за баранкой пять долгих часов?

Раньше эта внезапно проявляющаяся манера растягивать речь озадачивала Ладу. Она даже предполагала, что Глеб пытается скрывать приступы заикания. Теперь, когда узнала его ближе, поняла, что таким образом он пытается скрывать раздражение.

– На жалость бьёте, Глеб Александрович?

– На неё сердешную. В вашем захолустье нет приличной гостиницы, а ночевать в машине мне не хотелось бы – кости ломит. Да и Полина Анатольевна уже принялась за блинчики. Блинчики в калиновом сиропе просто объеденье! – Он примирительно коснулся локтя женщины. – Лада, я голодный.

– Тонкий ход, – Лада засмеялась, чувствуя некоторое облегчение в душе, будто камень еще не свалился, но уже пошатнулся, – ни одна женщина не прогонит проголодавшегося мужика. Материнский инстинкт, как думаешь?

Она решительно захлопала босыми пятками по траве, слегка влажной от выпавшей ночью росы. Солнце уже принялось за работу, жадно сглатывая блестящие бриллианты прозрачных капель, но здесь, под кряжистыми яблонями с бархатными разлапистыми листьями всё ещё сохранилась влага, приятно холодящая ступни. Глеб поднял намеренно доверенное его заботам покрывало и в два хороших шага догнал женщину.

– Валет велел привезти тебя, как можно скорее. Ему нужна концовка. На письма ты не отвечаешь…

– Интернет здесь только на макушке елки поймать можно, – огрызнулась Лада, впрочем, не очень усердно, признавая справедливость замечания. – Сегодня никуда не поеду.

– Позвони ему.

– Телефон разрядился.

– У меня с телефоном все в порядке….

– Что я ему скажу? Валентин Тимофеевич, я в ступоре, за месяц написала всего две главы?

– Лада, заказ выгодный. Тебе нужно всё быстренько закончить. Валет считает, лучше тебе это сделать в городе. Здесь на природе ты жиреешь и ленишься, как зелёная муха.

Лада провела по своим бёдрам, натягивая джинсовые выцветшие шортики.

– Я, действительно, немного округлилась. Это меня портит?

– Только, если ты сама так считаешь.

– Глеб Александрович у нас – бо-о-ольшой дипломат.

Они уже подошли к крыльцу просторного деревенского дома (вот она непередаваемая прелесть маленьких провинциальных городков!) с весёленькими голубыми ставенками и большой верандой, наполовину скрытой под зарослями разросшегося хмеля.

– В школе сегодня встреча выпускников. Я обещала, что почитаю стихи… и с одноклассниками хочется встретиться – посмотреть, на сколько мы постарели за прошедшие годы.

– Хорошо. Значит, поедем ночью. Сейчас наемся блинов, высплюсь.

– Бог ты мой! Вдруг, я буду гулять всю ночь?! Или упьюсь на банкете в стельку?

Лада не собиралась куролесить до утра под сводами снятого для банкета ресторана «Ивушка», а, тем более, экспериментировать с алкоголем, от которого никогда не получала удовольствия, а лишь только головную боль. Возражала потому, что увидела в предложении Глеба покушение на свою независимость. Сообщение о необходимости скоротечного отъезда застало врасплох – Лада была в некоторой степени педантичной, старалась придерживаться намеченных планов. А планы были неплохие: ещё недели две понежиться на летнем солнышке, поплавать в желтоватой от донного песка воде Долгого озера… Конечно, сама виновата, что Валет перешел к активным действиям. За прошедший месяц не послала редактору ни единой весточки, хотя и обещала держать в курсе своих дел. Вот только и предположить не могла, что редактор пришлет за ней Глеба… Господи! Но почему именно его? Довольно было бы – позвонить!… хоть телеграмму послать – российская почта-то работает во все времена! (Лада обманывала себя: ни на звонки, ни на электронные письма она не отвечала!) В крайнем случае, мог бы прислать за ней издательскую «газельку» с весёлым пареньком Алёшкой за рулём (снова обман: парню-то делать нечего, кроме, как мотаться за необязательными в своих обещаниях авторами?)

Нет! Надо было предстать перед Глебом в линялой кофтёнке и кургузых штанишках, открывающих недостатки её, чего греха таить, далеко неидеальной фигуры. Ещё и располневшей от тёткиных пышек! Лада поморщилась и сбавила праведный гнев внутри себя… Глеб всё знал о её фигуре, о недостатках и достоинствах так, как может знать мужчина тело, побывавшее в его объятьях.

Они были близки… два раза.

Обычно Лада испытывала к мужчинам, побывавшим в её постели ровные, тёплые чувства, будто они навсегда становились неотделимой частью жизни, пусть прожитой, но все равно родной. Совсем другие чувства охватывали её при виде Плахина. Она необычайно остро ощущала его приближение, его взгляд, иногда мимолётный, но всегда такой пронзительный и цепкий…

В их закрутившимся романе было столько странного и непредсказуемого, что вызывало тревогу, рождало неуверенность – то, чего Лада терпеть не могла! Поэтому Лада, со свойственной ей решимостью, предложила Глебу всё прекратить, во избежание какой-нибудь нелепой развязки, от которой будет неловко обоим. По работе они сталкивались довольно часто – зачем лишнее напряжение?

Плахин в ответ улыбнулся и «промурлыкал»:

– Девочка не хочет больше играть в «люблю»?

Лада хотела возразить: она не «девочка» по той простой причине, что старше его года на два, а играть чувствами перестала в двадцатилетнем возрасте, осознав нелепость и никчёмность такого поведения. Только эти слова могли дать Глебу повод думать, что к сложившейся ситуации она относится менее рационально, чем хочет представить. Поэтому Лада тоже улыбнулась и подтвердила:

– Ты прав.

И вот теперь Глеб Плахин стоит тут – в самый разгар её творческого кризиса! – с заявкой на диктаторские полномочия. Неплохая тренировка для закаливания характера…

– Ах, у вас еще и банкет!.. Хорошо, поедем рано утром. Уляжешься на заднее сидение, будет мутить – дам тебе пластиковое ведро в руки.

– Хорошая перспектива, – фыркнула Лада, оценив по достоинству эту непробиваемую невозмутимость. И съехидничала, – Может, повезёшь меня прямо сейчас? Свяжешь, засунешь в багажник…

Тётя вынырнула из коридора румяная от плиты, весьма кстати. Со слухом у родственницы всегда был полный порядок, уперла руки в бока:

– Евладия, ты ссоришься с Глебом? Нехорошо. Человек с дороги, устал, есть хочет… Проходите, Глеб Александрович, не обращайте на Ладу внимания. Она, как личность творческая, всегда сгущает краски.

– Мы не ссорились, Полина Анатольевна, – дипломатично откликнулся Плахин, следуя за тёткой.

Лада осталась на крыльце, ощущая панику: зачем Глеб приехал?

– Привет, конфетка, – услышала она приглушенный стенами баритон гостя и ответное невнятное бормотание дочери.

II

Ида выскочила на улицу, завернувшись в тёткин махровый халат. Подслеповато щурясь, больше от только что свершившегося пробуждения, чем от близорукости, отчего её рыжие веснушки весело шевелились на сморщенном носу, девочка плюхнулась на лавку рядом с матерью.

– Чего он приехал? – пробормотала сквозь зевоту.

Лада поморщилась: кончики ноздрей вздрогнули, раздуваясь, и махнула рукой, будто отгоняя надоевшую муху.

– Нельзя спать со своими друзьями, это усложняет общение, – обозначило зеленоглазое четырнадцатилетнее чудо свою позицию.

– Зинаида, – Лада ткнула дочь кулаком в бок, – не лезь не в своё дело.

– Сколько раз тебя просила, – закричала девчонка, ссыпаясь скороходью с высоких ступенек, – не называй меня этим глупым именем. Я – Ида! Как ты могла назвать меня пошлым именем базарной торговки? – витийствовала дочь, размахивая азартно руками, отчего халат распахнулся, открывая уже поз-взрослому наливающееся тело в белых трусиках. – Наверное, я орала слишком громко по ночам.

