Читать книгу: «Самозабвение», страница 2

– Ни я, ни мои люди не наносили смертельные раны твоим родителям.

В его словах не чувствуется фальши.

Правда, которая режет как ложь. Взгляд, который наносит удар сильнее любого молотка. Но я не дам себе снова разрушиться. Я уже заплатила свою цену за право не сломаться.

– Тогда кто?

Мужчина не отвечает на вопрос – вместо этого направляет все внимание за мою спину. Я не слышу шаги, но чувствую знакомый аромат тела мужчины, который никогда не давал дистанции – вместо этого заставлял чувствовать, дыша в затылок.

Эзра движется осторожно, почти не дыша. Останавливаясь рядом, он частично заслоняет мою фигуру своим плечом, протягивая вперед руку. Бессознательная защита, которая не требует взгляда и не просит слов.

Он не смотрит, но всем видом показывает – ты не одна.

Больше нет.

И никогда не была.

– Я видел вас.

Его голос глухой, как и в тот момент, когда он стоял напротив Грэйсона. Чувства – проверка на человечность. А в нем она сейчас выключена.

Мужчина долго изучал его, слегка склонив голову, затем перевел взгляд сначала на меня, потом на вытянутую руку Эзры и снова улыбнулся.

– Мальчишка Гилберта. Последний выживший, – он громко ударяет языком по небу, а после переводит взгляд на меня. – Такой вариант я не рассматривал. Наша кровь не имеет права смешиваться с их. Помни об этом.

«Наша кровь».

Самое страшное – то самое первое желание, которое я похоронила глубоко внутри себя вместе с родителями.

Я хотела узнать правду. Отомстить. И сейчас, когда я вижу перед собой мужчину, так сильно напоминавшего мне отца, когда слышу, как он ко мне обращается, душа снова кричит от неистовой боли.

– Не переусердствуй, – мужчина смотрит на меня пронизывающим взглядом. – Из боли рождается власть. Из власти выбор. А выбор дает истинную свободу тому, кто его предоставляет. Ты должна понимать, что для тебя лучше. Что лучше для нас.

Он не кричал, не говорил лишнего. Лишь с болезненной точностью читал мысли того, кто должен был уже положить голову на заклание.

Мужчина перед нами из той же масти, что и Виктор Морроне. Игрок самого высокого класса. Тот, чье присутствие ощущается лишь перед самой смертью. Мужчина с именем, которое произносят либо с уважением, либо в дату гибели. Мужчина, который принимает лишь одну валюту – агонию того, кто в последний раз приклонил перед ним колени.

И кровь этого мужчины текла по моим венам. История насилия, вплетенная в клеточную структуру. Я не выжила в тот день – я приняла решение под влиянием собственного наследия.

Тело вновь покрывается мурашками, будто годы болезненных узлов под кожей пришли в движение. Внутри нет страха или злости. Это что-то совершенно иное. Знакомое. Словно шрам, оставленный с рождения.

Эзра не видит меня, но чувствует мое состояние. Он делает один медленный шаг вперед, почти заграждая меня от мужчины, стоящего напротив.

Выдыхаю.

– Разговаривайте не с ней, а со мной, – внимание мужчины вновь переключается на Эзру. – Вы убили мою мать?

Мужчина презрительно усмехается.

– Ты хочешь знать ответы на свои вопросы. Но неужели ты думаешь, что правда освободит тебя от боли? – он качает головой. – Наивные дети. Вы должны лишь подчиняться, а вместо этого устраиваете бунт, который лишь приводит вас к собственной смерти.

– Ответьте на его вопрос, – мой голос эхом разносится по помещению.

Он моментально обращает внимание на меня, склоняет голову набок, внимательно присматриваясь к моим чертам. Спустя пару мгновений он снова выпрямляется, превращаясь в подобие бесчувственной статуи.

