Читать книгу: «Тот, кто срывает цветы»

Часть первая
Парад планет

Глава 1
Это случилось в сочельник

1

Сейчас я понимаю, что был одинок всегда – даже в детстве.

Родители были слишком заняты, поэтому я проводил время не в их компании, а в окружении вещей, которые им принадлежали. Я устраивался в их спальне, забирался с ногами на кровать и часами листал мамины книги и журналы, разглядывая автопортреты Ван Гога, античные полотна Фейербаха¹, фотографии Сикстинской капеллы. Если мне надоедало, то я откладывал тома по искусству в сторону и пробирался в отцовский кабинет, где среди тяжелых книг по психопатии и девиантному поведению находил небольшие монографии или газетные вырезки, которые отец хранил в плотных черных папках. Временами попадалось что-то интересное, вроде биографии Ричарда Рамиреза² или короткого интервью Джеффри Дамера³. Последний всегда вызывал у меня странные эмоции. Кроме смеси презрения и отвращения я чувствовал тоску, которую не мог объяснить. Он тревожил меня. Я никогда не считал Дамера жертвой обстоятельств и не пытался оправдывать, но его фото – безнадежный взгляд, опущенные плечи – повергали меня в уныние так сильно, что я поскорее пролистывал статьи о нем. Все рукописи и книги из отцовского кабинета были под строжайшим запретом, но я часами сидел в одиночестве, поэтому считал, что у меня было полное право пренебрегать некоторыми родительскими запретами.

Привычка закрывать глаза на любое неприятное для меня событие, вырывать себя с корнем из реальности выработалась у меня еще тогда. С годами это не исчезло, никуда не делось, а только прочнее укрепилось в моем сознании. Это ведь так просто – порвать старую фотографию, закрыть уши ладонями и зажмуриться, сделать вид, что ты что-то забыл, когда прекрасно помнишь. И пусть тогда, в то крошечное мгновение, моя ложь не была такой уж страшной, не была решающей, впоследствии я чувствовал стыд и вину, что не смог признаться сразу: это все я, это я его выпустил. Воспоминания о том дне – предрождественской толчее, мокром снеге, пятнах от кофе – смазаны. Я не помню почти ничего, кроме чувства абсолютной пустоты и заполняющего ее страха. Мне под кожу ввели смертельную дозу ужаса, который долгие-долгие годы, как морфий, превращал пространство в зыбкость, а окружающих меня людей – в призраков. Призрачные мать и отец, призрачные друзья, призрачные прохожие. Тревожный сон длиною в несколько лет.

Как я уже говорил, по большему счету я был предоставлен самому себе – родители посвящали работе гораздо больше времени, чем мне. Им обоим повезло в плане любимого дела, потому что они занимались тем, что им действительно нравилось. Отец работал психиатром в клинике, а иногда принимал кого-нибудь и у нас дома. Обычно это были люди, угнетенные собственной жизнью, погруженные в депрессию и страдающие мыслями о том, как бы поскорее убить себя. Сейчас я их прекрасно понимаю, но в детстве недоумевал: как можно быть такими чудаками. В работе отца была и другая сторона, которую от меня тщательно скрывали долгое время, но она-то меня и прельщала. Особенные вызовы. Отцу могли позвонить в любое время суток, и он в одночасье срывался с места. Мать провожала его серьезным и чуть растерянным взглядом, но он целовал ее в лоб и мягко говорил, что скоро вернется. «Скоро» всегда было понятием растяжимым. Он мог отсутствовать всего пару часов, а мог вернуться посреди ночи. Ворочаясь в кровати, я слышал его усталые вздохи, тихий шепот, которым его встречала мать, звон посуды – поздний ужин в три часа ночи.

Я сгорал от нетерпения, пытался выведать у матери о таинственных исчезновениях отца. Она только отмахивалась и говорила, что всему свое время. Пару раз я пытался пробраться в его кабинет – маленькую комнату рядом с кухней, но мои попытки всегда проваливались. Великая тайна раскрылась, когда мне было тринадцать. Мы с отцом сидели на кухне и собирали модель пиратского корабля. Стол был завален бежевыми нитками, акриловыми красками, полимерной глиной, баночками с лаком. Тем вечером, когда отец рассказал мне, куда же на самом деле срывается после загадочных звонков, мы собирали пушки, которые состояли из нескольких крошечных деталей. Я спросил его об утреннем звонке, после которого он был вынужден отставить в сторону тарелку с равиоли под сырным соусом, облачиться в платиново-серый тренчкот и уехать на несколько часов. Я не надеялся на ответ, но отец отложил клей в сторону, посмотрел на меня и сказал, что я уже достаточно взрослый, чтобы знать. Он признался, что, помимо своей основной работы, занимается изучением образа мышления преступников с психическими отклонениями, беседует с ними, ведет записи, помогая классифицировать поведение таких людей и разобраться в первопричинах, толкнувших их на преступление.

– Это безопасно, – сказал отец, когда я выронил из рук одну из пушек. – Там крепкие решетки и сильные охранники, поэтому вам с мамой не стоит волноваться.

В окно бил сильный дождь. Мы немного посидели в молчании.

– Почему ты занимаешься этим? – спросил я.

– Потому что это то, что у меня хорошо получается, – ответил отец, прикусив ноготь на большом пальце. – Смотри, мы с тобой склеили все пушки!

После этого разговора я стал прекрасно понимать, что так сильно тревожило маму. Теперь, дожидаясь отца с работы, мы с ней пытались отвлекать друг друга от мрачных мыслей. Мы гуляли по городу, ходили в кино и ели мороженое, но кто-нибудь из нас все равно бросал тревожный взгляд на часы или мобильный телефон. Не звонил ли папа? Нет, не звонил. Вечерами мама рассказывала мне что-нибудь о поэтах девятнадцатого века, читала вслух мифы Древней Греции (больше всего мне нравились истории о царстве мертвых, приключения аргонавтов, «Одиссея») или сказки Оскара Уайльда – я особенно любил про Кентервильское привидение. Она объясняла, в чем разница между архитектурой ренессанса и барокко – будто бы я мог что-то запомнить. Иногда мы просто лениво валялись на диване (я в растянутой пижаме, она – с неаккуратно собранными волосами и размазанной тушью под блестящими глазами) и смотрели по телевизору какой-нибудь легкий фильм, чтобы забыться.

Работа матери была гораздо спокойнее отцовской, но представляла собой не меньше интереса. Мама работала в галерее, постоянно пропадала на выставках и форумах, а потом рассказывала нам с отцом о каком-нибудь новом для себя открытии. «Ах, афинская Агора⁴ такая необыкновенная, да? Чувствуете дух времени?»

Родители познакомились в кинотеатре. Мама изучала культурологию на третьем курсе, а отец проходил практику и подрабатывал барменом в свободное время. Бар располагался за стеной кинотеатра – после сеанса там можно было что-нибудь выпить и обсудить фильм. У мамы тогда случился небольшой нервный срыв перед экзаменом, поэтому она отложила в сторону учебники и отправилась в кино – на самый безвкусный фильм в своей жизни. Он настолько сильно ей не понравился, что она решила выпить вишневого сидра, чтобы немного поднять себе настроение. За стойкой приятный парень – светлые волосы, водолазка под горло, очаровательные синяки от недосыпа под голубыми глазами – пытался доказать ей, что она ничего не понимает в кинематографе. Они спорили долго, а потом пошли гулять по Дахау-платц⁵ до самого рассвета.

Фильм назывался «На игле»⁶. Впервые я посмотрел его в четырнадцать. До сих пор не знаю – это слишком рано или, наоборот, в самый раз, чтобы понять, что героин – это вовсе не весело. Тогда фильм мне не понравился, но я был впечатлен. Некоторые сцены оттуда долго не выходили у меня из головы. Я пересмотрел его снова спустя несколько лет, находясь плечом к плечу с человеком, похожим на одного из персонажей Уэлша. Этот человек хрипло смеялся, а я смотрел в экран, мучаясь от осознания, что моя жизнь превратилась в нечто подобное, в грязный отрывок из фильма Дэнни Бойла. И дело было даже не в наркотиках – я не принимал их – дело было в самой жизни.

Знакомство моих родителей привело к семейному конфликту. Его результат – прерванное общение со всеми мамиными родственниками, кроме ее родного брата, моего дяди. Мама должна была получить образование в Германии, а потом вернуться домой в Россию, но встретила моего отца и поменяла планы. Она рассчитывала на то, что семья сможет понять, но этого не произошло. Мой дедушка – человек старой закалки, принципиальный и консервативный – первое время предпочитал делать вид, что у него вовсе нет дочери, потом немного ослабил норов, но так и не смог смириться. Бабушка не смела ему ни в чем перечить. На фото я видел дедушку и бабушку гораздо чаще, чем вживую. Однажды они были на одном из моих дней рождений, но вечер закончился очередной ссорой. Последнее слово осталось за мамой. Очень громко она объявила, что ей стыдно, что она дочь таких твердолобых людей. Они покинули наш дом тем же вечером. И больше не появлялись в нем никогда.

На последнем курсе университета мама узнала, что беременна. Они с отцом все равно собирались пожениться, поэтому эта новость их не расстроила, а только подстегнула к решительным действиям. Свадьба была очень скромной. Мамины родители не присутствовали – ограничились сухими, очень скомканными поздравлениями по телефону. Зато прилетел ее младший брат, Андрей. Позже он стал моим крестным, а мама время от времени говорила, что мы с ним похожи, словно две капли воды. Со стороны отца родственников было больше, хотя и его родителей не было, но я считаю, что смерть – это достаточно веская причина, чтобы не присутствовать на свадьбе единственного сына.

Несмотря на вечную занятость, родители все же пытались посвящать мне все свободное время, но его было слишком мало, поэтому я рос самостоятельным ребенком. В первом классе ребят после занятий встречали родители, бабушки, дедушки, сестры или братья, но я добирался до дома сам. Пустотой и звенящей тишиной меня встречала наша квартира на Брудервердштрассе. Я проворачивал ключ в замочной скважине, с лязгом распахивал дверь, бросал рюкзак на полку для обуви и замирал, прислушиваясь. Кто-нибудь дома? Никого. Потертый паркет. Пятно от кружки с кофе на диванном столике. Почта, которую никто не разобрал. Пылинки, танцующие при резком свете дня. Стайка бумажных журавликов на кресле – их складывала мама, когда папа читал ей вслух свои статьи. Немой диалог с вещами родителей до самого вечера.

В тот день, перед Рождеством, когда я вернулся домой от своего школьного друга Бастиана, тишина показалась мне еще более оглушительной, чем раньше. Я уже привык к ней, научился ее терпеть и игнорировать, но тогда безмолвие окружило меня, сжало со всех сторон. Возможно, это было предзнаменование, а может, я был вымотан уже тогда. Я нервничал и плохо спал, потому что все время переживал из-за мамы. Она вторую неделю лежала в больнице – из-за сахарного диабета у нее началось осложнение. Необходимо было провести очищение крови и гормонотерапию, поэтому одним только домашним лечением было не обойтись. Мы с отцом были на взводе. Я видел, что ему хочется оставить работу, отменить каждого пациента, записанного на прием и броситься к маме, но он не мог этого сделать, потому что знал об ответственности больше моего и не уставал твердить, что зарабатывает деньги на лечение. Я же взял за привычку сбегать с последних уроков, чтобы провести время с мамой, но в тот день меня к ней не пустили, и я пошел к Бастиану, который уже неделю болел ангиной и торчал дома. Пару часов мы поиграли в приставку, потом разогрели остатки пиццы, которые обнаружили в холодильнике, и полчаса прикидывали: умрем мы или просто отравимся. Обычно в компании Бастиана мне становилось лучше, но тогда я все равно был какой-то нервный и решил, что лучше пойти домой, включить музыку на полную громкость и немного поваляться в ванне. Насчет музыки я передумал почти сразу. Стоило пересечь порог квартиры, и я решил – нарушать тишину нельзя. Вместо горячей ванны я умыл лицо холодной водой и отправился в гостиную. Я уже жалел о том, что так быстро сбежал от Бастиана, но повернуть обратно не мог. Его тетя уже должна была вернуться с работы – гостей она не любила и всегда держала Бастиана в ежовых рукавицах.

С книжной полки я наугад вытащил первую попавшуюся книгу – оказалось, что это роман одного русского писателя, который мама привезла с собой в Регенсбург много лет назад. Тогда по-русски я знал всего пару общих фраз и с десяток ругательств, поэтому засомневался, что моих знаний хватит, чтобы одолеть труды некого Пастернака. За язык я взялся только на втором курсе университета. Мне казалось, что таким образом я смогу дотянуться до матери, понять ее лучше, увидеть мир ее глазами. Этого было недостаточно.

Если хорошенько оглядеться у нас дома, то можно было заметить, что одним романом мама не ограничилась. Тут и там проскальзывало что-нибудь отчаянно русское. Сборник стихов Есенина в потрепанной мягкой обложке. Эссеистская проза Цветаевой. «Живое о живом». «Поэт и время». Выцветший портрет Маяковского где-то между корешков книг. С хвостом годов я становлюсь подобием чудовищ ископаемо-хвостатых⁷.

Я посмотрел на часы. Почти шесть вечера. Отец обещал, что мы поужинаем вместе. Последнюю неделю мы с ним виделись только по утрам. Вечера я коротал в одиночестве. Он возвращался домой, когда я уже спал либо лежал в полудреме, пытаясь представить, что мама в порядке, что совсем скоро ее выпишут из больницы. Я бы мог встречать его, бежать в коридор с радостными воплями – я так делал, когда был помладше, но мне было почти четырнадцать, и я испытывал все прелести переходного возраста – злился, сгорал от раздражения и обиды, что меня снова бросили. Но в этот день, в этот чертов сочельник, когда дороги замело снегом, а я казался себе единственным человеком на всей планете, он обещал. Кутаясь в мягкий шотландский плед, я выбрался на балкон, чтобы встретить отца ободряющим взмахом руки, но его не было видно. В глаза бросались цветные фонарики, опоясывающие город, сверкающие снежинки, дети, швыряющие друг в друга комья снега, радостное возбуждение, какое бывает перед праздниками. Я ждал.

Утром мы поссорились. Сначала я ликовал, но, чем чаще прокручивал в голове ссору, тем больше жалел о ней. Мое негодование, дрожащие руки, вечная нехватка внимания, желание потрясти отца за плечи и крикнуть ему в лицо, что это я стою перед ним – его сын. Все это обрушилось на отца, когда он собирался на работу. Сначала такое поведение казалось правильным, но позже я понял, на что это походило. На бунт эгоистичного ребенка. Я весь день думал о то, что он сказал мне перед уходом. «Не знал, что ты так глубоко несчастен». Отец редко говорил со мной таким язвительным тоном, поэтому я всегда чувствовал себя неловко, когда он прибегал к этому. Я все гадал: извиниться мне или сделать вид, что ничего не случилось. Мне было совестливо, но своего я добился. Отец дал слово, что проведет этот вечер без работы.

Я дернулся, когда в дверь позвонили. Резкий, слишком громкий дзинь-дон! Надо же – так задумался, что не заметил, как отец зашел в дом. Его пальто было тяжелым от мокрого снега, который весь вечер летел с неба крупными белыми бабочками. Я аккуратно повесил его на стул рядом с батареей, чтобы оно высохло.

– Только что разговаривал с мамой, – сказал отец, ослабляя галстук на шее. – Она велела нам быть с елкой осторожнее.

Отец грустно улыбнулся, и я тоже ответил ему неуверенной улыбкой. В том году мы с ним не совсем удачно справились с этой задачей, потому что я случайно уронил елку, когда навалился на нее всем телом, чтобы закрепить ангела на темно-зеленой верхушке.

Отец уже снимал ботинки, когда у него зазвонил телефон. Во время разговора он не смотрел на меня, а все хмурил светлые брови и напряженно вслушивался в слова человека на том конце провода.

– Лео, – виновато сказал он, когда разговор был окончен, – не сердись, но мне нужно съездить по делам. Видишь ли, – отец поправил галстук, – я забыл передать кое-какие документы, а это очень важно, – он взглянул на часы. – Это займет не больше часа. Не мог бы ты принести мне мое пальто?

Я ничего ему не ответил, но заметно помрачнел.

– Эй, – отец потрепал меня по волосам, – я обещал.

– Тогда я поеду с тобой, – решительно сказал я, – не хочу больше сидеть один.

Отец хмыкнул, немного подумал и согласился.

– А на обратном пути купим штоллен⁸, хорошо? – примирительно спросил он.

Я подал ему пальто.

– Ладно, но только с марципаном.

Он рассмеялся.

– Возьмем два.

2

Всю дорогу компанию нам составляли «The Beatles», которые беспрерывно играли по радио. «Words are flowing out like endless rain into a paper cup»⁹. В машине я замерз, поэтому отец включил печку и купил мне стаканчик эспрессо по дороге. Скоро я согрелся, расстегнул куртку, а на очередном повороте пролил на себя остатки кофе. Нежно-сливочное пятно на белой футболке. По форме оно напоминало киношный искусственно-кровавый развод. В черно-белом фильме никто бы и не заметил разницы. Во время поездки меня терзали какие-то глупые мысли. Я меланхолично разглядывал улицы, совсем не чувствуя духа приближающегося Рождества. Витрины магазинов – многие уже были закрыты – сияли красками. На подоконниках жилых домов громоздились светильники в виде елочек и домиков, большие свечи, вазы с коричным печеньем в форме звездочек. Двери были украшены венками с желтыми и красными лентами.

Когда очередная песня закончилась, отец спросил о моих делах в школе, и я ответил, что все в порядке. Он взглянул на меня косо, но в своей обычной манере не стал расспрашивать. Отец всегда давал возможность говорить мне самому. Он только подталкивал меня к какому-нибудь разговору, а дальше отступал, рассчитывая на то, что я сам решу: делиться с ним или нет. У моих сверстников портились отношения с родителями из-за чрезмерного давления, но мой отец знал, что ступает по тонкому льду переходного возраста, поэтому действовал аккуратно. Я был ему за это благодарен.

Окна машины запотели, и я водил по ним пальцем, вырисовывая восьмерки. Мы не ехали, мы двигались по не существующему океану, сквозь толщу воды, потому что город был скован пробками. Я думал о маме и точно знал, что отец тоже, но мы не решались о ней заговорить. Внезапно я ощутил, что очень сильно по ней соскучился. По грустной улыбке, по сосредоточенному выражению ее лица, когда она бегло просматривала отзыв какого-нибудь критика или выбирала очередное кашпо для новой петунии. По ее удивительному акценту, от которого, по словам отца, она так и не смогла избавиться.

– Ты тут посидишь или пойдешь со мной? – спросил отец, когда мы мягко припарковались около понурого здания местной тюрьмы.

Впоследствии я много раз возвращался к этому вопросу. Если бы я только мог отмотать время назад и остаться в машине, чтобы листать скучный дорожный указатель под шипение радио, но сложно представить мальчишку, который отказался бы от такого приключения.

– А мне можно с тобой?

Отец подмигнул, и я выбрался из машины вслед за ним. Мы быстро шли к серому зданию с красной крышей, и я не мог поверить, что отец позволил мне пойти вместе с ним. От волнения я почувствовал легкое головокружение. На контрольно-пропускном пункте мужчина с острыми, как у акулы зубами, поприветствовал моего отца двумя бодрыми кивками.

– Тебе чего дома не сидится, Ульрих? Сегодня же сочельник.

Отец улыбнулся.

– Забыл передать документы.

– Понял, – покивал мужчина, а потом вдруг уставился на меня, – сын?

– Да. Можно пройдет со мной?

– Хочешь посмотреть, чем отец твой занимается? – мужчина свесился со стойки, лениво поболтал рукой в воздухе.

Волосы у него были рыжими и напоминали пух.

Я кивнул.

– Не знаю, Ульрих. Только под твою ответственность.

– Конечно.

– Впрочем, Франке уже уехал домой, поэтому не думаю, что будут какие-то проблемы.

– Спасибо. Мы быстро, не переживай.

Мужчина с акульими зубами громко цокнул языком, протянул отцу документы, чтобы он оставил свою подпись в одной из колонок. Потом отец положил свой телефон на стойку и велел мне сделать то же самое.

– Идем, – он легко толкнул меня в спину, чтобы я не задерживался на месте.

Внутри – сплетение темных коридоров и тяжелых дверей – оказалось на удивление пусто. Я-то воображал себе множество охранников с дубинками и заключенных с дикими глазами. По пути отец объяснил, что в этом корпусе преступников не держат, но я все равно рассчитывал на большее. Почему же в тот день именно этот корпус пустовал? Виной всему сочельник или мрачное провидение – не знаю. Только все, каждая мелочь и каждая случайность сложились в единый пазл. Парад планет – они все оказались по одну сторону от солнца.

Мы шли рядом. В одной руке отец нес файл с документами, а другой придерживал меня за плечо. Я смотрел по сторонам и почему-то нервничал. Отовсюду шел какой-то странный запах – так пахло в школьном подвале. За широкой стойкой я заприметил грузного чернокожего мужчину – охранника – со скучающим видом он делал какие-то пометки в маленьком блокноте. Они с отцом обменялись быстрыми кивками.

– Это здесь ты работаешь? – тихо спросил я, разглядывая выцветшие памятки на стенах.

– Чаще всего здесь, – ответил отец. – Дальше тебе нельзя, – сказал он, когда мы подошли к одной из дверей, – подожди меня здесь. Я скоро.

Он дал мне немного денег, чтобы я купил себе газировку в автомате, и скрылся за дверью. Я проводил его взглядом и направился к большому серому ящику – автомату с напитками. Очень странно было думать, что за стенами находятся люди, совершившие самые разные преступления. У меня мурашки бегали от предвкушения, когда я думал о том, как изменится лицо Бастиана, когда он узнает, где я был. Пусть я и не видел настоящих преступников, но сама атмосфера – камеры, какой-то шум в самом конце коридора, запах пустоты и отчаяния – повергала меня в странный ребяческий восторг.

– Эта дрянь уже сто лет так не работает, – пропыхтел охранник, когда я терпеливо дожидался, пока автомат выплюнет разноцветную баночку мне в руки.

Мужчина вдруг отложил свой блокнот, поднялся на ноги и деловито засеменил ко мне. Он несколько раз ударил по боку автомата здоровенной ручищей, шмыгнул носом и заглянул мне в лицо.

– Это ты с отцом пришел что ли?

Я кивнул.

– Ага, – он тоже кивнул, – хороший человек. Мне он нравится.

– Часто тут бывает, да? – спросил я, покосившись на дверь, за которой скрылся отец.

Охранник немного нахмурился.

– Частенько. У него, знаешь, талант к тому, чтобы всяких подонков на чистую воду выводить. Сидят у нас, бывает, лет по пять, наказание отбывают, а о мотивах ничего и неизвестно. А у твоего папы здорово получается к ним в голову залезать, – он еще раз ударил по автомату. – По его стопам пойдешь?

– Не знаю, – я пожал плечами, – может быть.

– Только сдается мне, что он тебя не пустит, – охранник вытянул из автомата банку газировки и протянул мне, – тяжело это.

Я не нашелся, что ответить, поэтому просто поблагодарил за помощь. Охранник дружелюбно улыбнулся мне и зашаркал в сторону, но вдруг как-то странно дернулся и замер. Дыхание его сделалось прерывистым.

– С вами все в порядке? – забеспокоился я.

– Да… – пропыхтел мужчина, – сейчас… сейчас…

Он замахал мне рукой, согнулся и уперся ладонями в колени. Я уже видел такое. У моей одноклассницы была астма, и она точно также сгибалась пополам во время очередного приступа.

– Там… – охранник сделал глубокий вдох, судорожно хлопая себя по карманам, – ингалятор… в ящике стола.

Я бросился к стойке, распахнул один ящик, потом второй – в них не было ничего, кроме наборов ручек, пустых коробок из-под быстрых завтраков и каких-то бумаг. Я осмотрел сам стол. Цветные скрепки, бутылка воды, свежая газета, оригами в виде неаккуратной розочки и рядом – бумажная открытка с пожеланиями, написанная детской рукой.

– Здесь ничего нет! – крикнул я.

Из груди охранника стали вырываться неконтролируемые хрипы. Я быстро огляделся и попробовал позвать на помощь, но никто не отозвался. Только мое эхо. Дрожащее. Напуганное. Охранник указал в сторону коридора, забряцал ключами. На его лбу выступила испарина, когда он попытался объяснить, где лежит его запасной ингалятор.

– Дверь слева или справа? – быстро уточнил я, чувствуя, как моя растерянность перерастает в панику.

Мужчина шумно задышал, и белки его глаз сделались красными. Я схватил ключи из его слабеющей руки и понесся по коридору. Я все надеялся, что встречу кого-нибудь по пути, но коридор был пуст – проклятые праздники! Связка ключей обжигала ладонь, когда я быстрым шагом шел вперед, высматривая нужную мне дверь. Если заключенные находились в другом корпусе, то в этом располагались только пустующие кабинеты сотрудников, какие-то набитые коробками архивы с дверьми нараспашку. Я никак не мог найти тот самый кабинет, который скомкано описал мне охранник, и до того разволновался, что почувствовал подступающую к горлу тошноту. Вернуться назад и подождать отца, чтобы он со всем разобрался? На это не было времени, поэтому я продолжал шнырять по темному корпусу, где, как специально, не горела часть лампочек. Отчаяние скреблось под ребрами. Я начал снова думать о том, чтобы вернуться назад, найти того мужчину с акульей улыбкой, но не был уверен, где именно он находится.

Железная черная дверь, о которой говорил охранник, притаилась точно за поворотом. Я потерял из виду нужный ключ, пока бежал, поэтому пришлось повозиться, чтобы отыскать его. Я перепробовал штук десять прежде, чем мне попался тот самый. Осталось только найти ингалятор и вернуться обратно. Я распахнул дверь и ощутил облегчение, но всего на пару секунд. Наверно, люди так чувствуют себя за секунду до. За секунду до взрыва, за секунду до аварии, за секунду до падения с большой высоты. Все мои нервы обнажились. Мне показалось, что меня толкнули в клетку с диким зверем – я не видел его, но чувствовал его холодный взгляд. Я сразу же понял, что ошибся дверью. Это был не служебный кабинет, а достаточно узкая комната, где, судя по обстановке, проходили допросы заключенных. На потолке болтался допотопный светильник, по центру стоял железный стол, рядом с ним – два стула. На одном из них кто-то сидел.

Призрак, тень, нечеловек.

Мы встретились взглядами. Я замер. Меня обдало ледяной волной ужаса.

Его выдавала тюремная форма – это был заключенный. Мне отчетливо запомнились его глаза. Они были светло-голубые, но не теплые, как у моего отца, а колючие, подчиняющие. Глаза хищника. Я вспотел. Сердце колотилось в горле. В голове ни единой мысли. Ни одной. Какое-то время заключенный тоже не двигался и казался сбитым с толку. Теперь я понимаю, что он не ожидал увидеть перед собой ребенка. Он вглядывался мне за спину, ожидая, что за мной войдет кто-нибудь еще, но коридор был пуст.

– Ты здесь один? – спросил человек в форме.

Я попятился назад. Ноги отказывались подчиняться.

Человек улыбнулся мне и медленно поднялся со стула. В горле пересохло, а руки и ноги похолодели. Я сунулся в карман за ключами, замешкал, потерял ценные секунды. Я бы мог успеть захлопнуть дверь, провернуть ключ два раза и убраться прочь, но тело меня не слушалось. Я был во сне. В самом ужасном своем кошмаре. До этого дня я не испытывал такого чистого ужаса, такого сильного страха перед смертью. Я ослаб за считанные секунды и окончательно потерял контроль над собой.

У меня почти не осталось воспоминаний о тех минутах – все началось быстро и быстро закончилось. Я все-таки попытался убежать и позвать на помощь, но мой крик прервал удар чем-то тяжелым по голове. Мне показалось, что внутри грохнул снаряд, что-то лопнуло, разорвалось на части. От боли меня затошнило, я рухнул на четвереньки. Перед глазами только вспышки, грязно-серый пол и его ботинки. Я думал, что он убьет меня. Эта мысль заслонила собой все прочие. Я не мог пошевелиться, не мог сделать ничего. Потом я клял себя за бессилие. Тысячу раз упрекал в такой покорности, но что я мог сделать?

Не открывать эту дверь – для начала.

Голова горела и кружилась. Тогда мне казалось, что мне проломили череп – такой сильной была боль. Очень медленно, как в замедленной съемке, я поднял голову. С трудом сфокусировал взгляд. Узник снова улыбнулся мне острой улыбкой, опустился на корточки и заглянул мне в лицо. Так охотник смотрит на жертву перед последним выстрелом.

– Золотые рыбки быстро умирают, – прошептал он. – Такие хрупкие.

Я не понял ни слова – бред какой-то, но принял одно решение, которое тогда показалось мне важным – не отворачиваться. Почему-то я подумал, что смотреть заключенному в глаза необходимо. Будто так он меня не тронет. Он говорил что-то еще, но я видел лишь движение его сухих губ. Больше ничего. Мир вокруг вращался, а я все думал, что узник похож на дьявола – черные волосы, черная щетина, бешеные глаза, а в них прыгают искры безумия и жажды.

Я вздрогнул и онемел еще больше, когда его рука легко коснулась моих волос. Молчание. Изнуряющие секунды ожидания.

– Все вокруг умирают, а потом спят в могиле из маков, – прошелестел заключенный, – но ты извини, у меня нет для тебя подарка.

Вокруг меня все плыло. Мне не удалось удержаться в сознании. Ускользая во тьму, я лихорадочно думал об отце и все боялся, что он пойдет меня искать и непременно столкнется в коридоре с человеком, который попытался меня убить.

Глава 2
Тревога

1

Фрэнсис попал под машину, когда мне было семь. Я до сих пор помню его громкий визг – он заполнил все пространство, перекрыл голоса моей матери и ее подруги. Ему переломало кости. Он едва дышал, когда я упал на колени рядом с ним. Светло-медовая мордочка в крови. Его тихий, но очень жалобный скулеж. Я прижал Фрэнсиса к себе и все звал по имени. Малыш, я с тобой. Запах мокрой шерсти и крови. Я вцепился в поводок с такой силой, словно таким образом мог удержать Фрэнсиса от смерти, но очень скоро пес перестал дергаться и замер у меня на руках. Это была моя вина. Обычно поводок находился у мамы, но тогда мы возвращались из магазина, и ее руки были заняты пакетами. Она что-то обсуждала со своей подругой Греттой, а я полностью утопал в своих мыслях. Мой шарф почти волочился по земле, и я все думал, что надо бы завязать его потуже. Тем утром я пребывал в мрачном расположении духа, потому что пропустил мультфильм, который так хотел посмотреть.

Мы стояли у светофора, дожидаясь, когда загорится зеленый. Фрэнсис заливисто, но дружелюбно лаял на других собак и путался у меня под ногами. Пару раз я резко дергал за поводок, чтобы пес вел себя спокойнее. Тогда Фрэнсис утыкался мне в ладонь мокрым носом, влажно дышал на пальцы, а через мгновение вновь заходился лаем.