– Ты, и правда, была крикунья, – подтвердила мать. – Только назвала я тебя в честь прабабушки, весьма достойной особы. У неё даже титул имелся. Правда, по мужу – баронесса фон Винштейн. Сама она была из обедневшей дворянской ветви Лахтиных.

– О-о, мама! Перестань! – завопило еще пуще возмущенное чадо. – На что мне её титул?! Кичиться «голубой» кровью? Сейчас этим никого не удивишь, столько «графьёв» и «князьёв» объявилось – ужас! Лучше бы она себе имя сменила на простенькую Ольгу или Татьяну, на худой конец.

– Ида, выбор у меня был невелик, – Лада решила, наконец, поставить точку в затянувшемся на годы споре с дочерью по поводу её имени. – Мой папа был сторонник патриархальных традиций. Ты могла быть названа в честь одной из наших прародительниц, и никак иначе. Агафья, Феоктиста и Зинаида. Что бы ты предпочла?

– Назвала бы меня… Евой! – не унималась дочь. – Она – самая, что ни на есть, прародительница.

– Видишь ли, – Лада развела руками, – эта светлая мысль не пришла мне в тот момент в голову. Но я разрешаю претворить эту идею в отношении твоей будущей дочери, когда она появится на свет.

– Вот ещё! – фыркнула Ида, направляясь в туалет, примостившийся среди зарослей буйной сирени. – Я вообще не собираюсь выходить замуж и рожать каких-то детей.

– Это ещё почему?

– Они вечно орут и шмыгают сопливыми носами, – прокричала Ида уже из-за закрытой двери кабинки.

– Да… счастливый титул бабушки мне пока ещё не уготован, – пробормотала Лада рассеянно. – Это ободряет…

– В честь кого назвали тебя, Лада?

Глеб стоял за спиной с чашкой дымящегося кофе, ароматного и густого. Наверное, тётя Поля бухнула ему полчашки сливок на полчашки сахара. Она твёрдо убеждена, что все без исключения мужчины падки на сладкое, а Глеб, проявляя деликатность, не смог отказаться. Сейчас сделает вид, что принёс кофе для неё – Лада улыбнулась.

– Тебе не за чем притворяться. Нужно было сказать, что предпочитаешь чёрный и несладкий.

– Я принёс кофе тебе.

– Глеб, я не пью кофе.

– Мне всё же придется это сделать! – Глеб трагически закатил глаза.

– Оставьте мне, —Ида уже плюхалась у подвешенного к березе рукомойника. – Я с удовольствием его выпью. – Она протянула мокрую ладошку за чашкой и подозрительно сощурилась. – Надеюсь, вы не пили из неё?

– Ида, не зачем было предлагать, если волнуешься по этому поводу, – одёрнула мать дочь.

Девочка не смутилась.

– Сейчас так много заболеваний, передающихся контактным путём. Даже сифилис можно подхватить, просто пожав руку.

Лада покачала головой и развела руками в растерянности, показывая, что слов нет – закончились.

– Успокойся, конфетка, я чист, как стеклышко. Можешь спокойно брать меня за руку. Даже можешь поцеловать меня, если мама разрешит. – Глеб смешно сложил губы трубочкой и зачмокал.

Девочка засмеялась, поворачиваясь к матери – разрешишь? Лада отрицательно качнула головой.

– Кого из наших предшественниц звали Евладией? – вернулась к забытой теме дочь.

– Сестру прапрадеда, по-моему, – Лада отвечала рассеянно, прислушиваясь к себе. Внутри нарастало напряжение, граничащее с беспокойством – лихорадка творчества, состояние, которого она была лишена длительное время. – Она была игуменьей в монастыре, где-то на севере. Я забыла название, какое-то звучное… Вы меня извините? – Лада поднялась со лавки, направляясь на веранду. – Мне необходимы тишина и покой.

– Мама, – Ида побежала следом. – Ко мне сейчас девчонки придут музыку послушать.

– Читай, музыку будет слушать вся улица, – констатировала мать. – Хорошо, я надену купальник и поеду на остров.

– А как же я? – Глеб улыбнулся, глядя на подвижную физиономию девчонки. – С моим намерением поспать?

– Придётся маме взять вас с собой, – не растерялась Зинаида, – на свежем воздухе спится гораздо лучше. Вы можете прихватить надувной матрас…

Лада уже не слушала их переговоров. Она опустилась в плетёное из ивовых прутьев кресло и склонилась над своими записями. Лицо её стало отрешенным, а взгляд безликим, ушедшим в себя туда, где свершались сейчас скрытые дела и поступки.

Глеб смотрел на склонённое лицо: вот пряди волос, колыхнувшись от налетевшего ветерка, упали на щёки… тонкие пальцы привычным жестом отодвинули волосы в сторону. Глеб знал, что локоны эффектной короткой стрижки лёгкие и мягкие на ощупь. Он прислонился к косяку двери, беззастенчиво разглядывая, знал – сейчас для неё не существует реальности и нужно стоять тихо, чтобы не спугнуть капризную бабочку вдохновения…

Евладия Ивановна Горчкова (литературный псевдоним – Лада Гор) была для издателей автором не конфликтным, ровным в общении: не было случая, чтобы она повысила голос или открыто проявила недовольство, решая деловые вопросы. Не смотря на это, Плахин не любил иметь с ней дело. Он испытывал скуку и некоторую неловкость, будто его плебейская кровь томилась перед многовековой традицией дворянского превосходства, которое сквозило в каждом движении женщины.

Плахин вспомнил, когда впервые почувствовал искру вспыхнувшего интереса к этой холодной, внешне неприступной даме. На «деловой фуршет» были приглашены предполагаемые спонсоры. Ребята были простые, но старались держать марку, прикидываясь вполне интеллигентными людьми. Валет предложил пригласить на встречу некоторых авторов, для куража и заполненности пространства. Перед этим редактор настоятельно просил не демонстрировать свою учёность, по возможности, хавать халявные канапе молча и мило улыбаться.

Всё шло по намеченному сценарию, пока Валентин Тимофеевич не решил двинуть речь о проблемах своего издательства, адаптированную к уровню предполагаемых меценатов. Все слушали серьёзно, кивали согласно головами… только госпожа Гор неожиданно набросилась на блюдо с бутербродами. На фоне всеобщего сосредоточенного внимания это выглядело странно. Глеб тихонько приблизился и коснулся её плеча, привлекая внимание. Женщина ответила ему взглядом полным пляшущих чертенят.

– Боюсь, – шепнула она сдавленно, – мне не осилить столько бутербродов.

Плахин утащил её в дальний угол, к окну и, прикрывшись пыльной шторой, прижал к стене. Женщина послушно ткнулась носом ему под мышку и прикрыла голову полой его костюма. Она смеялась, сотрясаясь всем телом еще и от того, что пыталась сдерживаться, а Глеб с ужасом осознал, что не может оставаться безучастным. Он согнулся, утыкая лицо в плечо женщины и зашёлся в приступе веселья. Отсмеявшись, Лада вытерла ладонью щеки и глянула снизу из полумрака его одежды, поблёскивая влажными от смеха глазами. Она вновь стала серьёзна.

– Можно было, наверное, сделать им простое предложение: взаимовыгодное и понятное.

– Конечно, – согласился Плахин.

Глеб отпустил женщину и решил больше не участвовать в балаганах. Пусть Валет, если хочет, разводит свою тонкую дипломатию… но без него! Богу – Богово, кесарю – кесарево.

Валентин, кстати, потом, когда соглашение было благополучно подписано, выразил своё недовольство.

– Что за возню за шторами ты устроил с Евладией Ивановной?

– Мы целовались, – беспечно брякнул Глеб.

– Смотри, Плахин, не шути с ней —пропадешь.

– Отчего? – Плахину, избалованному вниманием молодых красоток, сама мысль быть увлечённой Евладией показалась абсурдной.

– От того, что я – старик, и умный. – Откликнулся Валет. – Она из тех женщин, что иссушают до дна.