– Раз уж это наша первая встреча за столько лет, я исполню твое желание, Il mio sangue, – он переводит взгляд на Эзру, его голос становится тверже самого жесткого металла. – Она сама выбрала смерть. Ей лишь дали выбор. Но если ты хочешь узнать правду, устрой встречу со своим отцом. Интересно, кто из вас в итоге останется на доске.

Эзра молчит, но я ощущаю напряжение каждой мышцы его тела. И чувствую не только я. Взгляд мужчины темнеет. Он учуял его – боль.

Однако никаких действий он не предпринимает. Лишь издевательски кривит губы в улыбке.

– Теперь я точно знаю, кто ведет эту игру, – взгляд мужчины остановился на мне. – Il mio sangue, скажи мне, насколько это было тяжело? Видеть их еще теплые тела? Они же умерли не за долго до твоего прихода. Ты опоздала на каких-то жалких десять минут. Скажи, насколько было больно увидеть мертвую кровь?

Его слова бьют хлыстом по сознанию, оставляя кровавые полосы. Но я не размазываю боль – концертирую ее. Не избегаю страданий, а смотрю в глаза неизбежному.

– Это разорвало душу на части, – мужчина уже позволил себе холодную усмешку, но быстро стер ее с лица, услышав продолжение. – Но они мое прошлое. Доказательство того, что все было не зря.

Ему потребовалось немало времени, чтобы восстановить равнодушный взгляд.

Время, полное скрытой угрозы.

Слишком долго.

Слишком опасно.

А после разворачивается и направляется туда, откуда пришел.

Мы с Эзрой синхронно поднимаем ноги, готовые ринуться следом, но два направленных на нас красных луча вынуждают немедленно застопориться.

– Я отвечу на все твои вопросы, il mio sangue. Но сначала я должен лично посмотреть, к чему именно приведет эта партия. Передай Виктору, что я верну свое.

И он уходит, оставляя нас позади.

Снова без цельного ответа.

Глава 2. Эзра

Три года назад.

Жаркое солнце беспощадно палит, обжигая кожу, но это никак не влияет на скорость моего бега. Я должен держать себя в форме. Каждый день. Чтобы всегда быть наготове. Чтобы всегда суметь защитить ее.

Жажда становится мучительной, дорога наполняется машинами, и я сворачиваю по направлению домой – знаю, что мать уже стоит у плиты и готовит завтрак.

Спустя полчаса оказываюсь на нашей улице, взгляд сразу фиксирует знакомую машину. Нервы натягиваются струной, но ритм шага остается неизменным. Подбежав ближе, вижу у тонированной иномарки отца одного из его верных дворняг, который всюду за ним таскается.

Он не поворачивает голову, даже не отдает почтение – все в семье знают, что я всего лишь тряпка, об которую единственный и неоспоримый наследник любит вытирать ноги.

Эдвард не устает посылать ко мне своих шавок, чтобы напомнить место.

Я не показываю силу – каждый раз терплю до победного, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Моя маска – бедный сосунок, который все еще надеется на материнскую защиту. Только так у меня будет возможность, не вызвав подозрений, закончить начатое.

Но это вовсе не означает, что нельзя развлечься. Едва приблизившись к человеку в черном, мягко поворачиваю голову и одариваю его самой обаятельной улыбкой, слегка кивая мимоходом.

– На страже закона, не так ли, Бобби?

Замечаю, как у горы мышц начинают играть скулы, но он бессилен предпринять что-либо – строгий приказ отца запрещает любые действия на территории данного дома. Знаю совершенно точно, что вскоре я почувствую последствия своего поведения.

Что ж, оно и к лучшему. Пусть продолжают считать меня бесполезным ничтожеством. Только так я буду незаметно управлять ситуацией из тени.

Продолжая идти ровным шагом и сохраняя улыбку на лице, захожу внутрь дома. Мое передвижение становится практически неслышным, шаги еле различимы, словно само существование исчезает из окружающего пространства.

