Читать книгу: «В объятиях монстра»

Глава1. Пробуждение

Сознание вернулось ударом.

Ника не открыла глаза — они распахнулись сами, потому что тело закричало раньше, чем мозг понял, что случилось. Потолок. Бетон. Пятна сырости. Одна лампа под ржавым абажуром — тусклая, жёлтая, как больной зуб.

Она дёрнулась.

Руки не двинулись. Лодыжки тоже. Её привязали — мягкой тканью, но крепко, так, что можно было только извиваться, как червь на крючке.

Ника опустила взгляд. Рубашка. Мужская, хлопковая, расстёгнута почти до пупка. Под ней — ничего. Ничего вообще.

— Нет…

Голос сорвался, прозвучал чужим — хриплым, сломанным.

— Нет-нет-нет…

Она дёрнулась снова, сильнее, и ткань на запястьях впилась в кожу. Больно. Наконец-то больно. Это было хоть что-то реальное.

— Прекрати.

Голос пришёл из темноты. Низкий. Сухой. Без эмоций.

Ника замерла. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Из угла, где она даже не заметила кресла, поднялась фигура. Высокий. Худой, но жилистый. Босой. Движения плавные — слишком плавные для мужчины его комплекции. Хищник. Который не торопится.

Он шагнул в свет, и Ника увидела лицо. Резкие скулы. Тонкие губы. Глаза — светлые, почти прозрачные, как у слепых, но он видел. Он смотрел на неё так, будто раздевал. Хотя её уже раздели до него.

— Кто… — горло пересохло, слова царапали его, — кто вы? Зачем…

— Закрой рот.

Он опустился на корточки рядом с ней. Она попыталась отползти, но куда там — руки привязаны над головой, ноги стянуты. Она была открыта перед ним полностью. Он смотрел. Изучал. Как вещь.

— Я буду задавать вопросы, — сказал он. — Ты — отвечать. Если я не спрашиваю — ты молчишь.

Его пальцы коснулись её шеи. Она вздрогнула, зажмурилась, ожидая, что сдавит. Но он просто нащупал пульс. Посчитал. Убрал руку.

— Частота высокая. Испугалась.

Он сказал это как констатацию факта. Без жалости. Без злорадства. Ей стало ещё страшнее.

— Где я? — выдохнула она. — Пожалуйста…

— Я сказал — молчать.

Он ударил. Не сильно — пощёчина, короткая, сухая, от которой голова мотнулась в сторону. Щека загорелась огнём. В ушах зазвенело.

— Будешь нарушать правила — будешь наказана, — сказал он тем же ровным тоном. — Правило первое. Не кричать. Правило второе. Не спрашивать, пока я не разрешу. Правило третье. Обращаться ко мне «хозяин».

Ника смотрела на него, и в глазах стояли слёзы — не от боли, от унижения. Хозяин. Он сказал «хозяин».

— Ты поняла?

Она молчала. Он ждал. Тишина растягивалась, становилась плотной, как бетон над головой.

— Я спросил, — его голос стал тише. — Ты поняла?

— Да, — выдавила она. Губы тряслись.

— Да — что?

Она закрыла глаза. Слезы потекли по вискам в волосы.

— Да, хозяин.

Он кивнул. Отошёл к стене, взял металлический поднос, который Ника не заметила раньше. Вернулся со стаканом воды.

— Пей.

Он приподнял её голову, не спрашивая, не церемонясь. Стакан прижал к губам. Она пила, потому что горло горело сухостью, потому что не пить было страшнее. Вода лилась по подбородку, по шее, затекала под рубашку. Он не вытирал. Ему было всё равно.

Когда она закашлялась, он убрал стакан. Поставил на пол. Посмотрел на неё сверху вниз.

— Ты здесь, потому что я тебя выбрал, — сказал он. — Это не повод для гордости. Это повод слушаться и не создавать проблем.

Ника смотрела на него. Руки дрожали. Вся она дрожала — от холода, от страха, от того, что этот человек говорил о ней как о вещи, которую можно выбрать или выбросить.

— Что вы… что вы со мной сделаете? — прошептала она.

Он наклонился. Близко. Так близко, что она чувствовала его дыхание — ровное, спокойное, чужое.

— Всё, что захочу.

Он выпрямился, повернулся и пошёл к двери. Ника слышала, как щёлкают замки — один, второй, третий. Как его шаги удаляются.

Потом — тишина.

Она лежала в темноте — лампа погасла, когда он вышел, — привязанная к матрасу, в мокрой от воды и слёз рубашке, с горящей щекой и единственной мыслью в голове:

«Он назвал меня вещью. И я согласилась».

Слёзы пришли снова. Она не сдерживала их — не было сил. Она плакала, пока не заныли мышцы, пока не заболело горло, пока в какой-то момент не поняла, что плачет уже без звука, просто сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

Она не знала, сколько прошло времени. Час? Два? Ночь? Время в подвале не имело значения. Только тишина и её собственное дыхание.

А потом дверь снова открылась.

Она не слышала шагов — он двигался бесшумно, как и в первый раз. Но она почувствовала его присутствие — тяжелое, плотное, заполняющее всё пространство.

— Я знаю, что ты не спишь, — сказал он из темноты.

Ника замерла. Тело окаменело, даже сердце, казалось, остановилось.

Она ждала. Удара. Прикосновения. Приказа.

— Ты плакала, — сказал он. — Это нормально. Первая ночь всегда самая тяжёлая.

В его голосе не было сочувствия. Просто констатация. Как вчерашний пульс. Как температура в комнате.

— Привыкай, — сказал он. — Это теперь твой дом.

Дверь закрылась. Замки щёлкнули.

Ника лежала в темноте и понимала одну вещь, которая была страшнее всего, что случилось с ней сегодня:

Он вернулся не за тем, чтобы проверить, не сбежала ли она. Он вернулся, потому что хотел услышать, как она плачет.

Глава2. Правила

Сон не приходил.

Ника лежала в темноте, вслушиваясь в тишину, и тишина давила на уши, как вода на глубине. Она пыталась сосчитать удары сердца, но сердце сбивалось, ускорялось, замирало, и каждый раз, когда оно замирало, ей казалось, что сейчас откроется дверь.

Дверь не открывалась.

Сколько прошло времени? Час? Три? Она потеряла счёт, проваливаясь в забытье и выныривая обратно, каждый раз с одним и тем же ужасом: она всё ещё здесь. Всё ещё привязана. Всё ещё в чужой рубашке, которая пахнет стиральным порошком и чем-то ещё — мужским, резким, чужим.

Когда лампа над головой вспыхнула, Ника зажмурилась. Свет резанул по глазам, по больной голове, по оголённым нервам.

— Подъём.

Она не слышала, как он вошёл. Не слышала шагов, не слышала замков. Просто его голос — низкий, сухой — прозвучал над ухом, и Ника дёрнулась, ударившись локтем о бетон.

Он стоял над ней. В руках — поднос. На подносе — миска с чем-то серым, пахнущим пресной овсянкой, и стакан воды.

— Я развяжу тебя, — сказал он. — Ты поешь. Если попытаешься ударить меня или сбежать — наказание будет жёстким. Ты поняла?

Ника смотрела на его руки. Длинные пальцы, чистые ногти, старый шрам между большим и указательным. Руки, которые связали её. Руки, которые ударили.

— Я поняла, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, как после долгого крика.

— Поняла — что?

Она закрыла глаза. Сглотнула.

— Поняла, хозяин.

Он кивнул. Опустился на корточки, и Ника почувствовала, как его пальцы касаются её запястья — холодные, сухие, уверенные. Узел ослаб. Ткань сползла. Кровь хлынула в онемевшие пальцы тысячей иголок.

Он развязал вторую руку. Потом лодыжки. Ника не двигалась, хотя её мозг кричал: беги, ударь, царапайся. Но она не двигалась, потому что видела его глаза — светлые, прозрачные, без единой эмоции.