– Как я этого не заметил? – сиронизировал Глеб.

Однако, после этого перестал смотреть на «госпожу» Гор, как на ходячую статую. Отношения у них заметно потеплели и иногда они обменивались лукавыми улыбками тайных сообщников.

А потом произошло… то, что произошло! Как? Почему? Кто знает… затянуло, как в омут.

III

Отмечали юбилей фирмы – пышное, громогласное и разношерстное мероприятие, но несколько полезных человек на нем присутствовало. Особенно занимал Плахина Микка Хапелайннен – финн с традиционно белыми волосами и огромной мешковатой фигурой прирождённого атлета. Глеб по прибытии сразу справился о нём.

– Здесь он, – Валет кивнул на оживлённую группу из нескольких человек. – Беседует с Ладой.

– С кем беседует? – Глеб насторожился, теперь он меньше доверял холёному бесстрастию госпожи Гор. – Валентин, ты меня удивляешь. Евладию Ивановну нельзя подпускать к нашим предполагаемым партнёрам ни под каким соусом.

– Почему?!

– Она слишком беспечная.

– Вот тебе раз! Белое с чёрным поменял местами.

Всё же Плахин продолжал беспокоиться и часто поглядывал в ту сторону, решая, не пора ли ему присоединиться к этой группе. Опоздал! Лада отделилась от общей компании и, какой-то летящей походкой, совершенно прежде ей не свойственной, направилась прямиком к Глебу.

– Хорошо, что вы здесь, – сообщила, крепко цепляя за рукав. – Я выпила три рюмки коньяка… подряд! Сейчас я или рухну замертво, или устрою что-нибудь страшное.

Её глаза, лишённые сейчас обычной сдержанности, были бездонны и завораживающи, как две неведомые Вселенные, обрамлённые серебряными радугами. Глеб ухнул в них с головой, безо всякой надежды на избавление.

– Вы не бросите меня в таком ужасном состоянии?

Конечно, Плахин повёз её домой. Женщину совсем развезло. Она не хихикала глупо, не лила крокодиловы слёзы, просто движения стали излишне резкими и замедленными одновременно: сначала плавное начало, а потом рывок – будто в старом магнитофоне барахлила протяжка… Она бормотала:

– Говорят об уравновешенном скандинавском темпераменте… врут! Такой же прохиндей, как наши мужики (характеризует Микку! – догодался Плахин). Сначала – за встречу! Потом – «по одной не пьют» и «за приятное знакомство» …

– Вы выдержали испытание с честью, – попытался ободрить женщину Глеб.

– Только потому, что вовремя сбежала. Думаю, у него на языке была ещё дюжина предложений… Господи, как голова кружится… – Лада откинулась, прижимая висок к прохладному окошку автомобиля.

Они остановились на светофоре, Глеб не мог отвести от неё взор. Лада взглянула на своего провожатого из-под опущенных ресниц и тут же резко выпрямилась, сердито сводя брови вместе.

– Что? – её зрачки полыхнули серебряным светом.

– Пьяная ты мне нравишься, – сообщил ровно Плахин и неожиданно дёрнул женщину за плечо, приближая к себе.

От резкого поступательного движения они стукнулись зубами, и Глеб почувствовал на своих губах вкус её крови. Волна дикой первобытной страсти накрыла Плахина. Он впился в мягкие губы безжалостно, принуждая их покориться. Только не успел понять, удалось ли это – нетерпеливые гудки автомобилей вернули к действительности: зелёный глаз призывно мерцал, и Глеб торопливо тронул машину. Молчание сбоку его настораживало, пришла мысль, что «госпожа» примеряется, как бы лучше смазать ему по роже. Плахин бросил на пассажирку быстрый взгляд (надолго отрываться от дороги не рискнул – движение было напряженным) и был сражен в самое сердце – контрольный, на добивание! Женщина не разозлилась и не испугалась – чего он побаивался, честно говоря. Растерянная улыбка озаряла лицо Лады, она печально произнесла:

– Что же теперь? Всё время ходить «под шофе»?

Он проводил Евладию Ивановну до самой двери квартиры, поддерживая под локоток вполне целомудренно, а на прощание вновь припал к её губам, теперь уже лаская припухшие ссадины. Она не ответила, упорно стискивая зубы, но Глеб умел быть настойчивым. Он чуть отодвинулся, давая возможность женщине вздохнуть полной грудью, и снова поцеловал, поглаживая изгибы губ кончиком языка. И Лада сдалась, покорно приоткрыв рот… Эти всё и закончилось.

Дверь квартиры распахнулась, и встрёпанное чадо ярко-рыжей окраски жизнерадостно оповестило:

– Я видела, как вы приехали.

– Бессонница мучает?

Наверное, Глеб не сумел скрыть свою досаду, потому что девчонка ехидно сморщила нос и развеселилась ещё больше.

– Да и имя ей – физика. Мам, я смогу сдать зачет лишь на «двойку с плюсом».

– Мне бы твои проблемы, – простонала Лада, резко отталкиваясь от стены.

Поскольку Плахин уже её не держал, Ладу резко занесло, и она полетела прямиком на дочь.

– Ничего себе! – Ида обхватила мать за талию. – Глеб Александрович, вы её напоили!

– С корыстными целями, как самый последний негодяй, – подтвердил Глеб охотно. – Вам помочь?

– Не слушай его, Ида. Напилась я сама!

– Да, ты у меня самостоятельная… Спасибо, Глеб Александрович, – девчонка выглянула из-за плеча матери и кивнула. – Мы сами справимся.

– На самом деле, она выпила чуть больше полстакана, за чем-то произнес Плахин, наблюдая как мать и дочь осторожно передвигаются по прихожей.

– Мам, полстакана чего?

– Коньяка… французского… горького и противного…

– Мама, ты – камикадзе.

– Что?! Низенькая, толстая и с косыми глазками?..

Дверь закрылась у Глеба перед носом, заглушая ответ, но тихое хихиканье он расслышал.

Плахин скверно провел остаток вечера, ощущая клокочущую дрожь неудовлетворённого желания. Казалось бы, в чём проблема? Открой записную книжку, полистай – выбери из немаленького списка контактов и, глядишь, через полчаса примчится знакомая лапочка – «хошь блондинка», «хошь брунетка»! А проблема была-а-а… нешуточная! Не абстрактного женского тела хотел.

Ночью стало ещё хуже. Глеб ворочался с боку на бок, сбивая гладкие простыни в ком. Иногда он проваливался в сон, но вскоре просыпался, ощущая внутри нестерпимый жар. Образы, рождаемые в коротких снах, были откровенно эротичны, распаляя воображение новыми сценами страсти. Совсем, как у прыщавого подростка в период полового созревания! Когда стрелка часов коснулась пяти ноль-ноль, Глеб сдался.

– Идиот, быстро позвони Натусе, а после – спи на здоровье, – приказал себе, цепляясь за телефон.

И позвонил… но не туда, куда приказывал. После длительной серии безличных гудков услышал тихое:

– Алло…

– Это Глеб. Вы можете ко мне приехать?

– Вам плохо?

– Ты и представить не можешь, как…

Она позвонила в дверь только через час.

Они не разговаривали, просто сделали шаг навстречу друг другу.

Потом Плахин отвез Ладу домой. Он чувствовал глухое раздражение. Секс не принёс ему освобождения, как он надеялся. Глеб всё время ощущал напряженность своей любовницы… и ещё это молчание, повисшее между ними неодолимым препятствием. За всё время, проведённое вместе, они не сказали друг другу ни слова.

В конце пути Глеб вновь впал в мятежное состояние, к которому примешивалась изрядная доля злости – на неё!.. а может быть на себя? Вежливо открыв перед женщиной дверцу, Глеб выдернул её из салона одним рывком и, отогнув край джемпера, укусил за грудь намеренно жестоко. Зачем? Чёрт знает!… может хотел услышать от Лады хотя бы крик боли.