Проходя по небольшому коридору, дохожу до проема, ведущего на кухню. Но я не захожу – останавливаюсь, когда слышу стальной голос матери.

– Гилберт, ты давал мне клятву, что мой сын никогда не будет иметь общих дел с твоим бизнесом.

Облокачиваюсь о стену и прислушиваюсь к тому, что происходит в помещении за мной.

– Я знаю, Андриана. Но мальчик сам должен сделать выбор.

– Это не твои слова, Гилберт, – голос матери тяжелеет. – Мы оба знаем, кому они принадлежат.

– Андриана, не будь дурой, – слышу, как тяжелые шаги Гилберта разносятся по полу, а голос становится тише. – Ты и сама знаешь, как работает система в этом мире. Мы лишь пешки…

– Ты пешка, Гилберт. Только ты. И будь проклят тот день, когда я выбрала тебя, а не свою семью.

– У тебя мой сын, Андриана! Мой сын! – голос псевдо-папаши начинает повышаться, и мое тело сразу же напрягается, готовясь к тому, что я все-таки сорвусь.

– Нет, Гилберт. Это мой мальчик, которого ты не посмеешь и пальцем коснуться, – голос матери спокоен, но в нем та сталь, которая не всем подвластна. – Если бы я не выбрала тебя, если бы не рассказала о своей беременности, ты бы никогда не узнал о его существовании. Ни ты, ни твой кукловод, который отравляет все, к чему прикасается. И он никогда не коснется моего ребенка. Никогда.

– Как знаешь, Андриана, – слышу приближающиеся шаги отца и его глухой голос. – Только ты все равно сделаешь выбор. Сама или тебе помогут. Все мы его делаем.

Когда Гилберт покидает кухню и замечает меня, он ненадолго задерживается, а затем молчаливо, одним движением головы, приглашает следовать за ним.

Обернувшись напоследок, всматриваюсь в фигуру матери, прислонившейся к кухонному столу. Ее взгляд устремлен в окно, пальцы нервно перебирают предплечья – признак тревоги.

Стиснув челюсти до явного хруста, разворачиваюсь и двигаюсь вслед за банком спермы. Выйдя за ворота, он замирает и смотрит в тонированное зеркало своей машины.

– Когда-нибудь ты должен будешь присоединиться к корпорации, Эзра.

– Или что? – лениво интересуюсь, встречаясь взглядом с ним.

Резким поворотом головы он смотрит на меня с выражением абсолютной неприязни и омерзения, горло напрягается, сосуды выступают наружу. Гилберт резко кладет мне руку на плечо и стискивает его, почти до боли.

– Иначе пострадает твоя мать, сынок, – он цедит сквозь зубы, когда наклоняется ближе ко мне. – Ты всегда должен делать выбор. Чтобы остаться в живых. Или чтобы остались близкие тебе. Подумай над моими словами, у тебя еще есть время.

Высказавшись, Гилберт коротко отталкивает меня рукой и направляется к автомобилю. Открыв дверцу, Бобби помогает папаше сесть внутрь, и теперь я замечаю массивную тень, расположившуюся на заднем сиденье. По виду зрелый мужчина.

Почувствовав мой взгляд, он медленно поворачивает голову в мою сторону.

Впервые во мне просыпается животный страх. И когда он это видит – на его лице появляется садистская усмешка, как если бы палач наблюдал за корчившейся жертвой, приговоренной к казни. Воздух холодеет, а кожа болит так, будто острые кинжалы проникают глубоко внутрь. Даже когда дверь за отцом закрывается, и машина уезжает, я все еще стою в оцепенении.

Что это мать твою было? Откуда такое давление?

– Эзра? – тревожный голос матери возвращает меня к реальности.

Оборачиваюсь и вижу ее, прислонившуюся к открытой двери. Руки продолжают беспокойно двигаться по плечам, словно ищут поддержку.

