Читать книгу: «Совиное Ухо»

Дорогие читатели,

С волнением и благоговением представляю вам забытый шедевр готической прозы – «Совиное Ухо». Эта история, столетиями остававшаяся в тени классиков жанра, наконец обретает голос на русском языке.

Когда я впервые обнаружил эту рукопись, меня поразила её дьявольская двойственность. Это не просто «история о привидении» – это гипнотический сплав научной одержимости, мистики и почти детективной загадки. Здесь есть всё: таинственный незнакомец, скрывающийся в древней цистерне с акустическим феноменом, его безумные чертежи, необъяснимая смерть… и тот леденящий вопрос: что именно он услышал?

Совиное Ухо

29 июля 1835 года Каспер Бёк, пастух из деревушки Хиршвиллер, в широкой войлочной шляпе, откинутой на затылок, с холщовой сумкой на боку и с рыжим псом на пятках, явился около девяти часов вечера к дому бургомистра Петруса Маурера. Тот как раз закончил ужин и потягивал рюмку киршвассера, дабы облегчить пищеварение.

Бургомистр был высок, сухопар, с седыми усами, торчащими, как щетка. В молодости он служил в войсках эрцгерцога Карла. Нрав имел веселый, а деревней правил, как говорили, и пальцем, и дубинкой.

– Господин бургомистр! – крикнул пастух, явно взволнованный.

Но Петрус Маурер, не дожидаясь конца речи, нахмурился и сказал:

– Каспер Бёк, начни с того, что сними шляпу, выведи пса из комнаты, а потом говори внятно, без запинки, дабы я мог тебя понять.

С этими словами бургомистр, стоя у стола, спокойно осушил рюмку и равнодушно обтер усы.

Каспер вывел пса и вернулся, сняв шляпу.

– Ну? – сказал Петрус, видя, что тот молчит. – Что случилось?

– Случилось то, что призрак опять явился в развалинах Гейерштейна!

– Хо-хо! Сомневаюсь. Сам видел?

– Как есть, господин бургомистр.

– Не сомкнув очи?

– Точно так, господин бургомистр. Луна светила вовсю.

– В каком виде предстал?

– Видом – с малого ростом человек.

– Ладно!

И, повернувшись к стеклянной двери слева:

– Катель! – крикнул бургомистр.

Дверь отворила старуха-служанка.

– Чего изволите?

– Я выйду прогуляться – на холмы. Жди меня до десяти. Вот ключ.

– Слушаю-с.

Тогда старый солдат снял со стены ружье, проверил затравку и закинул за плечо. Потом обратился к Касперу Бёку:

– Ступай, скажи леснику, чтобы ждал меня на тропе у остролиста, за мельницей. Твой призрак – не иначе как мародер. А если лиса – сделаю себе шапку с длинными наушниками.

Господин Петрус Маурер и смиренный Каспер вышли. Ночь стояла дивная, звезд – без счета. Пока пастух стучал в дверь лесника, бургомистр нырнул в кусты бузины, в переулок, что вился за старой церковью.

Через две минуты Каспер и Ганс Гёрнер, с ножом за поясом, бегом догнали господина Петруса на остролистовой тропе.

Втроем они двинулись к развалинам Гейерштейна.

Эти развалины, в двадцати минутах хода от деревни, казались невзрачными: несколько обветшалых стен, высотой от четырех до шести футов, торчали среди колючек. Ученые называли их то акведуками Серануса, то римским лагерем Хольдерлока, то следами Теодориха – кто во что горазд. Единственное, что заслуживало внимания, – лестница в цистерну, вырубленная в скале. Внутри этой спирали, вместо обычных ступеней, витки расширялись с каждым оборотом так, что дно ямы было втрое шире входа. Причуда ли зодчего или расчет – не суть важно. Результат же был таков: в цистерне стоял тот самый смутный гул, что слышишь, приложив к уху раковину. Здесь же ловились и шаги на гравии, и шепот ветра, и шелест листьев, и даже отдаленные речи прохожих у подножия холма.

Наши трое шли меж виноградников и огородов Хиршвиллера.

– Ничего не вижу, – говорил бургомистр, насмешливо задирая нос.

– И я тоже, – вторил лесник, подражая его тону.

– Он в яме, – пробормотал пастух.

– Посмотрим, посмотрим, – отвечал бургомистр.