В офис ворвался чёрной тучей, на ходу одарив секретаршу мрачным взглядом, и заперся в кабинете.

Марийка, проработавшая с Плахиным больше года, научилась немного разбираться в характере босса – поспешно оповестила все заинтересованные лица, что шеф вывесил табличку «Не беспокоить!». Оказалось, напрасно старалась. Вскоре селектор на её столе гаркнул недовольно:

– У нас всё ещё праздник, или все вымерли после вчерашней попойки?

– Валентин Тимофеевич обещали к вам заглянуть, – тактично откликнулась Марийка.

– Хорошо, я подожду.

Валет появился, как всегда, неслышно неся своё крупное тело, будто не шел, а передвигался по воздуху. Он оценил предупреждающе круглые глаза секретарши и, шумно фыркнув – в резонанс своему бесплотному движению, вошел в кабинет.

– Ты своим видом распугал всех сотрудников, – сообщил он Глебу. – Что с тобой?

– Бабу хочу.

– Видишь в этом проблему?

– Не-е-ет, Валентин… Именно ЭТУ бабу хочу, со всеми её потрохами, ужимками и прыжками. – Глеб чувствовал, что говорит голую правду.

– Если дело обстоит так серьёзно, букет из хороших цветов поможет улучшить ситуацию.

Глеб так и сделал. Он предстал перед Ладой с огромным букетом из белых роз. Пришёл далеко за полночь, надеясь, что вездесущая рыжая плутовка по имени Ида уже благополучно почивает в объятиях Морфея. Увидев бледное лицо Лады, испугался, что произойдёт то же, что и утром: сумбурное соитие – и ничего больше. Глеб быстро сунул в руки женщины цветы, и втиснулся в прихожую. Губы Лады тронула улыбка, отодвинув полу лилового халата, в который была одета, погладила запекшуюся ссадину на смуглой коже.

– Весь день размышляла, стоит ли делать прививку от бешенства…

На этот раз всё было замечательно! Глеб наслаждался и дарил наслаждение. Он гасил губами её сладкие стоны и бормотал нежные слова, получая взамен сторицей. Ему не хотелось расставаться с Ладой ни на секунду. Когда женщина захотела пойти в ванную, он удержал её и поинтересовался серьёзно:

– Чувствуешь себя грязной?

– Не настолько, чтобы сопротивляться грубой силе, – немного подумав, пошутила Лада и опустилась обратно на кровать.

Глеб, удовлетворённый во всех отношениях, потянулся к ней всем телом. Он так и заснул, уронив голову между её грудей…

А потом состоялся этот разговор с деликатным предложением «остаться друзьями». Плахин был уязвлён и поэтому легко изобразил пресыщенного похождениями ловеласа, даже тон подходящий выбрал – бархатный, беспечный. Когда Глеб увидел явственно читаемое облегчение на лице Лады, в груди его ёкнуло и застонало: пострадала не только его гордость, ранена была душа.

Глеб отлепился от косяка, направляясь к Полине Анатольевне. Нужно было попросить тётушку собрать всё для длительного пребывания на природе. Сама Лада, по всей видимости, уже и забыла об обещании, данном дочери. А вертлявая «морковка» уже переминалась нетерпеливо на крыльце вместе с двумя долговязыми подружками.

IV

Лада наряжалась с особой тщательностью. Хотя и выбор был небольшой: из приличной одежды взяла с собой только лёгкий брючный костюм и шёлковое платье. Справедливо рассудив, что для дачной жизни, которой собиралась жить всё лето, будет достаточно старых тряпок, которых у тёти накопилось несметное количество в обитых медными пластинами сундуках. Два парадно-выходных туалета на лето – оптимальный вариант.

Тут и случай подвернулся, встреча с одноклассниками. Даже испытывала некоторое волнение ещё и потому, что перед банкетом пообещала встретиться с выпускниками местной школы, ответить на вопросы. Поддалась на уговоры директрисы, наверное, зря. Но исправлять было уже поздно. Поэтому нужно было выглядеть не просто хорошо – сногсшибательно!

После некоторого колебания Лада решила облачиться в платье. Тёплого светло-коричневого оттенка, с полупрозрачными оранжево-золотистыми вставками, свободного покроя платье было немного консервативным, оживляли образ неожиданно вызывающие разрезы по бокам изделия. Повертевшись перед большим зеркалом, Лада решительно вытащила объёмную косметичку. Сегодня не избежать испытания красотой! – хотя бы потому, что одноклассницы тоже постараются максимально приукрасить свои уже не сияющие неудержимой молодостью лица.

– Ида, ты не могла бы меня покрасить? – прокричала Лада, зная, что дочь гораздо искушённее в искусстве макияжа.

– Сейчас, – откликнулась Ида из соседней комнаты. – Оставлю Глеба в «дураках».

– С каких это пор ты называешь его Глебом?

– Слишком длинно всё время выговаривать отчество, – буркнула девочка, – длинно… и глупо, учитывая ситуацию.

– Какую ситуацию? – блаженное состояние расслабленности, вызванное осторожными прикосновениями мягких пальцев дочери, начало отступать, вытесняемое нехорошими предчувствиями.

– Вы провели весь день вдвоём, в полуголом состоянии, на виду у всего честного народа. Как благородный человек, он просто обязан сделать тебе предложение, мама.

Лада тяжело вздохнула:

– Надеюсь, этой нелепостью ты поделилась только со мной?

– Собственно… – дочь замялась, – после разговора на эту тему мы и перешли на «ты».

– Понятно… Хочу тебе напомнить, Зина, я замужем за твоим отцом.

– Я не видела отца года три, наверное. Это – не существующий фактически брак. Это просто фарс! – Ида уже кричала.

– Милая, – Лада притянула к себе дочь и погладила по голове. Я могу подать на развод, конечно. Но я определённо не намерена выходить замуж снова. Даже если ты притащишь ко мне своего ненаглядного Бандераса. – Она щёлкнула девочку по носу. – Понятно… «конфетка»?

– Мама, ну ты врёшь! – Ида распахнула глаза во всю ширь. – Ты отказала бы Антонио? Представь: он опустится перед тобой на колено, склонит свои смоляные кудри, – девочка воспроизвела воображаемую сцену с изрядной долей экспрессии и затаённой страсти, – и…

– И я не пойму ни слова, – засмеялась Лада, – у меня плохо с иностранными языками.

– Ой, мама, ты опять всё портишь, – пискнула Ида и вновь приняла позу классического любовника. – Он сказал бы… ля мур. Ведь одно слово ты смогла бы понять, правда?

– Да. Я закатила бы глаза в экстазе и за«мур»кала в ответ.

– Несерьёзная ты у меня…

Ида сокрушенно покачала головой, копируя тётю Полю, отчего мать снова засмеялась, возвращая себе хорошее настроение.

– Смотри, всё готово, – дочь подтолкнула Ладу к зеркалу. – Так, как ты любишь: в тон платью, ничего вызывающего. Я бы сказала – посредственно.

– Замечательно получилось, спасибо.

– Этот макияж не отражает твоей личности, – продолжала упорствовать дочь. – Глеб, идите сюда! (не смотря на договорённость, она не решалась говорить гостю «ты»).

Плахин давно прислушивался к происходящему в соседней комнате и охотно подошел.

– Мама скрывает под имиджем безукоризненной дамы свою истинную натуру. Она втирает окружающим очки!

Лада пожала плечами, насмешливо щурясь:

– Не могу же я подстричься под «бобрик» и намазать лиловым губы.

– Да!

– Нет!! – Глеб торопливо потянул девочку за футболку, вытесняя из комнаты. – Мне нравится, как ты выглядишь – строго, достойно. Всем понравится. – Он согнул руку в локте, предлагая свой экскорт.

– Извини, – Лада обошла кавалера стороной, – тебя я с собой не приглашаю.

Глеб остался дома один. Полина Анатольевна, принарядившись, накинув шаль из плетёного кружева (принадлежащую некогда, должно быть, одной из древних представительниц рода Лахтиных!), отправилась в школу.