Легко качнув головой, приближаюсь и нежно целуя ее в лоб, большими руками обнимаю хрупкие плечи, притягивая к себе Тело матери сразу же расслабляется, как будто она почувствовала естественную опору для себя. Надежную. Ту, которая всегда будет рядом.

– Прости, мам, задержался на пробежке, – говорю, быстро улыбнувшись женщине, явно слышащую мою ложь.

Не знаю, дело здесь в том, что именно она меня родила или в том, что я рос под ее тщательным надзором, но эта женщина всегда понимала, когда ее сын пытается что-то скрыть.

– Будешь обманывать такую старушку, как я – останешься сегодня без пирога, – шутливо толкнув меня локтем, она освобождается из моих объятий и идет в дом.

Взгляд провожает ее маленькое тело, отмечая усталость на лице и опустившиеся плечи, появившиеся за последние годы. Она не просто состарилась – в ней словно потух огонь. Но в ней все еще та железная хватка, какой может обладать только дочь одного из глав. Только та, в чьих венах зафиксировано слишком много наследуемой боли.

– Лишишь собственного сына еды? Ты слишком жестока, – широко улыбаясь, комментирую ее угрозу.

– Тогда марш мыть руки и на кухню, будешь мне помогать, – сделав нарочито строгое лицо, мать топнула ногой и ушла вперед.

Остановившись на секунду, я еще раз оглядываюсь на пустующее пространство, где недавно стояла машина Гилберта.

Неприятный холодок, предупреждающий об опасности, пробежался по телу.

Я не позволю, чтобы с ней что-то случилось.

Ни за что на свете.

*****

Настоящее

Внутри нарастает волнение от нахлынувших воспоминаний.

То был вечер, когда я в последний раз видел мать в живых. Рано утром я уехал в свое тайное убежище, куда привез остатки необходимого для нашей жизни. Нужно было спешить, потому что услышанный вчера разговор явно был не в первый раз. И то предостережение Гилберта – все это заставило меня начать действовать.

Уже к вечеру я вернулся домой. Все было подготовлено заранее: машина, мобильники, которые невозможно отследить. Готово было абсолютно все.

Но когда я вошел домой, то понял, что было уже слишком поздно.

Мать висела под потолком, ее руки и ноги безвольно болтались вдоль безжизненного тела. На лице же у нее все еще была слабая грустная улыбка – как будто умирала она со всей внутренней стойкостью, что у нее была.

Только на столешнице рядом с ней лежала маленькая записка с аккуратно выведенными буквами.

Не помню, как долго просидел возле нее, не помню, как разгромил дом, как соседи вызвали милицию. Не помню, как вывозили тело матери – только запах мяты и удушающей пустоты. Он запомнился мне на всю жизнь, потому что был пропитан лишь потерей.

Смертью, унесшей последние остатки надежды.

Я никогда не верил в совпадения. Все было в тот вечер слишком чисто. Слишком удобно для обычного суицида. В нашем мире следы стираются проще, чем ложь. Я долго искал ее – тень, которая смотрела сквозь зеркало.

Я был в будке видеонаблюдения, когда по камерам увидел застывшую дьяволицу и приближающуюся к ней тень. Ту, что я навсегда запечатлел в памяти. Даже не находясь там, а лишь наблюдая через камеру, ощущение стерилизованного страха накрыло с головой. Напряжение поднялось от запястий до плеч, доходя до каждой клетки.

Ноги сами меня понесли сюда. В этот момент я не думал о матери, не думал ни о чем, кроме той, кто точно так же навсегда может пропасть. Исчезнуть, оставив меня одного. И все после встречи с человеком, о котором ничего не известно.

Я инстинктивно прикрыл ее собой. Незаметно для него, но ясно для нее. Знаю, ей не нужна защита. Никогда не нужна была. Но я не мог поступить иначе с той, кто стал для меня самой жизнью.

Я не смотрел на дьяволицу, вместо этого сосредоточил все внимание на мужчине передо мной. Ощущение, словно вернулся в прошлое. Взгляд, которым он смотрел на меня в первую нашу встречу три года назад. Улыбка, которой он заставил тело застыть. Давление, от которого хочется убежать.