Она искала в них хоть что-то — интерес, сомнение, азарт. Ничего. И пустота в его глазах гасила её волю быстрее, чем любой приказ.

— Садись, — сказал он.

Она села. Тело слушалось плохо — мышцы затекли, руки дрожали, голова кружилась. Она оперлась спиной о стену, подтянула колени к груди, прикрылась — инстинктивно, хотя рубашка почти ничего не скрывала.

Он поставил поднос перед ней. Металлический, холодный. Миска с овсянкой, ложка, стакан воды.

— Ешь.

Ника взяла ложку. Рука тряслась так сильно, что каша почти не попадала в рот. Она ела медленно, чувствуя его взгляд на себе. Он стоял в трёх шагах, скрестив руки на груди, и смотрел. Просто смотрел, как она жуёт, как дрожат её пальцы, как каша падает на рубашку.

— Быстрее, — сказал он.

Она попыталась. Проглотила комок, который не прожевала, подавилась, закашлялась. Он не двинулся. Не протянул воды. Ждал, пока она справится сама.

— Сегодня я объясню правила, — сказал он, когда она доела. — Внимательно слушай. За каждое нарушение — наказание. Я не буду предупреждать второй раз.

Он говорил ровно, без интонаций, как зачитывает инструкцию. Ника слушала, и каждое слово врезалось в память, потому что она знала: это не пустые угрозы.

— Правило первое. Ты не кричишь. В этом подвале звукоизоляция, крики бесполезны. Но они раздражают меня. За крик — наказание.

— Правило второе. Ты не спрашиваешь «зачем» и «почему». Ответы ты получишь, когда я решу.

— Правило третье. Ты не пытаешься сбежать. Дверь закрыта на три замка. За дверью — коридор и ещё одна дверь. Даже если ты каким-то чудом выберешься наружу — вокруг лес. Ближайший посёлок в пятнадцати километрах. Ты не успеешь пройти и трёх.

Он замолчал. Посмотрел на неё.

— Ты запомнила?

— Да, — она сглотнула. — Да, хозяин.

— Правило четвёртое. Ты делаешь всё, что я говорю. Без вопросов. Без колебаний. Без задержек. Если я сказал «иди» — ты идёшь. Если я сказал «раздевайся» — ты раздеваешься. Если я сказал «молчи» — ты молчишь, даже если я делаю тебе больно.

Она смотрела на него. В глазах защипало, но она не заплакала. Не сейчас.

— Правило пятое, — он сделал паузу, — ты обращаешься ко мне только «хозяин». Никаких «ты», никаких «вы», никаких имён. Ты поняла?

— Да, хозяин.

— Хорошо.

Он подошёл ближе. Опустился на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. Ника вжалась спиной в стену, но отступать было некуда. Он протянул руку и взял её за подбородок. Грубо сжав, заставил смотреть в глаза.

— Теперь самое главное, — сказал он тихо. — Твоё тело больше не принадлежит тебе. Оно моё. Я буду делать с ним что захочу. Когда захочу. Как захочу. Ты не имеешь права отказывать. Ты не имеешь права просить остановиться. Ты не имеешь права закрывать глаза. Ты поняла?

Она смотрела в его прозрачные глаза и не могла вымолвить ни слова. Подбородок горел от его пальцев. Дыхание сбилось.

— Я спросил, — его пальцы сжались сильнее. — Ты поняла?

— Да, — выдавила она. — Да, хозяин.

Он отпустил её. Выпрямился. Посмотрел сверху вниз, и в его взгляде не было ничего — ни злости, ни удовольствия, ни жалости. Пустота.

— Раздевайся, — сказал он.

Ника не пошевелилась. Секунду. Может, две. Мозг отказывался обрабатывать команду, тело не слушалось, в голове билась одна мысль: нет, нет, нет, только не это.

Он ждал. Пять секунд. Десять.

— Я сказал — раздевайся.

Её пальцы потянулись к пуговицам. Они не слушались — дрожали, скользили, не могли ухватить. Она расстегнула первую. Вторую. Рубашка распахнулась, открывая грудь, живот, бёдра. Она сидела перед ним на бетонном полу, в одной распахнутой рубашке, и не могла поднять глаза.

— Сними, — сказал он.

Она стянула рубашку с плеч. Ткань упала на пол. Она осталась полностью обнажённой, прижав колени к груди, обхватив себя руками.

— Убери руки.

Она не убрала.

Он шагнул к ней, наклонился, схватил её за запястья и развёл в стороны. Сильно. Так, что она опрокинулась на спину, и теперь лежала перед ним, раскинутая, открытая, беззащитная.

Он смотрел. Медленно, изучающе, как смотрят на вещь, которую собираются купить. Взгляд скользил по лицу, шее, груди, животу, ниже. Она зажмурилась, не выдерживая.

— Открой глаза, — сказал он.

Она не открыла.

— Последний раз говорю. Открой глаза.

Она открыла. В них стояли слёзы, но она смотрела. Смотрела, как он рассматривает её, как его взгляд задерживается на шраме на рёбрах — старом, белом следе от аварии, в которой погибли родители.

Он коснулся шрама. Пальцем, медленно, провёл по рубцу. Ника вздрогнула, но не отстранилась. Не могла.

— Это что? — спросил он.

— Авария, — прошептала она. — Давно.

— Больно?

— Нет. Уже нет.

Он убрал руку. Выпрямился. Смотрел на неё сверху вниз — голую, дрожащую, распластанную на бетоне.

— Одевайся — сказал он.

Ника не поверила. Думала ослышалась. Он уже повернулся к двери.

— Сегодня я просто смотрел — бросил через плечо — Завтра начну использовать.

Он вышел. Замки щёлкнули.

Ника лежала на бетонном полу, голая, с разведёнными руками, и смотрела в лампу под ржавым абажуром. Слёзы текли по вискам в волосы. Она не вытирала их. Не могла пошевелиться.

«Завтра начну использовать».

Она не знала, что это значит. И понимала, что спрашивать нельзя.

Правило второе.

Глава3. Использовать

Она не спала всю ночь.

Ника сидела на матрасе, прижавшись спиной к стене, и смотрела на дверь. Железная, серая, с тремя замками — она видела их, когда он выходил. Три стальных засова. Даже если бы ей удалось освободиться от уз, даже если бы она нашла оружие — эти замки не поддались бы.

Она ждала.

Слова бились в голове, как мёртвая птица о стекло: «Завтра начну использовать». Что это значит? Как это будет? Она перебирала в памяти всё, что знала о насилии — из новостей, из фильмов, из страшных историй, которые рассказывали подружки в школе. Но реальность отказывалась соединяться с этими картинками. Её тело, её жизнь, её «завтра» — как это может быть с ней?

Когда лампа над головой вспыхнула, Ника уже не вздрогнула. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на дверь.

Щелчок замков, и он уже здесь. Высокий, чёрный, с лицом, которое ничего не выражало.

На нём были те же чёрные штаны, босые ноги, футболка с длинным рукавом. В руках — ничего. Ни подноса, ни еды, ни воды. Только он сам.

— Ты не спала, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

Ника молчала. Горло сжалось так, что она не могла выдавить ни звука.

Он закрыл дверь. Замки щёлкнули — один, второй, третий. Звук показался ей похожим на заколачиваемый гроб.

— Ты знаешь, зачем я пришёл, — сказал он.

Она знала. Но не могла поверить. Не могла принять. Она смотрела на него снизу вверх и чувствовала, как всё тело покрывается холодным потом, как сердце бьётся где-то в горле, как пальцы ног сводит судорогой.

— Пожалуйста, — выдохнула она. — Не надо. Я… я сделаю что угодно. Только не…

— Ты уже сделаешь что угодно, — перебил он. — Это не торг. Это приказ.

Он подошёл к ней. Она вжалась в стену, стена была бетонной и холодной, и некуда было бежать. Он опустился на корточки перед ней, и теперь их лица были на одном уровне.

— Ты помнишь правила? — спросил он.

Она кивнула.

— Назови их.