Я отвлекся. По противоположной стороне улицы ехал велосипедист. Осень выдалась особенно холодной, а парнишка был одет явно не по погоде. Его голые предплечья покраснели от холода. Фрэнсис тоже его заметил и рванул вперед. Поводок выскользнул у меня из рук так легко и плавно, словно я его и не держал. Дальше все смешалось. Помню, как я – Фрэнсис! Фрэнсис, стой! – бросился прямо на проезжую часть.

Мама вскрикнула. Я обернулся. Это спасло меня от участи Фрэнсиса. Белое лицо матери. Пакеты выпали из ее рук, рухнули на асфальт. Бутылка вина разбилась, окрасив палую листву красным. Крупные спелые мандарины выпали из связки и покатились вперед по асфальту. Мамины руки тянули меня назад, старались удержать; она что-то сбивчиво говорила, ее голос дрожал, но я ничего не слышал. Вырвался – побежал к Фрэнсису, коснулся рыжей шерсти дрожащими руками. Я плакал и не мог сказать ни слова. Машины ревели сиренами, водитель громогласно кричал на мою мать. Зажмурившись, я уткнулся лицом в шею своей мертвой собаки.

Что это было – воспоминание, сон или бред – не знаю, но все же Фрэнсис привиделся мне той ночью. Его хитрая лисья мордочка, умные глаза, синий мячик в зубах, привычка спать у моих ног и робко заглядывать в комнату, когда к нам заходили гости. Карело-финская лайка – острые уши, быстрый-быстрый взмах хвоста. Он был любимцем мамы. Стоило ей подняться с дивана, он тут же вскакивал с места и наблюдал за ней, чтобы пойти следом. Фрэнсис всегда спал у маминых ног и не находил себе места, если ее не было дома.

И пускай мама говорила, что я не виноват в его смерти; что ей следовало держать поводок при себе или вовсе оставить Фрэнсиса дома – я так не считал. Долгие-долгие месяцы я истязал себя мыслями о том, что он погиб из-за меня. Я так и не смог выбросить поводок. Он до сих пор лежит в моей тумбочке. Под книгами и старыми школьными тетрадями. Не на виду, случайно на глаза не попадется, но все же…

Все это было в том бесконечно длинном душном полусне. Я метался по кровати и пытался нащупать красный поводок. Вместо него моя рука наткнулась на что-то холодное и жесткое. Я распахнул глаза и рывком приподнялся на локтях. Этого делать не следовало. Все вокруг закружилось, затряслось и засияло. Голову сдавило тисками, я сжал зубы и снова рухнул затылком на влажную наволочку. Несколько минут я лежал и не двигался. В ушах шумело, я вспотел и едва дышал. Стоило оглядеться и нащупать взглядом светлые стены, капельницу и лекарства – я понял, что нахожусь в больнице. Вместе с этим на меня навалились редкие воспоминания о случившемся. Они были нечеткими и туманными. Я помнил ссору с отцом, помнил пятна кофе на футболке и песню «The Beatles». Она шелестела у меня в голове, как утренний дождь.

Я почувствовал сильную сухость во рту, рассмотрел графин на тумбочке, но дотянуться до него не мог. Я был обреченным на вечные мучения Танталом, и под моими ногами трескалась черная сухая земля. Палату освещал только светильник, поэтому вокруг царил полумрак. На стуле я заметил свой школьный рюкзак. Он был расстегнут, и из его пасти высовывался рукав моего теплого бежево-красного свитера. На тумбочке лежал отцовский телефон, воткнутый в розетку.

Я попытался вспомнить, что же со мной все-таки произошло. Наверно, было душно, я упал в обморок и ударился головой. Такое со мной случалось раньше. Пару раз я терял сознание августовскими жаркими днями в автобусах, переполненных липкими от пота людскими телами. Разглядывая больничный потолок, я все напрягал и напрягал память, но не мог вспомнить ничего, кроме плотной темноты и резкого шума в ушах.

Дверь открылась, и в палату вошли двое: отец и высокая женщина в белом халате. Они негромко разговаривали, но замолчали, когда поняли, что я пришел в себя.

Почему-то я почувствовал облегчение, когда столкнулся взглядом с отцом. Только тогда, когда он оказался рядом, я понял, что по какой-то причине подсознательно боялся, что с ним что-то случилось.

Отец придвинул свободный стул к кровати, сел на него и с каким-то трепетом накрыл мою руку своей ладонью.

– Как ты? – обеспокоено спросил он.

Лицо его было побелевшим, испуганным. Отец часто моргал и хмурил брови. Он выглядел измотанным, плотно сжимал губы, бросая взгляды на женщину, что пришла с ним.

Я вяло пожал плечами.

– Не очень. Пить хочу.

Отец дернулся в сторону графина, но женщина в белом халате коротко качнула головой. Улыбнувшись, сама налила мне полный стакан воды.

– Меня зовут Эльза, – мягко сказала она, – я твой врач.

На вид – ровесница моей мамы. Смуглая кожа, темные волосы, собранные в длинную крепкую косу. В уголках ее глаз просматривались те самые морщинки-лучики, характеризующие улыбчивых людей.

– Скажи мне, Лео, что именно ты сейчас чувствуешь? – спросила Эльза, раскладывая на тумбочке спиртовые салфетки, прозрачные флаконы и пластыри.

Я наблюдал за ее действиями без особого интереса.

– Голова кружится, – тихо ответил я, – и болит немного.

Я соврал. Голова болела так, что меня подташнивало, но я не хотел говорить этого при отце. Он и так был взволнован.

Эльза вздохнула.

– Она еще долго будет болеть. У тебя сотрясение мозга. Это довольно серьезная травма, но ты будешь в порядке, – она улыбнулась мне, набирая в шприц какое-то лекарство. – Я поставлю тебя на ноги.

Эльза ушла сразу после того, как сделала мне укол в вену. Мы с отцом остались вдвоем. Я хотел спросить, что же случилось, но он заговорил первым:

– Ты не приходил в себя почти три часа.

Я никогда не слышал, чтобы у него был такой голос – надломленный, бессильный. Мне стало не по себе.

– Мама знает? – быстро спросил я, держа в голове, что ей нельзя волноваться.

Отец шумно втянул воздух.

– Нет, – выдохнул он, – конечно, нет, Лео.

Последнее время мы отгораживали ее от любых плохих новостей. Для мамы у меня всегда были хорошие оценки, идеальное поведение и непоколебимое здоровье. Сомневаюсь, что она так легко поддавалась нашим уловкам, но мы все равно старались держать ее в светлом неведении.

– А что вообще случилось?

Мой вопрос прозвучал по-детски нерешительно. Я чувствовал, что отец обходит эту тему стороной.

– Давай так, – он устало потер глаза. – Что ты помнишь?

Я помолчал, напрягая память.

– Мы ехали в машине, потому что ты забыл что-то сделать по работе, – медленно сказал я, – и ты обещал купить штоллен.

Отец ждал чего-то еще, но я пожал плечами. Больше мне нечего было сказать.

– Что ж, Эльза говорила, что первое время у тебя будут проблемы с памятью.

Мне показалось, что он сказал это с облегчением.

– Расскажи, что произошло, – попросил я. – Мне стало плохо в магазине, да? Там было много людей?

– Не совсем, – уклончиво ответил отец. – Ты должен сам все вспомнить.

– Разве это обязательно? – я слабо улыбнулся. – Брось ты.

– Обязательно.

Это показалось мне странным. Отец был напряжен – я видел это по выражению его лица, слышал в его голосе.

– Пап, что случилось? – взволновано спросил я, когда молчание затянулось, но он снова ушел от ответа.

– Уже почти одиннадцать, – отец взглянул на круглый циферблат часов над дверью. – Сейчас поешь, а потом попытайся заснуть, хорошо? Тебе нужно отдохнуть.

При мысли о еде меня опять затошнило.

– Я не голоден, – пробубнил я.

Мне ничего не хотелось. Только бы поскорее отступила боль.

– Ладно, тогда просто засыпай, а я посижу с тобой.

Отец поправил мне одеяло.

– Где мой телефон? – спросил я, когда сообразил, что меня переодели в больничную пижаму, когда я лежал без сознания.

– Пока что побудет у меня

– Но…

– Тебе нельзя напрягаться.

Сейчас я понимаю, что за этим простым «тебе нельзя напрягаться» стояло кое-что еще. Отец хотел продержать меня в неведении еще немного. Уж он-то наверняка знал, что я почувствую, когда на меня обвалится шквал последних новостей.

– Можно хотя бы Бастиану позвонить?

– Нет, уже поздно.

– Господи, пап, – раздраженно протянул я, – он еще не спит.

– Лео, – отец строго взглянул на меня, – не сейчас.

Спорить дальше у меня не было сил, поэтому я сдался. Сбитый с толку отцовскими утайками, с тяжелой головой, измученный, я довольно скоро провалился в сон – навстречу душным видениям и неясным образам.

Это была моя последняя спокойная ночь.

2

Я проснулся в пять утра. Меня пригвоздило к кровати. Голова раскалывалась на части, от боли я не мог открыть глаз, но это не имело значения, потому что я вспомнил. Я упал в обморок вовсе не в магазине, не в душной толпе, не в предпраздничной уличной суматохе.

Золотые рыбки быстро умирают.

Боже, боже, боже. Во сне я вернулся в тот самый момент, когда не мог дышать, в ту минуту, когда чужая рука коснулась моих волос. В точку невозврата. Я остолбенел, пытаясь разграничить сон и реальность. Минута, еще одна – я почувствовал, как от страха леденеют ноги. Тревога усилилась, когда я окончательно осознал, что произошло. Я не помнил деталей, но знал, что я сделал, какую чудовищную ошибку совершил, отперев не ту дверь. Меня затрясло, как в лихорадке. Я завертел головой и тихо застонал от новой вспышки боли.

В палате было пусто, но дверь была приоткрыта, и из коридора ко мне пробивалась полоска теплого света. Я обхватил себя руками и тяжело задышал, стараясь успокоиться. В висках стучало, озноб не прошел, мне казалось, что дрожат даже больничные стены.

Отец обещал, что никуда не уйдет, но вместо него я увидел привычное пустое место. Я стиснул одеяло в руках и крепко зажмурился. Вот так, съежившись, подтянув к себе холодные ноги, я просидел почти полчаса. Я все думал и думал, как такое могло произойти. Насмешливо роковое стечение обстоятельств. Пару раз я дергался за телефоном, чтобы просмотреть последние новости, но в ту же секунду вспоминал, что его забрал отец.

Досада и тихая злость придали мне сил. По крайней мере, мне так показалось. Я опустил ноги на пол и уже приготовился вставать, когда в палату проскользнула тень.

– Тебе нельзя подниматься!

Испуганно. Гулко. Взволнованно.

Это был отец. Он закрыл за собой дверь и уложил меня в кровать, мягко надавив на плечи.

– Боже, Лео, ты весь дрожишь.

Он прижал холодную ладонь к моему лбу.

– Тебе плохо?

Я быстро замотал головой в разные стороны. Пространство вновь пошатнулось.

– Его поймали? – с трудом выдавил я. – Поймали?

Отец поджал губы. Я в который раз почувствовал приступ удушья и сильной мигрени.

– Скажи мне, – мой голос дрожал. – Пап?

Он не изменился в лице, но я почувствовал, как дрогнула его рука.

– Еще нет.

У меня по шее пробежали мурашки. Из-за кома в горле было тяжело дышать.

– Тише, Лео, тише.

Отец придвинулся ко мне. Я ощутил его тепло, слабый домашний запах, исходящий от его свитера. Он обнял меня, но по какой-то причине я не почувствовал себя защищенным.

– Как ты оказался в том коридоре? – негромко спросил отец, поглаживая меня по спине.

Я вздрогнул: он знает, что это я его выпустил?

– Там был человек, – медленно сказал я, взвешивая каждое слово, чтобы не проболтаться, – ему нужна была помощь.

– Что за человек?

– Тот охранник, – я прикрыл глаза. – У него начался приступ или что-то вроде того. У моей одноклассницы Эльке бывают похожие. Иногда ее отпускают с уроков, если сильно плохо.

Отец ничего не говорил. От этого мне почему-то стало не по себе.

– Охранник попросил принести ему ингалятор.

– И в коридоре ты встретил Ванденберга? – должно быть, отец увидел, как я смешался, потому что добавил, – Вальтер Ванденберг. Так зовут того преступника. Он ударил тебя по голове огнетушителем, а потом сбежал.

Огнетушитель. Так вот что это было. Я коснулся головы пальцами, нащупал шишку и поморщился. Потом посмотрел на отца. Я не мог сказать ему правду. Мне было слишком страшно сознаваться в том, что Ванденберг сбежал по моей вине.

– Да, – я плотнее закутался в одеяло, – я встретил его в коридоре.

– Он сказал тебе что-нибудь?

Я немного помолчал.

– Сказал, что у него нет для меня подарка.

На миг отец прикрыл глаза, покачал головой, потом погладил меня по волосам.

– Я так испугался за тебя. Не нужно было нам никуда ехать. Прости меня, – зашептал он, – прости, что подверг тебя такой опасности.

Я потерся щекой о его плечо. Нестерпимо хотелось расплакаться, но я не позволял себе этого.

– Тебе придется некоторое время провести в больнице. Я привез тебе кое-какие вещи, но говори, если понадобится что-то еще, хорошо?

– Я останусь здесь на праздники?

– Не знаю. Давай не будем загадывать?

– Я хочу домой.

– Знаю, но придется потерпеть. Ты не будешь здесь один. Я буду с тобой.

– Тогда привези мне завтра Оливера Твиста.

– Обязательно.

«Приключения Оливера Твиста» были прочитаны мной уже дважды, но отчего-то в тот момент именно эта книга пришла мне в голову. Может, все дело было в том, что я всегда читал ее во время рождественских праздников.

– Утром здесь будут полицейские и журналисты, – сказал отец после короткого молчания. – Тебе придется ответить на некоторые вопросы. Я был против, но это необходимая процедура, потому что ты ценный свидетель.

Мне вновь стало дурно.

– А охранники? Они в порядке?

Я вдруг осознал, что так и не помог тому мужчине. Он мог не справиться с приступом в одиночку. Я вспомнил разноцветную открытку на его столе и зашмыгал носом.

На лице отца отразилось волнение. Он только покачал головой.

– Этого я не знаю, Лео.

В ту же секунду я понял, что он соврал мне.

3

Утром, как и сказал отец, нагрянули полицейские. Потянулась череда выматывающих вопросов. А что это я делал в том коридоре? Бежал за ингалятором. Почему вообще поехал с отцом? Потому что чувствовал себя одиноко. Делал ли я что-нибудь, что могло помочь Ванденбергу выбраться? Нет, не делал.

Люди в форме сверлили меня взглядами, тщательно записывали все мои слова до тех самых пор, пока мне не стало плохо.

– Давай-ка еще раз, – сказал один из них, – ты натолкнулся на него в коридоре, а потом…

– Что, простите?

– Что случилось, когда ты встретился с Ванденбергом?

Снова этот вопрос.

– Я же уже говорил, – забормотал я, – он ударил меня, и я потерял сознание.

Полицейский – мутные серые глаза, пальцы в никотиновых пятнах – склонил голову и сделал еще пару пометок.

– Хорошо, Лео, отличная работа, – он вдруг улыбнулся мне. – Поболтаем еще.

После допроса я лежал в кровати и рассыпался, падал сквозь трещины в другую реальность – сухую и беспощадную. Я все боялся, что сказал что-нибудь не то, боялся, что на самом деле в том коридоре была камера, которая в скором времени откроет окружающим глаза на мою ложь. Сказать правду сразу мне мешал страх. Я боялся наказания, боялся, что у отца будут проблемы из-за меня.

Очень быстро я понял, что отец винит себя. Тем вечером его коллега – психиатр-криминалист – проводил беседу с Ванденбергом. У него был свой метод – он предпочитал вести диалог с заключенными, когда те чувствуют себя свободно, потому что это располагало к более доверительным отношениям и откровенной беседе. Поэтому Ванденберг и был без наручников, когда коллеге пришлось временно отлучиться из комнаты допроса, чтобы забрать документы у моего отца.

– Не то время я выбрал, – сокрушенно говорил отец, – надо было сразу оставить там эти чертовы документы, но я так спешил домой…

После обеда заявились журналисты. Ко мне пропустили всего одного, но он был невыносим и задавал сотню вопросов в минуту. Я даже не успевал реагировать на его слова.

– Скажи, а что ты почувствовал в тот момент, когда узнал, что Ванденберг на свободе?

Я посмотрел на него, как на идиота, но журналиста это не смутило.

– Я точно не обрадовался, – мрачно ответил я.

– Хм-м… – задумчиво протянул он, – может, есть что-то особенное, чем бы ты хотел со мной поделиться?

– Нет.

Журналист был явно не в восторге от моих способностей вести беседу, поэтому ушел из палаты разочарованным.

Единственным посетителем, которому я обрадовался, был Бастиан. Он пришел в начале вечера. На нем был надет свитер с зеленым динозавром – на рукаве пятно от колы, которую я случайно пролил на него неделю назад.

– Кошмар, – сказал Бастиан, взъерошивая влажные темные волосы, – настоящая жесть.

Я ухмыльнулся. Весь день меня окружали чужие люди – полицейские, которые пугали меня до ужаса, больничный персонал, дотошный журналист, но стоило Бастиану появиться среди тошнотворно-белых стен, и мне стало лучше. Я позвонил ему после обеда под присмотром отца. Оказалось, что Бастиан и сам мне названивал все утро – видел меня в новостях. Я даже испытал некоторое облегчение, когда понял, что мне не придется пересказывать другу все, что со мной случилось.

Мы дружили с самого первого класса. С Бастианом было легко и интересно, он всегда был спокоен, часто задумчив, знал так много вещей, что порой я не понимал, как они помещаются в его голову. Бастиан носил уродливые рубашки и дурацкие штаны, которые ему покупала тетка, считающая, что детям положено одеваться именно так. Бастиан почти ей не перечил, потому что всегда был слишком занят чем-то, чтобы задумываться о своем внешнем виде. Он был совсем немного выше меня, со светло-карими глазами, которые на солнце напоминали два цитриновых камешка. Его лицо было заостренным, с маленьким шрамом над губой. Бастиан всегда улыбался так, словно говорил всему миру: «все в порядке», был по-настоящему добрым и удивительно чувствительным, находил в людях все самое светлое и напоминал им о том хорошем, что они успели позабыть. Он всегда был рядом. И мне до сих пор стыдно, что порой я пренебрегал нашей дружбой.

Бастиан сел ко мне на кровать, шурша пакетом, который принес с собой. Внутри оказался мешочек с миндалем и грецкими орехами, фрукты и контейнер с какой-то густой зеленой жижей.

– Это что еще, блин, такое? – спросил я, с сомнением косясь на него.

Бастиан смутился.

– А, – он махнул рукой, – это тетя сделала тебе из шпината и апельсина. Она где-то вычитала, что шпинат полезен при сотрясении мозга.

Я поморщился.

– Господи, выброси это на обратном пути.

Бастиан рассмеялся.

– Я и собирался, – признался он. – Как ты себя чувствуешь? Выглядишь не очень, если честно.

– О, правда? – я вопросительно посмотрел на него, а потом фыркнул. – Да уж.

Я вытянул из пакета яблоко и откусил большой кусок.

– Голова гудит постоянно и тошнит, когда встаю с кровати.

Бастиан вздохнул.

– Сильно он тебя. Хорошо, что вообще жив остался. Я, когда по телику увидел, то даже глазам не поверил сначала. Просидел на телефоне до ночи, но так и не смог до тебя дозвониться. И утром тоже.

– Потому что отец мобильник забрал, – объяснил я, а потом меня осенило. – Дай-ка сюда свой на пару минут. Я понятия не имею, что происходит. Даже новостей не видел ни разу.

Бастиан замешкал, потому печально улыбнулся.

– Твой отец предупреждал.

– Предупреждал? О чем? Что я трубу у тебя попрошу?

– Ну да, – Бастиан протянул мне телефон, – сказал, что тебе пока не нужно читать новости.

Я закатил глаза.

– Больше он ничего не говорил?

– Говорил, – Бастиан проследил, как я ввожу пароль на его телефоне, – чтобы я не рассказывал тебе подробности.

Меня бросило в жар.

– Что, черт возьми, там случилось? – прошептал я, дрожащими руками вбивая запрос в поисковую строку.

25.12.2011

Вальтер Ванденберг, осужденный на пожизненное заключение за убийство двенадцати женщин, сбежал из тюрьмы в минувший сочельник.

Я пролистал ленту ниже.

Тринадцатилетний Лео Ветцель, сын психиатра Ульриха Ветцеля, доставлен в больницу в тяжелом состоянии. К сожалению, Хольгеру Шрайберу, занимающему пост охранника, повезло меньше. По предварительным данным, преступник несколько раз выстрелил в Шрайбера из табельного оружия, и мужчина скончался. В ходе осмотра места происшествия рядом с его телом была найдена бумажная роза. С помощью камер видеонаблюдения удалось установить, что Ванденберг забрал ее со стойки охраны и намерено оставил рядом с убитым. Напоминаем, что рядом с каждой из двенадцати жертв Вальтера Ванденберга были найдены цветы. Сам Ванденберг называл это своего рода «подарками».

Установлено, что Шрайбер заканчивал службу в связи с обострением ранее невыраженного заболевания – бронхиальной астмы. В сочельник мужчина отрабатывал свою предпоследнюю смену. Мы выражаем соболезнования родным и близким Хольгера Шрайбера.

Сотрудник контрольно-пропускного пункта Август Блау заявил, что Ванденберг был вооружен, поэтому он не оказал сопротивления, когда преступник попытался уйти. Вот что рассказал сам Блау: «Он появился внезапно и направил на меня оружие, приказал отвернуться к стене и молиться, чтобы все прошло хорошо, иначе он придет за мной».

Установлено, что Вальтер Ванденберг угнал одну из служебных машин, но позже она была найдена брошенной недалеко от лесополосы. На данный момент местонахождение преступника неизвестно.

Бастиан мягко забрал телефон из моих вспотевших ладоней и осторожно потряс меня за плечо.

– Лео?

Я ошалело посмотрел на него и попытался выдавить из себя хоть слово.

– Господи, – шепнул я, – он убил охранника.

– Ага, – Бастиан убрал телефон в карман, нахмурился, – из его же оружия.

Я выпрямился, пытаясь игнорировать шум в голове.

– Он сказал, что у него нет для меня подарка…

– Что?

– Сказал, что нет подарка, – повторил я, глядя мимо Бастиана. – Он не убил меня, потому что у него ничего для меня не нашлось.

Глаза Бастиана широко распахнулись, когда он понял, что я имею в виду.

– Тогда тебе чертовски повезло, – сказал он после долгого молчания, а потом обеспокоенно моргнул. – Давай, приляг, у тебя все лицо красными пятнами пошло.

Я тяжело задышал. Палата вращалась, перед глазами мерцали белые точки.

– Выпей.

Бастиан протянул мне стакан, но я не удержал его и расплескал всю воду.

– Послушай, Лео, ты в порядке. Ты жив. Это самое главное, понял? Ванденберг… он тебя не тронет. Я уверен, что он уже далеко от Регенсбурга. Он ведь не такой идиот, верно?

И тут я понял, что Бастиан оказался первым, кто вслух озвучил мой самый главный страх. Эта мысль не давала мне покоя. Нужно быть сумасшедшим, чтобы остаться в городе, где тебя ищут, но ведь у Ванденберга и так не все дома. Я боялся до дрожи, что он ворвется в больницу, найдет мою палату и убьет меня.

– Все будет хорошо.

Я молчал.

– Ему нет смысла тебя убивать. Ты ведь далеко не единственный, кто знает, как он выглядит. У полицейских есть все данные о нем, ты не расскажешь ничего нового. Ты не опасный свидетель. Ванденберг не будет так рисковать.

В словах Бастиана был смысл, но успокоиться полностью я все равно не мог.

– Охранник… – я припомнил его фамилию. – Шрайбер не заслужил такой смерти.

Бастиан прикусил нижнюю губу.

– Он ведь даже не защищался, – тихо сказал он. – На камере видно, что он почти потерял сознание от приступа к тому моменту, когда Ванденберг там появился.

– Куда он выстрелил? – зачем-то спросил я.

– Ты не хочешь этого знать.

– Куда?

Бастиан посмотрел на меня, и я уловил в его взгляде всю строгость и серьезность, с какой обычно смотрела на нас его тетя, если мы шумели.

– Сказали, что оба раза в голову.

Я кивнул. Мне нечего было на это ответить.

В палату вошел отец с двумя пластиковыми стаканчиками. Я постарался выглядеть бодро, но вряд ли у меня получилось.

– Как вы тут?

– Нормально, – вяло отозвался я.

– Рассказываю Лео про перевал Дятлова, – пожал плечами Бастиан.

– О, – отец выгнул бровь, – неужели?

– Ну да. Это же очень интересно.

– Тогда я тоже с удовольствием послушаю, – отец протянул один стаканчик Бастиану. – Взял нам по кофе, а тебе пока нельзя, – он взглянул на меня. – Заварить тебе чай?

Я отрицательно помотал головой.

Отец сидел с нами весь вечер, поэтому Бастиану пришлось воскрешать в памяти все, что он знает о гибели группы туристов. Это не было для него проблемой, потому что Бастиан с ума сходил по таким историям. Он рассказывал мне про лощину черного бамбука¹⁰, про капкан дьявола¹¹ и аномальные зоны атлантического океана. Особенно мне нравилось выслушивать всю эту чертовщину ночью, когда Бастиан оставался у меня. Мы до самого утра болтали о всяких небылицах, а к обеду выползали из моей комнаты сонные и помятые. Мама встречала нас укоризненной улыбкой и оладьями с джемом.

Около десяти отец сказал, что отвезет Бастиана домой. Они ушли, а я остался в одиночестве, терзаемый мыслями о том, почему же я ничего не рассказал своему лучшему другу. Я ведь и ждал его по большей части потому, что хотел поделиться с ним правдой, выплеснуть то, что утаил от всех остальных.

Бастиан всегда был гораздо рассудительнее меня. Он бы не совершил такую глупость, как я. Отчасти я боялся его разочарования, его немого укора. В то же время мне казалось, что нас могут подслушать. Была и третья причина, самая главная, мне казалось, что своим молчанием я огражу друга от опасности. Сейчас я задаюсь вопросом: от какой опасности я тогда вознамерился его уберечь? Узнай Бастиан о том, что это я поспособствовал побегу Ванденберга, ничего бы не изменилось, но в тот момент мои мысли путались так сильно, что я вообще не мог понять, как мне поступить.

Я думал, что в одиночестве я смогу расслабиться, но стоило двери захлопнуться, как на меня вновь обрушилась сильная тревога. Мне хотелось броситься за отцом и Бастианом, но я не мог этого сделать. Вместо этого я лежал в глухой палате, пытался унять сердцебиение и возвращался к тому, что сказал мне Бастиан.

– Он тебя не тронет, – шептал я. – Он не будет так рисковать, потому что это не имеет смысла.

Меня колотило то ли от нервов, то ли из-за того, что я действительно замерз. Я вспомнил про свитер в своем рюкзаке и быстро достал его дрожащими руками.

– Он уже далеко, – негромко продолжал я, путаясь в рукавах. – Самое страшное позади.

Я подошел к окну и посмотрел на улицу. Мимо больницы проходили редкие прохожие, из их ртов вырывались крохотные облачка пара. Мне вдруг захотелось услышать жизнь, ощутить, что я заперт в больнице не навсегда. Я открыл окно и полной грудью вдохнул свежий зимний воздух. До меня донесся голос какой-то девушки. Ее не было видно, должно быть, она стояла под козырьком больницы. Девушка что-то весело тараторила про Рождество и постоянно смеялась.

Я запрокинул голову, задержал взгляд на редких холодных звездах и вдруг понял, что так и не позвонил маме, не поздравил ее с праздником, который она всегда ждала с нетерпением.

И на душе у меня стало еще горестнее.

Глава 3
Роза

1

В больнице у меня было полным-полно времени, чтобы подумать над происходящим. Для себя я решил, что ни одна живая душа никогда не узнает о том, что я сделал. Что изменилось бы – раскрой я свой секрет? Ничего. Мои слова не принесли бы пользы ни следствию, ни мне самому. Камеры у комнаты допросов не было – только в самом коридоре, и я счел это знаком. Никто ничего не узнает.

Из больницы меня выписали после рождественских праздников. Белые стены сменились приятным полумраком моей комнаты. Я почти не включал телевизор и не мог подолгу читать, потому что голова начинала болеть снова. Часами напролет я лежал под синим пледом – мама называла этот цвет берлинской лазурью – листал комиксы или спал. Иногда слушал музыку. Что-нибудь тихое, убаюкивающее. Изредка включал старенький магнитофон – еще с кассетами. Однажды заиграла «Bohemian Rhapsody». Тогда я впервые услышал ее целиком и, когда она закончилась, почувствовал такую сильную тоску, что сердце сжалось от затихающего голоса и одинокого звучания гитары – словно музыканты плавно отходят в тень и зовут за собой. Не успеваешь очнуться – и вот ты совершенно один посреди сцены, а голоса тебе только приснились.

Ночами я пялился в темноту, а она, голодная и жадная, смотрела на меня в ответ. Я плавился от температуры и страха, от головокружения и аритмии. Несколько раз на дню звонил Бастиан. «Лео, ты точно ел сегодня?» и «Диттмар задал столько домашней работы, просто ужас». С ним я разговаривал вяло, но честно пытался поддерживать разговор. В школу я еще не вернулся, поэтому Бастиан пересказывал мне все те новости, которые могли меня заинтересовать раньше, но не интересовали теперь. Половину его слов я пропускал мимо, иногда переспрашивал, а однажды и вовсе не услышал целый рассказ о происшествии на уроке географии, и Бастиану пришлось рассказывать вновь.

В один из вечеров отец все-таки привез штоллен, но у меня кусок в горло не лез, поэтому ему пришлось есть его в одиночку. Я испытывал смутное чувство вины за то, что в один момент сделался таким разбитым и безучастным, но ничего не мог с собой поделать. Я ничем не хотел заниматься, был апатичен. На подоконнике копились домашние задания, кладбище из кофейных кружек и кассетных лент. Я пытался читать мамин томик Шекспира, но душевные терзания Ромео казались скучными, а Макбет раздражал, я спотыкался о его монологи – только «Завтра, завтра, завтра»¹² чем-то зацепил меня. Вскоре я пришел к выводу, что читать пьесы британского поэта в таком поганом состоянии – не самая блестящая идея.

Долгие разговоры по телефону с мамой немного меня успокаивали. Я переносился мыслями к ней, представлял ее улыбку и бледность, остроту лица. Я лежал с закрытыми глазами и слушал ее рассказы о писателях, о тех, кто вне времени задыхался в парах опиума, зарывшись глазами и носом в пожелтевшие до хруста листы. Я воображал, что мама сидит рядом – в своем свитере из черного кашемира. Я жмурился до боли, стараясь удержать это теплое ощущение, которое наполняло меня тихой радостью. Стоило распахнуть глаза, обвести взглядом комнату с кремовыми обоями и не найти ее в ней – все пропадало. В такие мгновения я чувствовал себя птицей с подрезанными крыльями, потому что пребывал в твердой уверенности, что больше не смогу летать.