«Она сделала свой выбор».

Все чувства стали обострены. Связано ли это с нашей встречей или с тем, как он смотрит на дьяволицу? Я не знал. Но то, как он к ней обращался, с каким восхищением на нее смотрел – выводило из себя. Я хотел уничтожить его. Защитить ту, что явно стала предметом охоты.

Охоты, в которой ты либо подчиняешься, либо умираешь.

И снова я могу лишь смотреть, как мужская тень удаляется, наградив перед исчезновением широкой безжизненной улыбкой. Той, которую я больше никогда не смогу забыть. Я бы последовал за ним даже наплевав на снайперские винтовки, направленные на нас. Но под обстрел попал бы не только я.

Повернув голову, смотрю на дьяволицу и тут же стискиваю челюсти. На ее лице ноль эмоций, как будто из нее выкачали все остатки жизни.

Нет, это не совсем так.

Холодная решимость и предрешенность. Вот что явно читается в ее глазах. И это впервые, когда я ощущаю такое давление от нее. Удушающее. Бесчеловечное.

То же, что и от мужчины, только что стоявшего перед нами…

Не отводя от нее взгляда, медленно тянусь своей рукой к ее. Почувствовав прикосновение, она оборачивается и всматривается в мое лицо, словно ища опоры.

Мне не нужно слов, чтобы увидеть ее. Чтобы все понять по взгляду. То, что испытала она, отражается и во мне. Вернувшиеся потери, ожившие страхи. Только теперь у меня нет желания исчезнуть вместе с ними.

Я хочу переписать память и судьбу, чтобы между нами больше не было запрета и крови.

Хочу вытащить ее. Из самой себя.

Наблюдаю, как взгляд дьяволицы медленно перемещается с моих глаз на яркую красную точку лазерного прицела, точно нацеленную на грудь.

Она не злится, не теряется, лишь снова поднимает свои глаза и смотрит прямо на меня. В ее взгляде полное спокойствие и невысказанная мысль, которую я точно понимаю – мы не умрем.

Не потому что не можем – все дело в последних сказанных словах.

Мы еще должны жить, чтобы сыграть в последнюю партию. И мы сыграем. Потому что ответы на все вопросы совсем близко.

– Эзра, – дьяволица шепчет, я же фокусирую свое внимание исключительно на ней. – Пойдем отсюда.

Снова изучаю ее лицо. Протянув свою руку к ней, стираю остатки одинокой слезы, а после, не отрывая от нее своего взгляда, коротко киваю. Дьяволица слабо улыбается и делает шаг в сторону выхода – совсем противоположного. Не того, куда ушел тот мужчина.

Мы молча идем по коридорам, пока не выходим на улицу и не садимся в машину. Завожу мотор двигателя, и мы уезжаем подальше от этого места.

– Что планируешь делать дальше? – задаю вопрос, не отвлекаясь от дороги, но боковым зрением замечаю, как дьяволица откинула голову на подголовник кресла.

– Первым делом зайду к председателю, – она выдыхает. – А после нужно найти место, куда даже он не сможет протянуть свою руку.

– У меня есть такое на примете, – только сейчас поворачиваю свою голову и смотрю прямо на нее.

Дьяволица на мгновение сужает глаза, но потом ее лицо вновь расслабляется, позволяя легкой улыбке коснуться уголков губ.

– Предлагаешь свое логово для нас? – она снова наклоняет голову набок, изучающим взглядом наблюдая за мной.

– Мы успеем его превратить в брачное гнездышко после, а пока сосредоточимся на том, чтобы наконец закончить твою партию. Иначе я начну переживать, вдруг ты снова захочешь выкинуть меня из игры.

Дьяволица вновь усмехается, после чего сразу же отводит взгляд к окну.

Я же тихо выдыхаю.

«Спасибо, Эзра».