— Не кричать, — голос дрожал, рассыпался. — Не спрашивать «зачем» и «почему». Не пытаться сбежать. Делать всё, что вы скажете. Обращаться… обращаться «хозяин».

— Ты не назвала одно.

Она смотрела в его глаза. Прозрачные. Холодные.

— Моё тело… — начала она и запнулась.

— Продолжай.

— Моё тело больше не принадлежит мне.

Он кивнул.

— Тогда ты знаешь, что сейчас будет.

Он взял её за волосы. Схватил у корней, рванул вверх, заставляя встать на колени. Ника вскрикнула — коротко, сдавленно, и тут же закусила губу, чтобы не закричать снова. Правило первое.

— На колени, — сказал он. — Смотри на меня.

Она стояла на коленях перед ним, дрожа, глядя в его лицо. Он всё ещё держал её за волосы, запрокинув голову так, что шея была открыта.

— Ты красивая, — сказал он. В голосе не было комплимента. Была констатация, как о вещи, которая сделана качественно. — Это не имеет значения. Но я отмечу.

Он отпустил волосы, и Ника по инерции качнулась вперёд, едва не упав. Он ждал, пока она выпрямится.

— Сними рубашку.

Она медлила. Пальцы не слушались. Он не торопил — стоял, смотрел, ждал. Его терпение было страшнее крика.

Она сняла. Рубашка упала на бетон. Она осталась голой — перед ним, под тусклой лампой, в холодном подвале, который стал её миром.

— Ложись на спину. Руки над головой.

Ника легла и вытянула руки над головой, как он сказал. Ладони коснулись холодного пола.

Он достал из кармана штанов тканевые ленты — такие же, как в первый раз. Медленно, не спеша, зафиксировал запястья. Потом лодыжки — развёл их в стороны, привязал к чему-то, что Ника не видела. Она лежала распятая, полностью открытая, не в силах пошевелиться.

Он встал над ней. Смотрел.

— Ты можешь закрыть глаза, — сказал он. — Но кричать нельзя. Запомнила?

Она закрыла глаза.

Первое прикосновение было к шее. Пальцы — холодные, сухие — скользнули по горлу, нащупали пульс. Потом ниже — ключицы, грудь. Не лаская. Ощупывая. Как врач. Как хозяин, проверяющий товар.

Она лежала, не дыша, и каждая секунда длилась вечность.

Его руки двигались медленно, изучающе. Он не торопился. Он делал это с той же методичностью, с какой вчера развязывал узлы — спокойно, уверенно, без спешки. И от этого становилось жутко.

Он исследовал её тело. И тело отвечало — дрожало, покрывалось мурашками, дышало. Она не могла это контролировать.

— Открой глаза, — сказал он.

Она открыла. Он смотрел на неё — не на тело, в глаза.

— Смотри на меня, — сказал он. — Всё время. Не отворачивайся.

Она смотрела. В его прозрачные глаза, в которых не было ничего — ни злости, ни удовольствия, ни жалости. Только холод. Только контроль.

Он раздвинул ей ноги шире. Она почувствовала, как ленты на лодыжках натянулись, впились в кожу. Холодный воздух коснулся того, что должно было оставаться закрытым. Она зажмурилась — и тут же получила пощёчину. Короткую, резкую.

— Я сказал — смотреть.

Она открыла глаза. Смотрела, как он расстёгивает штаны. Смотрела, как он опускается на колени между её ног. Смотрела, как его лицо приближается к её лицу, а его рука ложится на её бедро, сжимает, раздвигает.

— Ты моя, — сказал он. — Повтори.

Она не могла говорить. Губы слиплись, язык прилип к нёбу. Он ждал. Его пальцы впились в бедро — больно, до синяков.

— Я… — голос сорвался. — Я ваша.

— Моя... — поправил он.

— Я ваша, — прошептала она. — Хозяин.

Он вошёл в неё резко, без подготовки, без смазки. Ника закричала — не смогла сдержаться, крик вырвался из горла, дикий, нечеловеческий. И тут же его ладонь накрыла её рот, прижала голову к бетону.

— Тише, — сказал он. — Я же говорил — не кричать.

Он двигался внутри неё медленно, размеренно, с той же методичностью, с какой осматривал её тело. Боль была острой, режущей, она разрывала её изнутри, и Ника смотрела в его глаза над собой, в эти прозрачные льдинки, и не могла отвести взгляд.

Он не торопился. Он не хотел быстрого удовлетворения. Он хотел, чтобы она чувствовала. Каждое движение. Каждую секунду. Каждый сантиметр его тела внутри её тела.

Ника плакала. Слёзы текли по вискам. Её тело содрогалось от каждого толчка, и она не могла это остановить. Не могла ничего — только лежать и смотреть в его глаза.

— Считай, — сказал он. — До ста. Если собьёшься — начнём сначала.

Она не понимала. Боль застилала глаза, мысли путались.

— Раз, — сказал он. — Продолжай.

— Два, — прошептала она. — Три…

Она считала, задыхаясь, сбиваясь, захлёбываясь слезами. Он двигался внутри неё, и каждый толчок отнимал что-то, что она не могла назвать. Достоинство? Надежду? Себя?

— …сорок семь, сорок восемь…

Она потеряла счёт на шестидесяти трёх. Заплакала, забилась, попыталась вывернуться, но ленты держали крепко. Он остановился. Посмотрел на неё.

— Начнём сначала.

Она закричала — уже не от боли, от бессилия. Его ладонь снова накрыла её рот.

— Тише, — сказал он. — Не заставляй меня надевать кляп. Раз.

Она считала. Снова. С нуля. С первого удара, с первого толчка, с первого слова, которое превращало её из человека в счётную машину, в тело, в вещь.

Она досчитала до ста.

Он остановился. Вышел из неё. Встал.

Ника лежала распятая, голая, мокрая от пота и слёз, с разведёнными ногами, с болью, которая пульсировала где-то глубоко внутри. Она смотрела в потолок и не могла пошевелиться.

Он развязал узлы на лодыжках. Потом на запястьях. Она не двигалась.

— Ты справилась, — сказал он. Голос ровный, спокойный. — В первый раз это самое трудное.

Он накрыл её рубашкой. Не помог одеться — просто набросил сверху, как накрывают мебель в комнате, которую не собираются использовать.

— Отдыхай, — сказал он. — Позже я принесу тебе воду и еду. Если будешь хорошо себя вести — дам таблетку от боли.

Он пошёл к двери. Ника смотрела в потолок и слышала, как щёлкают замки. Один. Второй. Третий.

Потом тишина.

Она лежала на старом матрасе, под чужой рубашкой, с болью, которая пульсировала где-то глубоко внутри, и смотрела на лампу под ржавым абажуром.

«Ты справилась», — сказал он.

Она не знала, справилась ли. Она не знала, выживет ли. Она не знала, сколько ещё таких «завтра» у неё впереди.

Глава4. Забота

Она не помнила, как уснула.

Последнее, что отпечаталось в памяти — лампа под потолком, тусклый жёлтый свет, который, казалось, никогда не гаснет. И боль. Боль, которая пульсировала где-то глубоко внутри, как второй пульс, как что-то чужое, поселившееся в её теле и пустившее корни.

Когда сознание вернулось, лампа не горела. Подвал был погружён в темноту — плотную, тяжёлую, как одеяло из мокрой ваты. Ника лежала на боку, поджав ноги к груди, рубашка сбилась, открывая спину. Она не помнила, как свернулась калачиком. Не помнила, как натянула рубашку. Тело жило своей жизнью, пока мозг прятался в спасительном забытьи.

Боль стала тупее. Не ушла — просто превратилась из острого ножа в тупую, ноющую тяжесть, которая напоминала о себе каждым движением, каждым вдохом.

Она не знала, сколько времени прошло. Час? Ночь? День? В подвале время текло иначе — густо, медленно, как смола.

Дверь открылась неожиданно.

