"Телесный комфорт куда важнее душевных порывов, - сказал он мне. - Стоит лишь чуть-чуть побеспокоиться, и человек уже счастлив"

Разговоры эти я просто ненавидел. Мне они казались и наивными, и бессмысленными. Такие разговоры вели люди, которые не видели войны и думали, что, немного поволновавшись, они уже кое-что сделали. Это были разговоры людей, не знавших опасности…

О счастье можно говорить минут пять, не больше. Тут ничего не скажешь, кроме того, что ты счастлива. А о несчастье люди рассказывают ночи напролет.

Я не позволял себе думать, что допустил хоть какую-нибудь оплошность. Раскаяние разъедает душу сильнее, чем соляная кислота. Это занятие для спокойных эпох.

Я боготворю эту корову!

- Ты будешь мне изменять?

- Естественно, - сказала она.

- По-твоему, это естественно?

- Я не изменяю тебе, когда ты здесь.

Я взглянул на Наташу. Я не был до конца уверен, что у нее на уме то же, что и на языке.

- Когда человека нет, у тебя появляется чувство, будто он уже никогда не вернется, - сказала она. – Не сразу появляется, но очень скоро.

- Как скоро?

- Разве это можно сказать заранее? Не оставляй меня одну, и тебе не придется задавать таких вопросов.

- Да. Это удобнее всего.

- Проще всего, - поправила она. – Когда рядом кто-то есть, тебе ничего больше не нужно. А когда нет, наступает одиночество. Кто же в силах выносить одиночество? Я не в силах.

- И все же это происходит мгновенно? – спросил я, теперь уже несколько встревоженный. – Просто меняют одного на другого?

Наташа рассмеялась.

- Ну конечно, нет. Совсем не так. Меняют не одного на другого, а... одиночество на неодиночество. Мужчины, возможно, умеют жить в одиночестве, женщины – нет.

- Ты не можешь быть одна?

- Мне плохо, когда я одна, Роберт. Я как плющ. Стоит мне остаться одной, и я начинаю стелиться по полу и гибнуть.

- За две недели ты погибнешь?

- Кто знает, сколько ты будешь в отъезде? Не верю я в твердые даты. Особенно в даты возвращения.

- Да. вы не давали себе покоя. И у вас была цель. Это спасает.

Вот уже вечность, как я нахожусь между Сциллой и Харибдой.

Эсэсовцы высчитали, что один еврей, даже работоспособный и молодой, стоит всего тысячу шестьсот двадцать марок. За шесть марок в день его выдают напрокат немецким промышленникам, использующим рабский труд. Питание в лагере обходится в шестьдесят пфеннигов в день. Еще десять пфеннигов кладут на амортизацию носильных вещей. Средняя продолжительность жизни — девять месяцев. Итого, считая прибыль, тысяча четыреста марок. Добавим к этому рациональное использование трупа: золотые коронки, одежду, ценности, деньги, привезенные с собой, и, наконец, волосы. За вычетом стоимости сожжения в сумме двух марок, чистая прибыль составляет около тысячи шестисот двадцати марок. Из этого следует вычесть еще женщин и детей, не имеющих реальной ценности. Их умерщвление в газовых камерах и сожжение обходится на круг в шесть марок. Сюда же надо приплюсовать стариков, больных и так далее. Таким образом в среднем, если округлить сумму, доход все равно составляет не менее тысячи двухсот марок.

я усвоил одну истину: вещи начинают говорить, только когда на них долго смотришь. А те вещи, которые говорят сразу, далеко не самые лучшие.