«За то, что просто был рядом в тот день, когда я закричала. За то, что был».

Своими чертовыми словами дьяволица самолично разрушила последнюю стену в моем сознании. Я больше никак от нее не защищен. Эмоции стали оружием, а желание общим полем боя.

Опасность.

Я сам позволил чувствам управлять собой. И я не жалею. Не после того, как она мне так открылась и теперь сердце сжимается от желания и запретной тяги.

Но ей требуется время. Нам обоим оно нужно, чтобы во всем разобраться и наконец поставить точку в жизнях Эзры Блоссома и Серены Морроне.

А для этого первым делом следует задать вопросы тому, кто протянул руки каждому из нас.

Глава 3. Серена

Едва переступив порог дома, мы натолкнулись на Лорен. Она тут же повела нас в кабинет, поскольку именно там сейчас находился председатель.

Эзра двигался следом, не оказывая давления. Сейчас он не был обычным партнером в мой сделке с дьяволом. Он был чем-то гораздо большим.

Когда мы доходим до кабинета, он выступает вперед. Его рука задерживается на ручке чуть дольше обычного, поэтому я поднимаю взгляд и встречаюсь с его арктической глубиной.

Мне не нужно говорить «я сама справлюсь» – он это и сам прекрасно знает. Вместо этого он смотрит на меня с той выдержанной паузой, в которой было больше заботы, чем нам обоим позволено в данных обстоятельствах.

Отвернувшись, тяну руку к дверной ручке как раз в тот момент, когда Эзру убирает свою. Без колебаний открываю дверь кабинета – формальности теперь излишни.

Председатель восседал в кресле, крепко сжимая телефон. Настолько сильно, что сквозь бледную кожу проступали сосуды и жилы. Быстро окинув взглядом сначала меня, потом остановившись на Эзре, он быстро надевает на себя привычную маску полной отреченности и сдержанности.

Только уже поздно – я заметила эту перемену.

Без лишних церемоний занимаю свое обычное место, положив ногу на ногу. Мимолетом бросив взгляд на шахматную доску, лежащую на столе перед нами, перевожу его на главу Морроне.

– Важный разговор? – слегка склонив голову набок, интересуюсь с легкой ухмылкой.

Председатель коротко моргнул, произнес лаконичное «я понял» и завершил беседу. Его цепкий взгляд устремлен прямо на меня. Но он молчит. Выжидает, когда я заговорю первой.

Только я не собираюсь играть по его правилам. Во мне слишком много боли, чтобы послушно подчиняться. А если больно – нужно стать фигурой опасности.

Никто от меня ничего не требовал. Лишь я сама. Сама воздвигала в своей голове рамки, сама загоняла себя под выдуманный шаблон, только бы стать той, кто им нужен. И выйти из всего этого я тоже должна сама.

Теперь же я не позволю обесценить собственную позицию, даже если другие будут считать меня стереотипом.

Улыбка на моем лице становится шире, но все еще остается холодной и отстраненной.

– Вы встретились.

Одно предложение, сказанное с придыханием, но в нем читается гораздо больше, чем я предполагала.

Нервно подрагивая уголком рта, я плавно опускаюсь на мягкую спинку дивана, не отрывая взгляда от того, кто долгие годы искусно нами манипулировал. Только сейчас одна из нитей оказалась порванной.

Впервые я вижу его иначе. Глубже. Жестче.

Как ученик, который решился пригласить мастера на финальную игру.

– Вы в замешательстве, – в моем голосе холодная констатация факта.

– Я слишком многое пережил, чтобы чему-то удивляться, дитя.

Я усмехаюсь. Громко и непочтительно.

Одна маска снята, сразу надеваю другую.

– Вам нужно больше репетировать, чтобы я поверила в ваш очередной спектакль.

Мой голос звучит мягко, почти вежливо. В точности повторяя тембр и ударные как в тот момент, когда председатель уверял меня в своей заботе. Получилось настолько точно, что мозг вывесил предупреждение – еще чуть-чуть и возврата не будет.