Чтобы не выдумывать для мамы небылицы о том, как у меня дела в школе, мы с отцом сказали, что я немного простудился – поэтому сижу дома. Мне ужасно хотелось повидать ее, но отец отказывался брать меня с собой в больницу. Он говорил, что мне нужен покой. Да и мама будет волноваться, если увидит меня в таком виде. Второй аргумент я счел более убедительным, чем первый.

Когда мне надоедало читать или слушать музыку, я садился у окна и долго-долго смотрел на улицу. Всюду были лужи – снег быстро таял, как и таяло новогоднее настроение. Соседи убрали с подоконника маленькую потрепанную елку, но красные фонарики по-прежнему спускались по молочно-бежевым шторам, и казались не к месту. Я и сам был не к месту в собственной квартире. Мои меланхоличность и загнанность отравляли пространство. Иногда я ловил себя на дикой мысли, что в больнице мне было лучше. Там я знал, что меня ждет. С утра – лекарства, после обеда – процедуры. Дома я слонялся без дела и хотел исчезнуть. Завтракал я в зале перед телевизором, но обычно смотрел мимо него – на темно-зеленые гобеленовые обои и раз за разом пересчитывал крошечные золотистые цветы на них. Отец каждое утро садился рядом и спрашивал о моем самочувствии. Я жал плечами и говорил, что все в порядке.

– Лео, – сказал он однажды, меняя постельное белье в их с мамой спальне, – скажи мне правду.

Он был в домашнем халате. Стояло ранее утро воскресенья, и ему не нужно было на работу.

– Все нормально, – повторил я, надеясь, что так оно и будет, если я снова озвучу это вслух.

Но я был напуган и плохо спал, забросил читать Стивена Кинга, потому что его книги стали меня тревожить. У меня появилась привычка грызть ногти и нервно барабанить пальцами по колену.

– У тебя посттравматическое расстройство, – мягко сказал отец. – Твоя реакция на происходящее абсолютно нормальна, но это пройдет.

– Когда? – тихо спросил я, рассматривая пол.

Отец стал что-то объяснять, но я его не слушал – не мог разобрать слов.

– Не делай так, – он вдруг осторожно перехватил мою руку.

Большой палец больно пульсировал, потому что я расковырял заусенец до крови. Я бессильно покачал головой и не смог ничего ответить, потому что знал, что если открою рот, то непременно расплачусь. В тот момент внутри меня снова что-то сломалось, треснул последний рубеж, который удерживал меня от истерики.

Отец бережно притянул меня к себе, и я уткнулся лицом ему в грудь, всеми силами сдерживая слезы.

– Ничего, – сказал он, мягко ероша мои волосы, – это ничего.

И тогда я заплакал. Это были не громкие рыдания, а какое-то жалкое ребяческое хныканье. Я нервно хватал пересохшими губами воздух, дрожал и пытался забыть о происходящем.

В этот момент у отца зазвонил телефон, но он проигнорировал это. Тогда я выпрямился, потер лицо ладонями и хрипло шепнул:

– Ответь.

Не хватало еще, чтобы из-за меня у отца были проблемы с пациентами. Они часто звонили ему и негодовали, если он не брал трубку.

Отец внимательно посмотрел на меня, протянул руку к моему лицу и шершавыми пальцами собрал слезы с моих щек.

– О, – удивился он, взглянув на экран телефона, – это Андрей.

Я немного оживился. Редкие звонки дяди я всегда воспринимал с особой радостью. Тогда Андрею было двадцать пять – он только закончил медицинский и устроился на работу, поэтому был страшно занят.

Андрей был из тех людей, которые всегда находили повод чему-то порадоваться. Он улыбался, слегка прищуривая светло-зеленые глаза и жестикулировал, когда что-то рассказывал. В отличие от моей матери, Андрей ничего не понимал в искусстве, но хорошо разбирался в точных науках. В нем было что-то северное; он был чуть похож на Шелли¹³ и плохо говорил по-немецки, но мы с отцом все равно каким-то чудом его понимали.

– Zdravstvuj! – приветливо сказал отец, приложив трубку к уху.

– Включи громкую связь, – тихонько попросил я, – пожалуйста.

Отец согласился, нажал на кнопку и положил телефон себе на ладонь, чтобы нам было одинаково хорошо слышно.

На ломаном немецком Андрей поздоровался в ответ. По его голосу было слышно, что он улыбается.

– Как там ваши дела? – спросил он, а потом глубоко вдохнул и выдохнул.

Я решил, что он курит и мигом представил его на маленьком балкончике с серыми стенами.

– Ну, – отец поскреб щеку, – как обычно, а ты куда пропал?

– На работе завал, – неохотно признался Андрей. – На прошлой неделе podralsya с водителем скорой помощи, – он выдержал паузу, а потом скомкано добавил, – but all it's okay.

В наших разговорах он часто перескакивал с немецкого на английский, вставляя при этом и русские слова. Мы давно привыкли к этому, поэтому уже перестали удивляться.

– Господи, – со смешком протянул отец, – русские сумасшедшие, честное слово.

– А, – фыркнул Андрей, – этот idiot сам напросился.

– А что он сделал? – вмешался я.

– О! Лео! Privet-privet, druzhochek. Как ты?

Я замялся, но заставил себя выдавить, что у меня все хорошо, а потом спросил, когда он приедет в гости.

– Рад слышать, – ответил Андрей. – Приехать сейчас не смогу, но зато хочу вам кое-что отправить.

– Что? – спросил я.

Андрей рассмеялся.

– Увидишь, когда получишь посылку. Ульрих, знал бы ты, какая отличная у меня здесь samogonka! Отправил бы, если бы можно было.

Отец вопросительно изогнул брови.

– Что еще за «samogonka»? – шепнул он мне, но я только пожал плечами.

– Как там Аня? – спросил Андрей, когда мы еще немного поговорили о всякой ерунде.

Отец вздохнул, выключил громкую связь и снова прижал телефон к уху.

– Посмотри телевизор, хорошо? – сказал он мне, а сам направился в сторону кабинета, что-то негромко объясняя Андрею.

Я было поспешил за ним, но отец захлопнул дверь перед моим носом. Это меня встревожило. Мимолетная вспышка радости исчезла, я снова проваливался в мутное состояние беспокойства.

Я не знал, чем себя отвлечь, поэтому поплелся в свою комнату и включил компьютер. Я открыл браузер и уставился на строку поиска. Я все пытался себя заставить поискать информацию о Ванденберге, но каждый раз у меня не находилось смелости. Мне хватало кошмаров, я знал, что только добью себя, если начну в этом всем копаться, но мне нужно было это сделать. Судорожно вздохнув, я вбил в поиск имя серийного убийцы и пролистал ссылки. Открыл наугад.

Статья называлась «Время жить и время убивать»¹⁴.

Вальтер Ванденберг родился в Нюрнберге в 1972 году. Его родители развелись, и семилетний Вальтер остался с отцом. Реджинар Ванденберг часто брал сына на охоту, летом они дикарями жили в лесу.

15 сентября 1981 года в местную полицию поступил звонок. Звонил ребенок – он плакал и что-то пытался сказать. На место происшествия тут же выехали. Мальчика звали Вальтер Ванденберг; он случайно застрелил своего отца, когда перезаряжал охотничье ружье.

С Вальтером работали психологи и следователи. Было установлено, что убийство действительно произошло по неосторожности. Общественность твердила, что Реджинар Ванденберг сам виноват – не нужно было давать ружье в руки ребенку.

Вальтер был отдан под опеку своей тете – Леонор Хартманн. Он прожил у нее до самого совершеннолетия, а впоследствии говорил, что это время было самым ужасным в его жизни. Леонор была женщиной глубоко верующей; она заставляла Вальтера молиться утром и вечером, рассказывала ему про грешников и святых.

Позже Вальтер поступил в университет в Регенсбурге. Он мечтал о карьере юриста, но, когда получил диплом, то понял, что это не его. А что – его? Убийства.

Считается, что свое первое убийство Ванденберг совершил в двадцать восемь лет. Жертвой оказалась двадцатилетняя Анника Винклер. Впрочем, многие считают точкой невозврата 15 сентября 1981 года, когда был убит Реджинар Ванденберг. «Мы никогда не узнаем, что было в том лесу на самом деле», – говорят исследователи.

Что же примечательного в Ванденберге? Все. Начиная от лацканов его пиджака, заканчивая поразительно честными голубыми глазами. В случае Вальтера Ванденберга перед нами во всей красе предстает феномен «маски нормальности». Несмотря на довольно размытое прошлое, Вальтер нравился окружающим. Они отмечали его обаяние, искрометный юмор, блестящее умение держаться на публике. Ванденберг на протяжении всей своей жизни был органично вписан в общество, что и делало его абсурдно неприметным.

По словам самого Ванденберга, он не старался прятаться. «Я всегда хотел признания. Меня поймали, потому что я позволил», – заявил преступник в суде в 2006 году. Когда его спросили о так называемых «подарках», то он Ванденберг ничего не ответил – лишь улыбнулся.

Я закрыл вкладку, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Сердце колотилось, как бешеное. Я снова вспомнил, что на счету Ванденберга было двенадцать жертв. Тринадцать, если считать охранника. Чертова дюжина. Это крутилось у меня в голове снова и снова. Я разнервничался, ладони вспотели и сделались противно влажными. Я вскочил со стула и побежал в ванную, чтобы умыться. Там я проторчал минут десять и ничего не соображал. Мне хотелось вытряхнуть из головы все, что я только что прочитал – вместе с фотографиями самого Ванденберга, размещенными в конце статьи. Там же было фото его тети – худощавой женщины с птичьим лицом.

В дверь постучали.

– Лео, у тебя все в порядке?

Я вздрогнул.

– Да, пап, – быстро бросил я, насухо вытирая лицо полотенцем.

Я посмотрел в зеркало, но остался недоволен результатом. Глаза у меня были красными, а щеки шершаво-пунцовыми.

Когда я вышел из ванной, то сразу же наткнулся на отца.

– Что ты там делал?

– Просто умывался.

Я пожал плечами и попытался пройти в свою комнату, но отец остановил меня. Он опустил свои теплые ладони мне на плечи и заглянул мне в глаза.

– Слушай, что думаешь, если мы подыщем тебе специалиста?

– Специалиста?

– Да. Тебе станет легче, если с тобой поработает хороший психиатр.

Я растерялся.

– Разве ты не можешь?

– Я твой отец, Лео. Будет лучше, если это будет другой человек.

Мне снова стало нехорошо, поэтому я быстро кивнул.

– Да, хорошо, – отозвался я, – обязательно.

Пусть делает, что хочет. Пусть отдает меня на растерзание десяткам врачей – мне было все равно.

2

Мне снова не спалось. Я честно пытался заснуть, слушал расслабляющую музыку, думал о хорошем. Даже пытался читать скучный учебник по физике, но ничего не помогало. В голову лезли мысли о телефонном разговоре отца с Андреем. Маме стало хуже? Почему отец вышел из комнаты? Когда я спросил его об этом вечером, он сказал, что все в порядке.

– Состояние мамы стабильно. Ей не лучше, но и не хуже. Просто я решил, что тебе не нужно слышать все это еще раз, – говорил отец за ужином, когда я вяло ковырял вилкой в салате.

– Когда я смогу ее увидеть? – только и спросил я, разглядывая блестящую маслину в своей тарелке. – Когда мы поедем в больницу?

– Во вторник, – ответил отец, – вечером.

Я очень надеялся, что так и будет. Надеялся, что отец не передумает брать меня с собой.

Лежа в темноте, я натянул одеяло по самый подбородок. На ночь я плотно занавесил шторы, поэтому в комнате было так темно, что я с трудом разбирал очертания предметов. Я все ворочался, гадая, сколько сейчас времени. Потянулся за телефоном – оказалось, что почти три часа. Это означало, что утром я вновь буду вялым и выбившимся из сил. Отец в тысячный раз спросит о моем самочувствии. Я в тысячный раз совру ему.

Я вспомнил о враче, которого он собрался найти для меня. Это стало новым поводом для беспокойства. Я боялся, что он каким-то образом узнает, что я что-то скрываю. Я не испытывал такого страха перед журналистами и следователями, потому что со всеми ними я беседовал не так много раз, но новый человек, с которым мне придется разговаривать длительное время беспокоил меня.

Я встал с кровати и открыл окно – мне показалось, что в комнате слишком душно. После этого я выбрался в коридор и осторожно прошмыгнул на кухню, бросил ложку кофе прямо в холодную воду и тенью вернулся в комнату. Раз уж мне не спалось, то я решил еще немного покопаться в прошлом Ванденберга. Моя паника немного поутихла, а ее место заняла навязчивая мысль: если я буду знать о Ванденберге все, то мне станет легче. Это было глупо, но тогда, посреди ночи, это казалось мне почти спасением.

Кофе не растворился, противные горькие гранулы плавали прямо на поверхности, но я почему-то все равно это пил. Убавив яркость телефона, я открыл список всех жертв Ванденберга. В глаза мне бросилось имя одной девушки. Я уже слышал ее имя в новостях. Этта Дитер. Последняя из убитых девушек. Я перешел по ссылке, подождал, когда загрузится изображение. На весь экран открылось фото красивой девушки. Она сидела на веревочных качелях и широко улыбалась. Ветер разметал в стороны ее короткие черные волосы; лямка джинсового комбинезона съехала с худенького плеча. На вид Этте было лет шестнадцать. Она была не накрашена, ее щеки заливал естественный румянец – то ли от быстрого бега, то ли от зноя. Мне показалось, что на фото был август, может, начало сентября, когда листва какое-то время остается зеленой.

«Этта Дитер во время поездки в Рим, 2005».

Я пролистал ниже, добрался до текста, сделал еще один глоток самого омерзительного кофе в своей жизни и начал читать.

Последнее нападение Вальтер Ванденберг совершил на Этту Дитер, студентку второго курса театрального университета. Девушка была найдена с перерезанным горлом недалеко от собственного дома. В ее руке лежала красная роза.

23 августа 2005 года Этта вернулась из Рима, где отдыхала со своими университетскими друзьями. Тем же вечером она решила прогуляться по родному городу в одиночестве, чтобы расслабиться после утомительного перелета – так она сказала своей матери перед уходом. Этта зашла в библиотеку, взяла «По ком звонит колокол» Хемингуэя, а затем отправилась в парк, где познакомилась с обаятельным молодым человеком. Он представился Вальтером, расспросил Этту о ее любимых книгах, а потом признался, что сам является начинающим писателем. Некоторое время они вместе гуляли по парку, а потом Вальтер предложил заглянуть к нему домой, чтобы Этта смогла взглянуть на его рукопись.

«Она чуть не умерла от счастья. Тут же согласилась и без каких-либо вопросов последовала за мной. Я даже разозлился на нее за такую тупую наивность» (из показаний В. Ванденберга).

Они медленно шли по вечерним улицам. Ванденберг нанес удар после слов Этты о том, что через десять минут они поравняются с ее домом.

«Рядом никого не было, и я понял, что самое время покончить с девчонкой. Нельзя было появляться рядом с домом, поэтому я ударил ее по голове, а потом перерезал горло. Сорвал розу с клумбы – она была красивой, Этта была красивой. Все правильно, понимаете? Красный цветок в цвет ее помады.

Дальше говорилось о том, как проходили похороны Этты. Я пробежал глазами короткое интервью ее сводного брата, полное гнева и горечи. В конце статьи меня вновь ждала фотография Этты, но на этот раз ее лицо было крупным планом. Оказалось, что у нее были веснушки – много-много; глаза с такого ракурса казались неземными – точно сапфиры.

Я убрал телефон под подушку и перевернулся на спину. Той ночью я все пытался понять, что может толкнуть человека на бесконтрольные убийства. У меня немного кружилась голова, и я не знал, что было тому причиной: недосып или история Этты Дитер. У меня перед глазами стояла та фотография из Рима. Знала ли Этта, что ее ждет, когда она вернется в родной Регенсбург? Нет, конечно, не знала. Такие страшные события невозможно предугадать.

– Это было давно, – зачем-то шепнул я самому себе.

Это начинало входить в привычку. Четкие фразы, обращенные к самому себе, успокаивали меня на время.

Я сел на кровати, скрестив ноги, сгреб одеяло руками и накинул себе на голову – укрытие от монстров и опасных преступников было готово. Погруженный в свои мысли я уперся взглядом в темную стену. «Никаких чудовищ не существует», – говорила мама, когда я был совсем ребенком. «В шкафу никого нет и под кроватью тоже. Хочешь, мы проверим вместе? Иди-ка сюда», – она манила меня рукой, а потом мы вместе распахивали двери всех шкафов у нас дома, изучали пространство под столами и кроватями. «Джим Хокинс¹⁵ бы не испугался», – говорила мама с улыбкой, если я вдруг замирал перед очередным предполагаемым жилищем монстра.

– Джим-чертов-Хокинс бы не испугался, – прошептал я.

Во тьме снова замерцал экран телефона. Я открыл новую статью и принялся за чтение.

За все время Вальтер Ванденберг прошел несколько психиатрических экспертиз.

Большинство экспертов диагностировало диссоциальное расстройство личности, характеризующееся полным игнорированием социальных норм, чрезмерной импульсивностью и агрессией. По словам исследователей, такие люди отличаются неспособностью сочувствовать, формировать привязанности к окружающим, они манипуляторы и хорошие лжецы. Ванденберг никогда не проявлял раскаяния за содеянное. В суде он не отрицал своей вины, но на его лице не было ни тени сожаления. Он холодно рассказывал о том, что делал со своими жертвами.

Больше читать я не мог, поэтому отложил телефон в сторону и задумался, где же сейчас Ванденберг. Если бы я был беглым преступником, то предпочел бы скрыться и залечь на дно, а потом и вовсе исчезнуть. Я выдохнул, потер виски пальцами и постарался успокоиться, внушить себе, что со всем этим можно жить, можно научиться справляться со страхом – но в этот момент громко хлопнула форточка, и я так сильно дернулся, что сшиб локтем кружку. Она с глухим стуком упала на ковер – повезло, что кофе я уже допил. Оглушенный этим внезапным звуком я пролежал без движения почти минуту. У меня похолодели ноги. Тогда я снова вышел в коридор, но на этот раз я не крался мимо комнаты родителей. Вместо этого я приоткрыл дверь их спальни и осторожно просунулся внутрь. Шторы не были занавешены, и в окно на меня смотрела большая луна. Отец крепко спал, поэтому не услышал, когда я позвал его.

– Пап? – чуть громче повторил я, неуклюже топчась на месте.

Я чувствовал себя пристыженным, мне было неловко, но рядом с отцом я находился в безопасности. Не дождавшись ответа, я прошел босыми ногами по мягкому ковру и осторожно пристроился у отца в ногах. Он не проснулся и даже не пошевелился. Я забился под тяжелое одеяло, пригрелся и вскоре почувствовал, что глаза начинают закрываться. Напряжение неохотно отступало. Мой организм так ослаб и выбился из сил, что больше не мог противостоять сну.

До самого утра мне снился сад с красными розами. Я заблудился в нем и не мог найти выход.

Глава 4
Оскар

1

Во вторник мы действительно поехали к маме. К тому времени я уже несколько дней не выходил из дома, поэтому уличный свет казался мне чересчур ярким. Я высоко поднял воротник куртки – как граф Дракула – и прятался за ним от солнечных лучей и глаз прохожих. В машине мы с отцом особо не разговаривали. Он был загружен из-за работы, а мне просто не особо хотелось обсуждать что-то вслух. Первую половину дороги я смотрел в окно на мрачное пепельное небо и голые деревья, на проезжающие мимо серые и черные машины – им в тон, погружаясь в тоскливые мысли о своем красном велосипеде, на котором катался по парку, мелькая меж деревьев ярким пятном. Вскоре мне надоело рассматривать унылый пейзаж, поэтому я достал телефон и открыл закладки. Весь понедельник я не притрагивался к статьям о Ванденберге и его жертвах, потому что не мог долго концентрировать на этом свое внимание. Вечером я нашел кое-что интересное, но решил отложить чтение на потом. Пару секунд я уговаривал себя собраться с мыслями, затем открыл небольшую заметку об Этте. На этот раз на странице не было ее фотографии, но вместо нее на меня смотрел угрюмый кареглазый юноша с книгой в руках – позади него проглядывались кресты и ангелы, сгорбленные фигуры надгробий.

Страницы книги, найденной у Этты в вещах, были перепачканы кровью. На похоронах девушки Герхардт Манн, ее сводный брат, зачитал эпиграф этого романа: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе».¹⁶Мы выражаем соболезнования семье Этты Дитер. Колокол действительно звонит по ней, и мы все его слышим.

– Что читаешь? – спросил отец, вглядываясь в изображение на экране моего телефона.

– Просто сообщения от Басти, – соврал я и быстро убрал телефон в карман.

Отец хмыкнул, но ничего не сказал. Мы подъезжали к больнице, и теперь его мысли наверняка были заняты только мамой.

Я осторожно перевел дыхание. Не хватало еще, чтобы отец понял, чем я занимаюсь. Он предупреждал, чтобы я не копался во всем этом, говорил, что мне станет хуже, если я буду себя провоцировать, но он не мог понять, что мне было необходимо во всем разобраться. Мне было нужно знать о Ванденберге все. Так мне казалось, что я контролирую происходящее. Я смотрел на фотографию брата Этты, и внутри меня поднималась волна сочувствия, какого-то абсолютного сожаления. Боже мой, Этта Дитер действительно погибла – не просто умерла, а стала жертвой жестокого преступника. Я ощущал смутную тоску по человеку, которого не знал. В уголках глаз защипало. Я поспешил перевести мысли в иное русло, чтобы не выдать внутренних переживаний.

– Посмотри на меня, – сказал отец, когда мы припарковались возле больницы. – Какой же ты бледный, Лео, – вздохнул он, когда я повернул голову. – Ладно, пошли.

На улице он пригладил мне волосы, поправил капюшон куртки, и мы двинулись к главному входу. Начинался дождь вперемешку со снегом, мне на нос упало несколько прохладных капель, я поморщился и чихнул. Почему-то я очень волновался перед встречей с мамой. Боялся, что она поймет, что я не в порядке и разнервничается, а переживать ей было нельзя.

В больнице у меня немного закружилась голова, но я попытался не обращать на это внимания. В чем дело – я понял не сразу. Мне понадобилось несколько минут, чтобы осознать: стопки документов, форма, коридорный запах, официальность, холодный свет. Все это напоминало мне о тюрьме, о камере Ванденберга.

В палате мама лежала одна. Она улыбнулась и протянула ко мне руки, когда мы с отцом зашли внутрь. Я аккуратно сел на край узкой кровати и обнял маму за плечи.

– Львенок, – шепнула она, когда я оказался рядом.

От нее пахло лекарствами, слезами и тоской, но она улыбалась так, что у меня в груди сходились все трещины. С момента нашей последней встречи мама осунулась еще больше; она таяла, ее каштановые волосы потеряли свой блеск и теперь казались жидкими и нездоровыми. Рядом с ее кроватью стояла капельница, на тумбочке лежали какие-то трубки. Возле них гнездились книги: «Поль и Виржини»¹⁷, сборник лекций Уайльда – «Заветы молодому поколению», «Евангелие от Уолта Уитмена» и «Эстетический манифест», тяжелая книга в темно-алой обложке с изображением племени индейцев на ней.

– Как ты? – тихо спросил я, не разжимая объятий.

Я не мог заставить себя посмотреть ей в глаза. Безопаснее было смотреть маме за спину, задерживая взгляд на аккуратно сложенной на стуле одежде, полупустом графине, ворохе тетрадей.

– Все хорошо, – сказала она чуть хрипло.

Она врала мне. Я знал, что ей очень больно, знал, что ее дела не могут быть «хорошо», но все равно кивнул.

– А как твои дела? – приветливо спросила она, когда я уселся на стул напротив нее. – Ты уже поправился?

Мое место на кровати занял отец. Он поцеловал маму в висок, провел ладонью по ее волосам. Она взглянуло на него покрасневшими глазами и печально улыбнулась.

– Вроде бы, – я пожал плечами. – Пил разные лекарства, много спал.

Мама снова улыбнулась и сжала мою ладонь. Рука у нее была слабая и тонкая, сквозь нее просвечивали голубые вены.

– Это хорошо, – она прикрыла глаза. – Как там на улице? Уже тепло?

– Нет, дорогая, – качнул головой отец, – еще не очень.

– М, – хмыкнула мама, – грустно.

В палату заглянул врач и поманил моего отца. Он вышел.

– Что вы сейчас проходите по литературе? – спросила мама.

Она смотрела на меня устало. Она была измучена.

– «Путешествие по Гарцу¹⁸», – я ответил первое, что вспомнил.

Бастиан сказал, что его задали в первый учебный день. Нужно было написать анализ в тетради, но я этого не сделал. Я даже не удосужился прочесть.

Мама слегка нахмурилась, словно пыталась что-то вспомнить.

– Нерушима только смерть, – забормотала она, – сердце каждым ударом наносит нам рану, и жизнь вечно истекала бы кровью, если бы не поэзия¹⁹.

– Как ты все это запоминаешь?

– Легко выучить то, что тебе действительно нравится.

Мы немного помолчали. За окном из-за туч выбилось солнце, и я увидел, как его лучи заскользили по больничной палате, изменяя и преображая ее. Тонкая полоска света переместилась с прикроватной тумбочки, скользнула по маминой руке, растворилась на кончиках ее пальцев, а потом появилась на полу и заскользила дальше. Я наблюдал за ней так, словно она была чем-то живым.

– Приятно видеть солнце, – прошептала мама, – ты бы не мог открыть окно?

– Конечно, – я приоткрыл его совсем немного, опасаясь, что мама простудится, если открыть полностью. – Когда тебя выпишут?

Мама опустила взгляд, плотнее закуталась в одеяло.

– Не знаю, львенок. Будем надеяться, что скоро.

Вскоре вернулся отец. Он был встревожен, но ему быстро удалось скрыть это. Он улыбнулся.

– Посмотрим альбом?

Мама кивнула. Отец достал из ее тумбочки толстый старый альбом. Его подарили им на свадьбу мамины университетские друзья.

Старые полароидные фотокарточки. Время сквозь пальцы. Мы уселись близко-близко, сдвинули головы и начали листать альбом. Мы часто так делали последнее время. Это успокаивало маму. Все начиналось с детских фотографий моих родителей. Мама – посреди поля, волосы заплетены в косы. Ей не больше пяти. С соседнего снимка смотрел отец – десятилетний мальчишка со шрамом на подбородке, прижимающий к груди тощего кота. Следом шли их совместные фотографии – в кино, на выставках, на фоне полуразрушенной крепости у какого-то озера. Мне особенно нравился тот снимок, когда они только переехали в нашу квартиру: мама в белом платье вешала занавески, а отец с сигаретой в зубах, смотрел на нее с теплотой и восхищением. Мои фотографии. Первый класс. Портфель, набитый тетрадями и новыми учебниками. Я переболел ветрянкой прямо перед школой, поэтому на фотографии с первого учебного дня у меня на щеке виднеется болячка, что не успела зажить. Тут и там на полях альбома ютились мамины записи. «Лео и его новый велосипед», «У моста», «Вот оно, глупое счастье, с белыми окнами в сад!²⁰». Был и Фрэнсис. Я любил его фотографировать, поэтому снимков, запечатлевших его хитрую рыжую морду, в альбоме насчитывалось с десяток.

Альбом отправился на свое место только через полчаса. Отец сходил нам за кофе. Мама рассказывала истории об индейцах, о том, как появилась земля и первые люди.

– Индейцы считали, что у каждого члена их племени есть свой дух-покровитель, – говорила она. – Они воздвигали тотемы в их честь.

– А как они узнавали своего духа?

Я сидел у мамы в ногах и потягивал кофе из пластикового стаканчика. Отец с закрытыми глазами сидел ближе к ней, аккуратно опустив голову на ее живот. Мама путалась пальцами в его волосах.

– Они запоминали сны и читали знаки.

– Я тоже хочу своего духа-хранителя, – сказал я.

Мама тихо рассмеялась.

– Какое животное снится тебе чаще всего?

– Недавно мне снился Фрэнсис.

Отец лениво открыл один глаз и сосредоточил свое внимание на мне.

– Дорогой… – мама вздохнула и протянула ко мне свободную руку. – Я тоже по нему скучаю.

Наши пальцы встретились. Я легко сжал ее узкую ладонь. Отец дотронулся до моего плеча своей теплой рукой. Я впервые почувствовал себя в безопасности за последнее время, теснее прижался к родителям и зажмурился, стараясь не вдыхать больничный запах, пытаясь представить, что мы дома.

– Я думаю, что твоим тотемом мог бы стать волк, – негромко сказала мама.

– Почему?

– Он предан своей семье, – ответила она, – как никто другой.

– Тогда мы все волки, – твердо сказал я.

Потом мама заснула, и отец поправил ей одеяло. Во сне она казалась еще более слабой и бледной. Мне не хотелось уходить, но в палату зашла медсестра и напомнила, что часы приема закончились. Мне стало до того тоскливо, что в горле встал неприятный ком. Мы с отцом по очереди поцеловали маму в лоб и понуро побрели к выходу.

2

Пока мы были в больнице, дождь успел начаться и закончиться. Пахло свежестью и умытым асфальтом. Я посмотрел вверх – небо напоминало серое стекло. Нам пришлось задержаться у больницы, потому что отцу вдруг позвонили с работы.

– Подожди минуту, – сказал он мне и отошел на пару шагов в сторону.

Отец был каким-то рассеянным. Он всегда выглядел именно так после встреч с мамой, но в тот момент у него особенно плохо получалось это скрывать. Я решил, что дело в разговоре с лечащим врачом мамы. Нужно было осторожно выяснить, о чем они разговаривали, но я знал, что это будет трудно.

Пока отец разговаривал по телефону, я рассматривал витрины магазинов через дорогу и все думал о маме. Она даже не поняла, что я не в порядке: это было странно. Обычно она замечала все. Я думал о тотемах и об индейских племенах, прокручивал в голове всю нашу встречу, когда краем глаза уловил какое-то движение слева. Я обернулся и шарахнулся в сторону от человека с темными волосами и режущим взглядом голубых глаз. Мне показалось, что я падаю. Я не слышал ничего, кроме оглушительного биения сердца где-то в горле. Ладонью я зацепился за лестницу, зажмурился, земля ушла из-под ног. Я действительно упал, грохнулся прямо в лужу, судорожно дыша.

– Что такое? – низкий голос незнакомца.

Я отполз в сторону, попытался позвать отца, но он и так уже был рядом. Он помог мне встать, потряс меня за плечи.

– Лео? Лео, ты меня слышишь? Что случилось?

– Это ваш сын? Он вдруг упал, когда я проходил рядом… Ему плохо? У меня есть вода. Вот, держите.

Я ничего не видел, а голоса доносились до меня, словно сквозь стену. К моим губам поднесли бутылку, я сделал несколько глотков и немного пришел в себя. Только тогда я понял, что с такой силой вцепился отцу в руку, что у меня заломило запястье.

– Я…

Меня мутило, поэтому я плотно сжал губы и заставил себя посмотреть на незнакомца. Конечно, мне просто показалось. Это был не Ванденберг. У них не было ничего общего, кроме одинакового цвета глаз и волос.

– Извините, – прошептал я, – мне уже лучше.