– Пойду, послушаю Ладочку. Её стихи мне нравятся, я всегда плачу… Составите мне компанию?

Глеб отрицательно покачал головой.

– Она не велела? Напрасно вы ей потакаете, Глеб Александрович. Баба должна знать своё место. Правда, Лада не из таких… Она тихая и серьёзная, как покойная её матушка, Царствие ей Небесное.

И продолжила, резко меняя тему:

– А вот прочтёшь книгу – и диву даешься! – не могла Лада такого написать. Она и слов-то таких не знает… А выходит – знает! Она, Лада, как ларчик с двойными дверями – зайдешь, а уж где вход, выход – теперь и не поймешь… Поэтому с Вадимом они и не ужились. Всё ясности от неё хотел, чтоб была, как доска – ровная и понятная… Да что это я? Вам и не интересно. А я балаболю себе… старая стала – из ума выжила.

– Что вы, мне интересно, – живо возразил Глеб (ему и было интересно!)

– Если захотите, можете радио наше местное послушать. Лада говорила, что журналисты должна прийти – репортаж будет.

И ушла. Глеб послонялся бесцельно по дому, поиграл с котом. Игра получилась довольно своеобразная. Кот – огромный, пушистый комок шерсти с традиционным именем Мурзик, лежал на диване, лениво разбросав лапы. Поглядывал на человека с хитрым прищуром! Плахин пытался поймать кончик беспокойного белоснежного хвоста, а мурлыка дергал своей драгоценной оконечностью и небрежно отмахивался лапой.

Глеб пытался смотреть телевизор, но не нашел ничего интересного: включил какие-то новости и заснул. Проснувшись, решил твёрдо уехать. Прямо сейчас. И забрать с собой Евладию Ивановну, конечно. Самым скандальным образом, если она начнет протестовать – перекинет через плечо, как мешок картошки! Взбодрит этот захолустный городишко, слепленный из нескольких деревень – будет о чём посплетничать местным кумушкам.

Вспомнив о предложении тёти Поли включить радио, включил. Оказалось, удачно. Пронзительный женский голос, стараясь перекричать настойчиво звучащую музыку, вещал:

– Лада Гор после общения с выпускниками согласилась ответить на наши вопросы… Здравствуйте, Лада. Я знаю, вы – уроженка нашего города. Кем были ваши родители?

– Мама преподавала историю в средней школе, папа был завхозом в радиотехникуме, – голос Лады прозвучал ровно и бесхитростно.

– В школе вы хорошо учились?

– Да, мне нравилось учиться.

Музыка грянула неожиданно сильно, и репортёрша заторопилась.

– У нас осталось мало времени. Последний вопрос, Лада. Отчего ваши стихи всегда так печальны?

– Я – не поэтесса. Стихи приходят, когда мне грустно.

– Прочтите что-нибудь для наших слушателей.

– О чем?

– О любви конечно…

Музыка вновь радостно взвыла, почти перекрывая зазвучавшие строки.

Мы идём с тобою рядом,

А сказать друг другу нечего.

Посыпает землю градом

Осень опрометчиво.

И, быть может, нынче вечером

Я пойму, отчего мне не весело…

Сквозь хрипящую тарабарщину танцевального ритма пробивался тихий голос, наполненный неожиданно грустной нежностью.

– Ин-те-рес-но, – пробормотал Плахин, тщетно пытаясь расслышать остальное.

Ехидное хихиканье за спиной заставило Глеба повернуться. Ида торопливо выкладывала на стол из-под малиновой футболки крепкие плоды каких-то южных яблок.

– Угощайтесь, ребята знакомые подкинули – уже новый урожай.

Девочка чопорно поджимала губы, но лукавое выражение лица говорило – это совсем не то, что она хотела бы сказать на самом деле.

– И по этому поводу ты так саркастически настроена?

– Нет, конечно. Только мама запретила мне быть непосредственной в вашем присутствии.

– Считаешь это справедливым? Мы, вроде бы, договорились стать родственниками.

– Именно из-за этих переговоров мамой был вынесен безжалостный приговор.

– Хочешь выглядеть умной – поменьше разговаривай. Так сказала? – Глеб заразительно рассмеялся.

– Нет, – Ида ответила переливчатыми колокольчиками своего смеха. – Вы склонны идеализировать маму. Она сказала: «Простота – хуже воровства». Мама более приземлена, чем её репутация.

Девочка ринулась к двери, но на пороге задержалась:

– Вам интересно, что показалось мне забавным?

– Ну-у, – Глеб сделал неопределенную гримасу, – маму нужно слушаться…

– Мама утверждает, что вы, Глеб, не читали ни одного своего издаваемого автора. Теперь я ей поверила. – Не смотря на категоричность заявления, в голосе девочки прозвучало сомнение и, немного подумав, она уточнила. – Это правда?

– Правда. Я больше по практическим вопросам, по хозяйственным. Скорее, я – технический директор. А искусством у нас заведует Валентин Тимофеевич Крох. Я ему полностью доверяю… Он утверждает, что стихи Лады для инфантильных, пустоголовых барышень и скучающих домохозяек. А вот романы Лады ему нравятся.

– А мне кажется, что в них мама излишне жестока. Пытаюсь с ней спорить – не получается. Говорит: «Это должно быть написано именно так». Кстати, не пытайтесь с ней спорить – это тяжело, а иногда и опасно: она может вспылить, и тогда – караул!

Громкий свист под окном заставил девочку подпрыгнуть на месте:

– Ой! Я пошла.

– Стой-стой, помоги мне собрать вещи Лады.

– Вы уезжаете?

– Непременно.

– А мама об этом знает?

– Конечно, – соврал Глеб решительно. На самом деле это была не совсем ложь: переговоры-то об отъезде он вёл.

– И она доверила вам дорожные сборы?

– Сказала, что у неё мало вещей и ты поможешь, – на голубом глазу выдал Плахин.

– Почему мама мне ничего не сказала? – поинтересовалась девочка в сомнении, но всё же, покопавшись в платяном шкафу, выложила на стол несколько разнокалиберных аккуратных пластиковых сумочек тёмно-вишнёвой расцветки с серебристыми молниями-застежками. – Здесь бельё, здесь, лекарство, здесь парфюмерия и косметика. Это всё, что я знаю. Остальное, ищите сами. Меня ждут, я побежала…

– И на том спасибо, – пробормотал вслед Плахин, собирая с письменного стола Лады все листы, на которых хоть что-то было написано.

Не поленился покопаться в многочисленных выдвижных ящиках, в результате, горка из бумаги получилась довольно внушительная. Всё это он убрал в пакет, который еще утром приметил на дворе, висящим на двух деревянных прищепках.

Первая часть задуманной операции была завершена. Осталось совершить главное. Глеб усмехнулся, он сделает всё изящно, без скандала, о котором недавно подумывал вполне определённо. Евладия Ивановна поедет с ним по доброй воле. Больше того, она поедет с радостью! Разве не за этим он сюда приехал?

V

Андрюха Малышев откровенно скучал. Он слонялся вдоль планки, перекрывающей подъезд к кафе, с тоскливым лицом. Его белоснежная рубаха, несколько часов назад пропитавшаяся потом от длительного стояния на солнцепёке, сейчас, когда сгустились вечерние сумерки и стало влажно попахивать опустившейся росой, стала неприятно холодной. Парень то и дело передёргивал плечами от внезапного озноба. Самое обидное состояло в том, что нельзя было немного погреться: принять чуть-чуть «для сугреву». В кафе наведался Сам – глава города, Иван Миронович Шахтин.

«Вечер встречи выпускников. И не лень им? С разных концов страны тащиться…» – Андрюха сокрушённо покачал головой.

Правда, публика собралась солидная. Один – начальник местного ГБДД, другой – Сеня Ковтун – удачливый бизнесмен, тоже местный… да, ещё эта модная штучка, писательница с дурацким именем Евладия. Не иначе, мэр из-за неё притащился, приобщиться к высокому искусству…

Только вот ему, Андрюхе, от этого одно разочарование. Ни тебе простого любопытства, ни тебе навару… а уж выпить – Боже упаси! Жора Григорян шкуру спустит. А Жора – это не хухры-мухры, Жора – непосредственный начальник: Босс с большой буквы!