Ника вздрогнула, вжалась в стену, но сил даже сесть не было. Она смотрела, как в проёме появляется фигура — высокая, чёрная, бесшумная. Свет из коридора упал на пол, вырезав прямоугольник, и в этом прямоугольнике на секунду показались его босые ступни.

Лампа над головой вспыхнула. Ника зажмурилась, отвернулась к стене.

— Я принёс еду, — сказал он.

Голос ровный, спокойный. Без намёка на то, что произошло несколько часов назад. Как будто ничего не случилось.

Она не ответила. Не могла.

Он поставил поднос на пол. Металлический лязг прозвучал слишком громко в тишине подвала.

— Садись.

Она не пошевелилась.

Тишина затянулась. Ника чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, давящий. Ждала удара. Ждала, что он схватит её за волосы, перевернёт, заставит.

Вместо этого он опустился на корточки рядом с ней.

— Ты должна поесть, — сказал он. — И выпить таблетку. Если не поешь сама, я накормлю принудительно. Выбирай.

Она медленно, с трудом перевернулась на спину. Каждое движение отдавалось болью в пояснице, внизу живота. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было слёз — они закончились.

Он протянул руку. В ладони лежала маленькая белая таблетка и стакан воды.

— Обезболивающее, — сказал он. — Сильное. Боль уйдёт через двадцать минут.

Ника смотрела на таблетку. В голове родилась мысль: отрава? Но тут же умерла. Ему не нужно её травить. Он и так делает с ней всё, что хочет.

Она взяла таблетку дрожащими пальцами. Положила в рот. Он поднёс стакан к её губам — и она пила, глотая воду вместе с гордостью, которая ещё теплилась где-то глубоко.

— Хорошо, — сказал он.

Он помог ей сесть — подхватил под спину, приподнял, прислонил к стене. Движения были грубыми, без нежности, но в них не было и жестокости.

Поднос стоял рядом. Овсянка, стакан воды и маленький кусочек хлеба. Она смотрела на еду, и желудок скрутило тошнотой.

— Ешь, — сказал он. — Всё.

Он сел в кресло в углу — то самое, которое она не заметила в первый день. Скрестил руки на груди. Смотрел.

Ника взяла ложку. Рука тряслась, каша падала обратно в миску. Она ела медленно, через силу, проглатывая комки, которые не хотело принимать горло.

— Почему? — вырвалось у неё. Она не хотела спрашивать. Не хотела нарушать правило. Но вопрос прозвучал сам. — Почему вы… зачем вы даёте мне таблетку?

Он не ответил сразу. Смотрел на неё несколько секунд, и Ника уже пожалела, что спросила.

— Твоя слабость мне не нужна, — сказал он. — Если ты будешь обессилена, ты не сможешь выполнять мои приказы. Если ты будешь постоянно чувствовать боль, твоя психика сломается слишком быстро. Мне не нужна кукла. Мне нужна ты.

Она не поняла последней фразы. «Мне нужна ты» — что это значит? Зачем ему она? Не её тело, не её послушание, а именно она?

— Зачем? — прошептала она.

Он поднялся с кресла. Подошёл к ней. Опустился на корточки, как делал каждый раз, и она снова почувствовала запах — йод, чистое мужское тело, что-то металлическое.

— Ты не должна спрашивать «зачем», — сказал он.

Пауза. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ни жестокости, ни сочувствия. Только спокойная, ледяная уверенность.

— Потому что я так решил, этого достаточно. — сказал он. — Ешь.

Она доела. Медленно, через силу, но доела всё. Он ждал, не торопил. Когда она отставила пустую миску, он протянул ей стакан с водой.

— Пей.

Она пила. Вода была холодной, чистой, без вкуса. Он забрал стакан, когда она допила.

— Сейчас боль должна начать уходить.

Он убирал поднос, и Ника смотрела на его руки. Длинные пальцы, старый шрам. Руки, которые еще недавно трогали её. Руки, которые сейчас аккуратно ставили стакан на поднос.

— Вы будете… — она запнулась. — Вы будете делать это снова? Сегодня?

Он замер. Посмотрел на неё, поставил поднос на пол. Подошёл к ней. Она не отшатнулась — не было сил.

— Я буду делать это каждый день, — сказал он. — Иногда по одному разу. Иногда по несколько. Иногда я буду делать тебе больно другими способами. Иногда я буду заставлять тебя делать больно себе. Всё зависит от твоего поведения.

Он наклонился. Его лицо оказалось в сантиметре от её лица. Она чувствовала его дыхание — ровное, спокойное, чужое.

— Но сегодня я не буду, — сказал он. — Сегодня ты заслужила отдых.

Он выпрямился. Взял поднос. Пошёл к двери. Замки щёлкнули, пропуская его.

— Используй этот день, чтобы восстановиться, — сказал он.

Дверь закрылась. Замки защёлкнулись — один, второй, третий.

Ника сидела, прислонившись спиной к стене, и смотрела на дверь.

Боль уходила. Таблетка работала — тупая пульсация внизу живота становилась всё слабее, тише. Но на смену физической боли приходила другая — та, у которой не было названия.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, сколько это продлится. Страшная мысль пролетела в голове: это только начало.

Глава 5. День тишины

Она не знала, сколько просидела так, прислонившись к стене. Минуты? Часы? В подвале время текло иначе — густо, медленно, без ориентиров. Только лампа под потолком горела ровным жёлтым светом, не мигая, не меняя оттенка.

Боль ушла почти полностью. Таблетка сделала своё дело — осталась только глухая, далёкая пульсация, которая напоминала о себе, когда она меняла позу. Ника осторожно выпрямила ноги, поморщилась... терпимо.

Она была одна.

Эта мысль пришла не сразу, а когда пришла — заставила дышать глубже. Он сказал, что сегодня не тронет. Сказал, что она заслужила отдых. Слово «заслужила» резануло, как ножом, но она отодвинула это чувство подальше, в ту часть сознания, которую пока не готова была трогать.

Она поднялась.

Тело слушалось плохо — ноги дрожали, в пояснице ныло. Она оперлась рукой о стену и постояла так несколько секунд, привыкая к вертикальному положению. Стена была холодной, шершавой. Бетон. Обычный серый бетон, с мелкими трещинами и пятнами сырости.

Ника огляделась.

Подвал был больше, чем ей казалось в первые дни. Комната, где она лежала, была примерно четыре на четыре метра. Бетонный пол, бетонные стены, бетонный потолок. В углу — то самое старое кресло, с высокой спинкой, единственный предмет мебели, кроме её матраса. Матрас лежал в центре, тонкий, поролоновый, накрытый простынёй.

Больше ничего.

Ника сделала шаг. Второй. Медленно, держась за стену, обошла комнату по периметру. Пальцы скользили по бетону, нащупывали неровности, трещины, какие-то вмятины.

Она искала. Не знала, что — но искала. Дверь? Она знала, где дверь. Железная, серая, с тремя засовами с той стороны. Она не подойдёт к двери. Правило третье — не пытаться сбежать. Пока она не готова его нарушить.

Она искала что-то другое. Любую деталь, которая могла бы стать ответом на вопрос «кто он».

На третьей стене, почти у самого пола, её пальцы нащупали что-то, чего не было на остальных. Царапины. Нет — не царапины. Буквы. Кто-то выцарапал на бетоне что-то острым — гвоздём, куском металла.

Ника опустилась на корточки. Сердце забилось чаще.

Буквы были кривыми, неровными, некоторые стёрлись от времени или сырости. Но она смогла разобрать.

«ПОМОГИТЕ»

Одно слово. Выцарапанное чьей-то рукой. Чьей-то отчаянной, дрожащей рукой.

Ника смотрела на него, и внутри неё что-то оборвалось. Она не одна. Вернее, она не первая. До неё здесь был кто-то ещё. Кто-то, кто успел выцарапать это слово, прежде чем…

Прежде чем что?

Она не знала, что случилось с тем, кто написал это. Увезли? Убили? Выпустили? Она не знала. Но слово осталось. И теперь она смотрела на него, и холод поднимался откуда-то из груди, растекался по рукам, по ногам, замораживал мысли.