Отец отвел меня в машину и оставил окно открытым. Я откинулся на спинку сиденья и крепко-крепко зажмурился, чувствуя себя до того ничтожно, что хотелось расплакаться. Мне было так стыдно перед отцом, перед незнакомым мужчиной и перед самим собой.

– Эй, – отец легко тронул меня за локоть, – его скоро найдут.

Он все понял, конечно. Понял, что я принял того человека за Ванденберга. Трудно было не догадаться. Отец сидел рядом, от него пахло домом, больницей и мамиными лекарствами, и это заставило меня зацепиться за реальность, немного расслабиться – не полностью, но мое сердце больше не билось так тяжело и громко.

Всего пару минут назад мне было не просто страшно – я был в ужасе. Мне казалось, что Ванденберг нашел меня. У меня перед глазами тут же встало лицо Этты, зазвучал хор соболезнований по поводу моей собственной смерти. Я заморгал и понял, что в уголках глаз у меня противно защипало.

– Ты постоянно это повторяешь, – раздраженно и обессилено сказал я, – но этого не происходит.

Отец тяжело вздохнул и печально посмотрел на меня.

– Мы ничего не можем сделать. Нужно просто ждать. Иногда это единственный выход.

Я обхватил себя руками за плечи и сосредоточил взгляд на своих грязных кроссовках. Куртка у меня тоже была в темных разводах из-за купания в луже. Меня слегка трясло.

– Мы уже говорили об этом.

Отец сказал это таким утомленным тоном, словно ему окончательно надоело со мной возиться. Я отвернулся и уставился в окно. Мимо машины проходили люди. Кто-то смеялся, кто-то шел, повесив голову, но никто из них не дергался и не звал на помощь. Только меня угораздило.

– Знаешь, что мы с тобой сейчас сделаем? – спросил отец, когда мы отъехали от больницы.

Я не ответил. Он хотел помочь, и я знал это, но предпочел промолчать. Мне хотелось, чтобы ему стало стыдно, но за что? По-свински себя вел я, а не он. Ребячество. Мое глупое ребячество – и только. Отец включал радио, но я даже не помню, что там играло. У меня разболелась голова, и я заснул прямо в машине. Мне казалось, что я проспал вечность, но на самом деле прошло не больше получаса.

– Где мы? – сонно спросил я, когда отец разбудил меня.

– Сейчас увидишь, – сказал он и загадочно улыбнулся.

Я огляделся. Мы остановились около одноэтажного кирпичного здания. Я плохо знал эту часть города, поэтому не представлял, что нам понадобилось в этом районе. Сначала я решил, что это какая-нибудь закусочная, но мы подошли ближе и я прочитал выцветшую надпись на табличке у входа. «Приют для животных».

– Зачем мы здесь? – я посмотрел на отца.

– А ты как думаешь?

Мы вошли внутрь, и меня тут же оглушил звонкий лай собак – они скулили, скреблись и рычали. К нам подошла молодая девушка в светло-розовом рабочем халате с эмблемой приюта.

– Здравствуйте, – она широко улыбнулась, – хотите присмотреть собачку?

– Вроде того, – кивнул отец.

Я удивился. Мы ни разу не заводили разговор о новой собаке. Более того – я боялся этого. После смерти Фрэнсиса мне казалось, что я не способен ни о ком заботиться. Если бы меня спросили, хочу ли себе нового любимца, я бы совершенно точно ответил, что не хочу.

Девушка провела нас за собой, объясняя по пути все тонкости:

– Не думайте, что у нас здесь беспредел, – заверила она.

– В каком смысле? – не понял отец.

– Ну, – она поморщилась, – обычно люди считают, что собаки в приютах страдают бешенством или болеют чем-то еще, но это не так. То есть, конечно, такие тоже есть, но мы делаем все, чтобы их вылечить. Всех собак осматривает ветеринар и пишет свое заключение о состоянии животного. Вы сможете ознакомиться, когда выберете кого-нибудь.

Мы прошли в помещение, где в клетках ютились самые разные собаки – большие и маленькие, взрослые и совсем щенки.

– Большинство из них знают кое-какие команды и умеют ходить на поводке. Не все, конечно, но зато прививки есть у каждого пса. Об этом можете не беспокоиться, – тараторила девушка.

– Нравится кто-нибудь? – спросил меня отец, когда мы остановились возле клеток.

– Пап… – я неловко закусил нижнюю губу.

Я был не уверен и боялся все испортить, но отец легко подтолкнул меня в спину, не оставив мне выбора. Я пошел вдоль левого ряда, рассматривая собак. Лабрадор в клетке под номером шестнадцать радостно завилял хвостом, когда заметил меня, а дворняга с торчащими ушами, что топталась в клетке по соседству, злобно зарычала.

Мне казалось, что это плохая идея. Я уже хотел развернуться и сказать, что мне никто не нравится, убедить отца, что мне это не нужно, но тут я заметил белого щенка с рыжими пятнами, забившегося в угол вольера. Он казался забавным и немного напуганным.

– Симпатичный, – сказал отец из-за моей спины, – что это за порода?

– Бретонский эпаньоль, – с готовностью отозвалась наша провожатая. – Мальчик. Всего три месяца.

Я присел на корточки и поманил пса. Он смотрел на меня большими светло-карими глазами и не спешил подходить.

– У него есть имя? – спросил я.

– М-м-м, нет. Он у нас не так давно, если честно. Его отдали, потому что у хозяина обнаружилась аллергия на шерсть. Там ему дали какую-то кличку, но он не успел даже привыкнуть к ней. Подождите пару минут. Я принесу его карточку.

Мы остались одни.

– Когда ты это решил? – спросил я у отца.

– Я подумал, что тебе нужно на что-то отвлекаться, – он пожал плечами.

– Да, но…

В мою руку вдруг ткнулось что-то мокрое и холодное. Я дернулся и опустил взгляд на щенка – оказалось, что он все-таки рискнул подбежать ближе. Теперь я мог рассмотреть его получше. Щенок был чистый и ухоженный, с коротким хвостом и мягкими ушами. Он с усердием обнюхивал мои пальцы.

– Смотри-ка, – сказал отец, – а ты ему понравился.

– Я не смогу о нем заботиться, – попытался возразить я, но мой голос дрогнул, и я улыбнулся, когда щенок лизнул меня в ладонь.

Послышались шаги – это снова вернулась девушка.

– Так, – выдохнула она, листая папку с документами у отца перед носом, – все базовые прививки сделаны, щенок ничем не болел и не болеет. С командами у него туговато, но он еще маленький, поэтому его легко будет всему научить. Что еще… С ним нужно будет часто гулять, потому что он все-таки из охотничьих. Собаки этой породы сами по себе преданные и общительные, а детей очень любят, – девушка посмотрела на меня.

– Нам подходит. Что скажешь, Лео?

Щенок все еще неуклюже тыкался в мою руку упрямым лбом. Я помедлил, а потом кивнул.

Какое-то время мы провели в приюте – отец заполнял необходимые документы и выслушивал рекомендации по уходу. Я ждал его на стуле в приемной со щенком на руках. Он был теплым и постоянно пытался лизнуть меня в щеку шершавым розовым языком. Я чесал его за ушами и все пытался придумать имя, но мне ничего не приходило в голову.

В кармане у меня завибрировал телефон, щенок дернулся и зарылся носом мне в куртку. Я фыркнул и потрепал его по загривку.

– Тише, приятель, – сказал я, вынимая телефон из кармана.

Звонил Бастиан.

– Куда ты там пропал? – спросил он возмущенно и обеспокоенно, – я тебе кучу сообщений написал!

– Извини. Мы были у мамы, а потом заехали в приют.

– Чего? – изумленно спросил Бастиан, – на кой черт?

Я улыбнулся.

– В приют для животных. Решили собаку взять.

– Слава Богу, – со смешком выдохнул он, – а я уж решил, что твой отец от тебя совсем устал.

– Иди ты!

– Как твоя мама?

Я замялся.

– Не очень хорошо.

– А ты?

– Как обычно.

– А в школу когда?

Я совсем забыл о школе. За последние несколько недель я сильно отвык от своей обычной жизни, и мне стало казаться, что я больше никогда не вернусь к занятиям.

– Завтра поедем в больницу на осмотр. Меня, скорее всего, выпишут.

– Отлично! Я больше не могу сидеть с этим идиотом Манфредом.

Я тихо рассмеялся.

– О, у тебя новый лучший друг.

Манфред был самым занудным мальчишкой нашего класса. С ним никто не хотел общаться, поэтому он всегда занимал места болеющих ребят и пытался найти общий язык с их соседями по парте.

– Ой, катись, Ветцель, – буркнул Бастиан.

В конце коридора показался отец.

– Ладно, Басти, мне пора. Я позвоню тебе вечером, – сказал я.

– Лео?

– Да?

Бастиан сделал короткую паузу.

– Все будет в порядке, – твердо сказал он.

3

Когда мы ехали домой, на улице уже стемнело. Щенок крепко спал у меня на коленях, а мы с отцом обсуждали, что нужно будет для него купить. Я хотел было сказать, что поводок у нас уже есть, но промолчал. Это поводок Фрэнсиса – и больше ничей.

– Как хочешь назвать? – спросил меня отец, когда мы встали на светофоре.

– Пока не знаю. Ничего в голову не приходит.

– Написал маме, что мы взяли собаку. Она думает, что я ее разыгрываю, – улыбнувшись, сказал отец.

– Я сначала тоже решил, что ты шутишь, – возразил я, а потом нерешительно высказал то, что беспокоило меня всю дорогу, – не думал, что мне когда-нибудь снова доверят питомца.

Отец внимательно посмотрел на меня.

– Лео, это была случайность. Ты не виноват в том, что произошло с Фрэнсисом. Это не значит, что тебе нельзя заботиться о ком-то сейчас. Люди учатся на своих ошибках. Теперь ты будешь внимательнее.

– Но это была не просто ошибка. Это был Фрэнсис, – упрямо отозвался я.

– У всех есть право на второй шанс.

– Надеюсь, – меланхолично отозвался я. – Что сегодня тебе сказал доктор?

Отец заметно напрягся.

– Ничего нового. Просто я думал, что твоей маме стало лучше, но она все еще в прежнем состоянии.

– Не думал, что сахарный диабет это настолько серьезно.

– Любая болезнь дает свои осложнения, – сказал отец, – но врачи очень стараются все исправить.

Больше я ничего не спрашивал.

Дома мы оказались около девяти вечера. Я умирал от голода, поэтому отец отправился на кухню, чтобы заняться приготовлением позднего ужина. Он так сильно устал, что не стал даже переодеваться. Просто скинул пиджак на диван и закатал рукава белой рубашки, чтобы не испачкать ее соусом или чем-нибудь еще.

Щенок носился по гостиной, принюхиваясь к вещам. Вскоре он налетел на коробку с моей сломанной приставкой, тихо зарычал на провода, а потом спрятался за кресло. Я лежал на полу, подперев голову руками, и наблюдал за ним, пытаясь понять, какое имя ему подходит.

– Хочешь быть Гюнтером? – спросил я, когда он подбежал ко мне, – или Клаусом? М? Тебе не нравится? А что же тебе нравится, трусишка?

Кажется, от этих имен он был не в восторге, потому что даже ухом не повел. Тогда мой взгляд упал на полку с мамиными книгами. Это заставило меня вспомнить кое-что. Нашу первую собаку мама назвала в честь Фрэнсиса Скотта Фицджеральда²¹. Я решил, что это хорошая идея – назвать щенка именем какого-нибудь писателя.

– Я придумал имя, – сказал я за ужином.

Мы ели в тишине – без телевизора или радио. После утомительного дня хотелось покоя. Рядом с моей тарелкой лежали таблетки, которые мне следовало выпить перед сном.

– Да? И какое же?

– Оскар. В честь Оскара Уайльда.

– Оскар, – повторил отец. – Да, хорошо. Маме понравится, – одобрительно кивнул он.

– Я тоже так думаю.

За вечер я ни разу не вспомнил о Ванденберге.

Глава 5
Раскаяние

1

Сейчас я осознаю: тот год, год, когда все случилось, был одним из самых тяжелых в моей жизни. Кто знает, как бы все сложилось, если бы я не поехал с отцом тем зимним вечером. Возможно, я бы вырос другим человеком – куда более приличным, чем теперь. Я сходил с ума, гадая, что было бы, если бы Хольгер Шрайбер держал свой ингалятор при себе. Не забудь отец передать документы в нужный момент – нам бы и не потребовалось никуда ехать, но он торопился домой, потому что накануне я устроил глупую ссору. Я сам привел себя к этим событиям.

Однажды, когда я поделился с отцом этими мыслями, он прочитал мне длинную лекцию о том, что человеку свойственно во всем искать закономерность, человек в этом плане упрям: он недооценивает природу случая и склонен во всем винить себя. Я действительно искал причину в себе и не мог принять, что на самом деле у того, что произошло, нет причины. Это не кара богов, не рок – просто так вышло. Я мучился, я задыхался от этих мыслей и не видел выхода. У меня начались проблемы с концентрацией внимания, я не мог удержать в памяти ничего важного, не мог заставить себя заниматься уроками. Все казалось мне абсолютно бессмысленным, таблетки не помогали, голова время от времени болела так сильно, что мне хотелось окунуть ее в ванну, заполненную ледяной водой, или пустить себе пулю в лоб, как Курт Кобейн.

Зима выдалась особенно холодной, на улице было ветрено и мерзко, костлявые деревья черными кляксами маячили на горизонте. Наш домашний запах – сливочный соус карри, австралийский кофе, ваниль и гвоздика, сухие страницы книг – смешивался с сыростью. Почти все время я лежал в кровати вместе с Оскаром. Иногда он пытался меня расшевелить, тянул зубами за рукава пижамы, звонко лаял, но я не реагировал, поэтому вскоре Оскар сдавался. Он ложился рядом и грустно смотрел на меня.

Все же отец оказался прав, и с Оскаром мне стало немного легче переносить происходящее. По ночам я больше не метался по кровати, не сдавливал пальцами плечи до боли. Вместо этого я ласково трепал Оскара по голове, чесал его за ушами и незаметно для себя успокаивался. Мы купили ему черный ошейник и такого же цвета поводок, резиновые игрушки и косточки, которые валялись по дому в хаотичном порядке.

Меня действительно выписали, но в школу я должен был пойти только с понедельника – об этом я предпочитал не думать. Зато воскресным вечером заглянул Бастиан с газировкой и комиксами. На нем были надеты коричневые брюки и ужасная полосатая рубашка. Его тетя считала такие вещи хорошим тоном и признаком тонкого вкуса. Клаудия – она требовала, чтобы к ней обращались только по имени – воспитывала Бастиана с детства. Ему было пять лет, когда в машину его родителей влетел грузовик: мать умерла на месте, а отец несколько дней цеплялся за жизнь в больнице, но в итоге смерть забрала и его. Клаудия всегда напоминала мне даму из какого-нибудь романа. Она была холодной и немногословной, строгость читалась в линии ее губ, в изгибе плеч, в манере говорить. Своих детей у нее не было, поэтому все свое внимание она уделяла Бастиану и заботились о нем так, как могла – с прохладным беспокойством.

Тем вечером мы с Басти валялись на мягком ковре в гостиной. У моего локтя лежал раскрытый комикс «Nightwing: The Lost Year», который я одолжил у Бастиана, чтобы почитать перед сном. Оскар прыгал по нашим спинам и радовался новой компании. Я переписывал конспект из тетради Бастиана, потому что не мог написать его сам – на это у меня по-прежнему не было сил. На кухне отец смотрел телевизор, и до нас долетали обрывки новостей: «В среду будет отмечаться день памяти жертв Холокоста. 27 января 1945 года из концлагеря Освенцим, где было уничтожено около полутора миллиона евреев, были освобождены узники. По всей стране пройдут траурные церемонии, к мемориальным доскам возложат венки – в такой день нельзя оставаться равнодушными».²²

Внутри у меня что-то сжалось, я отложил ручку и больше уже ничего не мог написать. Бастиан тяжело вздохнул и принялся снимать обложку со своей тетради. Она была слишком приметной. «Винклер слеп, как крот. Он и не заметит, что ты подсунул ему чужую тетрадь», – сказал он мне. И был совершенно прав.

Ближе к ночи, зарывшись в слои двух стеганых одеял, я сидел за ноутбуком в комнате родителей. Со стены на меня смотрела декоративная роспись в рамке – изображение девушки, собирающей золотистые яблоки. Пока отец был занят у себя в кабинете, я читал статью об Майке Эггер – самой младшей жертве Ванденберга. Она была немногим старше меня. Ей должно было исполниться пятнадцать, но до своего дня рождения она не дожила всего неделю. Майке нашли недалеко от детской площадки, где она часто проводила время после школы. Способ убийства все тот же – перерезанное горло. В кармане ее дождевика была обнаружена потрепанная колода карт. Отец девочки подтвердил, что она не принадлежала Майке – ее подбросил убийца. Зачем кому-то убивать ребенка? Гораздо позже, во время учебы в университете, Тило Гроссер, мой преподаватель по уголовному праву, объяснил это так: мораль для серийного убийцы ничто, он признает ее, но не понимает, не чувствует разницы, ему просто все равно.

– Эрос и Танатос, друзья, – говорил Гроссер, – либидо и мортидо, влечение к жизни и влечение к смерти. Нужно держать в своей голове, что все живое смертно, нет ничего вечного под солнцем, кроме, пожалуй, самого солнца, но и оно когда-нибудь погаснет. Смерть – константа. Она сильнее жизни, потому что сама жизнь – понятие ограниченное временем, а смерть вечна и непостижима. Нездоровое влечение к смерти порождает жажду к саморазрушению, – он выдержал паузу, обвел аудиторию таким взглядом, что мне тогда стало не по себе, – или к убийству. Последнее действует в качестве сублимации, когда инстинкт самосохранения работает настолько сильно, что человек не способен причинить вред себе. Вместо этого он ищет жертву и, как правило, находит ее. Что же касается морали… Люди, о которых мы сегодня с вами говорим, люди, страдающие психопатией, крайне безразлично отзываются о своих поступках. Жертвы для них являются неким предметом, чем-то неодушевленным, пустым. Они не испытывают вины и не считают, что убийство – это плохо.

Все это Гроссер объяснял нам, студентам-второкурсникам, в душной аудитории жарким майским днем. Его лекции я любил больше всех, потому что они задевали меня за живое, тревожили что-то такое внутри меня, о чем я забыл. Каждый раз, когда Гроссер входил в аудиторию, я становился беспокойным и первые пятнадцать минут пытался унять свои расшатанные нервы и заставить себя четко все записывать. Он был невозможно хорошим оратором, притягивал к себе внимание всех студентов без исключения. Я до сих пор храню его лекции – три исписанных вдоль и поперек тетради.

Тринадцатилетний я ничего этого не знал. Через меня проходило море бесполезной информации, некоторые статьи о Ванденберге кишели заумными словами, о которые я все время спотыкался. Катексис? Деструдо? Я понятия не имел, что это такое, а когда пытался разобраться, то голова у меня шла кругом от научных объяснений этих терминов.

Той ночью, засыпая, я все надеялся, что школа поможет мне справиться с надвигающейся паранойей. Я не желал туда возвращаться, не желал отвечать на вопросы, но хотел быть загруженным домашней работой настолько, чтобы больше не было времени разглядывать уродливые скелеты в шкафу Ванденберга.

2

Я не смог себя заставить.

Сначала все было в порядке: я позавтракал вместе с отцом, похватал со стола нужные учебники и конспект Бастиана, вдетый в обложку от моей тетради, потрепал Оскара по голове и выскочил за порог. Настроение у меня было странно приподнятое, я почти не думал ни о чем плохом. День выдался солнечным, окна домов и витрины магазинов купались в красновато-золотых лучах. Я шел по знакомой дороге, глазея по сторонам, потому что слишком долго просидел дома – все вокруг казалось мне новым или хорошо забытым старым. Навстречу мне попалась девчонка в смешном свитере цвета ириски, поверх которого была накинута белая куртка. Она смущенно улыбнулась мне и поспешила пройти мимо. Я обернулся и чуть не налетел на столб, потом повертел головой, чтобы убедиться, что этого никто не видел, но людей поблизости не было. Только уличный кот таращил на меня голубые глазищи с капота одной из машин, припаркованных вдоль дороги.

Уже около школы я заскочил в магазин, взял банку «Кока-Колы» и остановился у забора, дожидаясь Бастиана. Я немного не рассчитал и пришел на десять минут раньше, чем мы обычно встречались, но в этом не было ничего страшного. Я написал Бастиану, чтобы он пошевеливался и принялся ждать его, раскачиваясь на носках вперед-назад.

Все началось с неприятного давления в горле. Мне показалось, что мне на шею накинули веревку и хорошенько затянули ее. Я глубоко вдохнул, но это не помогло. В груди затрепыхалось сердце – бам-бам-бам, в глазах стало темнеть. Я быстро опустился на бордюр, разжал пальцы, выпуская банку колы, которая завалилась набок и пролилась на траву. Мне стало жарко, я лихорадочно задергал руками, пытаясь стащить с себя куртку. Конспект для Винклера, одноклассники, встреча с Бастианом – все это отступило на задний план, померкло, стало неважно. Я встал на ноги и быстро зашагал в сторону дома, шарахаясь от вспышек светофоров и ругани водителей. В голове шумело, я мог только дышать и идти вперед, ничего не соображая. В кармане завибрировал телефон, но я не ответил. Моей главной целью было вернуться домой, к себе в комнату. В безопасность.

На повороте я все-таки вытащил телефон и написал Бастиану сообщение: «Встретимся завтра, прости». Я подумал, что нужно позвонить отцу, но мне не хотелось беспокоить его и отрывать от работы. Когда впереди замаячил дом, я сорвался на бег, но сразу же в кого-то врезался.

– Ты чего так разогнался, Лео? За тобой кто-то гонится?

Передо мной стоял Альвин Фосс, который жил со своей матерью в квартире над нашей. Ему было семнадцать, но он всегда выглядел старше своего возраста из-за любви к официальной одежде – выглаженные рубашки холодных оттенков, в любую погоду – черный пиджак. В жаркие летние дни он просто набрасывал его на плечи, и тот развивался у него за спиной подобно мантии. Лицо у Альвина было нетипичное, с выступающими скулами, заостренное. Рыжие волосы и теплые бледно-зеленые глаза наталкивали на мысли о кельтах, но в этом не было ничего удивительного – Шарлотта, мать Альвина, была наполовину ирландкой.

– Нет, – я быстро покачал головой и судорожно выдохнул, – все нормально.

Альвин задумчиво хмыкнул и осмотрел меня с головы до ног. В силу возраста мы не были друзьями, но всегда хорошо ладили. Наши матери были подругами, поэтому нам приходилось часто видеться.

По всей вероятности, выглядел я совсем погано, потому что Альвин сказал:

– Слушай, я вообще-то собирался сходить за пленкой, но я вполне могу заняться этим и в другой раз. Хочешь зайти на кофе?

Я хотел отказаться – ведь мне нужно было срочно, срочно! нырнуть в свою постель и накрыться с головой одеялом, но потом я подумал: а почему бы и нет? Лучше провести время в компании хорошо знакомого человека, чем добровольно сдаться обществу четырех стен. Поэтому я согласился, и через пять минут мы уже сидели на кухне в квартире Фоссов.

– Знаешь, похоже, что кофе закончился, – сказал Альвин, заглянув в белый настенный шкафчик, – но есть чай. Будешь с бергамотом или фруктовый?

– А зеленого нет?

На губах Альвина появилась извиняющаяся улыбка.

– Зеленого нет.

– Тогда с бергамотом.

У них дома пахло древесными духами Шарлотты, пряностями и пылью. Квартира казалась просторной из-за обилия белых красок. На светлых стенах маячили разноцветные пятна – фотографии в рамках. Альвин любил снимать и всюду таскал с собой старенькую камеру. Фотографии были разными – случайные люди, лес, грозовое небо, какие-то приятели Альвина, его мать, но ни на одном снимке не было его отца. Я спросил Альвина о нем, когда был на пару лет младше. Он не разозлился, но помрачнел и ответил, что им с матерью пришлось уйти. Я не стал уточнять, что произошло. Мама сказала больше никогда не спрашивать Альвина об этом. И я не спрашивал. Позже я узнал, что отец Альвина любил только две вещи: пить и срывать злобу на жене и сыне.

– Ну, приятель, – сказал он, усаживаясь напротив меня, – в чем дело?

Я неотрывно смотрел на то, как чайный пакетик тонет в кружке, чувствуя, что меня все еще не отпустило до конца.

– Лео?

– Все нормально.

– Не похоже. На улице мне показалось, что ты вот-вот упадешь в обморок или расплачешься.

Я почувствовал, как у меня краснеют уши, но ничего не ответил. Альвин неторопливо размешивал сахар в своей кружке, рассматривая что-то у меня за спиной. Он всегда был тактичен и никогда не позволял себе лишнего, и обычно это располагало к нему окружающих.

– Я всегда думал, что обрабатывать пленку дома чудовищно сложно, – негромко сказал он. – Под рукой должны быть проявитель и закрепитель, дистиллированная вода и еще много чего. Нужно запереться в темной комнате, проверить, чтобы все растворы были правильной температуры. Затем стоит аккуратно отмотать пленку с кассеты, вставить ее в бачок, который потом придется крутить по часовой стрелке. Нужно вовремя залить проявитель, потом заменить его стоп-раствором. Важно соблюсти все-все. В самом конце только и останется, что помолиться, чтобы все прошло хорошо, промыть пленку и развесить ее сушиться.

Я ничего не понимал в фотографии, но мне нравилось слушать Альвина. Он имел привычку объяснять все тщательно и медленно, но интересно, мог рассуждать на любую тему, и это всегда выходило у него складно и легко.

Альвин сделал глоток из своей кружки.

– На самом деле все это не самое главное, – он внимательно посмотрел на меня, – важно не передержать пленку в растворе, потому что в таком случае она пойдет пятнами и испортится. Ты понимаешь?

Я нерешительно кивнул.

– Если очень долго держать все в себе, Лео, то это не приведет ни к чему хорошему.

– Это отец попросил тебя со мной поговорить? – тихо спросил я.

Альвин удивился.

– Нет, просто… – он замялся. – Я вижу, что с тобой происходит. Вот и все. Бледный совсем стал, тощий, на метлу похож. Ты хоть спишь?

Я вяло пожал плечами. Мне не нужно было ничего ему объяснять насчет Ванденберга. Он был в курсе новостей. А кто не был? Не знаю, каким чудом нам с отцом удавалось скрывать все от мамы. Впрочем, интернетом она не пользовалась, предпочитая ему книги, а персонал больницы держал язык за зубами в ее присутствии, так что оставлять ее в неведении было проще, чем мне всегда казалось.

– Так что же случилось полчаса назад? – мягко спросил Альвин.

Он был так осторожен со мной, улыбался, смотрел прямо, но не сочувственно – это меня и подкупило, потому что к тому времени меня начинало тошнить от жалости во взглядах, направленных в мою сторону. Может, из-за этого я вдруг начал говорить, а, может, мне просто нужно было выговориться – я не знаю. Альвин не перебивал, он слушал с живым интересом и неподдельным вниманием. Я рассказал ему о панической атаке около школы, о том, как принял другого мужчину за Ванденберга, поделился своими страхами и тревогами, даже признался в том, что засыпаю только при свете ночника.

– Это нормально, – спокойно сказал Альвин, когда я закончил. – Нормально, что ты так себя чувствуешь. Я бы тоже боялся.

И я не выдержал. У меня внутри что-то оборвалось, лопнуло, скрутилось в тугой холодный узел. Я тихо всхлипнул.

– Нет, все не так, – шепнул я, сдерживая вновь подступившую истерику. – Не в этом дело. Я бы чувствовал себя лучше, я бы справился, если бы не…

Альвин немного напрягся, но ничего не сказал, а только кивнул, чтобы я продолжал дальше.

– Это была случайность, – выпалил я. – Случайность. Я не знал, что так получится. Я просто…

Альвин встал из-за стола, налил стакан воды и дал мне в руки. Он не вернулся на прежнее место, а опустился около меня на колени, чтобы поймать мой взгляд, потому что я опустил голову.

– Что ты имеешь в виду?

Я быстро облизал пересохшие губы, сжал стакан с такой силой, что заболели пальцы.

– Это я его выпустил, – зашептал я. – Из-за меня он сбежал.

Тогда я рассказал ему все: о поисках ингалятора, о десятках одинаковых дверей, о том, как я выбрал не ту, о взгляде Ванденберга и его словах. Я вывалил на Альвина правду голую и неприглядную, ужасно стыдную – от начала и до конца.

– Вот как.

Он протянул ко мне руку, погладил по волосам.

– Это действительно случайность. Ты виноват не больше того человека, который вздумал проводить допрос, пренебрегая соответствующими мерами безопасности. Ванденберг был без наручников? Был. Черт, Лео, я понимаю, что ты винишь себя, но подумай вот о чем: ты не мог знать. В чем твоя вина? В том, что ты хотел помочь человеку? В том, что кто-то оставил серийного убийцу одного?

Я поставил стакан на стол, так и не притронувшись к воде.

– Если он снова начнет? – тихо спросил я. – Если снова начнутся убийства?

Это беспокоило меня больше всего. Даже больше того, что Ванденберг придет за мной. Я думал об этом часами. Эта мысль не давала мне покоя с тех самых пор, как все случилось.

Альвин вздохнул и поднялся с пола.

– Будем надеяться, что он не совсем ненормальный.

– То есть?

– Не думаю, что ему сильно нравилось торчать за решеткой. Окажись я на его месте, я бы предпочел залечь на дно. Я бы предпочел сделать так, чтобы обо мне все забыли.

– Я был бы ему благодарен.

– Кто-нибудь еще знает?

Я отрицательно помотал головой.

– Тогда давай договоримся. Если тебе будет совсем тяжело от этого, то приходи ко мне, хорошо?

Я вымученно улыбнулся.

– Зачем тебе это? Почему ты это делаешь?

Альвин закусил нижнюю губу, снова печально улыбнулся мне.

– Просто я понимаю, что это такое, когда ты не можешь… не можешь поговорить с окружающими о том, что тебя беспокоит.

Честно говоря, в тот момент я не сразу догадался, о чем он. Альвин всегда выглядел так, словно у него вообще нет никаких проблем. Потом до меня дошло: его отец.

– Да, – сказал я. – Хорошо, спасибо.

Мне стало легче. Я-то ожидал упреков, обвинений, но их не последовало. После этого разговора я понял, как на самом деле нуждался в человеке, с которым смогу поделиться своей тайной. Я знал Альвина достаточно давно, доверял ему, но не боялся его разочарования, поэтому он был идеальным вариантом. Я провел в квартире Фоссов еще несколько часов, делясь своими мыслями по поводу Ванденберга. Я рассказал Альвину обо всем, что успел прочесть об Этте и Майке, потому что этим мне тоже хотелось поделиться. Альвин выглядел впечатленным, но он не был напуган, и это помогало мне держаться на поверхности, а не идти ко дну окончательно. Он задавал вопросы. Я отвечал. Мы ломали головы над тем, где прятался Ванденберг, а то, что он прятался – теперь не вызывало у нас ни малейших сомнений. Около трех часов пришла мать Альвина, поэтому мы перебрались к нему в комнату, где еще немного поговорили насчет Ванденберга.