Остаётся, что? Честно и ревностно исполнять свой служебный долг. Андрюха потянулся, звучно хрустнув костями, и насторожился. Из переулка выворачивала потрясная «телега», с узкими «глазками», мягкими линиями, насыщенного стального-серого цвета. Volkswagen Passat – не иначе! И мужик вывалил из неё, по внешнему виду, не простой: кожаные клёвые штаны, кожаная жилетка, надетая поверх трикотажной серой футболки. Этакая нарочитая небрежность в облике, видно, что прикид такой для него – норма… По всему, хороший клиент!

Малышев встретил его тоскливым взглядом, промямлил:

– Извини, командир. Завтра приезжай. Сегодня мы закрыты – спецобслуживание.

Мужик понимающе ухмыльнулся и между пальцев у него, как по волшебству, захрустела купюра.

– Мне нужно увидеть госпожу Горчкову, срочно.

«Ствол» – ни Бог весть что, но в такой пропащий день и это сгодится. Андрюха привычным, почти артистическим жестом бумажку принял и упокоил в собственный карман, сказал:

– Машину за угол поставь. Там чёрный ход – стукни! Скажешь, Малыш послал.

Плахин, возвращаясь к машине, услышал, как здоровяк пробормотал ему во след:

– Вон как… госпожа Горчкова… а мы тогда, кто ж?

Глеб припарковал автомобиль у разлапистой берёзы и, продравшись сквозь заросли акаций, которыми был густо облеплен весь фронтон миленького двухэтажного кафе, постучал в металлическую дверь.

– Что надо? – Лениво гукнули в ответ.

– Малыш послал, – повторил Глеб волшебную фразу дня.

Дверь открылась, и кряжистый мужик свирепой наружности окинул Плахина оценивающим взглядом.

– Руки подними, – посоветовал он сипло, и его цепкие пальцы пробежались проворно по всему Глебову телу. – Извини, у нас сегодня в гостях мэр.

Глеба позабавило это проявление бдительности, но он смолчал и стерпел: колоритная рожа охранника впечатляла. Плахин поднялся по крутой лестнице на второй этаж туда, откуда раздавалось бодрое пение: то ли «допотопные» «Иванушки», то ли презревшие «Руки вверх» – в общем, ужас!.. хотя, для дрыганья ногами – самое то!

Он замер в дверях просторного банкетного зала, оглядываясь… Человек двадцать, не больше, все в изрядном подпитии – в той стадии, когда всеобщая компания распадается на несколько островков, объединённых общими интересами. Глеб опытно определил: таких эпицентра три. Один состоял из людей, для которых «зелёный змий» был повелителем: они постоянно чокались и бормотали невнятно. Второй был сформирован преимущественно из женщин. Кружок был оживлённым – самодостаточным формированием, но в его рядах царила некоторая напряженность. Вскоре стало очевидным, почему… Лада! Она была центром большого сообщества, самого шумного и весёлого, по большей части состоящего из мужчин. Госпожа Гор что-то азартно рассказывала, размахивая резко руками. Смешное? – мужчина, сидевший рядом, смеялся громко, тыкаясь губами рассказчице в плечо.

Да-а… Свой рубеж, измеряемый пол стаканом французского коньяка, Евладия Ивановна переступила… давно!

«Ты пришел во время», – поздравил себя Глеб, направляясь к цели визита. Пока пересекал зал, заиграла музыка – что-то протяжное, слезливое – блюз! Лада отправилась танцевать со своим темпераментным соседом. Тот облапил женщину совершенно бесстыдно и был недалёк от того, чтобы начать её щупать. Глеб выждал несколько минут – чтобы не показаться грубым, напомнив себе, что решил закончить историю без скандала. Потом подошёл и решительно взял Ладу за локоток.

– Извините, Евладия Ивановна, —сказал вежливо и громко (чтобы партнёр по танцу понял с первого раза!), – у меня к вам срочное дело.

– Ты кто? – кавалер был явно рассержен и побагровел щеками.

– Сеня, успокойся, – Лада похлопала мужика по руке, освобождаясь из полу-объятий. – Это менеджер нашего издательства. У нас… важное дело…

Женщина резко качнулась, и Плахин приобнял её за плечи, поддерживая.

– Смотрю, в родных краях ты менее привержена пуританской морали. —Подвел к стулу, стоящему у приоткрытого окна, в надежде, что свежий вечереющий воздух сделает общение менее напряженным.

– Могу я расслабиться в кругу своих друзей? – воинственно заявила Лада, разрушая его надежды на мирные переговоры.

– В этом зале у тебя нет друзей, киска, – Глеб придвинулся к самому её лицу. – Все бабы желают убить тебя за то, что все мужики мечтают залезть тебе под юбку.

Загадочная гладь бездонных озёр, наполненных жидким серебром, глядящая в упор, дрогнула, и голос прозвучал потерянно:

– Всё так ужасно выглядит? – и тут же зрачки полыхнули чуть ли не языками пламени. – Это ты виноват! Не будь тебя, я бы выбила слезу из хорошеньких выпускниц романтическими стихами, выпила с одноклассниками пару бокалов шампанского и сбежала бы домой!

– Мы можем уйти. Прямо сейчас… – примирительно предложил Глеб.

– Да?! – Лада пошевелила ступнями. – Тебе придётся отыскать мои туфли.

Плахин растерялся. В ближайшем обозрении никакой обуви не было видно, а представить себя, лазающим под стульями в поисках туфель он не мог. «Золушка, мать её…» – подумал он, но не сердито, а скорее весело.

– Тебя мама не учила, что плясать босиком неприлично? Ты порвала все чулки.

Лада пошевелила накрашенным мизинчиком, торчащим из образовавшейся прорехи, и ответила вопросом на вопрос:

– А ты знаешь, что ходить в кожаных штанах вульгарно?.. Если ты не байкер.

– В душе я – байкер. А ты, как видно – Золушка?

Женщина фыркнула и засмеялась, подалась к нему всем телом и прошептала:

– Слишком высокий каблук… Они все дышали мне носом в грудь.

– Весомый аргумент, – признал Глеб. – Придется вам, Евладия Ивановна забыть про свою обувь.

– Вот ещё! – Лада оттолкнула Плахина и надула губы. – Никуда не поеду… без туфель.

– Я понесу тебя на руках, – прошептал Глеб многообещающе.

Ответом ему был вздёрнутый вверх нос – ситуация превращалась в тупиковую. Помощь пришла к Плахину извне: невысокая полная женщина подошла сбоку и поинтересовалась:

– Вы туфли, наверное, ищите? Вот они, – добросердечная одноклассница держала в руках злосчастную обувь.

Лада взглянула на Плахина сердито: утверждал, что у неё тут нет друзей!

– Спасибо, Раечка! – Уцепила туфли и протянула Глебу. – Ну? – лицо её дышало вызовом.

Этого следовало ожидать…

– Ах да, конечно, – Глеб изобразил радостную готовность, опускаясь перед госпожой Горчковой на колено.

Он нацепил одну туфлю на ногу, а вторую благополучно выбросил в окно.

– Вот незадача, – его физиономия выражала вполне правдоподобную растерянность. – Придётся вам, Евладия Ивановна, скакать на одной ноге.

– Ты сделал это нарочно…

Горящие глаза и ледяной тон – до извержения вулкана по имени Евладия остались считанные минуты…

– Лада, – Глеб говорил спокойно. —Мы всех заинтересовали своим представлением. Даже музыка больше не играет. Пойдём?

Он быстро поднялся с колена, закрывая сконфуженную Ладу спиной и произнёс, вежливо обращаясь к зрителям:

– Прошу благородное собрание нас извинить, госпожа Горчкова вынуждена уехать в силу независящих от неё обстоятельств.