Так, через четверть часа, они добрались до входа в цистерну. Ночь, как я уже сказал, была ясна, прозрачна и безветренна.

Лунный свет рисовал дали, усеянные стройными деревьями, чьи тени казались начерченными углем. Цветущий шиповник и дрока наполняли воздух резковатым ароматом, а лягушки из ближнего болота заводили свою маслянистую песнь, прерываемую тишиной. Но все это ускользало от внимания наших добрых поселян – они думали лишь о том, как бы изловить призрака.

Достигнув лестницы, все трое остановились, прислушались, вгляделись в темноту. Ничего. Ни шевеления.

– Черт возьми! – сказал бургомистр. – Забыли свечку. Спускайся, Каспер, ты знаешь путь лучше меня – я за тобой.

При этом предложении пастух отпрянул. Будь его воля, бедняга пустился бы наутек – такой жалкий вид был у него, что бургомистр расхохотался.

– Что ж, Ганс, коли он не хочет, показывай дорогу ты, – обратился он к леснику.

– Но, господин бургомистр, – возразил тот, – ступени-то обвалились. Шею свернем.

– Тогда что делать?

– Да, что делать?

– Пустите пса, – предложил Петрус.

Пастух свистнул, указал псу на лестницу, подталкивал – но тот струсил не меньше хозяев.

Тут лесника осенило.

– Эй, господин бургомистр! – сказал он. – А не выпалить ли вам из ружья внутрь?

– Ей-богу, – воскликнул тот, – ты прав! Хоть мельком увидим.

И, не медля, достопочтенный муж приставил ружье к входу.

Но благодаря акустическому эффекту, о котором я уже упоминал, призрак, мародер или кто бы там ни был в цистерне, все слышал. Перспектива получить заряд показалась ему невеселой, и он пронзительно крикнул:

– Стой! Не стреляйте – я выхожу!

Трое служивых переглянулись и тихо рассмеялись. Бургомистр, снова наклонившись к отверстию, грубо крикнул:

– Живо, негодяй, а то стреляю! Живо!

Он взвел курок, и щелчок, кажется, ускорил появление таинственной фигуры; послышалось, как катятся камни. Однако прошла еще минута, прежде чем он показался – цистерна была глубиной в шестьдесят футов.

Что делал этот человек в такой тьме? Верно, великий преступник! Так по крайней мере думали Петрус Маурер и его спутники.

Наконец в темноте обозначились смутные очертания, потом мало-помалу возник человечек ростом не более четырех с половиной футов, тощий, оборванный, с желтым морщинистым лицом, блестящими, как у сороки, глазами и взлохмаченными волосами. Он вылез, крича:

– По какому праву вы смеете тревожить мои изыскания, жалкие твари?

Это высокопарное восклицание плохо сочеталось с его одеждой и физиономией. Бургомистр возмущенно ответил:

– Постарайся доказать, что ты честен, негодник, а не то начну с того, что отлуплю тебя.

– Отлупите! – взвизгнул человечек, подпрыгивая от злости и тычась носом в бургомистра.

– Да, – ответил тот, хотя и не мог не восхититься храбростью карлика. – Если не ответишь внятно на мои вопросы. Я – бургомистр Хиршвиллера; вот лесник, пастух и его пес. Нас больше – будь благоразумен и скажи мне мирно: кто ты, что здесь делаешь и почему не показываешься при свете дня. А там видно будет.

– Это вас не касается, – проскрипел человечек. – Не отвечу.

– В таком случае, марш! – скомандовал бургомистр, крепко ухватив его за загривок. – Ночуешь в тюрьме.

Человечек извивался, как ласка, даже попытался укусить, а пес обнюхивал его ляжки. Наконец, совсем выбившись из сил, он сказал не без достоинства:

– Отпустите, сударь. Сдаюсь силе – я ваш!

Бургомистр, не лишенный благородства, смягчился.

– Обещаешь? – спросил он.

– Обещаю!

– Хорошо. Ступай вперед.

Так в ночь на 29 июля 1835 года бургомистр взял в плен рыжего человечка, вышедшего из пещеры Гейерштейна.

В Хиршвиллере лесник побежал за ключом от тюрьмы, и бродягу заперли на замок, потом на второй, не забыв и засов с висячим замком.

Все могли отдохнуть после трудов, а Петрус Маурер заснул и до полуночи видел во сне это странное приключение.