– На сегодня хватит, – осторожно сказал он вскоре, – а то опять не заснешь ночью. Давай-ка я лучше покажу тебе пластинки?

Хороший способ отвлечься. Следующие полчаса Альвин показывал мне свою коллекцию: двойные и одинарные конверты, черный, желтый, голубой винил, ярлыки с серебристыми названиями, красные полосы, белые ободки. У него были шестиугольные декоративные пластинки, пластинки с рисунками и текстами песен. Альвин любил все это почти так же, как фотографию. Я понял это по блеску в его глазах.

– Я быстро увлекаюсь, – сказал он, убирая пластинки обратно в конверты. – Иногда находишь что-то, что нравится, а потом у тебя щелкает в голове, и ты больше не принадлежишь себе.

На мгновение мне почудилось пламя в его взгляде – оно было настоящим и лизало рыжеватые ресницы.

– И чему же ты принадлежишь? – спросил я.

– Камере, – просто ответил он. – Музыке.

Альвин напомнил мне мою маму. Она тоже легко увлекалась – поэзией, скульптурой, театром, жила этим и не могла иначе. «Ведь это так важно – чувствовать, так важно любить прекрасное», – любила повторять она.

3

Домой я вернулся только к пяти, кинул рюкзак в коридоре и позвонил Бастиану. Его голос звучал несколько обиженно, потому что я ничего ему не объяснил и вообще пропал на целый день. Я сказал ему, что мне стало хреново, поэтому я вернулся домой и тут же лег спать, чтобы справиться с тошнотой и головокружением. Не то чтобы это было совсем ложью. Я ведь так и собирался сделать, пока не столкнулся с Альвином. С Бастианом мы говорили недолго, потому что в дверь позвонили, и я пошел открывать.

Это вернулся отец – он выглядел обеспокоенно и хмуро.

– Почему мне только что позвонил твой классный руководитель и поинтересовался о твоем самочувствии? – строго спросил он, стаскивая с рук черные кожаные перчатки.

Я поджал губы. Весь день пролетел для меня вспышкой, и я совсем забыл подумать над тем, что скажу отцу, когда он узнает, что я прогулял.

– Почему я только сейчас узнаю о том, что тебя не было в школе?

– Извини, – тихо сказал я. – Мне нужно было тебе позвонить.

– Неужели?

Я терпеть не мог, когда он говорил со мной таким тоном – спокойным, но твердым и холодным. Отец не сводил с меня взгляда, поэтому я пересказал ему ту же историю, которую от меня только что услышал Бастиан.

– Тебе все равно следовало мне позвонить. Нельзя было в таком состоянии идти домой одному, – отец говорил медленно, подбирая нужные слова. – Ты мог потерять сознание посреди дороги или еще что-нибудь. Это было опасно.

– Тогда почему меня выписали? Что мне надо было делать?

– Лео, выписаться из больницы – это еще далеко не все. Это не значит, что ты теперь полностью здоров. На твое полное восстановление уйдет еще много времени.

Я понуро опустил голову.

– Как ты сейчас себя чувствуешь?

– Уже лучше.

Мы прошли на кухню. Отец достал с полки фаянсовый чайник, насыпал туда зеленый заварной чай, залил водой.

– Посмотрим на твое самочувствие завтра, – сказал он, – если будешь чувствовать себя нормально, то пойдешь в школу, а я тебя немного провожу. Идет?

Меня не слишком-то прельщала мысль о том, чтобы меня провожали, но я понимал, что мне это было нужно.

– Идет.

Мы сели пить чай, и я снова и снова думал о нашем разговоре с Альвином, о том, что он сказал, как только узнал правду. Может, он был прав? Может, моей вины почти нет? Было бы здорово в это поверить, но ведь Альвина не было на моем месте, он не мог знать, как я себя чувствую, а чувствовал я себя паршиво.

Глава 6
Одержимость

1

– Если он не хотел, чтобы его поймали, то зачем оставлял цветы рядом со своими жертвами?

– Может, все иначе.

– О чем ты?

– Может, он хотел.

Мы с Альвином шли вдоль побережья Дуная. Я неотрывно смотрел в темную воду, на ее гладкую поверхность. Почему-то это зрелище вызывало у меня подспудное чувство тоски и легкого беспокойства, но взгляда отвести я не мог. Со дня нашего с Альвином разговора прошло почти два месяца. За это время я так и не отучился спать без света, но зато приобрел новую привычку – каждый понедельник и каждую среду встречаться с Альвином и бродить по окрестностям Регенсбурга. Он, закутанный в длинный черный шарф, рассказывал мне о фотографии, делился планами на будущее, но это было лишь вступлением, потому что в основном мы говорили о Ванденберге. Убил ли он своего отца специально? Что значили его слова, обращенные ко мне? Что он делает сейчас? Вопросов было много, но ответов не предвиделось. Меня подкупало то, что Альвин не важничал со мной, не строил из себя всезнающего взрослого. Он общался со мной так, словно мы были одного возраста, поэтому мне нравилось проводить с ним время – я мог ему довериться. Альвин хранил все мои тайны и никогда не задавал лишних вопросов. Он был удивительно внимателен и добр, проявлял интерес к моим словам и чуткость к моим эмоциям. Мы часто кормили уток, а если мне становилось холодно, то Альвин протягивал мне свой шарф и улыбался. «Не хватало тебе еще простудиться, Лео». В его присутствии мне было спокойно, я мог не бояться осуждения или того, что меня не поймут.

– Не знаю, – я пожал плечами. – В суде Ванденберг так и сказал, конечно, но мне кажется, что это как-то глупо. Ты так не считаешь? Я хочу сказать, что если бы я был на его месте, то тоже бы постарался убедить окружающих в том, что просто желал признания. Просто, чтобы досадить всем вокруг.

Альвин тихо рассмеялся. Из-за холодного ветра его щеки были раскрасневшимися. Он шел, погрузив руки в длинные карманы серого пальто.

– Над чем ты смеешься? – нетерпеливо спросил я.

– Ты нормальный, Лео, – сказал он, хлопнув меня по спине ладонью. – Не пытайся понять образ мышления такого человека, как Вальтер Ванденберг. Психопаты думают по-другому. Они весь мир видят иначе. Нам никогда не понять, что тогда творилось у него в голове. Я хочу сказать, может, Ванденберг видел во всем этом смысл.

Теперь я взглянул на Альвина иначе. До меня стало доходить, что он хотел сказать.

– Смысл?

– Ну да. Возможно, Ванденберг хотел сделать себе имя и войти в историю в качестве одного из самых опасных серийных убийц. Ты сам подумай: Джон Гейси, Тед Банди²³. Они у всех на слуху.

Я пожал плечами. Подхватил с земли камешек и бросил его в воду – он дважды прыгнул по ее поверхности, а потом пошел ко дну.

– Зодиак тоже у всех на слуху, разве нет? Только вот он так и остался на свободе. Других же поймали по глупости. Вряд ли смертная казнь была пределом мечтаний и Гейси, и Банди.

Альвин остановился и посмотрел мне прямо в глаза.

– Есть что-нибудь, чего ты еще не знаешь?

– Это у меня спрашиваешь ты? Человек, который даже о Караваджо²⁴ говорит так, словно когда-то знал его лично? Серьезно?

Альвин закатил глаза и двинулся дальше. Несколько секунд я смотрел ему в спину – прямая осанка, волосы заметно отрасли и слегка вились, ему бы не мешало постричься – и пошел следом.

– Я не хочу быть умным, потому что ум делает тебя депрессивным, – сказал он, когда я нагнал его.

– И чья это цитата? Кто это сказал? – насмешливо спросил я.

Альвин прищурился, хитро улыбнулся, а потом тихо рассмеялся.

– Энди Уорхол²⁵.

– Энди Уорхол, – повторил я, – ну конечно.

Иногда бывали дни, когда мы вовсе не говорили о Ванденберге. Такое случалось редко и служило своеобразной передышкой, потому что нельзя было постоянно говорить о серийном убийце и при этом оставаться в порядке. В один такой день я показал Альвину «Chaplin» – небольшое уютное кафе, куда мы часто ходили всей семьей.

– Мне здесь нравится, – сказал Альвин, осматриваясь по сторонам, когда мы расположились за небольшим столиком у окна.

Внутри было не очень много посетителей, поэтому нас быстро обслужили. Я заказал томатный суп с гренками, потому что проголодался после школы. Альвин ограничился кофе и, дожидаясь, когда его принесут, с видом знатока рассматривал фотографии и рисунки на стенах заведения.

– Знаешь, это единственное место, где драники подают со сметаной, – заявил я, лениво разглядывая меню, которое уже знал наизусть.

Альвин оторвался от созерцания портрета Чарли Чаплина в шляпе и перевел взгляд на меня.

– Что?

Он казался задумчивым.

– Драники, – повторил я. – В России их едят со сметаной, а здесь – с яблочным муссом. Мама всегда считала это самой большой немецкой странностью. Она страшно радовалась, когда нашла это место.

Альвин печально улыбнулся.

– Ты чего? – спросил я.

– Чудесный человек твоя мама, – вдруг сказал он, а потом обернулся к официанту, чтобы поблагодарить его за кофе.

– Так и есть, – тихо ответил я, когда Альвин вновь взглянул на меня. – Иногда она называет это кафе своим убежищем.

Альвин подпер щеку ладонью. На нем была одна из его идеально белых рубашек – ни одного пятнышка. Пиджак аккуратно пристроен на спинке стула.

– У каждого должно быть убежище. У тебя оно есть, Лео?

Я задумался. Мне было спокойно у него в квартире – среди белых рамок, подсвечников и орхидей в горшках, но вслух я об этом сказать не решился, поэтому просто пожал плечами.

– А у тебя?

– Есть одно такое место. Оно за городом.

Альвин рассказал мне о небольшом домике, похожем на заброшенную хижину лесничего.

– Я наткнулся на него лет пять назад, когда мы с классом ездили в лес на пикник. Мы играли в прятки, и я набрел на эту несуразную хижину. Увидел заржавленную крышу сквозь деревья, решил проверить, что это такое. Внутри не оказалось ничего, кроме старого прожженного дивана и разобранного книжного шкафа. Все это было на втором этаже. Первый – целиком завален какими-то старыми учебниками и тетрадями. Я думаю, что там какое-то время жили охотники. Не знаю? Там в стене огромное чучело оленьей головы. Я здорово перетрусил, когда увидел его впервые.

– И часто ты там бываешь?

– Не слишком, – Альвин пожал плечами, – но мне нравится там снимать. Помогает, когда совсем нет вдохновения. Как-нибудь покажу тебе снимки, идет? Там безумно красивые цвета. Очень глубокие. Лес в дымке, деревья такого чистого зеленого цвета, что начинает кружиться голова, а черепица на крыше кажется вовсе не ржавой, а красной-красной. Разумеется, если уметь снимать правильно. А я умею.

– Кто бы сомневался, – усмехнулся я.

На лице Альвина вспыхнула улыбка.

– Считаешь меня заносчивым?

Я смутился.

– Что? Нет. С чего ты вообще так подумал?

Он рассмеялся.

– Расслабься. Просто шучу.

В тот же день Альвин рассказал мне, что скоро уедет учиться в Берлин. Он оканчивал школу, его оценки были блестящими, поэтому я почти не удивился, но все равно расстроился. Я так привык к тому, что Альвин всегда рядом, что мне было трудно вообразить иное.

– Эй, – примирительно протянул он, касаясь моего плеча, – я все еще здесь.

Я вяло кивнул.

– Когда ты уезжаешь? В конце лета?

Он немного замялся.

– Думаю, что будет лучше, если я перееду где-нибудь в июле, чтобы привыкнуть к новому городу. Понимаешь?

Я понимал это, а еще понимал, что ночные кошмары не заставят себя ждать, а вернутся с новой силой, когда я останусь наедине с собственными мыслями.

Мы стояли около дома, уже успело стемнеть. Я немного замерз и молча дышал на раскрытые ладони.

– Порадовался бы за меня, – сказал Альвин с легким укором.

Я решил, что он обиделся, поэтому метнул на него быстрый взгляд. Альвин улыбался. Для него отъезд не был трагедией – что за глупость. Для меня же был.

– Я буду тебе писать, – серьезно сказал он, – и звонить.

– Ты обещаешь?

Я чувствовал растерянность и страх. Альвин был единственным, кто знал все. Я не был готов отпускать его. Слишком рано. Я чувствовал твердую землю под ногами лишь в его присутствии. Только Альвин мог спасти меня. Только ему было это под силу. Я поспешил отвести взгляд, потому что был не в силах смотреть на него. Судорожно сжал в кармане смятые старые чеки.

– Обещаю. Ты слышишь? Я тебе обещаю.

– Ладно тебе. Ты будешь учиться в университете. Вряд ли у тебя будет время на четырнадцатилетку, – тихо сказал я.

– Откуда такие мысли?

Я снова передернул плечами.

– Предчувствие.

– Тогда не верь ему, Лео.

Альвин бодро потрепал меня по плечу, и мы вошли в темный подъезд. Лампочка на первом этаже замерцала и погасла.

2

Может, Альвин чувствовал себя слегка виноватым – не знаю, но до самого июля он старался проводить со мной больше времени. Мы вместе выбирались на вечерние прогулки с Оскаром, ходили в кино и просто бродили по городу. Иногда к нам присоединялся Бастиан, который ничего не имел против новой компании. Мы втроем могли часами обсуждать любимые игры и книги, могли взахлеб смеяться над разной чепухой. Надо признать, что это шло мне на пользу. Я стал выбираться из лап депрессии, начал больше разговаривать и чаще улыбаться.

– Узнаю старого Лео, – однажды сказал мне Бастиан, когда мы брели вдоль парка. – Я рад, что тебе лучше, правда.

Я и сам был этому рад. Иногда на меня вновь наваливалась апатия, и тогда я, барахтаясь в болоте ненависти к себе, нашаривал телефон и звонил Альвину и Бастиану. «Может, в парк? В кино? Я слышал, что там сейчас идет тот глупый фильм. Мы обязаны взглянуть на это убожество». Почти всегда у них было на меня время, а когда не было, я цеплял к ошейнику Оскара поводок и шел с ним на длинную-длинную прогулку. Отец был загружен работой, поэтому я старался его не отвлекать. Иногда клиенты приходили к нему домой – тогда отец запирался с ними в кабинете, а я сидел у себя в комнате вместе с Оскаром, чтобы не мешать. Время от времени я чувствовал острую необходимость проверить, что известно о Ванденберге. Не произошло ли где новое убийство? Тогда мы вместе с Альвином склонялись над экраном ноутбука и одержимо прокручивали последние новости. Нет, ничего. Все в порядке. Тем не менее, за несколько месяцев у нас с Альвином скопился целый ворох распечатанных статей. Мы вновь и вновь перечитывали информацию о жертвах Ванденберга, снова и снова изучали все, что могли найти о мотивах серийных убийц. Это захватило нас с головой, мы приходили в ужас от той степени жестокости, на которую может быть способен человек. Мы были над пропастью, мы стояли на рельсах перед поездом, который с оглушительным ревом мчался на нас из темного тоннеля. Нас интересовал не только Ванденберг. Не он один. Мы с дотошностью вычитывали заметки об убийце с Грин-Ривер, о Генри Холмсе или «Докторе пыток», о Дине Корлле, которого прозвали «Кэндимэн» за то, что его семья владела кондитерской фабрикой. Нас интересовало все. Имеют ли серийные убийцы схожие внешние данные? Передается ли тяга к убийствам по наследству? Куда на самом деле исчезают без вести пропавшие?

Наше увлечение не было чем-то страшным или опасным. Где-то я прочитал, что людей заведомо привлекают такие вещи. Просто не все отдают себе в этом отчет. Не все готовы себе в этом признаться. Мы с Альвином превратили разговоры о преступниках в свое хобби. Иногда мы соревновались в том, кто найдет лучшую историю. Иногда мне снились плохие сны, но я никогда не говорил о них. Мы часто смотрели документальные фильмы, читали интервью людей, выживших после нападения. В шутку проходили тесты на социопатию. Мы были увлечены, но держали наш интерес в тайне. Никто об этом не знал. Даже с Бастианом мы предпочитали не делиться, и по этому поводу я ощущал некоторую вину, но вскоре убедил себя, что ему не будет интересно подобное. Не так, как нам. Я мог позвонить Альвину поздно вечером и сказать, чтобы он срочно прочитал что-то. Он мог сделать то же самое. Порой я оставался в квартире Фоссов на ночь. Наши родители никогда не были против. Они были рады, что я иду на поправку. Наши ночные посиделки затягивались до самого утра. Обычно мы спали на полу – стаскивали туда одеяла и подушки, брали что-то из еды на кухне, а потом до самого рассвета взахлеб делились историями, что успели прочитать накануне. Однажды Альвин разбудил меня посреди ночи. Мы начали смотреть какой-то фильм, и я заснул в самом начале.

– Ты в порядке?

Только тогда я понял, что насквозь вспотел. Меня бил озноб, а сердце сумасшедше колотилось.

– Все хорошо.

– Кошмары? Тебе снятся кошмары? – спросил Альвин, когда я немного пришел в себя. – Давно? Почему ты раньше не сказал?

– Нет. То есть… – я завернулся в одеяло, – обычно не снятся. Ничего такого.

Может, мне не стоило так сильно увлекаться историями о маньяках и серийных убийцах. Может, все это было плохой идеей. Тогда я не понимал, что лишь усугубляю свое и без того шаткое состояние. Тогда я не понимал ничего.

В середине июля меня охватила страшная тоска. Альвин уже поступил в университет и готовился к переезду, поэтому все мои сомнения и переживания вновь показали зубы.

– Лео, – говорил Альвин, укладывая в раскрытый чемодан чехол с камерой, – иногда я буду приезжать на выходные, а зимой буду здесь целый месяц.

– Хорошо.

Я сидел на подоконнике и болтал ногой, рассматривая беспорядок, который учинил в своей комнате Альвин в попытке собрать все самое нужное. Содержимое двух ящиков стола он вытряхнул на кровать – исписанные блокноты, старые открытки, разноцветные скрепки, стопки фотографий градом рассыпались по одеялу. На полу возвышались башенки книг и дисков. Альвин никак не мог решить, что из этого взять с собой. Вопросов у него не возникало только в плане одежды – ее он собрал довольно шустро.

– Ремарк или Диккенс?

Альвин присел на корточки возле книг. Он был в серой футболке со стертой надписью «The little things give you away».²⁶ В ней он выглядел как-то просто, очень по-домашнему, и казался мне другим человеком.

– Диккенс, – ответил я.

Когда Альвин не мог выбрать что-то одно, то он прибегал к моей помощи. Керуак или Маркес? Керуак. Плеер или IPad? Плеер. Кроссовки или кеды? И то, и другое.

– Диккенс… – эхом отозвался Альвин. – «Повесть о двух городах» или «Посмертные записки Пиквикского клуба»?

Я улыбнулся.

– Я понятия не имею, о чем эти книги.

Он улыбнулся мне в ответ.

– Я тоже.

– Тогда бери «записки».

– Как скажешь.

Альвин провозился еще около часа. Я наблюдал за тем, как постепенно пустеют полки, ощущая глупую грусть. Альвин защелкнул чемодан, выдохнул и пристроился рядом со мной на подоконнике. Я отлично помню это мгновение, которое растянулось в бесконечность: полупустая комната, запах скорой разлуки, едва прикрытые жалюзи – все пространство в полосах: игра тени и света. У меня тогда возникло чувство, что мы больше никогда не увидимся. Почему-то я не мог вымолвить ни слова, а все смотрел на Альвина, на три родинки на его левой щеке, на кожаный ремешок часов на запястье.

– Спасибо, – шепнул я. – Если бы не ты, то я бы… не знаю.

Громко говорить не хотелось.

– Ты бы справился, – тихо ответил Альвин. – Я знаю.

Мы снова замолчали. На кровати, в паре шагов от нас, лежала папка, набитая статьями и вырезками – всем тем, что мы так долго собирали.

– Что будем с этим делать? – спросил я.

На лице Альвина отразилось непонимание.

– То есть?

– Ты же не потащишь это с собой, правильно?

– Правильно. Оставлю дома. Почему бы и нет?

– Твоя мама?

Альвин поморщился.

– Она не роется в моих вещах. Боже, Лео, мы с тобой труп, что ли прячем?

Я хмыкнул.

– Извини. Это моя паранойя.

Он покачал головой.

– Я понимаю.

Альвин взял папку, распахнул шкаф с одеждой и закинул ее на верхнюю полку, а потом повернулся ко мне.

– У меня для тебя подарок вообще-то, – важно сказал он. – Я купил себе новую камеру, а тебе хочу отдать свою прежнюю. Она в полном порядке. Ты это и сам знаешь. Как раз подойдет для любителя.

Я немного опешил от удивления и медленно наполняющей меня радости.

– Ой… – выдохнул я. – Мне? Камеру?

– Ну да. Мне показалось, что тебе понравилось снимать на прошлых выходных, поэтому я подумал, что это будет хорошим напоминанием о себе.

В прошлую субботу мы ходили гулять в парк и пару часов потратили на съемку. Мне действительно это понравилось. Альвин учил меня, как правильно держать камеру, рассказывал, что нужно учитывать много мелочей, чтобы снимок получился хорошим.

– Спасибо, – выдохнул я. – Даже не знаю, что сказать.

– Скажи, что она не будет пылиться на полке.

Вместо ответа я улыбнулся и слегка толкнул Альвина в плечо.

3

Ровно через неделю, в среду, Альвин стоял у подъезда со своим большим черным чемоданом. Он наконец-то постригся. Нацепил солнечные очки. На плече у него болталась дорожная сумка. В машине его ждала мать, но Альвин медлил, потому что хотел попрощаться со мной и Бастианом.

Я чувствовал себя странно. Мне было и хорошо, и плохо одновременно. Я хотел, чтобы у Альвина все было хорошо, но вместе с этим мечтал, чтобы он вдруг передумал уезжать.

– Ага, спасибо, – сказал он, когда мы с Бастианом помогли затолкать чемодан багажник. – Я ведь наверняка что-то забыл.

Бастиан пожал плечами.

– Эта вещь будет не так важна, если ты правда ее забыл.

Альвин на секунду задумался, потом кивнул.

– Пожалуй, ты прав, – он вздохнул, положил ладони нам с Бастианом на плечи. – Присматривайте друг за другом, хорошо?

– Конечно, – кивнул Бастиан.

– Да, – сказал я. – Ты тоже будь осторожен.

Шарлотта высунулась из машины. Она была в летнем платье, маленькая, с копной кудрявых рыжих волос. Издалека ее запросто можно было принять за сестру Альвина, а не за его мать.

– Альвин, мы опоздаем, – позвала она.

– Тебе пора, – понуро сказал я.

Альвин чуть нагнулся, быстро обнял нас с Бастианом и пошел к машине.

Я вцепился в камеру у себя на шее, быстро поднес ее к лицу, чтобы сделать снимок. В итоге он получился смазанным, как весь тот июльский день. Альвин в профиль, в графитовой рубашке; с такого ракурса было отлично видно его легкую улыбку. Позади – расплывчатые пятна светофоров и людей.

Он уехал. Мы с Бастианом еще какое-то время постояли у дороги, а потом пошли немного прогуляться.

– Может, мы однажды тоже уедем, – сказал Бастиан, задрав голову в небо.

Мы сидели на старых покрышках недалеко от его дома и ели мороженое. Воздух казался колючим из-за жары.

– Я бы не хотел. Да и Альвин же не насовсем уехал.

– Кто знает.

– Он так сказал.

– Альвин тем более не может этого знать. Может, ему понравится в Берлине, и он захочет там остаться? – предположил Бастиан.

Мне не хотелось развивать эту тему дальше, поэтому я спросил:

– Куда бы ты поехал, если бы мог?

Бастиан задумался. Подтаявшее мороженое в его руках начало капать, он дернулся и чуть не слетел с покрышки. Я прыснул от смеха.

– В Австралию, – невозмутимо ответил Бастиан, – или в Англию, чтобы взглянуть на Стоунхендж.

– А в Австралию на кой черт? На кенгуру смотреть?

Бастиан хмыкнул.

– Ты сам-то, – сказал он, доедая мороженое, – куда бы поехал?

– В Италию, – ответил я, – или в Россию.

В маминых книгах я видел фотографии Везувия и Колизея и хотел взглянуть своими глазами на них и Пизанскую башню, попробовать настоящую пиццу, побродить по местным музеям, насладиться следами эпохи Возрождения. Россия привлекала меня по вполне понятным причинам. Мне хотелось узнать, чем жила мама до переезда в Регенсбург.

– А в Италию на кой черт? – передразнил меня Бастиан. – Макарон давно не ел?

Я фыркнул и щелкнул его по лбу.

– Квиты.

4

В пятницу маму отпустили домой. Ей стало лучше, поэтому врач согласился на то, чтобы выходные она провела в домашней обстановке. Отец привез ее на машине и помог лечь в кровать. Оскар тут же запрыгнул на постель и недоверчиво обнюхал мамину белую руку.

– Оззи, – шепнула мама, поглаживая его за ухом.

Это был второй раз, когда ей позволили отлучиться домой. Первый был в конце февраля – мне тогда исполнилось четырнадцать, и день рождения мы отметили вместе: в тишине и покое.

– Как ты? – спросил я.

У нее был несколько отрешенный вид. Я видел, что ей трудно сосредоточиться на моем вопросе.

– Ничего, – она улыбнулась. – А ты? Как твои дела в школе?

– Мама, сейчас лето, – сказал я дрожащим голосом. – У меня каникулы.

– Конечно. Каникулы, – она улыбнулась и посмотрела на меня с таким торжеством, словно ей удалось разгадать какую-то сложную загадку.

В комнату вошел отец с миской супа для мамы. Я тихо сидел рядом и смотрел, как она ест с ложки. Отец не торопил, был аккуратен и постоянно хвалил маму. Он не рассказывал ей про работу. Он говорил о том, как сходил в магазин и пытался пересказать, как идут дела у Андрея – они недавно созванивались. Оскар положил морду мне на колено, и я рассеяно провел ладонью по его теплой спине, пытаясь заставить себя не выпадать из реальности снова.

Позже я ушел к себе в комнату и рухнул на кровать, закрыв лицо руками. Я лежал так с четверть часа, стараясь дышать ровно. Мне нужно было отвлечься, нужно было ухватиться за что-то. Я рывком сел, поднялся с кровати и включил компьютер. Первой моей мыслью было найти какой-нибудь фильм, но я никак не мог решить, что посмотреть.

Сотни мыслей в голове. Черт, Лео, сделай уже что-нибудь. Тогда я впервые пожалел, что не забрал у Альвина нашу папку. Это было странно, это было неправильно, но то, что было моей самой главной головной болью, помогало мне абстрагироваться от остальных проблем и переживаний.

До глубокой ночи я сидел перед монитором, изучая дело Михаэлы Фидлер – последней жертвы Ванденберга. Михаэла была еще жива, когда ее нашли. Она скончалась по дороге в больницу, но перед смертью успела коротко описать напавшего на нее мужчину. Ванденберг не довел свое дело до конца, потому что его спугнула шумная компания подростков. Он оступился. У полиции ушло три дня, чтобы найти его.

– Лео?

Я помотал головой и открыл глаза. Рядом со мной, скрестив руки на груди, стоял отец. Кажется, я заснул, пока читал интервью девушки, которая первой заметила Михаэлу, истекающую кровью.

– Уже ложусь, – сонно забормотал я, а потом весь похолодел, потому что понял, что на экране все еще открыта статья о Ванденберге.

Я потянулся к мышке, чтобы закрыть вкладки, но отец оказался проворнее. Он строго посмотрел на меня и открыл историю браузера, которую я не успел почистить. Ему в глаза бросилось обилие сайтов, которые я успел посетить за последние пять часов.

Это был конец. Я закрыл глаза, зная, что за этим последует.

– Я тебя предупреждал. Разве нет? – спросил отец, и в его голосе я разобрал разочарование и беспокойство.

– Да, но…

– Мои слова для тебя просто пустой звук?

Я замотал головой.

– Лео, я работаю с этим. Я знаю, что это такое, и ребенок точно не должен читать подобное. Черт, я днями и ночами думаю, как тебе помочь, думаю, что мне такого сделать, чтобы ты стал чувствовать себя лучше, но ни один мой совет тебе не поможет, если ты продолжишь цепляться за то, что случилось!

Он повысил голос, но тут же опасливо посмотрел на дверь. В соседней комнате спала мама. Нельзя было ее тревожить.

– Если ты будешь продолжать в том же духе, то это не кончится хорошо, – отец заговорил тише. – Я не смогу тебя везде контролировать, поэтому ты должен понять сам. Понять и остановиться. Тебе кажется, что все под контролем, но ты зациклен. Ты этого не осознаешь, но это в действительности так. Я видел подобное много раз.

Он закрыл лицо ладонью, перевел дыхание и продолжил:

– Займись чем-нибудь. Выбери то, что тебе нравится. Альвин оставил тебе камеру, если ты помнишь. Почему бы тебе не опробовать себя в съемке? Лучший выход из ситуации – отвлечься. Я знаю, о чем говорю.

У меня дрожали руки. Мне было так стыдно, что я вновь заставил отца переживать. Он не заслужил всего этого. Наша семья переживала не самый простой период, и я точно не делал лучше.

– Прости.

– Тебе надо извиняться перед самим собой, – ответил отец. – Подумай над моими словами, Лео. Серьезно подумай.

Он ушел, оставив меня наедине с холодным светом монитора – на растерзание моим голодным демонам, которые таращились на меня из всех углов комнаты.

Часть вторая
Крещендо

Глава 1
Дежа вю

1

«Поменьше естественности – в этом первый наш долг. В чем же второй, – еще никто не дознался».

Это я прочитал в книге, которую забрал у матери из больницы. Сборник лекций Уайльда – ее любимый, подаренный когда-то давно кем-то из близких друзей – она больше не хотела ни читать, ни видеть. Вместе с ним я забрал книги по искусству и наш старый семейный альбом. Мама больше никого в нем не узнавала. На почве сахарного диабета у нее развилась деменция. Все свободное время мы с отцом проводили около ее постели, но с каждым днем маме становилось все хуже. Отец старался держаться, но за три года он постарел лет на десять – на его лбу пролегли морщины, а глаза утратили бывалый блеск. Я врал сам себе, что вскоре все наладится, образуется – мама поправится, а отец перестанет быть таким угрюмым и молчаливым. Я врал себе по привычке, потому что всегда прибегал ко лжи, чтобы не видеть очевидных вещей.

После больницы я все утро слонялся по душному Регенсбургу, пока, в конце концов, не рухнул на скамейку под раскидистым ясенем в парке. Я долго смотрел в одну точку, вспоминая обреченность материнского лица и слова ее лечащего врача – прогнозы не были утешительными. У нас было так мало времени, а я совершенно не представлял, что с ним делать – оно исчезало на моих глазах, выветривалось, увядало, как последние цветы лета. Ухватиться бы за них, спрятать у сердца, но никак. Все в этом мире смертно – и человеческое тело не исключение. От слабых материнских улыбок мое сердце рвалось на части, и я мог думать лишь об одном – только бы оказаться рядом с нею в момент, когда все случится.