Ника провела пальцами по буквам. Бетон был холодным, шершавым. «Помогите». Она закрыла глаза.

— Я не могу, — прошептала она. — Я даже себе не могу помочь.

Она отняла руку. Встала. Отошла от стены.

Больше она не искала. Вернулась к матрасу, села, поджала ноги. Смотрела на серую дверь и думала о том, кто выцарапал это слово. Женщина? Сколько ей было? Сколько она здесь пробыла? Она кричала? Её наказывали? Она сломалась?

И самое страшное — где она сейчас?

Ника не знала, сколько прошло времени, когда она снова поднялась. Час. Два. Часы потеряли смысл. Но ей нужно было знать больше. Если она не первая — значит, у него есть система. Значит, он делает это не в первый раз. Значит, есть шанс понять, чего ждать.

Она снова пошла по периметру, теперь медленнее, внимательнее, ощупывая каждую трещину, каждый неровный сантиметр бетона.

На четвёртой стене, за креслом, она нашла ещё одну надпись. Длиннее. Тоже выцарапанная, но более ровная, словно тот, кто писал, не спешил.

«ОН ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЕТСЯ»

Ника отшатнулась. Спиной ударилась о кресло, едва не упала. Кресло скрипнуло по бетону.

«Он всегда возвращается».

Это было не предупреждение. Это был приговор. Кто-то, кто был здесь до неё, хотел сказать тем, кто придёт следом: не надейся. Он не отпустит. Он будет возвращаться. Каждый день. Каждый раз. Пока ты не перестанешь ждать другого.

Ника стояла, вцепившись в спинку кресла, и смотрела на надпись. Глаза защипало, но слёз не было. Она выплакала их все.

— Почему? — прошептала она в пустоту. — Зачем ты это делаешь?

Ответа не было. Только лампа под потолком горела ровным жёлтым светом, и тени от кресла лежали на бетоне, как чьи-то распластанные тела.

Она вернулась на матрас. Села, обхватив колени. Смотрела на дверь.

Слово «помогите» было у неё за спиной. Фраза «он всегда возвращается» — слева, за креслом. Она сидела в центре комнаты, и эти надписи окружали её, как молчаливые свидетели, как те, кто был здесь до неё. Те, кто не дождался помощи. Те, к кому он возвращался снова и снова.

Ника закрыла глаза.

Она не знала, сколько ещё ей здесь оставаться. Не знала, что он сделает с ней завтра. Не знала, станет ли она такой же, как те, кто царапал стены.

Но одно она знала теперь точно.

Она не будет писать на стенах. Не будет просить помощи, никто не услышит. Не будет тратить силы на слова, которые сотрутся сыростью и временем.

Глава6. Вода

Ника услышала шаги за дверью задолго до того, как щёлкнули замки.

Сердце ухнуло вниз, сжалось, забилось где-то в горле. Она сидела на матрасе, обхватив колени, и смотрела на серую железную дверь. В голове метнулась мысль: он обещал, что сегодня не тронет. Обещал. Но что значит его обещание в этом месте?

Замки щёлкнули — один, второй, третий. Дверь открылась.

Он вошёл с подносом. На подносе — миска с чем-то тёплым, пахнущим овощами, стакан воды.

— Ешь, — сказал он, как всегда. — Потом я отведу тебя в душ.

Ника смотрела на поднос. В голове не укладывалось: душ? Здесь есть душ?

Она не спросила. Правило второе.

Она взяла ложку и начала есть. Суп — жидкий, тёплый, безвкусный, но её желудок сжался от голода, и она ела быстро, почти жадно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он стоял у двери, скрестив руки, и смотрел. Она привыкла к его взгляду. Не перестала бояться — но привыкла.

Когда она доела, он кивнул.

— Вставай.

Она встала. Боль почти ушла, осталась только слабость. Он подошёл к стене, той самой, где было кресло, и нажал на что-то. Ника не заметила раньше — в бетоне был едва заметный шов. С тихим скрежетом открылась дверь. Не та, через которую он входил, — другая, маленькая, почти незаметная.

За дверью была темнота. Он вошёл первым, щёлкнул выключателем. Вспыхнул тусклый свет — одна лампа, такая же, как в основной комнате, но меньше. Ника шагнула следом и замерла.

Это была душевая. Маленькая, метра два на два, вся из того же серого бетона. В углу — металлическая лейка, торчащая из стены. Под ногами — решётка для стока. Больше ничего. Ни полотенца, ни мыла, ни вешалки. Только бетон, вода и свет.

— Раздевайся, — сказал он.

Она не пошевелилась. Руки повисли вдоль тела, пальцы сжались в кулаки. Она смотрела на лейку, на решётку, на него — и не могла заставить себя двинуться.

— Я сказал — раздевайся, — повторил он. Голос не изменился — ровный, спокойный, без давления. Он не торопил. Ему некуда было спешить.

Ника закрыла глаза. Пальцы потянулись к пуговицам рубашки. Первая. Вторая. Третья. Она расстегнула их все, но рубашка не падала — висела на плечах, как последняя защита.

Он ждал.

Она сняла рубашку. Осталась голой — перед ним, под тусклым светом, в бетонной коробке. Холод коснулся кожи, и она вздрогнула, но не прикрылась. Не имела права.

— Заходи, — сказал он, кивнув на душ.

Она шагнула под лейку. Бетон под ногами был ледяным, решётка впивалась в ступни. Он подошёл к стене, повернул вентиль. Сверху с шумом ударила вода — ледяная, обжигающая. Ника вскрикнула, отшатнулась, но он схватил её за плечо и толкнул обратно.

— Стой, — сказал он. — Стой смирно.

Вода лилась на голову, на лицо, на плечи. Холод пробирал до костей, дыхание перехватывало, зубы стучали. Она стояла, зажмурившись, дрожа всем телом, и чувствовала, как его пальцы сжимают её плечо.

— Открой глаза.

Она открыла. Вода попадала в глаза, она моргала, сквозь пелену видела его лицо — спокойное, бесстрастное. Он смотрел на неё, на её мокрое тело, на то, как она дрожит.

Он протянул руку к стене, повернул вентиль. Вода стала тёплой. Тепло разлилось по телу, мышцы начали расслабляться, дрожь утихла.

— Мойся, — сказал он.

Она не понимала. Чем? Мыла не было. Полотенца не было. Только вода.

Он будто прочитал её мысли. Достал из кармана небольшой кусок твёрдого мыла — серого, без запаха. Протянул ей.

— Мой всё.

Она взяла мыло. Руки дрожали — не от холода теперь, от унижения. Он стоял в полуметре, смотрел, как она поднимает руки к лицу, как мылит шею, плечи, грудь. Она двигалась медленно, механически, пытаясь отгородиться от его взгляда, но он был везде — в свете лампы, в шуме воды, в тишине, которую он не нарушал.

— Ниже, — сказал он.

Она замерла. Мыло скользнуло вниз по животу, замерло на талии.

— Я сказал — всё, — повторил он.

Она закрыла глаза. Мыло двинулось ниже. Пальцы касались того, что ещё недавно было источником боли. Она мыла себя, чувствуя его взгляд на своей коже, и от этого было не по себе.

— Хорошо, — сказал он, когда она закончила. — Волосы.

Она намылила волосы. Пальцы путались в мокрых прядях, вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которые она больше не пыталась скрывать. Он не сказал ничего. Просто смотрел.

Когда она закончила, он повернул вентиль. Вода перестала литься. Тишина стала оглушающей.

— Вытираться нечем, — сказал он. — Потерпишь.

Он протянул руку. Она отдала мыло, не глядя на него. Молча стояла под лейкой.

— Выходи.

Она вышла. Вода стекала с неё на бетон, оставляя тёмные следы. Он взял с пола рубашку — ту самую, которую она сняла, — и протянул ей.

— Одевайся.

Она надела рубашку. Мокрая ткань прилипла к телу, холодная, липкая, противная. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться.

