Цитаты из книги «Искра жизни», страница 5

Он глубоко вздохнул, и сквозь лагерную вонь ему снова почудился запах весны, запах первой зелени. Он возвращается из года в год, снова и снова, вместе с цветами и ласточками, невзирая на войну и смерть, горе и надежду. Он вернулся. Он здесь. Этого достаточно.

Ненавидеть. Одной ненависти мало. Чтобы жить, требуется нечто большее, чем ненависть.

– Кто то из нас обязательно должен уцелеть, – прошептал 509 й. – Ради того, что будет потом… Нельзя, чтобы все оказалось зря. Кто то должен остаться. Кого еще не сломали…

Всегда нужно иметь в виду только ближайшую опасность. Одну в данный момент. Размышлять сначала об одной, потом о другой. Иначе можно рехнуться.

Нас унижали, да, но мы не униженные. Униженные — другие, те, кто надругался над нами.

Они проснулись утром от тихого чужого многоголосья. Было еще темно. Стенание прекратилось. Зато теперь кто-то царапался о барачные стены. Казалось, что сотни крыс пытаются прогрызть стены, чтобы пролезть вовнутрь. Поначалу незаметное и едва слышное царапание перешло в осторожное, постукивание по входной двери и по стенам, а потом в бормотание, почти льстивую мольбу, в какой-то монотонный причет, слагавшийся из надорванного, чужого разноголосья, в котором сквозило последнее отчаяние, — они просили впустить их в барак.

Они умоляли ковчег о спасении перед потопом. Голоса звучали тихо и покорно; люди уже не кричали, а только просили, поглаживая бревна барачных стен. Они лежали перед бараком, царапали пальцами и ногтями, и их угасавшие глухие голоса растворялись в предрассветных сумерках.

— Что они говорят? — спросил Бухер.

— Ради их матерей просят нас впустить их в барак, — Ради их матерей просят нас впустить их в барак, ради их… — осекся Агасфер и заплакал.

— Но мы ведь не можем, — проговорил Бергер.

— Да, я знаю…

Он мучительно вздохнул. Спертый воздух под пальто казался ему черной ватой. Он лежал в очень неглубокой лощине, как в могиле, и постепенно уверовал в то, что это действительно его могила и что он никогда уже не сможет из нее выбраться, что это уже конец и он останется здесь лежать и умрет наконец-то во власти последней слабости, с которой так долго боролся. Он попробовал было сопротивляться, но все бесполезно; он еще острее ощутил странное смиренное предчувствие, которое распространялось в нем и вне его, словно все вдруг застыло в ожидании —и город, и воздух, и даже свет. Это как в первый момент солнечного затмения, когда в красках угадываются тускнеющий налет свинца и смутное представление о лишенном солнца мертвом мире — пустота, бездыханное ожидание: еще раз пройдет смерть мимо или нет.

— Почему ты не с нами, Коллер? — спросил он. — Ты бы нам очень пригодился.

— Левинский меня тоже спрашивал, почему. Об этом мы не раз говорили еще двадцать лет назад.

Вернер улыбнулся. Это была добрая, обезоруживающая улыбка.

— Говорили. Не раз. И все же… Время индивидуализма прошло. теперь будет трудно остаться в стороне. А будущее принадлежит нам. Нам, а не продажному центру.

509-й посмотрел на его череп аскета.

— Сколько же, интересно, пройдет времени — когда все это кончится, — до того, как ты станешь для меня таким же врагом, как вон тот пулеметчик на вышке?

— Совсем немного. Ты все еще опасен. Но тебя не будут пытать.

509-й пожал плечами.

— Мы тебя просто посадим за решетку и заставим работать. Или расстреляем.

— Это звучит утешительно. Таким я себе всегда и представлял вашу золотую эру.

— Оставь эту дешевую иронию. Тв же знаешь, что принуждение необходимо. Вначале, в целях защиты. Позже необходимость в нем отпадает.

— Ошибаешься, — возразил 509-й. — Любая тирания нуждается в нем. И с каждым годом все больше. А не меньше… Это ее судьба. И ее же конец. Ты сам видишь, что происходит с ними.

— Нет. Нацисты совершили роковую ошибку, развязав войну, которая оказалась им не по зубам.

— Это была не ошибка. Это была необходимость. Они не могли иначе. Если бы они вздумали разоружаться и укреплять мир, они бы тут же обанкротились. И с вами будет то же самое.

— Мы все свои войны будем выигрывать. Мы поведем их иначе. Изнутри.

— Правильно, изнутри — внутрь. Так что эти лагеря вам еще пригодятся. Скоро вы их сможете опять заполнить.

— Пожалуй, — ответил Вернер совершенно серьезно. — Так почему же ты все-таки не с нами?

— Именно поэтому. Если ты, выбравшись отсюда, доберешься до власти ты прикажешь меня ликвидировать. Я же тебя — нет. Вот это и есть причина.

«Едва ли можно обозначить его словами, — размышлял он, — это слово убивает почти наповал, слово немыслимое. Я избегал его все эти годы. Мысль о нем прямо разъедала меня на части. Но теперь оно вернулось, сегодня; пока еще непозволительно полностью его осознать, но оно уже рядом со мной, оно или сокрушит меня, или станет явью».

Поначалу город был для него почти символом невыносимой утраты свободы. День за днем Пятьсот девятый взирал сверху вниз на город с его беззаботной жизнью, когда сам, в результате особого обращения начальника лагеря Вебера, едва мог ползать; он разглядывал город с его церквами и домами, когда сам, с вывернутыми руками, раскачивался на кресте; он видел город с его белыми баржами на реке и мчавшимися навстречу весне автомобилями, в то время как сам из-за отбитых почек мочился кровью. Когда он рассматривал город, ему жгло глаза: было пыткой все это видеть из-за проволоки, пыткой, которая добавлялась ко всем прочим в лагере.

И тогда он возненавидел этот город. Время шло, но там ничего не менялось, несмотря на все происходившее здесь, наверху. Изо дня в день поднимался дымок из кухонных печей, обладателей которых нисколько не интересовал дым печей крематориев. На спортивных площадках и в парках города царило радостное возбуждение, в то время как сотни загнанных до смерти людей испускали последний вздох на лагерной «танцплощадке». Толпы радостных в предчувствии отдыха людей каждое лето отправлялись из города в леса, в то время как колонны заключенных тащили на себе из каменоломен тела умерших и убитых. Он ненавидел этот город, ибо считал, что он и другие узники навсегда забыты им.

Наконец стала угасать и эта ненависть. Борьба за корку хлеба заслонила все остальное, в том числе и осознание того, что ненависть и воспоминания в той же мере, что и боль, способны разрушить надломленное «я». Пятьсот девятый научился замыкаться в себе, забываться и ни о чем больше не думать, кроме как просто о выживании. Равнодушный неизменный образ города обернулся лишь мрачным символом неизменности и его собственной судьбы. Теперь этот город горел.