Я прогулял школу, но меня это совсем не волновало. Последнее время я часто пренебрегал ею, не слишком сильно тревожась о последствиях. Я учился в выпускном классе, мне нужно было думать о своем будущем, но я не мог этого сделать, когда мое настоящее трещало по швам. Я казался самому себе чужим человеком, кем-то, кто совершенно не знает, что делать со своей жизнью. В начале года у меня были какие-то планы, задумки. Я хотел хорошенько приналечь на нужные для поступления на юридический факультет предметы, но к середине мая эта затея перестала казаться мне такой уж привлекательной.

К семнадцати годам у меня выработалась скверная привычка – прятаться за свою тревожность. Я привык, что всегда могу уйти в тень, отказаться от встречи, сославшись на то, что плохо себя чувствую. Я прибегал к этому так часто, что очень скоро у меня не осталось друзей, кроме Бастиана. Если честно, то я не то чтобы сильно об этом переживал, потому что он был единственным человеком, которого я хотел видеть в своем окружении. Рядом с ним мне не хотелось притворяться – ему были хорошо известны все мои чудачества, он научился угадывать мои мысли и всегда знал, когда меня стоит оставить в покое. К тому времени я почти перестал думать о Ванденберге, но из-за него я вырос параноиком – нервничал, когда оказывался в длинных коридорах, на ночь запирал квартиру на два замка вместо одного, уходил в себя на несколько дней перед рождественскими праздниками, иногда принимал снотворное, чтобы только поскорее заснуть. Я не думал о нем осознанно, но какое-то подспудное ощущение присутствия неизбежно преследовало меня; его тихий призрак всегда ступал за мной по пятам. Первый год был особенно тяжелым – тогда Альвин уехал в Берлин, и я остался наедине со своими страхами и мыслями. Однажды я заглянул к нему домой под предлогом, что хочу поискать в его комнате журналы о фотографии, и Шарлотта с радостью меня пустила, угостив ароматным чаем. Оказавшись в спальне Альвина, я так и не решился сунуться в шкаф за папкой, в которой хранились наши заветные записи. Вместо этого я схватил первый попавшийся журнал – их у Альвина были десятки – и выскочил за порог с колотящимся сердцем. Не так и сильно мне нужны были материалы о преступниках, которые мы успели собрать. Я тосковал. Мне нужно было что-то, напоминающее о днях, когда Альвин был в Регенсбурге, и мы проводили почти все свободное время вместе. Мы часто созванивались. Альвин рассказывал о новых приятелях, о вечеринках, о преподавателях, об уютном магазине пластинок, который он обнаружил совсем случайно, прогуливаясь как-то вечером по центру города. Прошлой зимой он гордо признался, что его фотографии с кампуса опубликовала местная университетская газета. В общем, дела Альвина, в отличие от моих, шли хорошо. Каждый раз, когда на том конце провода он рассказывал мне что-нибудь интересное, я закрывал глаза и представлял себе Берлин, воображал себе жизнь, которой у меня не было.

Май выдался особенно жарким; я расстегнул три верхние пуговицы на рубашке и запрокинул голову назад, рассматривая, как сквозь листву пробиваются яркие лучи солнца. На мгновение я ощутил себя под водой, все вокруг рассеялось, слилось в нефритовое пятно, переливающееся так быстро – до рези в глазах. Я сидел в оцепенении с полчаса, а потом решил позвонить Бастиану.

– Лео, у нас контрольная, – зашептал он в трубку, – на которой тебя, кстати, нет.

Я поморщился.

– Дописывай и приходи на наше место.

– Еще два урока.

– Окно в раздевалке, Басти.

Он утомленно вздохнул. До меня долетел старческий голос Винклера.

– Ладно, хорошо, – шепнул Бастиан и бросил трубку.

Я поднялся с лавки и направился к выходу из парка, прошел мимо детской площадки и улыбнулся старым воспоминаниям – мы с Бастианом проводили там все лето, когда были совсем детьми. На старой красной горке мы вырезали гвоздем наши имена, и я был уверен, что они до сих пор там остались. Теперь нашим прибежищем стала бетонная плита за кинотеатром – тем самым, где когда-то познакомились мои родители. На ней лежал старый матрас с пружинами, которые ближе к краю торчали в разные стороны. Не Бог весть что, но нам это место нравилось – мы чувствовали себя героями романов Керуака, болтали о жизни и смерти, о вечности, обсуждали разные мелочи, которые интересовали нас в то время, присматривались к цветным афишам кинотеатра и подолгу выбирали, на какой фильм пойдем в ближайшие выходные. Я тогда зачитывался Гинзбергом²⁷ и без конца его цитировал. В такие моменты я особенно сильно ощущал свободу и юность – ничто не могло меня удержать; я принадлежал сам себе и мигающему неону, который заливал пространство вокруг кинотеатра по вечерам. Мне нравилось возвращаться домой по улицам, живущим своей жизнью – где-то гремела музыка, где-то кто-то дрался или принимал наркотики, кто-то плакал, заламывая руки, кто-то сходил с ума или медленно умирал. Я шел мимо всего этого, был частью чужой жизни, просто прохожим, смазанным пятном на случайной фотографии. Жаркими летними днями мы с Бастианом лениво валялись на матрасе, пили холодную газировку или по банке пива; иногда нас накрывала иступленная истерика, и мы смеялись так долго, что у нас обоих начинал болеть живот. Вокруг разносилось тяжелое эхо, наши голоса отражались от стен кинотеатра, бились об окна, а потом устремлялись в небо. Вечерами мы, утомленные жарой, вели себя тише – перешептывались о чем-нибудь или в полном молчании смотрели на звезды. Мы были обычными подростками, частью истории, которую сами выдумали.

Я прождал Бастиана почти час. За это время я успел побродить вокруг кинотеатра, изучить пестрые афиши – ни один фильм мне не понравился. Я заглянул внутрь, взял нам по банке вишневой колы и развалился на матрасе, щурясь от яркого солнца. К тому моменту, когда Басти появился, я почти задремал.

– Черт, тебе так повезло, что ты не был в школе сегодня.

Я сонно разлепил глаза и взглянул на Бастиана. С тех самых пор, как Басти перестал носить вещи, которые покупала ему Клаудия, он стал выглядеть лучше. На свалку отправились безобразные рубахи грязных цветов и свитера с ужасным орнаментом. Им на смену пришли обычные футболки и рубашки, которые Бастиан покупал на деньги, вырученные с подработок – мы с ним время от времени расклеивали объявления и занимались выгулом чужих собак. За прошлое лето Бастиан заметно вытянулся, время заострило его скулы; ему приходилось постоянно зачесывать назад отросшие темные волосы, потому что в противном случае они спадали ему прямо на глаза.

Я зевнул, потянулся и ничего ему не ответил. Тогда Бастиан сел рядом и вытянул ноги вперед.

– Винклер сегодня спрашивал про тебя, – сказал он. – Опять собрался звонить твоему отцу и выяснять, что за важные дела у тебя могут быть, если ты пропускаешь занятия.

– Старый козел.

Я протянул Бастиану колу, открыл свою – она зашипела и запенилась. С минуту мы сидели молча, разглядывая косые трещины на бетонной плите.

– Как дела в больнице?

– Не особо.

– Мне жаль.

– Я знаю.

Бастиан действительно сожалел и переживал, поэтому всегда оказывал поддержку. Он был рядом и никогда ничего не требовал взамен. Он был тем другом, которого я вряд ли заслуживал.

Мы помолчали еще немного. Я подставил лицо налетевшему ветру, неторопливо покрутил банку в руках.

– Элла со мной не разговаривает, – признался Бастиан. – Опять.

Я покачал головой. Элла была девчонкой из параллельного класса, по которой Бастиан с ума сходил еще с начальной школы. Несколько месяцев назад он пригласил ее в кино, и она согласилась, но после сеанса Элла только и делала, что пыталась от него отвязаться. Это было видно невооруженным взглядом, но Бастиан не хотел мириться с очевидными вещами.

– Черт, за тобой столько девчонок бегает, а ты прицепился к этой Шмиц. Тебе достаточно просто посмотреть по сторонам.

Бастиан неопределенно передернул плечами, уныло посмотрел на меня, потом уткнулся взглядом в торчащие пружины матраса.

– Серьезно, Басти. Она и в тот раз пошла с тобой в кино, чтобы только досадить тому типу, с которым якобы рассталась. Не лезь ты в это. Мы с тобой давно решили, что школьные драмы нам не нужны.

Бастиан ничего не ответил, только смял пустую банку и швырнул себе под ноги.

– Не думаю, что это хорошая идея – бегать за тем, кому это все не нужно, – продолжал я. – Если бы она была заинтересована, то…

– Ладно, я понял.

Бастиан качнул головой и посмотрел на меня. Я заметил, что на переносице у него высыпали бледные веснушки.

– Надеюсь.

Он тяжело вздохнул и попытался улыбнуться.

– А ты что будешь делать? Винклер был настроен воинственно.

– Да пошел он, – ответил я. – Пусть звонит сколько влезет, а на его уроках я появляться чаще не стану.

Бастиан рассмеялся.

– Меньше месяца осталось. Скоро это все закончится. Можешь поверить? Школа и все такое.

– С трудом.

– Да, – согласился он, – мне тоже не верится.

Неожиданно этот разговор нагнал на нас какую-то тоску, и мы постарались перевести тему. Бастиан пустился в долгие рассказы о затонувших кораблях, и я с интересом слушал его, пригревшись на солнце и крепко зажмурив глаза, чтобы яснее видеть перед собой пробоины в корпусах из африканского махогани и ужас на лицах капитанов, чьи судна навсегда затерялись в глубоких водах.

2

За кинотеатром мы просидели до темноты. Когда я вернулся домой, то застал отца на кухне. Он, склонившись над маминой шкатулкой с драгоценностями, искал в ней что-то. Перед ним на столе лежали жемчужные серьги, серебряные цепочки, брошь в виде стрекозы – перламутровые крылья, голова из розового кварца.

– Ты опять прогулял школу? – спросил он, не поднимая головы.

– Я был у мамы.

– Я знаю, но это не оправдание. Ты сам прекрасно это понимаешь.

Он казался печальным, почти убитым горем. Я сел рядом.

– Что ты ищешь?

Отец поджал губы и посмотрел на меня.

– Кольцо, которое подарил твоей маме на полгода отношений. Я рассказал ей о нем, и она захотела взглянуть.

Он вытащил из шкатулки крошечные серьги и отложил их в сторону.

– Никак не могу найти.

– Она забыла? – тихо спросил я.

– Немного, – после недолгого молчания ответил отец и грустно улыбнулся, – но она все еще помнит, что я ее муж.

Он хотел сказать что-то еще, но не смог – его глаза заблестели, он плотнее сомкнул губы, чтобы только не заплакать в моем присутствии.

– Мы его найдем, – горячо пообещал я и кинулся в родительскую спальню.

Я лихорадочно рылся в маминых ящиках, мне на глаза попадались полупустые флаконы ее духов, заколки для волос, таблетки. Пару раз я наткнулся на старые открытки, которые рисовал для нее по праздникам. Кольцо я нашел в маленькой жестяной коробке из-под печенья, где мама хранила все самое ценное: свадебную фотографию, письмо Андрея, которое он написал ей из армии, мой самый первый рисунок. Когда я вернулся на кухню, глаза у отца были красными, а ресницы мокрыми. Я немного растерялся, но подошел ближе и крепко обнял его за плечи.

– Я нашел кольцо, пап.

Он кивнул и протянул ладонь – его пальцы слегка подрагивали.

– Я копил на него пару месяцев, знаешь, – со слабой улыбкой сказал отец. – Все боялся, что у меня так и не хватит денег.

Кольцо было тонкое-тонкое, как ниточка, посередине блестел один единственный камень – дымчато-лиловый аметист.

– Но ей ведь понравилось?

– Не то слово, Лео, не то слово.

Я сложил все драгоценности обратно. Их было не очень много, а половина и вовсе принадлежала моей бабушке со стороны отца – медальон-змеевик, тяжелый перстень с темно-зеленым камнем, несколько пар сережек. Мама редко носила что-то подобное, отдавая предпочтение простым маленьким кулонам и наручным часам.

Поздно вечером отец сообщил, что утром уедет на весь день по работе, и я кивнул, надеясь, что это поможет ему немного отвлечься.

– Не прогуливай завтра. Не хочу снова выслушивать нравоучения от твоих учителей, хорошо?

– Ладно.

– Не забывай выгуливать Оскара.

– Не забуду.

Он внимательно посмотрел на меня, словно хотел добавить что-то еще, но передумал. Всю ночь на кухне горел свет. Отец ходил туда-сюда, шуршал рабочими листами, гремел стаканами и тяжело вздыхал. Мне хотелось его утешить, но я не мог найти подходящих слов, потому что их не было.

3

На следующий день, вернувшись после школы, я потащил Оскара на прогулку. Дома стояла мертвая тишина, и я решил, что не вернусь туда до самого вечера. Я приучил Оскара к длительным прогулкам, поэтому он явно не был против и радостно вилял хвостом, когда мы спускались вниз по лестнице. У подъезда я встретил Шарлотту. Она поприветствовала меня, мягко улыбнулась и отвела рыжую прядь с лица в сторону. Я поздоровался в ответ, и мы немного постояли на тротуаре, обмениваясь последними новостями. Она рассказала мне о том, как идут дела у Альвина. Он должен был приехать домой в июле, и эта новость меня очень обрадовала. В свою очередь я поделился с Шарлоттой тем, как идут дела у мамы. Она помрачнела и сочувственно взглянула на меня. Мне меньше всего хотелось выслушивать от нее слова поддержки, поэтому я быстро – слишком быстро – попрощался и скрылся с Оскаром за ближайшим поворотом. Я знал, что дела обстоят хуже некуда, и окружающие тоже это знали, но все равно пытались как-то меня обнадежить. Мне было известно все, что они могли мне сказать, и это никак не могло мне помочь. Чтобы как-то отвлечься, я решил прогуляться до старой ратуши и побродить в ее окрестностях. Я двинулся вниз по улице, но Оскар шел неохотно и постоянно упирался лапами в землю, пытаясь меня остановить.

– В чем дело, приятель? – спросил я, а потом тоже остановился и прислушался.

Где-то совсем близко скандировала толпа. Я нахмурился и решил проверить, что происходит. Оказалось, что внизу улицы развернулась настоящая забастовка – люди в масках Гая Фокса и черных одеждах сбились в огромную кучу и громко кричали, размахивая транспарантами. Людей было много – не протиснуться. Где-то поблизости взорвалась дымовая шашка, и пространство заполнилось искрасна-рыжим дымом. Я занервничал, потому что я всегда чувствовал себя тревожно в ситуациях, когда не знал, что происходит. Я попытался прочесть, что написано на плакатах, но дым заполнил собой все. Люди потоком хлынули в мою сторону, и я рывком дернул на себя Оскара, боясь, что ему переломают лапы в такой давке. Кто-то дернул меня за рукав, я отпихнулся локтем, подхватил Оскара и ринулся прочь. Я ненавидел чувствовать себя так. Ненавидел возвращаться к состоянию удушающего страха за свою жизнь. Я шел очень быстро, вцепившись в Оскара. Мне было тяжело – он больше не был щенком, но я все равно держал его при себе.

Я пытался совладать с собой. Это обычная забастовка. Все в порядке – для Регенсбурга это даже не редкость. Люди постоянно высыпали на улицы, когда им что-то не нравилось. Успокойся, успокойся, Лео. Мы с Оскаром оставили кричащих людей позади себя, и я опустил его на землю. Оскар выглядел напуганным, ему явно не понравилась вся эта толчея. Он жался к моим ногам, поэтому я присел на корточки и потрепал его по голове, чтобы успокоить. Возвращаясь мыслями в этот день, я понимаю, что всю мою жизнь изменил обычный мотоциклист в красной спортивной куртке. Он промчался мимо нас с Оскаром на бешеной скорости – так быстро, что мы оба подскочили. Я крикнул мотоциклисту все, что о нем думаю, а когда опустил взгляд вниз, то Оскара у моих ног уже не было. Он рванул вперед. Впереди была только дорога.

– Оскар! – заорал я и сорвался с места, чтобы только поймать его.

Это не могло произойти снова. Нет, нет, черт, нет. Только не это. Я бежал, сломя голову, звал Оскара, но он меня не слушал. Впереди носились машины, светофор отчаянно пылал красным. Ноги меня не слушались, они казались ватными, но я продолжал бежать. Дорога была широкой, поток машин – диким; я вылетел на проезжую часть, и чуть не угодил под колеса черному «плимуту». Раздался оглушительный скрип тормозов, как в тот день, когда погиб Фрэнсис. «Плимут» сдал назад, оставляя на дороге длинные темные полосы – отпечатки колес. Я бросился влево и завертел головой в поисках Оскара, но его нигде не было видно. Со всех сторон на меня сыпались ругательства, машины тормозили под невообразимыми углами, каким-то чудом не врезаясь друг в друга. Впереди кто-то озверело сигналил, и я увидел Оскара, который петлял ближе к краю дороги. Я выдохнул с облегчением, но в следующую секунду меня парализовало от страха, потому что на Оскара летел огромный красный «мустанг», который явно не собирался останавливаться. У меня скрутило желудок, я побежал вперед и тут же налетел на какую-то машину, кубарем перекатился через ее капот и рухнул прямо на дорогу. На пару секунд я выпал из реальности, оглушенный болью, вспыхнувшей в правом предплечье и сплетением громких звуков.

Оскар!

Светофор загорелся зеленым, и движение остановилось. Покачиваясь, я поднялся на ноги и поспешил к тому месту, где только что видел свою собаку. Я до смерти боялся, что не успел.

– Эй!

Я обернулся на голос. У светофора стоял парень, а у него на руках сидел зашуганный Оскар. Я в жизни не испытывал такого облегчения.

– Спасибо, – выдохнул я, когда поравнялся с незнакомцем, и мы с ним отошли подальше от дороги.

– Гони деньги за свою шавку.

Я опешил.

– Чего?

– Если бы не я, то от пса бы ничего не осталось.

Передо мной стоял парень примерно моего возраста – коротко стриженный, худощавый, одетый в какие-то обноски; взгляд у него был тяжелым и гордым, а сами глаза – серыми, точно пепел на месте осенних костров.

– Чего уставился? Оглох что ли?

Он держался уверенно, смотрел на меня с вызовом, но вид у него был какой-то изнеможенный – губы в трещинах, лицо бледное. Я подумал, что он, должно быть, очень голоден.

– Слушай, я благодарен тебе за то, что ты спас мою собаку, но платить я тебе не стану. Что скажешь, если я угощу тебя пивом и карривурстом?²⁸

Он пристально посмотрел на меня, а потом пожал плечами.

– Валяй.

Его звали Ойгеном – он вяло представился мне, когда мы брели по узкому тротуару. Мы уже успели заскочить за теплыми карривурстами и пивом, которое при виде Ойгена нам продали без лишних вопросов. Оскар радостно бежал впереди, словно ничего не случилось.

– Дурной у тебя пес, – мрачно заметил Ойген, когда мы с ним уселись на ступенях заброшенного склада, где раньше хранились машинные запчасти.

Вокруг не было ни души, склад был наглухо заколочен, его окна и двери пестрели граффити. В воздухе пахло теплой травой, старой древесиной и пылью. Земля была усыпана окурками, на ней виднелись чужие следы.

– Он просто испугался, – возразил я.

– Ага, – Ойген открыл банку пива и отвел руку в сторону, чтобы не пролить на себя, – obosrat'sya i ne zhit' teper'.

Я не разобрал ни слова, но узнал речь – не мог не узнать!

– Это русский? Ты говоришь по-русски? – удивился я.

– Это немецкий? Ты говоришь по-немецки? – передразнил он, а потом закатил глаза. – Ну, говорю. И что?

– Ya tozhe.

Если Ойген и был удивлен таким поворотом событий, то виду он не подал.

– Вот как, – только и хмыкнул он, а потом сделал несколько глотков из банки. – У тебя нет акцента.

– Потому что я родился в Регенсбурге, – объяснил я. – Мой отец отсюда, а мама русская.

Ойген поставил банку на одну из ступеней, похлопал себя по карманам и вытащил пачку сигарет и зажигалку.

– А мои оба из России, – сказал он негромко в тот момент, когда я решил, что он уже не ответит. – Из Норильска. Знаешь такой город?

– Нет.

– Повезло. Там очень-очень холодно и грязно. Ну, знаешь, он типа один из самых загрязненных городов во всем мире, – сказал Ойген, закуривая. – А еще там есть черная пурга.

– Черная пурга?

– Ага, – кивнул он. – Это очень сильный ветер, при котором вообще ничего не видно.

– Давно вы переехали?

Ойген как-то нервно усмехнулся.

– Можно сказать и так.

Он протянул мне сигареты, но я отказался.

– Какие мы нежные, – фыркнул он.

По мере того, как пустели банки с пивом, мы разговорились. Я рассказал Ойгену о том, чем занимается мой отец, и он присвистнул. Хоть чем-то мне удалось его впечатлить.

– А твои родители? – спросил я, поглядывая на сигареты.

Идея закурить уже не казалась мне такой уж неправильной.

– Отец в основном тачками занимается, – ответил Ойген, а потом быстро добавил. – Тебе не кажется, что оно какое-то разбавленное? – он кивнул на пиво.

– Может быть.

Он так быстро перескочил с темы на тему, что я понял: он не хочет говорить о семье.

– Наверняка, – со знанием дела протянул Ойген.

Солнце уже садилось, налетел ветер, стало прохладно. Оскар, немного приуныв, лежал у моих ног, уткнувшись носом в лапы. Ойген курил одну за другой и дышал себе на ладони, чтобы согреться. Я заметил, что заусенцы у него на пальцах были обкусаны в кровь.

– В какую школу ты ходишь? – поинтересовался я.

Ойген посмотрел на меня, как на идиота.

– Я не хожу в школу.

– Закончил?

Он поморщился.

– Типа того, – сухо ответил он и вновь затянулся. – Выгнали.

– За что?

Ойген хрипло рассмеялся, провел ладонью по волосам. Я заметил, что уши у него слегка заостренные, как у эльфа.

– За несанкционированный поджог двери директора, – признался он.

– Серьезно?

– Ага.

– Черт, классно.

– Надо же было чем-то себя развлекать, а?

Мы посмотрели друг на друга и взорвались пьяным хохотом. Оскар взглянул на нас с явным недоумением, а потом принюхался к пакету, который все это время лежал рядом со мной.

– Мы забыли про чертовы карривурсты! – я хлопнул себя по лбу.

– Давай их сюда, – поторопил меня Ойген. – Жрать до смерти хочется. Как твоя рука, кстати? Ты здорово через капот перелетел.

– Нормально, – сказал я, понимая, что рука действительно перестала болеть.

Граффити – девушка с голубыми волосами, облупившийся череп, выцветшие зигзаги, лицо Сальвадора Дали – въелись мне в память за несколько часов, проведенных возле склада. Мы задержались на его ступенях до глубокого вечера. Я окоченел, но мне так нравилось сидеть у склада и разговаривать о всем подряд, что уходить совсем не хотелось.

– Ага. Вот так правильно, – сказал Ойген, когда я докурил первую в своей жизни сигарету. – Не забывай только вдыхать, когда затягиваешься.

Я кивнул, потушил сигарету о стену и швырнул бычок себе под ноги. У меня немного плыло перед глазами. Кончики пальцев приятно онемели, и я несколько раз потер ладонями о джинсы.

Ойген косо улыбнулся и широко зевнул.

– Ты когда-нибудь стрелял? – бодро спросил он.

Я вопросительно изогнул брови.

– Понятно, – фыркнул он. – Научить?

– Э-э… – я растерялся. – Сейчас?

– Чтобы мы тут убили кого-нибудь на пьяную голову? – он покрутил у виска пальцем. – Потом.

Я несколько раз моргнул.

– У тебя оружие есть?

– Ну да, – он передернул плечами, словно не видел в этом ничего странного. – Не совсем у меня, правда. Оно отцовское.

– Зачем твоему отцу оружие, если он занимается машинами?

Ойген закатил глаза и мучительно простонал.

– Некоторые люди любят охоту. Соображаешь?

– И ты умеешь стрелять?

– Ага, – ответил он с гордостью.

– Тогда… Было бы здорово, если бы ты меня научил.

– Ага, – снова отозвался Ойген, потом шмыгнул носом и поежился. – Ладно, нам пора идти.

Мы начали собираться, и Оскар заметно оживился. Он запрыгал вокруг нас и завертел хвостом. Ойген вдруг наклонился к нему и крепко поцеловал в лоб.

– Будь хорошим парнем, Оззи, – сказал он, пригрозив ему пальцем.

Я вздрогнул. Оззи. Мама звала Оскара только так.

Домой мы возвращались около получаса. Если бы не Оскар, который изо всех сил тянул меня вперед, наша прогулка затянулась бы еще минут на двадцать. Мы с Ойгеном обменялись телефонами, и он скрылся в полуночном свечении фонарей. Оказавшись около дома, я первым делом задрал голову вверх, нашел окна нашей квартиры и выдохнул с облегчением – света не было, а это означало, что отец еще не вернулся. Я поднялся на второй этаж, открыл дверь, ввалился в квартиру и зацепился взглядом за свое отражение в зеркале. Я был растрепан ветром, взвинчен и пьян. Очень хотелось спать. Я быстро накормил Оскара, ополоснул лицо холодной водой и на заплетающихся ногах добрел до кровати, чтобы проспать в ней крепко-крепко до самого утра. Той ночью ни одного кошмара мне не приснилось.

Глава 2
То, что произошло в фургоне

1

Прошел месяц или около того – наступил июнь, и к тому времени я успел сдать экзамены и закончить школу. На выпускном я не задержался надолго, проторчал там пару изнурительных часов – душный пиджак, ботинки, галстук-удавка – и покинул тесный павильон. Бастиана я тоже звал с собой, но он в это время разговаривал с Эллой, поэтому остался там, в гнетущей дымке школьного праздника.

Я перелез через кованую изгородь кафе, в котором мы отмечали выпускной, зацепился за острый шпиль и распахал рукав пиджака. Ойген встретил меня простуженным смехом и жидкими аплодисментами. Он ждал меня на обратной стороне.

– Школу закончил, а перелезать через заборы так и не научился, – сказал он и покачал головой.

Ойген заткнул сигарету за ухо и хлопнул меня по плечу ладонью – он никогда не жал руку, а всегда ограничивался похлопываниями по спине или плечу, сопровождая их быстрыми ухмылками.

– Пошел ты, – беззлобно ответил я, вынимая из-за пазухи ломтики курицы, замотанные в ленту выпускника. – Держи.

Ойген осклабился, когда увидел, что я принес для него, глаза его заблестели. Я с самого первого дня нашего знакомства заподозрил, что он явно не доедал. Ойген был тощий, как палка, с кожей какого-то серого нездорового цвета. Его одежда – черная мотоциклетная куртка поверх рваной футболки и мятые джинсы – висела на нем; на запястьях выпирали косточки. Я больше никогда не спрашивал Ойгена о семье, но знал, что он живет с отцом. Я подозревал, что там не все гладко, но у меня хватало такта не задавать лишних вопросов. Мне казалось, что семья – больная тема для Ойгена. Тема, которой мне касаться не стоит. Я беспокоился за него. И тогда, в тот вечер, когда мы с ним сидели прямо на бордюре около дороги – он молча жевал, а я стягивал с шеи ненавистный галстук – вновь ощутил эту тревогу.

– Слушай, – сказал я, – что насчет того, чтобы как-нибудь посидеть у меня?

Ойген облизал пальцы и насмешливо посмотрел на меня.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Почему это?

Ойген свел на переносице светлые брови, потом расслабился и тихо хмыкнул.

– Потому что твой отец выставит меня за порог, – уклончиво ответил он.

– Да нет же, – возразил я.

– Послушай, я знаю, что у тебя в голове, но… Не нужно, хорошо?

– Не нужно чего?

Он вновь посмотрел на меня – его взгляд был серьезным и глубоким, длинные ресницы придавали ему выразительности.

– Я в порядке, Лео.

В воздухе пахло дождем, я нервно комкал в руках свой галстук, чувствуя, что краснею. Мне не хотелось, чтобы мои слова звучали так, как воспринял их Ойген. Я совсем не имел в виду, что ему нужна помощь. Я не ожидал, что он отнесется к этому предложению именно так. Боже, я так плохо знал его в то время.

– Где твой друг? – спросил Ойген, когда пауза затянулась.

– Он остался там.

Ойген вздернул бровь, потом выудил из-за уха сигарету, щелкнул зажигалкой.

– Из-за девчонки что ли?

Я неопределенно повел плечом.

– Красивая?

– Мне не нравится.

Ойген протянул мне пачку, но я отказался. Теперь у меня были свои сигареты. Когда я вытащил из кармана брюк «Lucky Strike», Ойген как-то странно на меня посмотрел.

– Не думал, что ты так скоро.

– А я быстро увлекаюсь, – бросил я, а потом вдруг задумался, пытаясь вспомнить, где уже слышал эту фразу.

За кафе мы проторчали минут сорок, а потом побрели куда-то вперед – мимо тенистых деревьев, мимо детей, объедающихся мороженым, мимо стариков, сидящих на покосившихся лавках с книгами в руках. Тучи над нашими головами успели рассеяться. Дождь так и не начался.

Я все думал над словами Ойгена. Он был прав. Отцу совсем не нравилось, что я провожу так много времени в его компании. Не то чтобы он знал Ойгена лично, но был наслышан о нем от моего классного руководителя: «Знаете, а Лео снова сбежал с последнего урока с тем несносным мальчишкой Келлером!» или «Мне кажется, ваш сын попал под дурное влияние, вам стоит обратить на это внимание». Ойген и правда был несносен – бесстрашный, наглый, сам себе на уме. Я никогда не знал, что у него в голове; не мог угадать, что кроется за его злыми усмешками и стылым взглядом. В этом отношении он напоминал мне дворового пса: невозможно предвидеть, что он сделает в следующую минуту – укусит или нет? Только со временем я научился читать Ойгена по одному только движению плеч, по повороту головы, стал понимать, что написано у него на лице, вглядываясь в его напряженную спину. Что же мне удалось разузнать об Ойгене за первый месяц нашего знакомства? Во-первых, он вечно мерз – постоянно растирал ладони с воспаленными заусенцами, вечерами кутался в куртку и шмыгал носом. Во-вторых, ненавидел вокзалы. Истинная причина такой ненависти открылась мне лишь несколькими годами позже. В-третьих, Ойген кормил дворовых собак и котов, чесал их за ушами и давал им клички. В-четвертых, он не принимал никаких сокращений собственного имени. В-пятых, он умел драться – беспощадно и жестко – и не умел останавливаться; лицо у него вечно было в синяках и кровавых разводах. И самое главное: Ойгена боялись. Вокруг него всегда образовывалась мертвая зона, холодное пространство пустоты. Наши сверстники никогда не смотрели ему в глаза, ребята помладше опасливо обходили стороной, а взрослые бросали в сторону Ойгена неодобрительные взгляды. В августе ему должно было исполниться восемнадцать, но выглядел он не младше двадцати.