Он смотрел на неё. В его глазах не было удовольствия. Не было жалости. Только спокойное, изучающее внимание.

— Ты хочешь спросить, зачем я это делаю, — сказал он.

Она молчала.

— Спрашивай.

— Зачем? — голос сорвался, прозвучал чужим.

— Потому что ты должна привыкнуть, — сказал он. — Привыкнуть, что твоё тело не принадлежит тебе. Привыкнуть, что я вижу всё. Привыкнуть, что у тебя нет секретов от меня.

Он шагнул к ней. Она не отступила — некуда было.

— Чем быстрее ты примешь это, — сказал он, — тем легче тебе будет.

Он вышел из душевой. Ника осталась стоять, мокрая, в прилипшей к телу рубашке, под тусклым светом.

Она слышала, как он прошёл через комнату. Как открылась основная дверь. Как щёлкнули замки — один, второй, третий.

Потом тишина.

Ника стояла в душевой, смотрела на лейку, из которой больше не текла вода, и думала о том, что он сказал.

«Привыкнуть».

Она никогда не привыкнет. Не может привыкнуть. Это невозможно.

Но когда она вышла в основную комнату и села на матрас, мокрая, дрожащая, униженная, она поймала себя на мысли, что уже не плачет.

И это пугало сильнее, чем боль.

Глава 7. Новое испытание

Она проснулась от звука открываемой двери.

Сон ушёл мгновенно — тело научилось просыпаться по первому щелчку замка, ещё до того, как мозг осознавал опасность. Ника села на матрасе, прижалась спиной к стене. Рубашка за ночь высохла, но ткань осталась жёсткой, неприятной на ощупь.

Он вошёл с пустыми руками. Ника заметила это сразу — никакого подноса, никакой еды. Только он сам, чёрный, бесшумный, с лицом, которое ничего не выражало.

— Вставай, — сказал он.

Она встала. Ноги слушались лучше, чем вчера — тело восстанавливалось быстрее, чем она ожидала. Или просто привыкало.

Он подошёл к стене, нажал на скрытую панель. Потайная дверь в душевую открылась, но он не повёл её туда. Вместо этого он выдвинул что-то из стены — узкий ящик, которого Ника раньше не замечала. Внутри лежали предметы. Она не сразу поняла, что это.

Наручники. Кожаные, с металлическими застёжками. Длинный поводок. И что-то ещё — чёрная ткань, свёрнутая в тугой рулон.

Ника смотрела на эти вещи, и внутри неё всё оборвалось.

— Сегодня мы будем осваивать новые правила, — сказал он. Голос ровный, спокойный. — Ты будешь делать то, что я скажу. Без вопросов. Без задержек. Если справишься — получишь еду. Если нет — будешь голодать до вечера.

Она молчала. Горло сжалось так, что невозможно было выдохнуть.

— Подойди ко мне, — сказал он.

Она шагнула. Один шаг. Второй. Остановилась в полуметре. Он взял её за руку — не грубо, но крепко, так, что нельзя было вырваться. Застегнул наручник на левом запястье. Кожа была холодной, мягкой, но застёжка щёлкнула с металлическим звуком, окончательным, как приговор.

Потом — на правом. Наручники соединялись короткой цепью, сантиметров тридцать. Она могла двигать руками, но не могла развести их шире плеч.

— Встань на колени, — сказал он.

Она не пошевелилась.

— Я сказал — на колени.

Медленно, чувствуя, как горит лицо, она опустилась на бетонный пол. Колени коснулись холода, и она вздрогнула.

Он взял поводок. Пристегнул к кольцу между наручниками. Держал в руке, как хозяин держит собаку на прогулке — свободно, но с ощущением полного контроля.

— Теперь ты будешь двигаться за мной, — сказал он. — Если отстанешь — я натяну поводок. Если упадёшь — поднимешься сама. Если попытаешься сбежать — наказание будет жёстким.

Он повернулся и пошёл к выходу.

Ника стояла на коленях, смотрела на его удаляющуюся спину, и в голове билась одна мысль: он уходит. Он выходит за дверь. И она должна идти за ним. На четвереньках. Как собака.

— Живо, — бросил он через плечо. Поводок натянулся, дёрнул запястья.

Она двинулась. Опустилась на четвереньки — ладони коснулись холодного бетона, цепь между наручниками звякнула. Она ползла за ним, чувствуя, как каждая клетка тела кричит от унижения.

Он открыл дверь. Тяжёлую, железную, с тремя замками. Ника впервые увидела, что за ней.

Коридор. Узкий, метра два в длину, с такими же бетонными стенами. В конце — ещё одна дверь, такая же серая, такая же тяжёлая. Он прошёл к ней, открыл. Ника ползла следом, и каждый сантиметр этого пути отпечатывался в её сознании, как ножом вырезанный.

За второй дверью была лестница. Деревянная, старая, ведущая наверх. Он начал подниматься, и поводок снова натянулся.

— Наверх, — сказал он. — Не останавливайся.

Она полезла. Ступеньки были холодными, шершавыми, коленям больно, ладони скользили. Она поднималась медленно, чувствуя его взгляд сверху, чувствуя, как цепь бьётся о ступеньки.

Наверху была третья дверь. Он открыл её, и Ника увидела свет. Не жёлтый, ламповый — настоящий, дневной, серый, пробивающийся сквозь грязные окна.

Она выползла на пол и замерла.

Это был дом. Настоящий дом — большая комната с высокими потолками, заколоченными досками окнами, старой мебелью, накрытой тряпками. Пахло пылью, деревом, чем-то ещё — забытым, давно нежилым.

Он стоял посередине комнаты, держа поводок в руке, и смотрел на неё сверху вниз.

— Встань, — сказал он.

Она поднялась. Ноги тряслись, колени болели, наручники впивались в запястья. Она стояла перед ним, грязная, в мятой рубашке, с поводком, свисающим от рук к его пальцам.

— Сегодня ты будешь делать то, что я скажу, в этом доме, — сказал он. — Если выполнишь всё без ошибок — получишь нормальную еду и чистую одежду.

Ника смотрела на него. На свет за окнами, на пыльный пол, на старую мебель. Её трясло — от холода, от страха, от унижения.

— Что… — голос сорвался. Она сглотнула. — Что я должна делать?

Он подошёл к столу, стоявшему у стены. На столе лежали предметы. Ника не видела их — ей мешала пыль и расстояние.

Он взял один. Повернулся к ней.

В его руке был нож. Обычный кухонный нож, с чёрной рукояткой и длинным лезвием.

Ника попятилась. Цепь между наручниками звякнула, поводок натянулся, дёрнул запястья.

— Не бойся, — сказал он. — Я не буду резать тебя. Сегодня.

Он подошёл к ней. Она смотрела на нож, на его лицо, на свои руки в наручниках, и не могла дышать.

— Сегодня ты будешь резать меня, — сказал он.

Ника не поняла. Думала, ослышалась.

— Что? — прошептала она.

— Ты слышала, — сказал он. — Я дам тебе нож. Ты сделаешь на мне три пореза. Неглубоких. Где скажу. Если откажешься — будешь наказана. Если порежешь слишком сильно — наказана. Если попытаешься ударить — я сломаю тебе руку.

Он протянул ей нож рукояткой вперёд.

Ника смотрела на лезвие. Металл блестел в сером свете из окна. Она могла взять его. Могла ударить. Могла попытаться убить его.

Но он стоял спокойно, смотрел на неё, и в его глазах не было страха. Он знал, что она не сможет. Знал, что страх парализует её раньше, чем рука поднимется. Знал, что она уже сломана настолько, что не ударит даже в спину.

— Бери, — сказал он.

Она взяла нож. Пальцы сжали рукоятку. Металл был холодным, тяжёлым. Она смотрела на лезвие, на его руку, которую он протянул ей — правую, с длинными пальцами, со старым шрамом между большим и указательным.

— Режь здесь, — он показал на предплечье. — Неглубоко. Я скажу, когда хватит.