Плахин стремительно направился к выходу, чувствуя, как сбоку – рядом! – шуршит платье Лады. Покидая душное помещение, пропахшее винегретом и разнообразным парфюмом, отчего воздух пропитался чем-то специфически кислым, характерным для всех масштабных питейных мероприятий, будь то «Балчуг» или «Ивышка», Плахин подумал, что так и не понял, кто из присутствующих – мэр. Впрочем, он не расстроился.

Лишь на полутёмной лестнице черного входа он взглянул на спутницу: босая, со злосчастной туфелькой в руке, с алевшими от смущения щеками, она была очень мила.

– Мы уезжаем – прямо сейчас! – произнес Глеб строго ключевую фразу сегодняшнего вечера. – Я забрал твои бумаги и трусики.

Глаза Лады в ответ дьявольски блеснули:

– Что ж, мистер Крутой Парень, догони меня.

Ступни в бесстыдно продранном капроне легко заскользили по ступеням лестницы. В два огромных прыжка Плахин догнал беглянку.

– Сказал же, понесу тебя…

Елы-палы!! Малышев потирал гудящую макушку, на которой (без сомнения!) скоро вскочит приличная шишка и разглядывал предмет, коим был нанесён ущерб. Вот ведь! Такая маленькая, почти невесомая, а бухнула, как кирпичом… Андрюха так и не решил, что же предпринять: заорать от боли, или обложить матом природу, потому как больше никого рядом не было. Физиономия его выражала крайнюю растерянность.

Из дверей кафе вышел нетвёрдой походкой Сеня Ковтун. Потянулся к Малышеву сигареткой, прося прикурить, и, затянувшись, поинтересовался:

– Ты что, Малыш, такой ошалевший?

Андрюха конфузливо показал туфельку, которую все ещё тискал в своей ладони.

– Вот… прямо по голове.

Сеня, засмеявшись, похлопал парня по плечу6

– Не ходи под окнами, когда народ гуляет.

– Да я , Вексентий Палыч… – начал Андрюха оправдываться, слегка запнувшись на неудобном имени.

– Малыш, – Ковтун вновь хлопнул парня по плечу. – Зови меня – Сеня, не люблю я антимонии всякие…

Малышев приободрился: не зря говорят, Сеня Ковтун – «свой парень», не занозистый и щедрый. Может, чего и подбросит с размякшей от водочки души? Он пристроился к боку бизнесмена и азартно забормотал:

– Тут мужик приехал на такой классной «тачке»…

– Где? – лениво откликнулся собеседник, пуская картинно колечки дыма изо рта.

Малыш поспешно зашевелил ногами, направляясь за угол.

– Вон какая красуля.

– Да. – Сеня со знанием дела оглядел машину. – Если захочу, Андрюха, я себе три таких куплю. Одну – жене, другую – тёще, а третью… хоть тебе подарю.

– Я и говорю, – торопливо поддакнул Малышев. – наш Сеня Ковтун всем заезжим хлыщам нос утрёт.

Поддакнул не потому, что поверил в возможность получить грандиозный подарок, не лох – Андрюха, чтобы верить таким обещаниям. Поддержал человека для сохранения у того хорошего настроения. Бизнесмен довольно гукнул, чуть отойдя в сторону, опустился на скамейку, притулившуюся между двумя берёзами, похлопал рукой, приглашая парня присесть.

Дверь черного хода распахнулась, выпуская на тускло освященное синей лампочкой крыльцо два обнявшихся тела. Мужчина, запинаясь на ступеньках, скрылся за чертой освещенного круга вместе со своей драгоценной ношей. Теперь контуры парочки приобрели неясные очертания тёмных пятен, но звуки, исходящие от них, не оставляли сомнений о характере происходящего. Поцелуй был долгий и сладкий.

Андрюха тихонько грюкнул, наверное, от зависти. Находясь от парочки совсем рядом, отделяемые лишь переплетенными ветками акаций, прекрасно слышали их жаркое дыхание и тихие возгласы наслаждения.

– Прошу тебя… – хрипло пробормотала женщина, но голос её был заглушен поцелуем.

Теперь до Малышева доносились лишь её сладкие стоны. Андрей внезапно смутился, получалось: они подглядывали. Парень собрался быстро ретироваться, но был удержан твёрдой рукой соседа по скамейке.

– Сиди тихо, – приказал едва слышно Сеня. – Твоё благородство всё им испортит.

Поразмыслив, Андрюха решил, что Ковтун прав: испугать бабу в такой момент – всё равно, что ушат воды на неё вылить… А от мужика можно и по роже схлопотать. Конечно, он – Андрюха, не такой уж и «малыш», чтобы чего-то опасаться… И всё же, зачем нарываться? Теперь Малышев прислушивался к звукам даже с любопытством, гадая далеко ли всё зайдет…

– Скажи: «я- твоя», – неожиданно потребовал мужчина из темноты сердито.

Женщина в ответ залепетала что-то невразумительное с просьбой «не останавливаться». Возобновившиеся было вздохи, шорохи были вновь прерваны настойчивой просьбой, уже не сердитой, а неистовой.

– Скажи: «я- твоя»!

И она поддалась – повторила, но как-то тихо и потеряно.

Дело дошло до главного – решил Андрюха. Теперь-то уже смело можно – потихоньку улизнуть: всё равно не услышат. Оказывается, он ошибся. Парочка выступила из темноты. Мужчина водрузил свою ношу на капот той самой «великолепной» машины, их черты в сумрачном свете стали вполне узнаваемы.

Глеб всё еще прижимал её к своему телу.

– Мы не станем заниматься этим прямо здесь? – растерянно спросила Лада.

– Почему? – Плахин был насмешлив.

– Здесь кругом люди. Даже когда их нет, они всё равно здесь. – Убеждённо заявила Лада.

– Хорошо, – Глеб повёл ладонь по её щеке. – Но я буду останавливать машину прямо посреди трассы… через каждые полчаса! … буду раскладывать тебя на капоте, – жарко зашептал он. – Надеюсь, там никто не помешает?

– Глеб Александрович! – голос Лады окатил Глеба холодным высокомерием. – Смотри! Ты обещал!

Они одновременно засмеялись, касаясь друг друга щеками.

– Скажи: «я- твоя», – вновь тихо попросил Глеб, склоняясь к губам женщины.

– Я – твоя…

Плахин глубоко вздохнул:

– Я приехал, чтобы услышать эти слова.

Они сели в машину.

– Не хочешь поискать мою несчастную босоножку? – предложила Лада.

– Не думаю… нет… определённо нет.

Золотистая туфелька, вылетев из окна автомобиля, упала прямёхонько под ноги опешившего Андрюхи.

– Спасибо, что не по голове, – только и нашел, что сказать парень.

Неловкое молчание повисло между мужчинами. Андрюха беспокойно заёрзал на скамейке и покосился на Ковтуна. Собеседник как-то неожиданно притих, затушил сигарету пальцами.

Измучив своим постоянством,

Бездонным омутом прекрасных глаз.

Ты вторгаешься в мою жизнь беззастенчиво,

Как упорный ночной путник,

Воскрешая в душе музыку,

Давно отзвучавшую

И от того до боли желанную,

Не свершившейся лаской

Терзая моё бедное сердце…

Ты – моё наказание любовью…

– Чего-й то? – не понял Малышев.

Тихое бормотание крутого парня ввергло Малыша в растерянность. Господи Боже ты мой! Сеня Ковтун стихи читает!! Не иначе, этой самой Евладии… вот ведь! И чего они в ней нашли?!.. и щёголь этот в кожаных штанах… вон, как вцепился, будто сокровище нёс. А чо пылить, чо пылить? Баба, она и есть – баба, с какого боку её не крути. Андрей уже разинул рот, чтобы всё это высказать, но Ковтун пружинисто поднялся (будто и вовсе не был пьян!), хлопнул парня по плечу.

– Эх, Андрюха, ну разве жизнь не сука? – голос прозвучал зло и весело.

Малышев был не согласен. Его жизнь ему нравилась: в меру весело, в меру денежно… Чего ещё надо?! И, не желая гневить Судьбу, парень решительно замотал головой из стороны в сторону, протестуя.