Было кое-что еще, что не менее важно: он был первоклассным стрелком и учил меня всему, что знал сам. У Ойгена был «Heckler & Koch P2000»²⁹ – с ним мы и упражнялись в небольшом перелеске, сокрытом от чужих глаз строем ровных ив. На теплом ветру, в окружении стрекота мелких жуков, мы лупили по банкам, подвешенным к деревьям. Ойген объяснял мне, как правильно держать пистолет, как нужно стоять, как следует целиться. Первое время я нажимал на курок слишком сильно, поэтому часто попадал мимо цели. Ойген обычно стоял чуть поодаль и скалил зубы, но иногда он терял терпение и вставал позади меня, чтобы направлять. В моей памяти весь тот июнь – это зной, дрожащий воздух, красные пыльные закаты, пистолет в руках, чужое дыхание за спиной, холодные пальцы по запястью.

– Сосредоточься, Лео, – твердо говорил Ойген. – Не спеши и не дави так на курок.

Голый пустырь – коричное пятно между деревьев в лесу – стал нашим домом на все лето. Мы звали это место полем или пустошью и постепенно обустраивали его. Я притащил из дома старые диванные подушки и маленький складной столик, а Ойген где-то раздобыл переносной фонарь. Мы приходили на пустырь утром, чтобы пострелять, а к концу дня, пьяные и расхристанные, долго смаковали сигареты и спорили о чем-нибудь до хрипа в горле. В один такой вечер Ойген вдруг вытащил из кармана перочинный нож и потребовал, чтобы я положил ладонь на траву. У меня перед глазами плыло, но я повиновался – растопырил пальцы и стал ждать, что будет. Тогда Ойген начал медленно втыкать нож между моих пальцев – лезвие скользило совсем рядом, утопая в траве на короткие мгновения. Я не сводил с него глаз, но не дергался. Постепенно Ойген увеличивал скорость – быстрее, быстрее, быстрее. Я чувствовал лезвие кожей, но знал, что Ойген не промахнется. Мы молчали, в какой-то момент я перестал улавливать движения, лезвие превратилось в размытое пятно.

– Черт, ты действительно доверяешь мне, – сказал Ойген, когда закончил. – Это может быть опасно.

Он взглянул мне прямо в глаза. Я ничего не ответил – только кивнул. Я в самом деле ему доверял.

Лето тянулось медленно, словно авангардный фильм в замедленной съемке. Внезапный смех, когда смеяться было не над чем; круговорот цветов: черно-белые дни сменялись дурманом красок, перерастающих в пульсирующую головная боль. Я почти не появлялся дома, и это беспокоило отца. Он не раз пытался вызвать меня на разговор, но я всегда увиливал – врал, что иду к Бастиану, а сам со всех ног несся к пустоши, чтобы встретиться с Ойгеном.

Мы тряслись от смеха, пили амаретто, которое я вынес из дома – нам не нравилось, от ликера несло прелой вишней, но мы все же его пили. Ойген, с провалами серых глаз, нервный, взвинченный, взахлеб рассказывал разные истории. Он нес какую-то околесицу, но я все равно его слушал, вращая стеклянными глазами. Было жарко-жарко, мы лежали на траве. В воздухе расплывалось марево; перед нами горел костер, в который мы швыряли сухие ветки.

– Черт возьми, стою я, значит, у барной стойки, пью третью стопку водки, а в этот момент внутрь влетает целый отряд людей в форме. Клянусь, я первый раз видел, чтобы наркоту кидали прямо сверху! Со второго этажа прямо вниз летели таблетки и пакетики со всякой дрянью. А швыряющие… они стояли с круглыми глазами и дергались, хотя музыку давно выключили. Она все равно им была не нужна, они просто не могли прекратить двигаться, это было похоже на нервный тик.

Я перевернулся на живот, подпер голову обеими руками и уставился на Ойгена.

– А ты пробовал когда-нибудь?

Он почесал переносицу. Лицо у него снова было в фиолетовых разводах после очередной драки.

– Дурь-то? – он потрогал болячку на губе языком. – Пару раз всего, а больше и не нужно. От наркотиков тупеют.

Я был не слишком удивлен этому открытию, поэтому просто пожал плечами.

Однажды поздно вечером, когда нас в очередной раз развезло, я рассказал Ойгену про Ванденберга, если точнее – стыдливо признался, что меня все еще не отпустило до конца.

– У меня до сих пор перед глазами его лицо. Столько лет прошло, а я все равно об этом думаю. Понимаешь меня? – я уставился на далекие звезды. Они казались мне странными и чужими, поэтому я поспешил перевести взгляд на что-то более досягаемое – обвел глазами пустырь, смятые банки из-под пива и остановился на лице Ойгена. – Мне просто хочется, чтобы все это закончилось, но я не знаю, как отпустить то, что случилось. Не знаю, как отпустить тот день. Безумие какое-то…

Ойген понимающе хмыкнул, переложил пистолет из ладони в ладонь, посмотрел в чернильное небо, потом мне за спину – на искривленные силуэты деревьев.

– Знаешь, моя мать пустила пулю себе в голову, когда мне было пять лет.

Ойген вдруг поднес пистолет к правому виску и ломано улыбнулся. Я дернулся в его сторону, чтобы забрать ствол, но Ойген отстранил меня рукой.

– Я сидел с ней в комнате, а она подошла ко мне, попросила прощения и велела быть… как это… horoshim mal'chikom.

Я мигом протрезвел и смотрел на Ойгена во все глаза. Он продолжал играть с пистолетом, держа самого себя на мушке. Сердце бешено колотилось у меня в груди. Я боялся пошевелиться.

– Потом она застрелилась, – он вдруг посмотрел на меня и спокойно стал рассказывать дальше. – Звук выстрела до сих пор стоит у меня в ушах. Мне даже показалось, что я оглох на мгновение. Она упала на пол, а я все смотрел и смотрел, как вокруг ее головы растекается кровь, как ореол у святых. Ты прав, потому что думать об этом действительно безумие.

Я был поражен до глубины души и ошеломленно смотрел на Ойгена, который выглядел гораздо спокойнее обычного.

– Почему она это сделала? – тихо спросил я.

Он пожал плечами.

– Кто знает?

Оцепенение спало; я снова потянулся к Ойгену и осторожно забрал пистолет из его влажных холодных рук. Его трясло – я видел, но мне не приходило в голову, как его подбодрить. Я просто сидел рядом и был готов выслушать все, что он захочет мне еще рассказать, но Ойген молчал.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – сказал он после долгой паузы.

Тем холодным вечером Ойген впервые предстал предо мной беззащитным и чувствительным – тем Ойгеном, которого я пока не знал. Всю обратную дорогу мы молчали. Ойген был раздражен, наверное, злился на себя за то, что позволил себе быть слабым, но, на мой взгляд, его рассказ был проявлением мужества, а не слабости. На прощание он ничего мне не сказал – только быстро качнул головой и исчез в глухой темноте, как и всегда. Небо той ночью дрожало от дождя, и я все переживал: добрался ли Ойген домой. Его мобильный молчал, я нервничал, всерьез собираясь выскочить на улицу и отправиться на его поиски, но так и заснул с этими мыслями, потому что все еще был пьян.

2

В конце июля, когда зарядили дожди, Ойген впервые привел меня к себе. Его домом оказался старый покосившийся фургон, чьи колеса утопали в жухлой траве. Он стоял на окраине, чуть поодаль кладбища старых машин, поэтому вблизи то и дело встречались старые покрышки и битое стекло. Земля вокруг фургона была сухой и растрескавшейся, словно в пустыне. Внутри обстановка была не лучше – пустые бутылки, разбросанная одежда, пол в окурках и каких-то бурых пятнах. На входе стоял зеленый диван, на котором, по всей видимости, спал Келлер-старший. На высокой картонной коробке напротив дивана ютился крохотный переносной телевизор. Редкие полки пестрели разномастным хламом – блоками сигарет, старыми журналами, пластиковой посудой. На крохотной кухне с трудом помещалась грязная плита со сломанной решеткой, а стола и вовсе не было. За окнами виднелись верхушки сухих деревьев и змеи гудящих черных проводов. Пространство вокруг дышало костистой запущенностью и одиночеством.

Обычно мы находились в фургоне в строго отведенные для этого часы – примерно с обеда и часов до семи вечера, потому что в это время отца Ойгена обычно не было дома.

– Он ненавидит чужаков, – сказал как-то раз Ойген, когда мы с ним развалились на прожженном диване перед телевизором.

Показывали «На игле», и мы в полном молчании слушали простые истины Марка Рентона³⁰, который переживал на экране не самый лучший этап своей жизни. Когда фильм закончился, Ойген стал объяснять, как действует крэк. Я слушал его с ленивым интересом, пытаясь нашарить на полу новую банку пива, но мне все время попадались только пустые.

– Знаешь, что самое странное из всего этого дерьма? – спросил Ойген, пуская в потолок дымные кольца, – кокаиновые букашки.

Я громко фыркнул.

– Чего?

Он ухмыльнулся.

– Когда ты настолько сильно обдолбался, что тебе кажется, словно у тебя жуки ползают по коже.

Меня слегка передернуло, и это не укрылось от Ойгена. Мы лежали валетом – его ступня упиралась мне в ребра, и я все пытался отодвинуться, но места на диване и так было мало.

– Испугался?

– Еще чего, – недовольно отозвался я.

– Я же вижу, что испугался, – не унимался он.

Тогда я не придумал ничего умнее, чем выплеснуть пиво Ойгену в лицо. Он замер на мгновение, а потом вдруг резко сел и ударил меня кулаком в нос. Я тут же почувствовал на верхней губе что-то теплое.

– Ты мне нос разбил, придурок!

– Лучше бы ты мне тоже в морду дал вместо того, чтобы поливаться этой дрянью, которую мы пытаемся называть пивом!

Он быстро хлопал мокрыми ресницами и возмущенно смотрел на меня. Я пытался остановить кровь. Со стороны, наверное, мы выглядели полными идиотами, поэтому не выдержали и хрипло рассмеялись.

Ойген вдруг оцепенел и велел мне заткнуться.

– Что такое? – шепнул я.

Он покачал головой, крепко схватил меня за руку и потащил за собой. Спотыкаясь о пустые банки и прочий хлам, мы двигались к стенному шкафу. Больше я ничего не спрашивал, потому что и сам слышал рокот мотора перед домом и чьи-то громкие голоса. Мы спрятались в шкафу. Ойген вжался в стену, я – в Ойгена. Быстрым шепотом он велел мне не издавать ни звука.

Дверь фургона распахнулась – внутрь ввалились какие-то люди. Сквозь хлипкие жалюзийные дверцы шкафа я разглядел, что это были мужчины. Двое из них держали под руки третьего – он был в крови и не мог стоять на ногах самостоятельно. Четвертый встал ко мне спиной, скрестив руки.

– Ну? – спросил он, – разве хорошо сдавать своих, Леннарт?

Избитый мужчина, по всей видимости, Леннарт, задергался и замотал головой.

– Я не хотел, Рольф, честное слово, но у меня не было выбора! Меня конкретно прижали…

– Слышали, парни? Его конкретно прижали!

Рольф был высокий и поджарый. Я не видел его лица, но каким-то образом он все равно вселял в меня страх. Ойген у меня за спиной крепко впился пальцами в мое плечо. Мне было трудно дышать, но я старался держать себя в руках.

– Что же нам с тобой делать? – Рольф подошел вплотную к несчастному, а потом со всей силы ударил его в живот.

Леннарт застонал, а я почувствовал, что содержимое моего желудка отчаянно просится наружу. Все мои внутренности сжались, а конечности похолодели. Пространство сузилось до размытого пятна перед моими глазами. Ойген сильнее сдавил мне плечо, и я выгнулся ему навстречу, прикусил губу, чтобы не зашипеть от боли, но это помогло немного прийти в себя.

Мужчина с темно-рыжими волосами что-то шепнул Рольфу на ухо. Последний выругался, засучил рукава рубашки.

– Ты слил наш товар, Леннарт. Так не делают.

– Я понял. Я все понял, боже, Рольф, у меня ведь жена…

– Твоя жена ушла от тебя! – презрительно бросил Рольф. – Пытаешься на жалость давить? Не пойдет.

– У меня есть деньги. Я…

– Черта с два у тебя что-то есть, – вмешался рыжий. – Столько слов, а на деле ни хрена.

Леннарт совсем отчаялся. Он стал говорить что-то сбивчивое, едва различимое. Четвертый мужчина, что молчал до этого, рассмеялся и покачал головой.

– Как заговорил! По дороге-то совсем другое лепетал.

Я разобрал сильный акцент в его голосе.

– Они все так делают, Матеуш, – отозвался рыжий, – пока не теряют надежду.

Наступила тишина. Рольф шагнул вперед и вцепился пальцами Леннарту в подбородок.

– Надежда – такая штука, которую терять нельзя, но даже ее можно обрести вновь, а вот доверие – нет.

Рыжий и Матеуш одобрительно закивали.

– Кончаем его? А?

Рольф шмыгнул носом, потом сплюнул прямо на ковер. Рыжий заметно оживился. Улыбка на его лице была такой широкой, словно он получал небывалое удовольствие от происходящего.

Я замер от ужаса. Ойген за моей спиной тоже не двигался, но дыхание его было спокойным и размеренным. Мое же рвалось наружу вместе с протестующими криками, но я молчал, царапая внутреннюю сторону ладони короткими ногтями. В шкафу было жарко, от ряда грязных рубашек пахло пивом и потом, но я почти не замечал этого.

Леннарт вновь попытался что-то сказать, но слова его заглушили звуки ударов. Его избивали втроем; безжалостно топтали ногами и пинали по лицу. Леннарт кричал, но кто мог его услышать в такой глуши? Очень скоро я догадался, чем на самом деле были бурые пятна, которые я недавно заприметил на ковре. В фургоне регулярно кого-то избивали.

Я быстро повернул голову, придался к Ойгену чуть ближе и пересохшими губами взволнованно шепнул ему в ухо:

– Они же убьют его! Нужно что-то сделать!

Ойген взглянул на меня, как на безумца.

– Не надо ничего делать. Это мой отец, – отозвался он так тихо, что я еле его услышал.

– Тем более!

Ойген вздохнул и покачал головой.

– Его не избивают. Он бьет.

3

Мы просидели в шкафу еще с четверть часа. К тому времени Леннарт перестал издавать какие-либо звуки. Он лежал лицом в ковер и не шевелился. Оставалось только гадать: жив он или нет.

– Забирайте это дерьмо из моего дома, – приказал Рольф таким тоном, словно говорил о мешке мусора, а не о человеке.

Мужчины повиновались и выволокли Леннарта на улицу. Рольф закрыл за ними дверь и повернулся к шкафу.

– Вылезай оттуда, Ойген, – резко сказал он.

У меня внутри все сжалось. Ойген чертыхнулся сквозь зубы и толкнул дверцы. На лице Рольфа отразилось неподдельное изумление, смешанное со злостью, когда он меня увидел.

– Это еще кто?

Мы выбрались из шкафа и в полном молчании стояли перед Рольфом. От нас несло накануне выпитым пивом и сигаретами. Я вспотел, у меня дико стучало в висках. Ойген стал что-то объяснять отцу, а я не мог отвести взгляда от кровавых пятен на полу и стенах. Очнулся я лишь в тот момент, когда Рольф схватил Ойгена за локоть и потащил в самую маленькую комнату фургона. Я ринулся следом – воображение рисовало мне жуткие сцены. Ойген уперся ладонью мне в грудь и уверенно покачал головой.

– Все нормально.

Я недоверчиво посмотрел на него. Ойген ответил мне строгим взглядом и еще раз повторил, что все в порядке.

– Не смей дать деру, – велел мне Рольф, а потом скрылся вместе с сыном за перегородкой.

У меня кружилась голова, я рухнул на диван и зажмурился. Меня трясло, чувствую надвигающийся приступ паники, я впился пальцами в обивку дивана и стал считать про себя. Я решил, если Ойген не вернется на счет «десять», то я вмешаюсь – и будь что будет.

До десяти я досчитать не успел. Из-за перегородки показался Ойген. Я тут же вскочил с дивана и подлетел к нему.

– Нормально, – сказал он.

Я заморгал.

– Нормально? Они убили его или что?!

– Тише, Лео.

Он усадил меня обратно на диван.

– Давай только без паники, хорошо? – спросил он, заглядывая мне в глаза. – Насчет того, что тут происходило… Ты ничего не видел, ладно?

– Но я видел.

– Лео.

Он смотрел на меня со смесью мольбы и раздражения.

– Я объясню позже.

– Нет, ты объяснишь сейчас, – возразил я.

Ойген вздохнул и обернулся, чтобы убедиться, что Рольфа все еще нет в комнате.

– Мой отец… Он занимается кое-чем.

– Чем же?

– Слушай, давай мы обсудим это позже. Не сейчас.

– Ты издеваешься?

– Это не совсем легальные вещи.

– Например?

Ойген понизил голос до едва различимого шепота.

– Он перевозит кое-что за границу.

– Наркотики?

Он затряс головой.

– Нет.

И тогда я догадался.

– Оружие.

Ойген кивнул.

– Оружие.

Я молчал, поэтому он продолжил:

– Пожалуйста, не говори никому. Забудь о том, что здесь происходило.

Он впервые просил меня о чем-то.

– Что теперь будет? – спросил я. – Он как-то накажет тебя? Из-за того, что мы все это время были здесь. Ты пострадаешь?

Ойген всерьез удивился.

– Что? – переспросил он. – Черт, Лео, нет.

В этот момент к нам вышел Рольф. В его руках было мокрое полотенце, которым он смывал с лица кровавые разводы. На вид отцу Ойгена было лет сорок. В глаза мне бросилось его лицо, покрытое шрамами, среди которых особенно выделялся только один – тот, что змеился по левой скуле. Карие глаза Рольфа казались почти черными, что в сочетании с густыми бровями придавало его образу нечто демоническое. В его темных волосах я заметил несколько седых прядей.

– Пиво осталось?

Ойген кивнул и бросил отцу банку с пола. Рольф поймал ее, открыл и сел в кресло рядом с диваном.

– Значит, ты и есть тот самый Лео, – он пробуравил меня взглядом.

Я кивнул.

Рольф протянул мне руку для рукопожатия. Пальцы у него были длинными, ногти – грязными. Я немного помедлил, но пожал его широкую ладонь, стараясь не думать, что несколько минут назад на ней была кровь другого человека.

– Зови меня Рольф, – сказал он, пристально меня рассматривая. – Ойген ведь тебе объяснил, что не нужно трепать языком, верно?

Я снова кивнул. Внутри у меня до сих пор все дрожало, но глаза слипались из-за количества выпитого и пережитого потрясения.

– Вот и отлично. Я не люблю, когда лишнее болтают. Как твоя фамилия, говоришь?

– Зачем она вам?

Рольф усмехнулся, сделал большой глоток пива.

– Обычный интерес.

– Ветцель.

– Ветцель, – повторил он. – Не знаю таких. Это скорее хорошо, чем плохо.

– Это чертовски хорошо, – вставил Ойген. Он стоял чуть поодаль, прижавшись плечом к дверному косяку, и курил.

– Он прав, – Рольф кивнул в сторону сына, потом в несколько глотков прикончил пиво и поднялся с кресла. – Мне нужно уладить кое-какие дела, – сказал он. – Вернусь поздно.

Перед уходом Рольф оставил пустую банку на столе и велел Ойгену прибрать беспорядок.

– Тебе нельзя домой, – распорядился Ойген, когда за Рольфом закрылась дверь. – Отец тебя в жизни из комнаты не выпустит, если увидит в таком состоянии.

Он был абсолютно прав. Я почти не стоял на ногах и был встревожен до предела. Мы улеглись за перегородкой, в маленькой комнате, где было спальное место Ойгена – пара ватных одеял, устилающих пол.

– Давно он этим занимается? – спросил я в наступившей тишине.

Ойген пожал плечами. Он забросил ноги прямо на стену и таращился в окно на темнеющий кусок неба.

– Достаточно, – ответил он, немного подумав. – И ни разу не попался.

– Ты не похож на него, – заметил я, припоминая покрытое щетиной смуглое лицо Рольфа. – Совсем.

Ойген закинул руки за голову.

– Потому что я приемный, – ответил он. – Я не говорил?

– Нет, – пораженно отозвался я.

– Я же сказал, что я из Норильска. Рольф сильно похож на русского?

Я коротко усмехнулся.

– Вообще-то да.

Ойген фыркнул.

– Понятия не имею, где мой настоящий отец. Рольф дал мне больше, чем… Ну, знаешь, настоящие родители.

– Как ты к нему попал?

Ойген поморщился.

– Давай потом расскажу. Спать до смерти хочется.

Мне в голову пришла одна мысль.

– Слушай, – оживился я, – как тогда правильно звучит твое имя?

Послышался тяжелый вдох.

– Evgenij, – произнес Ойген по-русски.

Я заулыбался.

– А-а, так ты Zhenya.

Он нахмурился и слегка толкнул меня в плечо.

– Меня зовут Ойген.

– Ладно-ладно, я понял.

Мы проговорили еще совсем немного. Я кое-как написал отцу сообщение, что останусь на ночь у Бастиана.

– Почему Рольф так легко отнесся к тому, что я все видел? – спросил я, лежа с закрытыми глазами.

– Я сказал ему, что учу тебя стрелять, а он ответил, что рад, что у меня теперь есть друг, ну, типа, – сонно отозвался Ойген.

Он с головой зарылся под свое одеяло.

– Как думаешь, а этот Леннарт…

– С ним все в порядке, – отозвался Ойген таким тоном, что я сразу понял: в порядке ничего быть не могло.

Он заснул быстро и спал крепко, а я еще долго ворочался. Моя тревожность была гораздо сильнее сонливости, как в то время, когда я был ребенком. Я всю ночь прислушивался к шорохам и скрипам, мне казалось, что все слишком просто. Если Леннарта забили до смерти, то я теперь – опасный свидетель, которого нужно убрать.

Около двух часов ночи я услышал, как открылась входная дверь, меня обдало волной ужаса. Шаги приблизились, в комнату заглянула высокая тень, но исчезла так же быстро, как и появилась.

4

Я спал урывками, поэтому за ночь только измучился, а не отдохнул. В восемь утра за перегородку заглянул Рольф. Он увидел, что я не сплю и поманил меня за собой. Я посмотрел на Ойгена, спящего у стены, и с тяжелым сердцем поплелся за Рольфом. Я успокаивал себя тем, что бояться мне нечего – я же пережил эту ночь, а это значило, что утром мне тем более ничего не угрожало.

Я умылся прямо на кухне – ледяной водой из-под крана. Рольф предложил мне холодное пиво, но я отказался.

– Есть тосты, – сказал он, кивнув на гору поджаренного хлеба в тарелке со сколами.

Я взял один ломтик и уселся на диван. Рольф занял место рядом. На нем была потрепанная, но свежая клетчатая рубашка. При свете дня он казался не таким устрашающим, как это было накануне вечером.

– Вчера мы с тобой не поговорили нормально.

– Вчера вы были немного заняты, – отозвался я, а потом прикусил язык.

Не самая лучшая манера общения с предполагаемым убийцей, но Рольфу моей ответ понравился. Он ухмыльнулся.

– Теперь понимаю, почему вы с Ойгеном поладили, – сказал он. – У него никогда не было друга, поэтому я рад, что он нашел его.

– Тот человек…

Рольф вздернул бровь.

– Что он сделал? – осторожно спросил я.

– Скажем так, – он потер переносицу, – Ленни поступил, как последний кусок дерьма.

Я хмыкнул.

– Будет лучше, парень, если ты будешь держать это при себе, – спокойно сказал Рольф, но в его глазах сверкнуло что-то такое, что напомнило мне Ванденберга.

– Я уже это понял.

– Надеюсь.

Нас прервал Ойген. Он прошел на кухню, налил себе воды прямо из-под крана, громко звякнул ключами.

– Мы уходим, – решительно бросил он вместо приветствия.

Меня не нужно было уговаривать. Мы покинули фургон за считанные секунды и до конца дня ни разу не заговорили о случившемся.

Глава 3
Проблемы с самоконтролем

1

Как и говорила Шарлотта, ее сын вернулся в последних числах июля. Альвин принес с собой запах университетских коридоров, истории о буднях в общежитии, переполненном фотографами и художниками, коробку свежих полароидных снимков, на которых были запечатлены студенческие посиделки – потрескивание лесных костров и полупьяные улыбки. Альвин почти не отличался от себя прежнего. Он в обычной манере улыбался, щурился, говорил непринужденно, но появилась в его облике какая-то изможденность, вымученность, под глазами лужицами пролегли светло-лиловые тени.

– Я же студент, Лео. Скоро ты тоже им станешь и вообще перестанешь чему-либо удивляться, – тихо рассмеялся Альвин, когда я поинтересовался о его самочувствии.

Тем вечером мы с отцом были приглашены на ужин к Фоссам. Шарлотта приготовила спагетти под соусом «болоньезе», картофельный суп с запеченной сливой и медовое печенье. Мы расположились на кухне, и это было шагом в прошлое – в бледно-белоснежное пространство, увешенное фотографиями, пропитанное запахом кофе с корицей.

Шарлотта, раскладывая столовые приборы, оживленно пересказывала сыну последние новости. Альвин устало вздыхал, но продолжал вежливо улыбаться и отвечать на материнские вопросы. Радио на подоконнике играло «Dust in the Wind»³¹. Я перегнулся через спинку стула, чтобы сделать чуть тише.

– Тебе с чем-нибудь помочь? – спросил отец, когда Шарлотта водрузила на руки огромное блюдо со спагетти.

Она смешно наморщила веснушчатый нос, тонко улыбнулась и покачала головой – рыжие волосы рассыпались по плечам огненными змеями. Шарлотта почти не изменилась за последнее время, она все также напоминала мне ирландскую Дану³² – было в ней что-то свободное, почти дикое, но сглаженное ее природной мягкостью. Она улыбалась, как добрая волшебница из сказок. Когда мы с Альвином были младше, Шарлотта принимала участие в большинстве наших игр – будь то прятки, карты или нинтендо (однажды она несколько часов пыталась пройти вместе с нами одну из игр «Кастлвании»³³). Я любил Шарлотту за ее открытость, за ее готовность помочь любому, за ее ласковый характер. Ее глаза всегда были грустными. Она была несчастна, но причина такой тоски мне, ребенку, была неведома – да и позже я мог лишь догадываться о ее причинах.

– Теперь все готово, – сказала Шарлотта, разглаживая складки на скатерти. – Милый, выключи плиту, пожалуйста, печенье готово.

Альвин повернулся, выполнил просьбу матери, а потом взглянул на меня.

– Ты так вымахал, черт возьми, – сказал он, накладывая спагетти себе в тарелку.

Вместо ответа я закатил глаза и скривил губы. Не так уж сильно я успел «вымахать» за то время, что мы не виделись. К тому же я имел привычку сутулиться, что немного убавляло мне роста.

Первую половину вечера мы слушали истории Альвина. Он рассказывал об улицах Берлина, о долгих лекциях и трудных экзаменах, о конкурсе на лучшую фотографию курса, где занял второе место, уступив какой-то девушке.

– А ты надумал, куда будешь поступать? – Альвин указал на меня вилкой. – Что тебе интересно?

– Юриспруденция, – ответил я. – Уголовный профиль или что-то вроде того.

Альвин слегка нахмурился и смерил меня оценивающим взглядом. Он исхудал – понял я – сделался каким-то долговязым.

– Я тоже был удивлен, – сказал отец, потрепав меня по волосам, – но он настоял.

– Мне казалось, что ты пойдешь по стопам Ульриха, – добродушно заметила Шарлотта, – или Анны. Ты ведь разбираешься в искусстве, нет?

– Разбираюсь – сильно сказано, – я пожал плечами. – Так, знаю кое-что.

– Он скромничает, – заговорщицки шепнул отец.

– Вовсе нет, – хмуро ответил я. – Зачем учить то, что тебе и так легко дается? Разве не лучше разобраться в том, о чем понятия не имеешь?

Альвин вопросительно выгнул бровь.

– Потому что легче добиться успеха в том, в чем у тебя талант?

– Это да, – я кивнул, – но я имею в виду, что об искусстве я могу прочесть самостоятельно, а…

– Анна потратила много лет на учебу, – возразил отец.

– Да, но я к тому, что…

Я почувствовал, что не могу больше продолжать. Со мной иногда такое случалось – я останавливался посреди улицы, потому что не было сил идти дальше, порой бросал дела, предпочитая не доводить их до конца.

– Ничего, – я снова уткнулся в тарелку.

Шарлотта достала из холодильника бутылку вина, разлила его по трем бокалам и в нерешительности взглянула на отца.

– Лео тоже будет? – спросила она.

Отец кивнул, но предупредил:

– Только немного.

Я едва сдержал саркастичную ухмылку, вспоминая наши посиделки с Ойгеном, пустые банки из-под пива, опустошенную флягу виски, что принадлежала Рольфу.

Следующие полчаса беседа протекала оживленно и довольно мирно. Отец и Шарлотта вспоминали свои студенческие годы и делились разными историями. Солнце за окном садилось, и под его преломленным светом волосы обоих Фоссов казались цвета ржавчины. Я выпил два стакана вина, и меня немного разморило.

Отец обратил внимание на газету на краю стола, встряхнул ее и быстро пробежал взглядом заголовок.

– Так-так… Звериное бешенство добралось и до Берлина.

– Что такое? – спросила Шарлотта.

– Лисы. Пару бедняг пришлось убить.

– Ох, – огорченно вздохнула Шарлотта, – как жалко.

– Что ж, животное не виновато, но иногда это единственный выход, – отец потер подбородок.

Альвин ткнул меня локтем в бок и кивнул в сторону коридора. Мы поблагодарили Шарлотту за ужин и переместились в комнату Альвина. В ней ничего не изменилось, она была заполнена пустотой и одиночеством – было заметно, что в ней никто не живет. У стен по-прежнему громоздились коробки с кое-какими вещами, под потолком и на стенах были развешены фотографии, на полках ровным строем лежали пластинки.

– Значит, у вас там по улицам бешеные лисы бегают? – спросил я.

Альвин прикрыл дверь и рухнул на кровать.

– Вроде того, – зевнул он. – Знаешь, какой первый признак лисьего бешенства?

– Какой же?

Он приподнялся на локтях – меланхоличный и утонченный – взглянул на меня.

– Они совсем не боятся людей.

Я присел на край кровати и подогнул под себя ногу.

– Обычно лисы никого к себе не подпускают, – добавил Альвин. – Совсем.

Мы немного помолчали. В тишине можно было различить голоса отца и Шарлотты, которые о чем-то спокойно беседовали.

– Посмотри-ка, что я привез.

Альвин свесился с кровати и вытащил из лежащей на полу дорожной сумки светло-голубую пластинку с изображенным на ней причудливым замком.

– Знакомься, это Bröselmaschine!³⁴ – восторженно сообщил он. – Одни из лучших ребят в своем стиле.

– Что у них за стиль? – поинтересовался я, принимая из его рук пластинку, чтобы лучше рассмотреть ее.

Над старым замком летали бабочки с красными крыльями, а у его подножья тянулись сюрреалистичные гитары.

– О, мой юный неопытный друг, как много тебе еще предстоит узнать, – улыбнулся Альвин. – Что-нибудь о краут-роке слышал? Ну, о капусте?