Наутро, около девяти, Гансу Гёрнеру, леснику, велели привести узника в ратушу для допроса. Он отправился в каталажку с четырьмя дюжими молодцами. Дверь отворили – все жаждали взглянуть на блуждающий огонек. Но каков же был их ужас, когда они увидели его висящим на оконной решетке, с петлей из галстука на шее! Одни говорили, что он еще дергался; другие – что уже закоченел. Как бы то ни было, они помчались к дому Петруса Маурера с вестью, и когда тот явился, человечек уже испустил дух.

Мировой судья и врач Хиршвиллера составили акт о происшествии, потом похоронили незнакомца на лугу – и дело с концом!

Три недели спустя я навестил своего кузена Петруса Маурера, ближайшего родственника и, следовательно, наследника. Это обстоятельство поддерживало нашу близость. За обедом, беседуя о пустяках, бургомистр поведал мне эту историю, как я ее изложил.

– Странно, кузен, – сказал я, – право, странно. И больше ничего не узнали о незнакомце?

– Ничего.

– И не нашли ничего, что могло бы объяснить его цели?

– Абсолютно ничего, Кристиан.

– Но, в самом деле, что он делал в цистерне? Чем питался?

Бургомистр пожал плечами, налил нам по рюмке и ответил:

– За ваше здоровье, кузен.

– За ваше.

Мы помолчали. Мне не давал покоя этот внезапный конец, и против воли я задумался о печальной участи тех, кто является в сей мир и исчезает, как трава, не оставив ни памяти, ни сожаления.

– Кузен, – спросил я, – как далеко отсюда до развалин Гейерштейна?

– Не более двадцати минут ходу. А что?

– Хотелось бы взглянуть.

– Но у нас заседание совета, я не могу сопровождать вас.

– О, я найду дорогу сам.

– Нет, лесник покажет – ему больше нечего делать.

И мой достопочтенный кузен, стукнув по стеклу, кликнул служанку:

– Катель, позови Ганса Гёрнера – пусть поторопится, к двум часам. Мне пора.

Служанка вышла, и вскоре явился лесник.

Ему велели проводить меня к развалинам.

Пока бургомистр шествовал в зал совета, мы уже карабкались на холм. Ганс Гёрнер махнул рукой в сторону остатков акведука. В тот же миг каменистые ребра плато, синие дали Хунсрюка, печальные руины, поросшие темным плющом, звон колокола Хиршвиллера, созывающий совет, запыхавшийся лесник, цепляющийся за колючки, – все это в моих глазах обрело суровый и скорбный оттенок, которого я не мог объяснить: виной тому была история повешенного.

Лестница цистерны поразила меня своей причудливой спиралью. Кусты, торчащие из трещин, заброшенность округи – все гармонировало с моей тоской. Мы спустились, и вскоре светлая точка входа, сужаясь, приняла форму звезды с изогнутыми лучами, посылая нам бледный отсвет. На дне цистерны открылся удивительный вид: ступени, освещенные сверху, отбрасывали четкие тени. Тогда я услышал тот самый гул: гранитная раковина звенела, как будто была соткана из эха!

– Никто не спускался сюда после того человечка? – спросил я лесника.

– Нет, сударь. Крестьяне боятся. Думают, повешенный вернется.

– А вы?

– Я? О, мне не любопытно.

– А мировой судья? Его долг был…

– Ха! Да зачем ему Совиное Ухо?

– Так это называют?

– Да.

– Близко к истине, – сказал я, подняв глаза. – Этот перевернутый свод – раковина, ступени – барабанная перепонка, а извивы лестницы – улитка и преддверие уха. Отсюда и гул: мы в глубине исполинского уха.

– Весьма возможно, – ответил Ганс Гёрнер, не понявший, кажется, моих рассуждений.

Мы поднялись, и, сделав первые шаги, я наступил на что-то хрустнувшее. Остановился, разглядывая: белый клочок бумаги. А твердый предмет оказался осколками глазурованного кувшинчика.

– Ага! – подумал я. – Это может пролить свет на историю бургомистра.

Я догнал лесника, ждавшего меня у края ямы.

– Ну, сударь, – крикнул он, – куда теперь?

– Сначала посидим. Потом видно будет.

