Цитаты из книги «Собиратель ракушек», страница 3
На протяжении тридцати пяти лет Джозеф следовал за спокойной, безопасной нитью, проходящей через всю его жизнь, – нитью, которая была скручена для него, определяла его судьбу. Поездки на рынок, поездки на работу, рис с перцем на обед, столбцы чисел в гроссбухе: это и была жизнь, понятная и естественная, как ежедневный восход солнца. Но в итоге нить оказалась иллюзией. Не было никакой путеводной нити, никакой правды, которая могла бы определить жизнь Джозефа.
-Слепота, - продолжал муэдзин, взяв с кухонного стола теребру и перекатывая ее по деревянной стойке, - сродни раковине, ты не согласен? Раковина защищает моллюска, живущего внутри. Моллюск забьется в раковину и будет в безопасности, так? Разумеется, сюда наведывались страждущие; разумеется, они жаждали исцеления. Что ж, теперь тебя ждет покой. Никто больше не станет требовать чуда.
Он боялся заговорить. Мысль, облеченная в слова, грозила разметать по ветру, словно белый хохолок одуванчика, робкие связующие нити.
Чем он занимался в последние годы? Память указала на обтянутый кожей письменный стол, позвякивание столового серебра о фарфор, карты вин в ресторанах с открытыми террасами – все это пришло на смену юности, когда в руках рассыпались толстые куски глины, а сердце заходилось от восторга, когда удавалось найти редкую морскую лилию, застывшую в камне, или позвоночную рыбу, вросшую в кусок сланца. Ему вспомнилось, как голосило из воды козье стадо, смытое разливом реки. Неужели он не извлек для себя никаких уроков? Почему не сберег в себе ту чистую энергию, ту фантастическую уверенность, что заставила его прыгнуть со скалы? А вдруг он сгинет здесь в одиночестве? Что станется с его костями? Быть может, они, рассыпавшись на части, уйдут в землю и станут загадкой для других видов, которые надумают заняться окаменелостями? Он не использовал всех возможностей, данных ему жизнью. Не увидел, что с жизнью – с деревьями, с беспокойной колонией муравьев, с молодыми зелеными побегами, вырывающимися из-под грунта, – его роднит сама жизнь: первый свет, изо дня в день посылающий в этот мир все сущее.
Но при мысли о колледже ей сразу вспоминались тягомотные школьные будни в Лушото, духота в классах, настырные математический формулы и прикнопленные к стенам невразумительные географические карты. Зеленый цвет - суша, синий - вода, звездочки - это столицы. Учителя просто свихнулись на том, чтобы давать имена вещам, которые испокон веков обходились без имен.
Любовью они занимались с оглядкой, всегда молча. Ничего путного из этого не выходило. Тебе хорошо? - спрашивал он после, еще не отдышавшись, и почему-то боялся к ней прикоснуться, как будто она была цветком, с которого он оборвал все лепестки - случайно, да что уж теперь. Тебе хорошо?
Смотрители взяли доисторическую птицу Уорда, поставили на нее номерной знак и заперли в стеклянном кубе. Какая же это естественная история? Надо было сперва натаскать земли да засыпать музейный пол. Смотрите, это червяк! - говорила бы Найма, потрясая им перед этой старой гвардией или перед группой первоклашек. Смотрите, это слизень! Вот так на самом деле выглядит естественная история. Вот откуда мы все произошли.
Наступил сезон дождей; неистовые ливни сменялись духотой, на улицах поднимался пар, над горами выгибались радуги. Иногда в реку, протекавшую рядом с гостиницей, наводнением смывало коз. Уорд смотрел с балкона, как поток воды, стиснутый речными берегами, проносил их мимо, как они отчаянно барахтались, вытягивая морды над водой, и ему иногда казалось, что он - одно из этих животных, что его подхватила непреодолимая стихия и теперь он изо всех сил борется с течением, отчаянно и безмолвно вспенивая воду. Быть может, вся жизнь в том и состоит, что река несет тебя к морю, не оставляя выбора, а впереди лишь безбрежные океанские дали, набегающее волны да мрачная могила в пучине.
Не было никакой путеводной нити, никакой правды, которая могла бы определить жизнь Джозефа. Он - преступник, его мать была огородницей. Оба они оказались смертными, как и все остальное, как розы в саду, как киты в море.
Ей не требовалось особого воображения, чтобы представить его через пятьдесят лет: он будет все так же зашнуровывать ботинки, уходить с ружьем, знать, что где-то целый мир, и в конце концов умрет вполне довольным, так и не повидав ничего, кроме этой долины.