Но он мне и не нужен.

– Что случилось, дедушка? Отчего ваше сердце бьется чаще?

Я наклоняюсь к нему ближе, накрывая его сжатый кулак своей ладонью. Председатель не отводит от меня взгляда, лишь продолжает наблюдать, в то время как в моих глазах появляется холодный металл.

– Скажите мне, неужели вы не были готовы к моей встрече с собственным дедушкой? Или вы боитесь, что я могла узнать что-то лишнее?

От моих слов великий Виктор Морроне теряет самообладание – его броня дает трещину. Ту, которую он больше не собирается скрывать. Хладнокровие больше не может считаться второй кожей.

Маска всегда носит тонкую грань между правдой и обманом. Пришло время правды, которая окажется смертельной. Раз прошлое столкнулось с настоящим, единственный шанс на жизнь – лишь принять весь хаос, который сможет только собранное по кусочкам тело.

Уже давно семейством Морроне управляет не властный мужчина, внушавший ужас окружающим. Точно не мне.

Сейчас передо мной всего лишь старик, чрезмерно задержавшийся на посту гроссмейстера, так долго находившийся у власти, что окончательно утратил контроль над собственной игрой.

Наступает тишина. Хищная, математически точная.

Его задели мои слова. Именно последние. Реакция морщин вокруг глаза, секундное сужение зрачков. Слишком честная реакция, которая выдала гораздо больше, чем допрос.

Виктор Морроне всегда был стерильным в проявлении эмоций. Но сейчас эта стерильность напоминает фальшь.

– Что конкретно ты хочешь знать? – его голос тихий, как шаг без звука.

Чувство дежавю накатывает с головой. Как и тогда, с Рейком. Только сейчас я не боюсь распасться на осколки.

– Для начала, – делаю паузу, когда сердце на миг сбивается с ритма. – Кто я такая.

Председатель вместо ответа переводит взгляд на Эзру, стоящего позади меня.

Тишину нарушает едва слышимый шорох шагов: тот осторожно подходит ближе и занимает место напротив, приняв ту же вальяжную позу, что и в первый день, когда я заметила его в этом доме. Только на лице больше нет прежней самоуверенной ухмылки – она уступила место ледяной отчужденности того, чья жизнь давно превратилась в ад.

Вновь бросаю вопрошающий взгляд на председателя. Он едва заметно выдыхает, а после устало оседает на спинку своего кресла.

– Дитя, я не знаю, что именно случилось той ночью… – моя спина невольно напрягается от услышанного. – Могу лишь рассказать, кем именно был Матео Санторо.

– Значит, так его зовут, – впервые Эзра вмешался после нашего долгого молчания с момента беседы в автомобиле.

Взгляд председателя метнулся к нему.

– Ты его видел в прошлом, не так ли?

– Видел.

Председатель едва заметно улыбается уголком губ, затем прикрывает веки. Так, словно пытается отвести взгляд от хищника.

– Матео Санторо был человеком, жившим вне рамок нравственности. Его целью было достижение целей любыми средствами. Убийства никогда не были для него проблемой – он самолично убрал свою жену, когда та хотела уйти из «нашего» мира. Она получила свободу – правда, только такую, какую понимал он сам. И единственный человек, которому удалось после побега прожить не один десяток лет был…

– Мой отец, – перебиваю, на что председатель открывает глаза и, посмотрев на меня, лишь утвердительно кивает. – Вы говорили, что знали отца задолго до беременности матери.

– Да. Твои родители познакомились как раз в тот период, когда Кириан хотел скрыться от своего отца.

– Но они все равно работали с вами. Тогда в чем был смысл?

Губы председателя складываются в тонкую черту, которую не стоит переступать. Всего лишь на мгновение, но его дыхание будто оборвалось. В кабинете воцарилась тишина. Даже мягкий звук настенных часов стих.