– Правильно, – усмехнулся Сеня Ковтун. – Сука – любовь…

Эскиз 5. Белый стих

В воздухе звонко дрожал легкий морозец. Деревья покрылись инеем, превращая лес в скопление хрустального чуда. Особенно были великолепны ели; из-под серебристых иголок льдистой изморози выглядывала густая зелень иголок настоящих. А кряжистые приземистые кусты боярышника извивистыми, ломкими ветвями больше напоминали причудливые колонии кораллов.

Звуки города, навязчивые своим беспрестанным гудением быстрых машин, казалось, потерялись за стеной этого сказочного великолепия, выросшего за одну ночь ошеломляюще внезапно.

Снега еще не было, и подмёрзшая земля гулко разносила шаги редких посетителей парка. Даже на этом островке природы, зажатом со всех сторон громадами взнесённых к верху многоэтажек, ощущалась сейчас принадлежность к первооснове, к незыблемым истокам начала всех начал.

«Белое безмолвие – совсем, как у Джека Лондона» – пальцы, державшие кисть, уже замёрзли, теряя чувствительность, но всё ещё не хотелось надевать перчатки – нарушать установившуюся связь между холстом и телом.

Иногда Гоше казалось, что он соединяется со своим творением и выливает на полотно часть своей души. Поэтому он искренне был уверен, что создать шедевр возможно – лишь работая полностью обнаженным, чтобы не было преград между чувствами и возможностями. Мысль о том, как бы он выглядел сейчас, претворяя эту идею в жизнь, заставила парня улыбнуться.

«Синий, дрожащий… но красивый»

Он взглянул на холст. Похоже, удалось схватить то ощущение мимолётности, хрупкости очарования, опустившегося на деревья. Казалось, секунда- другая, и всё исчезнет, смятенное той же волшебной силой, что и подарила чудо преображения.

– Позволите взглянуть?

Немного хрипловатый голос из-за спины заставил Гошу вздрогнуть. Занятый работой, он отрешался от внешних раздражителей, неизбежных спутников большого города.

«Было бы здорово поработать в горах, где любопытные, бомжи и бездельники – редкость» – подумал художник и, нехотя, повернулся.

Ничего особенного она из себя не представляла. Мешковатая кожаная куртка, сидевшая на худых плечах чересчур свободно; клешеные джинсы, из-под которых высовывались острые носы модных сапожек; вязаная шапочка по самые брови… И возраст, далёкий от порога юности.

Гоша подвинулся, открывая своё творение для обозрения. Он всё ещё ощущал лихорадку творчества и надеялся, что женщина оставит его в покое, удовлетворив своё любопытство.

Незнакомка сильно щурилась, будто игра света на инее беспокоила её:

– Красиво, – сказала она негромко, но не уходила.

Тонкие пальца крутили нервно незажжённую сигарету. Гоша достал зажигалку и протянул женщине. Она долго смотрела на ярко-красное устройство, будто не понимала назначения предмета. Потом быстро спрятала сигарету в карман и усмехнулась:

– То ли пытаюсь бросить, то ли собираюсь начать…

И всё равно не уходила. Гоша решил закурить сам, уже понимая, отделаться от навязчивой бабы будет непросто. Он глубоко затянулся несколько раз и кинул почти целую сигарету на тонкую корочку льда подмёрзшего пруда. «А не пойти ли вам, дама, куда подальше» – хотел выпалить грубо, но не успел. Женщина заговорила сама, всё так же слепо щурясь то на картину, то на, голубеющее в прогалах ветвей, небо.

– У меня племянник… тоже рисует. Учится в Суриковском. Подарил мне картину – страшная мазня, одни цветные пятна. Вы тоже учитесь?

– Уже отучился.

Буркнул Гоша и принюхался: уж не пьяная ли тётка сподобила его своим вниманием? Если так – нужно собирать кисти, не отвяжется, зараза, по-хорошему. Он вынул из кармана перчатки и, нехотя, натянул на пальцы, всё еще сохраняющие жажду деятельности.

– Я помешала вам…

Женщина впервые с начала разговора перестала морщиться и взглянула в лицо Гоши широко распахнутыми глазами.

Парень едва удержался, чтобы не раскрыть рот от удивления. Огромные глаза, тёмные, в радужной серебристой оболочке, какой-то непостоянной, меняющей цвет, глянули в самую душу тревожно и требовательно. Гоша понял, что такого необыкновенного лица он ещё никогда не видел и, пожалуй, никогда более не увидит. Захваченный этой мыслью, он выпалил быстро:

– Я хотел бы рисовать вас, – приближаясь к той бесцеремонности, которую не терпел в людях.

Женщина вновь сморщилась, только теперь губами. Похоже, ей было досадно предстать так открыто перед незнакомым человеком.

– Нельзя прятаться от жизни, – сказала она растерянно, скорее себе, чем юноше. – Мне снова преподали урок… мы должны быть готовы усваивать свои уроки. Даже самые бестолковые и упрямые… совсем как я. Вы со мной согласны?

Женщина говорила о чем-то своём, понятном одной ей и, всё же, ожидала ответа. Впрочем, с таким же успехом она могла вопрошать одинокое дерево – Гоша думал лишь о том, как направить свет, чтобы эти глаза смотрелись на холсте такими же будоражащими воображение.

«И к чёрту, к чёрту эту вязанную шапочку…»

– Конечно, вы со мной не согласны. В таком юном возрасте больше склонности к оптимизму.

Женщина сделала шаг в сторону бетонных дорожек, проложенных по парку. Она явно освобождала парня от своего присутствия. Теперь осознание этого заставило Гошу вознегодовать. Он стремительно двинулся следом и опустил руку на кожаное плечо незнакомки.

– Я хочу рисовать вас, – он почти требовал.

Женщина повернула голову в его сторону неспешно, как настороженная цапля, и улыбнулась.

Второй раз за утро Гоша испытал потрясение.

Улыбка, открытая и бесхитростная, озарила лицо незнакомки подобно солнечному лучу, разглаживая сеточки морщин под глазами, преображая в совершенно новое, неизведанное существо. Разве мог теперь сказать он, что перед ним матрона, перевалившая годами за третий десяток?

– Я слишком стара для того, чтобы позировать молодым художникам… – очень корректно оповестила женщина, шевельнув плечом в надежде освободиться.

Гоша стиснул пальцы ещё крепче: она не может вот так просто, исчезнуть!

– Я хочу рисовать вас, – настаивал он.

– … и я не снимаю в парке, рано утром хорошеньких мальчиков… – в уголках невероятных глаз зарождались смешинки.

– А я хотел сказать, что буду рисовать вас совершенно голым, – засмеялся Гоша, убирая руку с сопротивляющегося плеча.

– Вы больше напугали меня, чем обрадовали, – после нескольких торопливых шагов откликнулась женщина, даруя на полуобороте ещё одну улыбку, уже прощальную, обращенную в никуда, и от того печальную.

Гоша смотрел в след и улыбался. Кто знает, может быть, наступит день, и он расскажет этой женщине, что предложение его не содержало непристойных мыслей?

– Я, всё равно, хочу рисовать вас! – крикнул он громко и весело.

Шевеление пальчиков прощально вскинутой руки было ему ответом.

Женщина шла неторопливо.

Женщина жадно вдыхала морозный воздух ноздрями тонкого носа.

Женщина больше не щурилась.

Женщина улыбалась…

… может быть, завтра снова будет хорошая погода; может быть, очарование зимнего великолепия не закончится слезливой капелью; может быть, красивый, черноглазый юноша снова скажет «я хочу рисовать вас» …

Затихло цоканье тонких каблучков; вскоре и решительные шаги художника растаяли, устремлённые навстречу городской сутолоке, а он остался… Прекрасный и мудрый лес, ставший свидетелем ещё       одного эпизода человеческой жизни, навсегда сохранивший своё знание в кладовых Вечного Безмолвия.

2000 – 2007 гг.