Я сел на камень, а лесник орлиным взором окинул деревню – не шатается ли кто в огородах. Я осмотрел осколки: они напоминали воронку, выложенную шерстью. Назначение ее было мне неясно. Потом прочел обрывок письма, написанного четким, размашистым почерком. Привожу его дословно. Похоже, это продолжение второй половины листа, которую я тщетно искал вокруг:

Мой микроакустический слуховой рог имеет двойное преимущество: он бесконечно усиливает звуки и передает их в ухо, не причиняя наблюдателю ни малейшего неудобства. Вы и представить не можете, дорогой учитель, какое наслаждение – уловить тысячи неразличимых звуков, сливающихся в единый гул в летний день. Шмель поет не хуже соловья, пчела – это певчая птица мхов, сверчок – жаворонок высокой травы, личинка – крапивник: у нее лишь вздох, но вздох мелодичный!

Это открытие, с точки зрения чувства, позволяющего жить в универсальной жизни, превосходит по важности все, что я мог бы сказать.

После стольких страданий, лишений и усталости как счастлив тот, кто пожинает плоды трудов! Как душа воспаряет к Божественному Автору этих микроскопических миров, чье великолепие нам открывается! Где теперь долгие часы тоски, голода, презрения, что угнетали нас прежде? Исчезли, сударь, исчезли! Слезы благодарности орошают глаза. Гордость охватывает – через страдания даровать человечеству новые радости, внести вклад в его умственное развитие. Но сколь бы ни были велики первые плоды моего микроакустического слухового рога, они – не предел. Есть преимущества более осязаемые, материальные, выразимые в цифрах.

Как телескоп открыл мириады миров, совершающих гармоничные обороты в бесконечности, так и мой слуховой рог расширит границы слышимого до невозможного. Вы услышите, сударь, как кровь и жидкости тела текут с мощью водопадов, настолько явственно, что испугаетесь! Малейшая неровность пульса, малейшее препятствие – и вы ощутите его, как камень, о который разбиваются волны.

Это, без сомнения, огромный шаг в познании физиологии и патологии, но не на этом я хочу остановиться. Приложите ухо к земле, сударь, – и вы услышите, как минеральные воды бьют в неимоверных глубинах, оцените их объем, течение, преграды!

Хотите больше? Спуститесь в подземный зал, устроенный так, чтобы собирать звуки, и ночью, когда мир спит, когда ничто не смешается с внутренними шумами нашего шара, – слушайте!

Все, что я могу сказать сейчас – ибо среди глубокой нищеты, лишений и отчаяния мне остаются лишь редкие мгновения для геологических наблюдений – это то, что кипение светляков, взрывы кипящих жидкостей – нечто ужасающее и возвышенное, сравнимое лишь с впечатлением астронома, чей телескоп проникает в бездны.

Однако признаю: эти впечатления требуют изучения и систематизации, дабы извлечь точные выводы. Как только вы, дорогой и благородный учитель, соблаговолите выслать скромную сумму в Нойштадт, как я просил, для первых нужд, мы обсудим создание трех подземных обсерваторий: одну в долине Катании, другую в Исландии, третью в Капак-Урене, Сангае или Кайембе-Урене, глубочайшем из ущелий Кордильер…

Тут письмо обрывалось.

Я опустил руки в оцепенении. Что я прочел? Бред безумца – или гениальное откровение, которое могло осуществиться? Что сказать? Что думать? Этот жалкий человек, живший в норе, как лиса, умиравший с голоду, – быть может, он был одним из тех, кого Всевышний посылает на землю, чтобы озарить грядущие поколения!

И этот человек повесился от отчаяния! Никто не ответил на его мольбу, хотя он просил лишь корку хлеба в обмен на открытие. Это было ужасно. Долго я сидел, размышляя, благодаря небо за то, что ограничило мой разум обыденными нуждами – за то, что не сделало меня великим человеком в сообществе мучеников. Наконец лесник, видя мой остекленевший взгляд, осмелился тронуть меня за плечо.

– Господин Кристиан, – сказал он, – уже поздно. Бургомистр, верно, вернулся с совета.

– Ах, точно, – воскликнул я, комкая бумагу. – Пошли.

Мы спустились с холма.

Мой достопочтенный кузен встретил меня на пороге с улыбкой.

– Ну что, Кристиан, нашел следы того дурачка, что повесился?

– Нет.

– Так я и думал. Какой-то умалишенный, сбежавший из Штефансфельда или откуда еще. Черт возьми, он хорошо сделал, что удавился. Коли ни на что не годен – это самый простой выход.

На следующий день я покинул Хиршвиллер. Больше не вернусь.