В груди зародилось беспокойство. Я не кормлю его вниманием – лишь выжидаю. Но догадка сама подкралась. Незаметно. Без запроса на приближение. Пальцы невольно сжались вокруг ткани шорт.

– Как думаешь, что произойдет с человеком, если он увидит момент смерти собственных родителей?

Этот вопрос заставил вжаться в кресло, пытаясь найти точку устойчивости.

Снова.

Второй раз за чертовски длинный день.

Но не сам вопрос вызвал теперь такую реакцию, а то, куда он прокладывал путь. В голове сразу же всплывает сцена насилия, от которой холодеет кожа.

Делаю медленный вздох, который не освобождает.

– Отец, – пауза перед единственным, что я смогла сказать, звучит длиннее выстрела.

Председатель тихо кивает.

– Кириан хотел освободиться от власти своего отца, и я поддержал его стремление. Помог твоим родителям создать новое будущее вдали от Матео. Они знали, что между нашими семьями ведется война, и сами вызвались помочь. Но когда Анна поняла, что ждет ребенка, они решились уйти. Я позаботился об их безопасности. Поначалу мои люди всегда держались поблизости. Спустя время в защите больше не было надобности. Но Анна и Кириан не прекращали собственное расследование. Они постоянно контролировали действия твоего деда. Человека, который никогда не забывал тех, кто посмел бросить ему вызов. Иногда мы встречались с твоим отцом. Раз в год, когда вы выезжали на охоту перед твоим днем рождения. Или же в те моменты, когда Анна что-то находила.

В голове всплывают воспоминания. Внезапные поездки в лес, пропажа отца на целый день, настороженность матери. Все складывается в единый пазл.

Слишком правильный.

Но остался один неясный момент.

– Если у вас была вся информация, которую выдавала мать, почему вы не воспользовались ей? Ее было много, и я уверена, что у вас получилось бы раз и навсегда убрать своего конкурента. Даже такого, как Матео.

– Не забывай про мою болезнь, дитя, – председатель тяжело выдыхает. – Я не мог начать вести игру, если не был уверен, что не доживу до этого момента. Я сеял плоды, которые взросли и дали свою почву, чтобы ты смогла сделать свое дело.

«Сеял плоды».

«Сделать свое дело».

На лице появляется слабая улыбка. Опускаю взгляд на шахматную доску и смотрю на расстановку фигур, которые с каждым моим приходом в кабинет меняют свое положение.

– Вы учили меня тому, что месть не должна кричать. Она должна прийти в самый спокойный момент. Улыбка, затем нож в сердце, – не смотрю на Эзру, но чувствую напряжение, исходящее от него. Не реагирую. – Сила в терпении. В выжидании, – снова возвращаю взгляд к председателю. – Но я могла и не сыграть по вашим правилам.

– Ты чистый нерв, Серена… Я с самого начала учил тебя рассматривать жизнь как шахматные ходы, – председатель делает паузу. – Планировал научить. Но правда в том, что мне не пришлось этого делать. В тебе его кровь. Его ДНК. Не все верят в то, что черты характера могут наследоваться. Но жизнь упорно показывает, что это возможно. Только ты могла изменить правила игры, которые десятилетиями казались нерушимыми. Ты была единственной, кто смог бы освободить родителей от погони, в которой они прожили всю жизнь. Даже если для этого им пришлось умереть.

Его голос сухой. Ровный. Без эмоций.

Мир сжимается до одного человека. Тени, которая наконец-то обрела форму.

Тишина опустилась на нас с тяжестью как от стального удара.

Закрываю глаза и коротко выдыхаю. Начинаю считать секунды, чтобы восстановить сердечный ритм и сравнять его со звуком часов.

Кулаки сжались до такой степени, что костяшки побелели. Воздействие услышанных слов на меня филигранное, почти болезненное по своей точности. Они бьют в ту часть меня, которую я тщательно пыталась закопать, но так и не смогла.