Ника поднесла нож к его руке. Лезвие коснулось кожи. Он не дрогнул.

Она не могла. Пальцы тряслись, нож ходил ходуном.

— Я не могу, — прошептала она.

— Можешь, — сказал он. — Давай.

Она нажала. Лезвие вошло в кожу легко, как в масло. Кровь выступила сразу — алая, яркая, потекла по предплечью, капая на пол. Ника отдёрнула руку, нож чуть не выпал.

— Ещё, — сказал он. — Я сказал три.

— Зачем? — выкрикнула она. — Зачем вы заставляете меня делать это?!

— Потому что ты должна понять, — сказал он. — Ты можешь причинять боль. Ты можешь быть жестокой. Ты не жертва. Ты — моя. А значит умеешь делать больно.

Он протянул руку снова. Кровь текла по пальцам, капала на пыльный пол.

— Продолжай.

Ника смотрела на кровь. На его спокойное лицо. На нож в своей руке.

Она сделала второй порез. Ниже первого. Крови стало больше. Он не поморщился.

— Ещё.

Третий. Самый глубокий. Кровь потекла быстрее, залила всю руку, упала на её босые ступни.

— Хватит, — сказал он.

Она опустила нож. Руки тряслись так, что она едва держала его.

Он взял нож у неё из рук. Посмотрел на свою руку — три пореза, кровь, капающая на пол. Потом перевёл взгляд на неё.

— Ты сделала это, — сказал он. — Ты не отказалась. Ты не упала в обморок. Ты не закричала.

Он подошёл к столу, положил нож. Достал откуда-то кусок белой ткани, начал перевязывать руку.

— Сегодня ты получишь еду, — сказал он, не глядя на неё. — И завтра — новую одежду.

Он закончил перевязку. Повернулся к ней. Кровь пропитала ткань, проступила алыми пятнами.

— Но запомни, — сказал он. — Ты сделала мне больно. Это не останется без ответа.

Он подошёл, взял поводок, дёрнул, заставляя её опуститься на колени.

— Теперь ты знаешь, что можешь быть жестокой, — сказал он, глядя сверху вниз. — А я знаю, что ты будешь наказана за каждую каплю моей крови.

Он пошёл к лестнице, увлекая её за собой на четвереньках. Ника ползла за ним, смотрела на капли крови на пыльном полу, и в голове билась одна мысль:

Она сделала это. Она порезала его. Она причинила боль.

И теперь они оба знали, что она на это способна.

И это было страшнее, чем любой нож.

Глава 8. Кровь на руках

Он привёл её обратно в подвал молча.

Ника ползла за ним на четвереньках, как собака, смотрела на его ступни, на капли крови, которые всё ещё падали с перевязанной руки. Она оставляла тёмные пятна на бетоне, лестнице, в коридоре, у порога её комнаты.

В подвале он отстегнул поводок. Снял наручники. Кожа на запястьях была красной, но не стёртой — он затягивал их ровно настолько, чтобы не причинять лишней боли.

— Еда будет через час, — сказал он. — Отдыхай.

Он вышел. Замки щёлкнули.

Ника осталась сидеть на коленях посреди комнаты. Руки опущены, пальцы сжаты в кулаки. Она смотрела на свои руки — чистые, без единой царапины. Но ей казалось, что они в крови.

Она порезала его.

Она взяла нож. Приставила к его руке. Нажала. Увидела кровь. И сделала это ещё два раза.

Её затошнило. Она перевернулась на четвереньки, опёрлась ладонями о бетон, глубоко дыша, пытаясь удержать рвоту. Желудок сжимался, но рвать было нечем — она не ела с утра.

— Я не хотела, — прошептала она в пустоту. — Я не хотела.

Но она это сделала. Сделала, потому что он сказал. Потому что боялась наказания. Потому что за эти дни он выдрессировал её лучше, чем любую собаку.

Ника села на пол, прислонилась спиной к стене. Взгляд упал на угол, где стояло кресло. За ним, на стене, была надпись: «ОН ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЕТСЯ».

Она думала о том, кто написал эти слова. Тоже брала нож? Тоже резала его? Или только кричала и царапала стены в отчаянии?

— Что с тобой случилось? — спросила она тихо, обращаясь к теням, к бетону, к тем, кого здесь уже не было. — Ты сломалась? Ты убежала? Он тебя…

Она не договорила.

Ника поднялась. Ноги дрожали, но она заставила себя идти. Подошла к стене с надписью «ПОМОГИТЕ». Опустилась на корточки, провела пальцами по выцарапанным буквам. Бетон был холодным, шершавым. Под пальцами чувствовались неровности — кто-то водил по этим буквам снова и снова, повторял их, как молитву.

— Я не могу вам помочь, — сказала она стене. — Я даже себе не могу помочь.

Она села рядом с надписью, прислонилась спиной к бетону. Закрыла глаза.

Перед глазами стояла картина: его рука, кровь, капающая на пыльный пол. Она сделала это. Она могла ударить сильнее. Могла вонзить нож глубже. Могла целиться в шею, в лицо, в живот. Он стоял спокойно, не защищаясь. Он знал, что она не посмеет.

Но что, если бы посмела?

Ника открыла глаза. Посмотрела на свои руки. Они дрожали. Не от страха — от злости. Злости на него, на себя, на то, что она превратилась в существо, которое по первому приказу берёт нож и режет живого человека.

— Я не такая, — сказала она вслух. — Я не такая.

Но разве она знала, какая она? Несколько дней назад она была фотографом, который ходил по заброшкам и считала себя бесстрашной. А теперь она стояла на коленях перед человеком, который называл себя хозяином, и резала его по приказу.

Где та грань, после которой она перестанет быть собой? Она уже переступила её? Или это только начало?

Она встала. Подошла к матрасу. Села, обхватив колени руками. Смотрела на дверь.

Час, который он обещал, тянулся бесконечно. Она не знала, сколько прошло времени — пятнадцать минут, полчаса, больше. Она просто сидела и смотрела на серую железную дверь, и в голове крутились одни и те же мысли.

Он заставил её взять нож.

Он заставил её причинить боль.

Он сказал, что это не останется без ответа.

Она ждала наказания. Но больше всего она боялась не боли. Она боялась, что, когда он вернётся, она снова подчинится. Возьмёт нож, если прикажет. Сделает ещё глубже. Попробует убить. Или не попробует. Или попробует, но не сможет.

Она не знала, какой исход страшнее.

Когда дверь открылась, Ника не вздрогнула. Она сидела, обхватив колени, и смотрела, как он входит. В руках — поднос. Миска с чем-то тёплым, стакан воды, кусок хлеба. На предплечье — повязка, пропитанная кровью.

Он поставил поднос перед ней.

— Ешь, — сказал он.

Она не шевельнулась.

— Я сказал — ешь.

— Почему? — спросила она. Голос был ровным, чужим. — Почему вы заставили меня это сделать?

Он посмотрел на неё. Несколько секунд стоял молча, потом опустился на корточки перед ней.

— Потому что ты должна была узнать себя, — сказал он.

— Узнать себя? — она усмехнулась. — Я узнала, что могу резать человека, если боюсь наказания. Это вы хотели мне показать?

— Нет, — сказал он. — Я хотел показать тебе, что ты можешь причинять боль. И не сломаться. Ты не упала в обморок. Ты не закричала. Ты сделала это и продолжила жить.

Ника смотрела на него. В его глазах не было жестокости. Не было удовольствия. Было что-то другое — странное, пугающее.

— Ты сильнее, чем думаешь, — сказал он. — Я говорил тебе это в первый день. Теперь ты знаешь это сама.

Он встал. Пошёл к двери.

— Ешь, — повторил он. — Завтра будет новый день.

Дверь закрылась. Замки щёлкнули.

Ника сидела, глядя на поднос. Еда остывала. Она смотрела на хлеб, на миску с супом, и вдруг поняла, что голодна. Не просто хочет есть — а именно голодна. Жадно. По-звериному.

