. Я мог бы просто сказать ей правду, но для этого мне недоставало спокойствия. К тому же тут есть две правды – одна, при которой выкладываешь все как на духу, и вторая, стратегическая, когда не выкладываешь ничего. За пять лет я усвоил: выложив все как на духу, не стоит удивляться, что в тебя стреляют. «Люди в моем положении становятся

Гитлер не только кричит об этом на весь свет, он еще и верит, что является апостолом мира и что войну ему навязали другие. Вместе с ним этому верят пятьдесят миллионов немцев. А что они одни много лет кряду вооружались, тогда как никакая другая нация к войне не готовилась, ничего в их позиции не меняет

– Да. – Не продадите его мне? – спросил я, хотя денег у меня не было. Шварц покачал головой. – Почему нет? – Продать не могу, – сказал он. – Я сам получил его в подарок. Но могу подарить вам. Утром. Вам он пригодится? – Господи

Это единственный способ восприятия. Или ты намерен умереть от ожесточения и цирроза печени? Если отключить идею справедливости, не так уж трудно рассматривать все как приключение, ты не находишь?»

видел их у забора и сейчас видел вновь, голодных женщин, которые много месяцев провели

правды – одна, при которой выкладываешь все как на духу, и вторая, стратегическая, когда не выкладываешь ничего. За пять лет я усвоил: выложив

«Как там, за границей? – спросил он. – Ну… безо всего…» «Безо всего? Примерно так: безо всего. Почти. А как здесь? Со всем, кроме одного?» «Паршиво, – сказал он. – Паршиво, Йозеф. Но с виду блестяще».

Передовицы в газетах были ужасающие. Лживые, кровожадные, заносчивые. Мир за пределами Германии представал в них выродившимся, коварным, глупым, пригодным лишь на то, чтобы им завладела Германия. Газеты были не местные и раньше имели хорошую репутацию. Не только их содержание, но и стиль просто в голове не укладывались.

неуклюжей эпохи прогресса в технике и регресса в культуре

«Выспимся где-нибудь в сене, – сказал я. – А может, и на кровати. Во всяком случае, вместе».