Цитаты из книги «Происхождение всех вещей», страница 9
- Але чому б нашому Господу не бути ботаніком? - запитав Емброз. - Ким би, на твою думку, мало бути божество?
Алма всерйоз задумалася над його запитанням.
- Може, математиком, - вирішила вона. - Тим, хто пише і стирає. Множить і ділить. Бавиться з теоріями й новими розрахунками. Виправляє давні помилки. Як на мене, це було б логічніше.
- Але ті математики, яких я зустрічав, Алмо, мають не надто співчутливе серце й не леліють життя.
- Ну от, - сказала Алма. - Це чудово пояснило б те, чому людство страждає, а наші долі такі непередбачувані - адже Бог додає нас і віднімає, ділить і стирає.
В интеллекте и эмоциях, наделенных столь острой чувствительностью, нет никакой эволюционной необходимости. Нет практической необходимости иметь такой ум, как у нас. Нам не нужен ум, способный игратьв шахматы, мисс Уиттакер. Не нужен ум, способный придумывать религии и спорить о нашем же происхождении. Не нужен ум, вынуждающий нас рыдать, слушая оперу. Не нужна нам и опера, раз уж на то пошло, или наука, или искусство. Нам не нужны этика, мораль, достоинство, самопожертвование. Не нужны привязанность и любовь - уж точно не в той степени, в которой мы их испытываем. Наши эмоции скорее обременяют нас, ведь именно из-за них мы испытываем такие невероятные муки. Нам не нужно быть философами. Всё это не продиктовано эволюционной необходимостью.
...я видел молодую замужнюю женщину, которая стояла на коленях и совершенно искренне молилась Сатане, чтобы ее первенец оказался мальчиком. Когда же я попытался исправить ее прискорбную ошибку, она сказала: «Но я хочу заслужить благосклонность единственного Бога, которого вы, христиане, так сильно боитесь!»
"У меня есть небольшой опыт телепатического общения, и мне доподлинно известно, что, если двое людей услышали друг друга через границу между мирами, это еще не значит, что они друг друга поняли."
— А в Гватемале чтут воскресенья, мистер Пайк?
— Лишь посредством выпивки, драк и петушиных боев, к моему сожалению.
— Тогда нам надо в Гватемалу! — воскликнул Генри.
«Смерть Дарвина встревожила Альму; ей на тот момент было восемьдесят два года, и она чувствовала, что с каждым днем слабеет. Ему же было всего семьдесят три! Она никогда не думала, что переживет его.»
.......
«Вскоре и Альма умрет, и тогда останется лишь одно звено их цепи — молодой Уоллес, которому на тот момент было около шестидесяти лет, следовательно, и он был уже далеко не молод. Если ничего не изменится, Альма умрет, так и не познакомившись с Уоллесом, как никогда не знала Дарвина. Такая судьба показалась ей очень печальной. Она не могла допустить, чтобы это случилось.
Альма задумалась. Она раздумывала почти год.»
Ей хотелось просочиться сквозь него и выйти с другой стороны, чтобы ничего не помнить, но еще лучше, если бы он поглотил ее, впитал в себя, стер.
Я действительно считаю, что мне в жизни повезло. Мне повезло, потому что я смогла посвятить жизнь изучению мира. По этой причине я никогда не ощущала себя незначительной. В жизни много непонятного, это так, и нередко жизнь становится испытанием, но если есть возможность найти в ней непреложные факты, никогда нельзя ее упускать, ведь факты - самое ценное, что у нас есть. - Уоллес по-прежнему не отвечал, и Альма продолжала: - Видите ли, я никогда не испытывала необходимости придумывать иной мир помимо нашего, потому что наш мир всегда казался мне огромным и прекрасным. Меня всегда удивляло, почему другим он не кажется достаточно огромным и прекрасным, зачем им выдумывать эти новые чудесные миры, зачем хотеть жить где-то еще, кроме этой Земли...но это уже не мое дело. Все мы разные - видимо, суть в этом. Мне всегда хотелось лишь одного - познать этот мир. Теперь, когда мой конец близок, я могу с уверенностью сказать, что знаю о нем намного больше, чем знала, когда пришла в него. Мало того, мой маленький кусочек знаний добавился к другим кусочкам, накопившимся за историю человечества, - к этой великой библиотеке. И это не такое уж незначительное достижение, сэр. Любой кто может сказать о себе такое, прожил счастливую жизнь.
Она не боялась оскорбить церковь, о чем часто повторяла дяде; она боялась нанести оскорбление тому, что было для нее куда более сокровенным, чем религия, - здравому смыслу.
Всю свою жизнь, казалось ей, она только и делала, что думала. Единственное, чего она всегда хотела, - знать наверняка, но до сих пор, спустя столько лет неустанных поисков, она по-прежнему терялась в сомнениях и догадках.