Она взяла хлеб. Откусила. Жевала, не чувствуя вкуса. Потом принялась за суп — ела быстро, торопливо, как в первый раз, когда он принёс ей овсянку.

Она ела, и в голове крутились его слова.

«Ты сильнее, чем думаешь».

Она не знала, сильнее или нет. Но она знала теперь, что способна на то, о чём раньше не подозревала. Способна взять нож. Способна резать. Способна смотреть на кровь и не падать в обморок.

И ещё она знала, что завтра он вернётся. И прикажет снова.

И она подчинится.

Ника доела суп. Вытерла рот тыльной стороной ладони. Посмотрела на свои руки — чистые, но ей всё ещё казалось, что на них кровь.

Она легла на матрас, свернулась калачиком, поджала колени к груди. Рубашка сбилась, открывая ноги, но ей было всё равно. Холод пробирал до костей, но она не укрывалась.

Она смотрела на дверь и думала о том, кем станет, когда всё это закончится.

Если оно вообще закончится.

Она закрыла глаза. Перед ними всё ещё была его рука, кровь, капающая на пыльный пол. И её собственная рука, сжимающая нож.

— Я не хотела, — прошептала она в темноту. — Я не хотела.

Но она сделала это. И знала, что сделает снова.

Глава 9. Тишина

Она проснулась от голода.

Сначала Ника не поняла, что именно вырвало её из сна. Тело ныло, запястья саднили после вчерашних наручников, колени болели от бетонного пола. Но что-то было не так. Что-то изменилось.

Она открыла глаза. Лампа под потолком горела ровным жёлтым светом. Всё было как всегда — бетонные стены, серая дверь, матрас, кресло в углу.

Но было тихо.

Слишком тихо.

Ника села, прислушалась. В подвале всегда была тишина — но она никогда не была пустой. Всегда в ней пряталось что-то: гул вентиляции, её собственное дыхание, шум воды в трубах. А сейчас тишина была плотной, как вата. Как будто дом затаил дыхание.

Она посмотрела на дверь. Закрыта. Как всегда.

Ника ждала. Она не знала, сколько времени прошло с того момента, как проснулась, но она ждала. Ждала щелчка замков. Ждала его шагов. Ждала подноса с едой.

Он всегда приходил утром. Каждый день. Сначала — вода и овсянка. Потом — правила. Потом — то, что он называл «занятиями».

Сегодня он не пришёл.

Ника откинулась на стену. Она думала, что обрадуется его отсутствию. Но вместо радости пришло странное, липкое беспокойство.

Может, он спит? Может, у него дела? Может…

Она оборвала мысли. Ей не должно быть до него дела. Ей должно быть всё равно, где он и почему не приходит. Ей нужно радоваться каждой минуте без него.

Она попыталась не думать. Села поудобнее, закрыла глаза, заставила себя дышать ровно. Его нет. Это должно было стать облегчением. Но вместо облегчения — только тревога, которая росла с каждой минутой.

Она просидела так, наверное, час. Может, два. В подвале время текло медленно, без ориентиров, и она давно перестала пытаться его измерять.

Голод пришёл снова. Настойчивее, чем утром. Желудок сжался, напоминая о себе глухой, ноющей болью.

Ника открыла глаза. Посмотрела на дверь.

Она встала. Ноги дрожали, но она заставила себя подойти к душевой. Нажала на скрытую панель, как делал он. Дверь открылась. Она вошла, повернула вентиль. Вода потекла — холодная, но она пила, припав губами к струе, пока живот не наполнился тяжестью.

Вернулась в комнату. Села на матрас. Ждала.

Тишина давила. Она никогда не замечала, как много места в подвале занимал он. Его присутствие заполняло всё — воздух, стены, даже свет. А теперь, когда его не было, комната стала огромной, пустой, чужой.

Ника обхватила колени руками. Прижалась подбородком к коленям. Смотрела на дверь.

— Это наказание, — сказала она вслух.

Слова прозвучали глухо, растворились в бетоне, не оставив следа. Она повторила громче:

— Это наказание.

Он сказал вчера: «Ты сделала мне больно. Это не останется без ответа». Она ждала ответа. Ждала, что он привяжет её, изобьёт, возьмёт силой. Но он сделал хуже. Он просто не пришёл.

Ника усмехнулась. Сухо, коротко. Она ждала побоев, а он оставил её одну. И это оказалось страшнее.

Потому что без него она была никем. Даже не жертвой. Просто телом в бетонной коробке, которое ждёт, когда о нём вспомнят.

Она легла на матрас. Свернулась калачиком. Закрыла глаза.

— Он вернётся, — прошептала она в пустоту. — Он всегда возвращается.

Слова с надписи на стене. Она сама не заметила, как начала шептать их как молитву.

Он вернётся. Он вернётся. Он вернётся.

Она повторяла это снова и снова, пока слова не потеряли смысл, превратившись в белый шум, в котором можно было спрятаться от тишины.

Она не знала, сколько прошло времени. Час. День. Вечность. Лампа горела ровно, не меняя света, и по ней нельзя было определить, утро сейчас или вечер.

Голод стал острее. Живот сводило, в голове шумело. Она снова пила воду в душевой, но вода не утоляла голод — только растягивала желудок, делая пустоту ещё более ощутимой.

Она ходила по комнате. От двери до стены с надписью «ПОМОГИТЕ». От надписи до кресла. От кресла до матраса. Круг за кругом, как зверь в клетке.

Она не плакала. Слёзы кончились. Осталась только тупая, давящая пустота, которую нечем было заполнить.

Ника остановилась у стены с надписью «ОН ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЕТСЯ». Провела пальцами по выцарапанным буквам. Кто написал это? Женщина? Мужчина? Тоже ждал? Тоже считал часы, вглядываясь в серую дверь?

— Он вернулся к тебе? — спросила она шёпотом. — Или ты сбежала? Или ты умерла здесь, в этом подвале, так и не дождавшись?

Стена молчала. Только буквы, кривые, неровные, врезанные в бетон чьим-то отчаянием.

Ника прислонилась лбом к холодной стене. Закрыла глаза.

— Я не хочу ждать, — сказала она. — Я не хочу его ждать.

Но она ждала. Всем телом, каждой клеткой, каждой секундой этого бесконечного дня.

Она ждала звука замков. Ждала шагов. Ждала его низкого, ровного голоса, который говорил бы ей, что делать, как стоять, как дышать.

Она ненавидела себя за это. Ненавидела так сильно, что хотелось выцарапать что-то на стене, как те, кто был здесь до неё. Но она не могла. У неё не было сил даже на это.

Она сползла по стене на пол. Села, поджав ноги. Смотрела на дверь.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Вернись.

И замерла, поняв, что сказала.

Она просила вернуться человека, который похитил её, изнасиловал, заставил стоять на коленях и резать его ножом. Она просила вернуться своего палача. Потому что без него она была никем. Потому что без него она умирала медленнее, чем от его рук.

Ника закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Слёзы пришли наконец — горячие, солёные, бессильные.

Она плакала не от боли. Она плакала от того, что поняла.

Он победил.

Не тогда, когда связал её в первый раз. Не тогда, когда взял силой. Не тогда, когда заставил порезать его.

Он победил сейчас. В этой тишине. В этом ожидании. В том, что она, сидя на бетонном полу в чужой рубашке, голодная, униженная, смотрит на дверь и просит его вернуться.

— Пожалуйста, — прошептала она снова, и слова уже не принадлежали ей. Они были его. Он вложил их в её рот, когда не пришёл сегодня утром. — Пожалуйста, вернись.

Дверь молчала. Замки не щёлкали. Тишина давила, как бетонная плита.

Ника лежала на полу, свернувшись калачиком, смотрела на серую дверь и ждала.

Она не знала, сколько ещё протянет без него. Не знала, что будет, когда он вернётся. Не знала, сможет ли когда-нибудь перестать ждать.

Она знала только одно: наказание работает.

И это знание было хуже любого удара.