– М-м… – неопределенно промычал я, чувствуя себя идиотом, – нет?

Альвин усмехнулся.

– Так я и знал, – он снова растянулся на коричном покрывале. – Это довольно интересное направление, экспериментальная музыка, понимаешь?

– А почему капуста?

– Потому что немцы у многих ассоциируются с квашеной капустой, отсюда и появился так называемый капустный рок. Bröselmaschine напоминают Боба Дилана и Джоан Баэз, – Альвин мечтательно прикрыл глаза. – Хиппозные начала, кельтские легенды, флейта и меллотрон³⁵, мандолина и гитара. Давай поставим?

Альвин забрал у меня пластинку, поднялся с кровати, подошел к проигрывателю и поднял наверх пылезащитную крышку.

– Я все спросить хотел, – начал он, удерживая пластинку за торец. – Как там камера поживает? Фотографируешь?

– Иногда пытаюсь, – ответил я.

Пытался. До того, как начал практиковаться в стрельбе вместе с Ойгеном. Последнее время мне стало совсем не до фотографии.

– Получается?

Альвин зафиксировал пластинку на поворотном диске и слегка надавил на нее. Не отрывая от него взгляда, я передернул плечами.

– Не уверен, у меня не очень хорошие фотографии, но их много.

– Если эти снимки что-то для тебя значат, то они в любом случае хороши.

Заиграла музыка – не очень громко, с темной хрипотцой, плавно. Я действительно распознал ирландские мотивы, нечто фолковое, ужасно традиционное – зеленые холмы, окутанные туманом, рыжие девушки с венками на головах.

– Нравится? – спросил Альвин.

Я кивнул. Мне правда нравилось.

Мы немного послушали музыку, потом покурили в открытое окно.

– Тебе все еще снятся кошмары? – спросил Альвин, разглядывая пустую дорогу. – Как твое… самочувствие?

– Бывает, что снятся, но гораздо реже, чем раньше, – негромко признался я, стряхивая пепел в темноту. – Я в порядке.

– Надеюсь. Я все время чувствовал себя виноватым, потому что оставил тебя в таком состоянии.

Я удивленно взглянул на него, но он все еще смотрел в другую сторону.

– Я был не один.

– Не один, но я был единственным, кому ты доверился.

– Эй, – я заглянул ему в глаза. – Ты помог мне, хорошо?

Он слабо улыбнулся, но в его взгляде было что-то очень печальное.

– Хорошо.

Мы выбросили бычки на дорогу, и Альвин осторожно закрыл окно.

– Слушай, – мне в голову вдруг пришла одна глупая затея. – Все наши заметки. Они ведь сохранились? Давай взглянем?

Альвин пришел в некоторое замешательство.

– Я думал, что ты давно все забрал.

– Я хотел, но как-то не вышло.

– Тогда все до сих пор на своем месте. Ты уверен, что тебе это нужно?

Я помолчал. Ответ знали мы оба. Мне совершенно точно не надо было вновь погружаться во все это, но есть вещи, которым невозможно противостоять. Я видел, что Альвину моя идея не понравилась, но он не стал протестовать. Мы распахнули двери шкафа и стали шарить ладонями по самой верхней полке.

– Черт, никак не дотянуться, – бросил Альвин. – Нужен стул.

Я скинул вещи с единственного стула в комнате на кровать и подтащил его к шкафу. Альвин быстро забрался на него, заглянул на полку.

– Тут все пылью заросло, – сказал он. – Так, где же… Ага, нашел.

Мы сели на кровать. Альвин – как хищная птица цепкими когтями – перебирал пожелтевшие листы. Скучающее выражение его лица сменилось восторженным. Он столь близко подносил к глазам наши записи, словно надеялся прочесть что-то меж строк.

– Мы на самом деле были так помешаны на всем этом? – тихо спросил я, разглядывая распечатанный портрет Петера Кюртена³⁶.

– Похоже на то.

– С ума сойти можно.

Альвин пристроил подбородок у меня на плече.

– А кто сказал, что мы нормальные?

– Твоя правда.

Мне казалось, что материала было меньше, но оказалось, что в свое время мы раздобыли много всего: копии писем Ричарда Рамиреза, фотографии жертв Теда Банди, статьи о массовом убийстве в «Колумбайне», о бойне в школе Бата³⁷, о Джеймсе Холмсе³⁸ и Чарльзе Старквезере³⁹, криптограммы Зодиака, информацию о преступлениях Вальтера Ванденберга и многое-многое другое. Преступления повергали нас в трепетный ужас, мы чувствовали отвращение, смешанное с любопытством, нам хотелось понять, что заставляет людей совершать такое. Что способно толкнуть человека на убийство? Если разобраться – много чего. Эмоционально-глубокие потрясения, скука, голод, острая нехватка ощущений, обезличенные чувства и их потеря. Причину можно найти всегда.

– Все нормально? – спросил Альвин чуть позже, когда мы закончили разбирать записи.

– Да, – ответил я. – Думаю, что да.

2

На следующий день я пересказывал вечерние события Ойгену. Мы сидели на верхних скамьях школьного стадиона. Пусть в школу я теперь не ходил, но стадион всегда был открыт, поэтому ничего не мешало мне и Ойгену расположиться на местах болельщиков. Я ждал Бастиана, а Ойген составлял мне временную компанию – к вечеру у него были дела.

– Это было так странно. Мне казалось, что мы больше никогда не вернемся к этому, но… Я даже не могу толком объяснить, что почувствовал, когда…

– Ты можешь помолчать? – достаточно резко перебил меня Ойген. – Мне сейчас не до твоего фанатичного детского увлечения.

Он делал затяжку за затяжкой. Сигарета дрожала между его пальцами.

– Моего фанатичного детского увлечения?

Ойген тяжело вздохнул, покачал головой и зажмурился.

– Извини, – сказал он сквозь зубы.

Еще при встрече я понял: с ним что-то не так. Ойген был взвинчен, постоянно дергался и слишком много курил. Когда я поинтересовался, что случилось, он только поморщился и отмахнулся.

– У тебя все в порядке? – снова спросил я.

Ойген уставился на поле, где тренировалась школьная футбольная команда, и молчал. Его бледные губы были обветренными и шелушились, под глазами отчетливо проступали синяки – он плохо спал этой ночью или не спал вовсе. Маниакально-лихорадочным движением Ойген комкал пальцами рукава серой толстовки с выцветшим изображением рыси, в которую был одет.

– Отец попросил меня кое о чем, – ответил он.

– О чем?

Ойген потушил сигарету о скамью и бросил себе под ноги – там уже образовалась горка окурков.

– Хочет, чтобы я переговорил с одними людьми вместо него.

Я не поверил своим ушам.

– Чего-чего?

Ойген крепко сжал мое плечо.

– Тише, – спокойно попросил он. – Не хватало еще, чтобы нас тут услышали.

Я кивнул. На такой высоте никого, кроме нас не было, но я подозревал, что у Ойгена на нервной почве начала развиваться паранойя, а мне это было слишком хорошо знакомо.

– Почему он не может заняться этим сам? Что это вообще за люди?

– Ему нужно уехать на пару дней, чтобы встретиться с другими заказчиками. Он доверяет мне. Я справлюсь.

– Это тоже заказчики?

Ойген шмыгнул носом.

– Ну да.

– И чего они хотят?

– Перевезти ящик глоков⁴⁰ и еще что-то по мелочи.

– Твою мать, Ойген, – выдохнул я. – Ты согласился?

Он промолчал.

– Если тебя поймают, то посадят лет на десять.

– Ты думаешь, я не понимаю? – взъелся он. – Только у меня нет выбора. Мне придется это сделать. Если не сейчас, то потом, потому что я обязан Рольфу всем, и он теперь надеется на меня.

Я попытался взять себя в руки.

– Ойген, это же безумие. Серьезно.

Он посмотрел на меня таким взглядом, что я понял – лучше мне заткнуться.

– Какой у тебя план?

– Сегодня нужно подготовить машину, придумать, где буду прятать стволы, а завтра поеду на сделку.

Происходящее казалось слишком нереальным. Одно дело – стрелять по банкам в лесу и просто дурачиться, но ввязываться в грязные дела Рольфа – другое.

– Куда нужно будет все доставить?

Ойген снова закурил.

– Пока не знаю. Отец говорит, что в Нюрнберг⁴¹. Вроде бы.

В спокойной обстановке школьного двора рассказ Ойгена казался мне нелепым. Может быть, он заметил тревогу на моем лице, потому что протянул мне сигарету, позволил затянуться и попросил расслабиться.

– Помочь тебе с машиной сегодня?

– Нет, – он отрицательно покачал головой, – но ты можешь оказать мне другую услугу.

– Какую?

– Вечером, после того, как я уеду, не светись на улице, ладно?

Я медленно кивнул.

– Ты – мое алиби, – сказал Ойген, стряхивая пепел с сигареты.

– Только будь осторожен, ладно?

Ойген криво улыбнулся.

– Так трогательно, – фыркнул он. – Сейчас расплачусь.

– Я серьезно.

– Все путем, Лео.

Ойген посмотрел на меня. Его холодный уверенный взгляд был попыткой провести меня, но я все равно видел, что он нервничает. Ойген вновь отвернулся и принялся рассматривать футболистов.

– Такие идиоты, – раздраженно заметил он.

– Ветцель!

К нам приближалась Элла Шмиц – светлые волосы растрепаны, тушь размазана по щекам. Она быстро поднималась к нам, но замерла примерно на полпути и замахала руками.

– Тебе чего? – недовольно крикнул я.

– Там… За школой… – она не могла отдышаться. – Герт сейчас убьет Бастиана!

Я вскочил на ноги, а за мной и Ойген. Не сговариваясь, мы рванули вниз по лестнице за Эллой.

– Кто такой Герт? – спросил Ойген, когда мы бежали вниз по ступеням.

– Ее бывший парень, – ответил я и чуть не споткнулся, но Ойген удержал меня от падения.

Мы быстро покинули стадион, оставив Эллу далеко позади.

3

Герт был гораздо мощнее Бастиана и выше примерно на голову, поэтому Басти значительно уступал в схватке. Мы застали их на заднем дворе школы. Герт скалой возвышался над Бастианом, который хрипло сплевывал кровь на траву; у него был подбит глаз, под губой зияла ссадина.

– Майер! – крикнул я.

Герт обернулся и прорычал:

– Отвали отсюда, Ветцель!

– Лео, я справлюсь сам, – бросил мне Бастиан. – Уходи!

Он еле стоял – ему хорошо досталось. Я больше не стал терять ни минуты – ринулся на Герта, ударил его в лицо, но он не пошатнулся, а только схватился за нос ладонью. На его пальцах показалась кровь.

– Сукин сын! – рявкнул он. – Сказал же, чтобы ты…

Договорить он не успел, потому что на него налетел Ойген.

– Повтори, – процедил он. – Повтори, а?

– Сукин сын, – с нажимом вывел Герт. – Твой друг самый настоящий сукин сын. Как там твоя мамаша, Ветцель? Не подохла еще?

Я стиснул кулаки и снова ринулся на Майера, но кто-то впился мне в локоть. Я обернулся – у меня на руке повисла Элла.

– Просто уходите отсюда, ладно? – умоляла она. – Не надо драться! Герт, между мной и Бастианом ничего нет. Он просто…

– Ага, он просто за тобой увивается, Элла, черт возьми!

Герт ревел, словно медведь. Его голос смешивался с писклявыми оправданиями Эллы, которая продолжала уверять, что они с Бастианом просто знакомые. Ойген выплюнул какое-то русское ругательство – я не разобрал, размахнулся и ударил Герта в челюсть с такой силой, что голова Майера дернулась в бок. Он замер на несколько секунд, потому что явно не ожидал удара, и Ойген этим воспользовался. Он ударил снова, но на этот раз по ребрам. Герт шумно выдохнул, схватился за бок, лицо у него раскраснелось. Он попытался ударить Ойгена в ответ, но тот шустро увернулся, схватил Герта за шею и подставил ему подножку. В следующую секунду Майер рухнул на траву, а Ойген сел ему на ноги, придавливая к земле всем своим весом.

Все произошло так быстро – никто не успел ничего сказать или сделать. Ойген полез рукой в карман толстовки, и я сразу догадался, что он собрался сделать.

– Ойген, не надо!

Я подбежал к нему, но было уже поздно, потому что он выхватил пистолет, с которым мы обычно упражнялись в лесу. В моей голове лихорадочно стучало. Какого черта? Какого черта? Какого черта у него с собой оружие? Обычно Ойген не выносил его дальше дома или леса.

– Кто теперь сукин сын, а? Скажи: «я грязный сукин сын», – шипел Ойген, приставив ствол ко лбу Герта.

Майер смотрел на него широко раскрытыми глазами. Элла оцепенела, приложив ладони ко рту. Бастиан нервозно переводил взгляд с Ойгена на меня. Я весь вспотел, меня мелко трясло, я пытался сообразить, как прекратить все это.

– Он наверняка не заряжен, – прохрипел Герт.

– Хочешь проверить, ублюдок?

Ойген крепче сжал рукоятку, его палец лежал на спусковом крючке.

– Говори.

– Я… сукин сын.

– Что-что? Ты кое-что забыл.

Герт зажмурился и сказал громче:

– Я грязный сукин сын.

– Если ты хоть кому-нибудь скажешь о том, что здесь произошло, то я отстрелю тебе яйца, понял?

Выхватить у Ойгена пистолет? Слишком рискованно. Он может случайно выстрелить. Я осторожно положил ладонь ему на плечо и начал что-то говорить, но нас прервали:

– Эй! Что у вас там происходит?!

В нашу сторону двигался школьный охранник – я не помнил его фамилию, но тогда меня это совершенно не волновало. Пользуясь замешательством Ойгена, Герт столкнул его с себя и пополз в сторону. У меня в ушах звенело, и я не понимал, что происходит. Если кто-нибудь увидит Ойгена с оружием в руках, то это конец. Охранник выхватил рацию и что-то приглушенно заговорил, не переставая быстро приближаться к нам.

Я вырвал пистолет у Ойгена из рук, быстро сунул его себе за пояс и тихо бросил:

– Беги отсюда.

Его не нужно было уговаривать – он тут же сорвался с места и понесся к школьному забору. Я обернулся к Элле, велел ей молчать о том, что она видела, бросил быстрый взгляд на Бастиана, а затем рванул в другую сторону – сквозь колючие кусты, быстрее-быстрее, к дороге.

4

Я бежал со всех ног – меня никто не преследовал, но по какой-то причине я не мог остановиться. Замедлился я только тогда, когда оказался на приличном расстоянии от школы. Я быстро набрал номер Ойгена, но он не взял трубку. Тогда я позвонил Бастиану.

– Черт, Лео, что это вообще было?!

– Потом объясню. Что там сейчас происходит?

– Меня пустили в школу, со мной поговорил наш бывший классный руководитель. Теперь торчу в медпункте.

– Элла что-нибудь рассказала?

– Не знаю. Она тоже куда-то делась. Мне кажется, убежала домой.

Я выругался.

– Ты сам в порядке, Басти?

– Да, где ты сейчас? Откуда у этого парня ствол?

– Расскажу, когда увидимся. Ты ведь ничего не сказал про оружие?

Бастиан тяжело вздохнул.

– Басти?

– Нет, конечно, нет. Никто ничего не знает.

– А где Герт?

– С ним сейчас тоже разговаривают, но я не думаю, что он проболтается. Здесь думают, что это обычная драка на кулаках из-за девушки.

– Ага, родителей хоть в школу не вызовут.

Бастиан фыркнул, а потом зашипел от боли.

– Этот козел мне губу разбил.

– Ты еще легко отделался.

– Знаешь, тот охранник еще не вернулся. Твой приятель быстро бегает?

Я напрягся.

– Вряд ли он так долго его преследует. Охранник, конечно, много неприятностей в свое время нам доставил, но я не думаю, что он с таким усердием наворачивает круги по городу, чтобы поймать Ойгена.

– Может, сидит сейчас где-нибудь в парке и глушит пиво, радуясь, что может безболезненно отлынивать от работы, – хмыкнул Бастиан.

– Ага, – согласился я. – Перезвоню позже, хорошо?

Мы распрощались, но прежде я уточнил адрес Эллы, потому что мне нужно было с ней поговорить, чтобы убедиться, что она будет держать язык за зубами. В школе я не выносил ни ее, ни Герта. Она была заносчивой стервой, он – типичным придурком из семьи таких же придурков. Мы никогда не ладили. У нас никогда не было ничего общего. Угораздило же Бастиана втрескаться в самую неподходящую девушку.

Я шел по направлению к лесу, чувствуя тяжесть из-за того, что у меня с собой оружие. Мне казалось, что прохожие только и делают, что смотрят на меня. Они знают. Они все знают. Не хватало еще снова поймать паническую атаку. Я прислонился спиной к прохладной кирпичной стене, крепко зажмурился и досчитал до десяти. Где сейчас Ойген? В порядке ли он? В момент драки он казался действительно безумным, словно у него сорвало все тормоза. Тогда я впервые задумался о том, способен ли Ойген выстрелить в человека. Ответа у меня не нашлось – или я сам не пожелал его находить.

– Извините, молодой человек…

Я вздрогнул и шарахнулся в сторону. На меня смотрела пожилая женщина в очках. У нее на руках сидела сиамская кошка.

– Не подскажите, который сейчас час?

– Половина второго, – ответил я и быстро пошагал в сторону, уговаривая себя успокоиться.

Пистолет я спрятал на нашем пустыре – и тут же почувствовал легкость. Я не пришел в себя окончательно, но у меня хотя бы перестали дрожать руки. Я опустился на трухлявое дерево, немного пригладил растрепанные волосы и постарался привести в порядок дыхание. Никто ничего не знает. Герт будет держать язык за зубами – он напуган. Осталось переговорить с Эллой. Я посидел еще пару минут, а затем поднялся на ноги и поплелся обратно. Сил у меня почти не осталось.

Элла жила не так далеко от моего дома, поэтому мне не составило труда найти ее район. Я остановился у нужного подъезда, припомнил квартиру и позвонил в домофон. Мне ответил высокий женский голос. Я поздоровался и попросил позвать Эллу. К моему облегчению она оказалась дома и даже согласилась поговорить со мной.

– Ты же не будешь угрожать мне пушкой? – спросила она вместо приветствия.

Я хмуро посмотрел на нее.

– Я серьезно, Лео.

– Господи, нет, не буду.

Мы опустились на лавку в сквере неподалеку от дома Эллы.

– Хорошо, потому что этот психопат напугал меня до смерти.

– Он не психопат, – огрызнулся я. – Какого черта Герт вообще набросился на Бастиана?

Элла вздохнула.

– Потому что Бастиан последнее время оказывал мне знаки внимания.

– Разве вы с Гертом не расстались?

– Да, но… Это было временно, понимаешь?

– Не совсем.

– Мы решили какое-то время отдохнуть друг от друга, а на днях снова сошлись. Герт увидел на моем телефоне пару звонков от Бастиана и стал расспрашивать. Что я могла ответить? Призналась, что я ему нравлюсь.

– Очень здраво.

Она надулась, нахмурила брови.

– Что ты имеешь в виду?

– Тогда зачем надо было принимать приглашение Басти, когда он звал тебя в кино?

– Не знаю, – Элла грустно пожала плечами. – Просто хотела хорошо провести время.

– О, точно. Я и забыл, как это удобно – пользоваться людьми.

Она проигнорировала мой выпад и продолжила.

– Мы шли на футбольную тренировку к моему младшему брату, когда Герт заметил Бастиана. Мы успели переброситься всего парой слов, он сказал, что тоже идет на стадион, чтобы встретиться с тобой, а потом началась драка.

– Собираешься рассказать кому-нибудь об этом?

Она задумчиво повела плечом.

– Ты серьезно?

– Слушай, твой друг чуть не пристрелил Герта.

– А твой Герт планировал покалечить Бастиана.

– Драка – одно дело, а вот размахивать пистолетом перед лицом человека – другое. Я подумаю, что дальше делать, Лео.

Она стала подниматься с лавки, но я крепко схватил ее за локоть. Элла попыталась вырваться, потом в упор посмотрела на меня.

– Что?

Мне пришлось умолять ее ничего не рассказывать. Никогда не думал, что буду о чем-то просить Шмиц, но у меня не было выхода. В силу своей стервозности она могла растрепать всем и каждому о том, что в действительности произошло на школьном дворе. Этого никак нельзя было допустить.

– Ветцель, мне больно! – взвизгнула она, когда я не рассчитал силу и сжал ее предплечье чуть сильнее, чем нужно было.

– Просто пообещай мне, что будешь держать язык за зубами.

Она раздраженно вздохнула, отбросила светлые волосы на спину.

– Ладно, хорошо, черт с тобой, я обещаю, но держись с этим психом подальше от меня и Герта. Передай Бастиану, чтобы больше не писал и не звонил мне.

– Передам.

Я отпустил ее, и Элла быстро зашагала в сторону дома. Я долго смотрел ей вслед, надеясь, что она сдержит свое слово. Я сделал все, чтобы обезопасить Ойгена. Что было бы, если бы к ним домой нагрянула проверка? Я и так все время думал о том, чем все обернется, если кто-нибудь прознает о делах Келлеров. Мы стреляли в лесу забавы ради, но мысль о том, что кто-то может услышать выстрелы, не давала мне покоя. Если я говорил об этом Ойгену, то он морщился и просил меня не быть занудой, а я занудой не был – просто переживал.

Домой я возвращался с тяжелым сердцем, потому что вспомнил о том, что в скором времени предстоит сделать Ойгену. Я еще раз позвонил ему, он вновь не ответил, но через двадцать минут я получил от него короткое сообщение, где говорилось, что все в порядке. Особого облегчения я все равно не испытал. Ойген сказал, что ему предстоит перевезти что-то еще по мелочи. Что это может быть? Патроны? Какие-нибудь запрещенные вещества? Одно мое предположение было хуже другого.

Идти домой я передумал, поэтому еще долго бесцельно бродил по городу. Мне не хотелось объяснять отцу, чем я так встревожен. Объяснять пришлось бы слишком многое, а ему и так хватало поводов для тревоги. С каждым днем обстановка у нас дома становилась все мрачнее и мрачнее – маме не делалось лучше, и мы с отцом до смерти боялись неутешительно звонка из больницы. Я допоздна просидел на детской площадке, рассматривая звезды и размышляя над тем, во что постепенно превращается моя жизнь.

Глава 4
Врасплох

1

Все следующее утро я провалялся в постели. В комнате было душно – я открыл окно еще ночью, но это особо не помогло, воздух был горячий и стянутый. На небе за окном – ни облака. В тот день я собирался добраться до местного университета, чтобы подать документы, но небольшое путешествие было намечено на два часа, поэтому время на бесцельное утро в кровати еще оставалось. Я обещал Ойгену не высовываться, поэтому твердо решил, что после университета вернусь домой, где и проведу остаток дня. У меня под боком свернулся Оскар. Он всегда спал со мной; ему становилось тревожно, если я не ночевал дома. Я почесал его за ухом, и Оскар тут же перевернулся на спину, посмотрел на меня большими светлыми глазами. Я подхватил его на руки и поднял над собой. Оззи смешно забарахтался и дернул носом.

– Черт, ладно, я встаю. Только ты способен вытащить меня из постели в такую рань, дружище.

Я собрался и отправился выгуливать Оскара. На улице было еще хуже, чем в комнате – солнце палило так, что я ощутил себя в шкуре несчастного Икара. Оскар тянул меня куда-то в сторону, и я повиновался. Он умел ходить без поводка, но в силу своей паранойи я больше не позволял ему этого, поэтому Оскар развлекался тем, что таскал меня за собой туда, куда ему вздумается. Кто кого выгуливал? Мы прогулялись до пекарни. По моему мнению – лучшей в городе. Я уже расплатился за яблочные вафли и шел к выходу, когда обратил внимание на крошечный аквариум на подоконнике. Я мог поклясться, что раньше его там не было. В прозрачной воде кружила одна единственная золотая рыбка. Аквариумы всегда пробуждали во мне неприятные воспоминания о том, что произошло в городской тюрьме четыре года назад.

Золотые рыбки быстро умирают.

Эта была цвета темной бронзы, с раздвоенными длинными плавниками, напоминающими вуаль. Я наклонился и коснулся стекла пальцами.

– Это мне дочка подарила, – сообщила хозяйка пекарни, выглядывая из-за прилавка. – Красавица, да?

– Это правда, что золотые рыбки быстро умирают? – спросил я.

Женщина покачала головой.

– Не совсем. Если заботиться о них, то проживут очень-очень долго.

– Странно.

– Простите?

На лице женщины отразилось недоумение.

– Ничего.

У меня зазвонил телефон, поэтому я поскорее вышел на улицу. Звонил Ойген – мы с ним еще не разговаривали после инцидента на школьном дворе.

– Что там у тебя? – спросил я, нервничая.

Молчание. Затем послышался тихий вздох.

– Около леса. Жду заказчиков. В Нюрнберг отправляюсь сегодня.

Его голос звучал сосредоточенно, но напряженно.

– Во сколько поедешь? – спросил я.

– Лучше бы до вечера, – ответил Ойген. – Приму товар, спрячу в тачку и поеду.

– Как прятать будешь?

– Снял обшивку на дверях и сиденьях. Постараюсь, чтобы туда все поместилось.

Я остановился посреди улицы и прикрыл глаза.

– Тебе страшно?

– Нет. Я в полном порядке, ладно?

Оскар дернул поводок и вопросительно уставился на меня. Мы медленно побрели к дому.

– Ладно. Тебе обязательно ехать, да?

– Ты же знаешь.

– Просто это все как-то…

– Как?

– Я не знаю. Слишком опасно.

– Да брось. Ничего сложного.

– Тогда позвони мне, когда закончишь, – сказал я.

– Позвоню, – он отключился.

Домой я возвращался растерянным, потому что никак не мог собрать мысли в кучу. Мне пришлось принудить себя к тому, чтобы расслабиться, пришлось приказать воображению отказаться от самых страшных и тревожащих образов, чтобы предстать перед отцом в образе адекватного человека.

Я разулся, повесил поводок на дверную ручку и прошел в кухню. На столе меня поджидал завтрак – яичница с томатом и беконом.

– А вот и главный добытчик, – сказал отец, когда я передал ему вафли из пекарни.

Он сидел за столом в домашнем сером халате и пил кофе.

– Не работаешь сегодня?

– Посижу в кабинете, – отец вяло улыбнулся.

Его глаза были утомленными, а сам он казался каким-то помятым.

– Тебе стоит отдохнуть, – сказал я.

Он отмахнулся, стряхнул крошки со стола прямо на пол. У меня кольнуло сердце. Мама приучила к чистоте и порядку нас обоих, поэтому было до ужаса тоскливо и больно смотреть на гору посуды в раковине, на пыль, покрывающую маленькие статуэтки оленей на кухонной полке, на мелкий мусор, скопившийся тут и там. Меня часто не было дома, я все время куда-то торопился, поэтому упустил очевидное: мы запустили квартиру.

Я сказал об этом отцу, и он невесело улыбнулся.

– Да, ты прав. Мы с тобой оба подвели маму.

Я взглянул на часы – у меня оставалось полным-полно времени, чтобы помочь с уборкой. Мы перемыли посуду, протерли пыль, разложили все вещи по местам: светло-шоколадный плед из искусственного меха занял законное место на диване в гостиной, книги отправились на полки, трехэтажные стопки одежды – в шкаф. Уборкой я занимался с каким-то фанатизмом, со слепой верой в то, что из-за этого маме станет лучше. Я бросался от журнального столика к книжному шкафу, от подоконника к кровати, прикидывая, что еще могу сделать. В ванной я нашел моющее средство и впервые в жизни намыл все зеркала.

– Полегче, – сказал отец, когда я покосился на окна. – Я мыл их весной, помнишь?

Я кивнул, но что-то все равно было не так – чего-то не хватало. Салфетки! Мама всегда раскладывала на кухонном столе красивые темно-фиолетовые салфетки. Я нашел их в настенном шкафчике, расправил и аккуратно положил в середину стола.

Мы с отцом замерли на пороге кухни в абсолютном молчании. Мне не хотелось его прерывать; очень скоро я понял, что плачу. Я стоял на месте и не мог пошевелиться, парализованный нашей беспомощностью перед беспощадной болезнью. Мне было страшно, я знал, что мама не выкарабкается – она выглядела слишком плохо последнее время, таблетки ей не помогали, врачи были почти бессильны, лечение – бесполезно. Я так долго носил в себе эту истерику, что в то утро она вырвалась наружу, завладела мной без остатка.

– Что нам делать? – спросил я у отца, когда он прижал меня к себе.

– Надеяться, – шепнул он.

Я почувствовал раздражение.

– На что?

Он промолчал.

2

Отец настоял, чтобы я надел белую рубашку, а я был не в том настроении, чтобы спорить. Последнее время мы с ним заметно друг от друга отдалились, и мне хотелось наверстать упущенное нами время. Мы решили, что я закажу домой пиццу, как только закончу дела в университете, а пока буду идти – заказ уже доставят. Нам обоим нужно было отвлечься.

Я шел мимо большого кладбища, и из-за ограды на меня смотрели гипсовые ангелы, скульптурные цветы, мрачные спины надгробий. В какой-то момент я просто остановился и замер прямо посреди улицы, разглядывая мраморную девушку, похожую на нимфу. Мне вдруг подумалось, что ничего в этом мире не имеет смысла; какая же глупая штука жизнь, если в конце все равно все умирают. Зачем из кожи вон лезть, если итог один? Можно хоть сейчас лечь в траву между надгробий, закрыть глаза и молча ждать своего часа – однажды он все равно придет. Умирают все: философы и художники, писатели и поэты, архитекторы и путешественники, грешники и праведники, мужчины и женщины, старики и дети. Умирают люди, восхищающиеся картинами Рембрандта⁴² и Де Фьори⁴³, почитающие сонеты Шекспира и Сидни⁴⁴, стихотворения Шелли⁴⁵, творчество Борромини⁴⁶, а это значит, что однажды и от Рембрандта, и от Шелли, и от Борромини ничего не останется.

Усилием воли я заставил себя идти дальше. До университета я добрался за считанные минуты, и меня тут же охватила легкая тревога, смешанная с восторгом – огромная территория кампуса была великолепна: искусственные озера, гладкая сочно-зеленая трава, ряд стройных деревьев, парковая зона, плакаты и цветные таблички – указатели для абитуриентов. Само здание, напротив, не впечатляло – это был ряд бетонных коробок с небольшими окнами; серое и угрюмое, как склеп. Оно напоминало мне костяной скелет какого-нибудь зверя – с выступами грязно-белых позвонков и острых зубов. То была игра контрастов – полная свобода снаружи, но ничего лишнего внутри.

Регенсбургский университет был престижным, а на факультет права было не так уж легко попасть. В выпускном классе я чуть не отнял у самого себя возможность учиться там, где мне хотелось – поэтому приходилось в поте лица исправлять свои средненькие оценки, подтягивая их до высоких. Я брал факультативы и дополнительные домашние задания, курил, стряхивал пепел прямо на учебники и пересказывал материал пьяному Ойгену. В конце концов, школу я закончил с хорошим средним баллом и с чистой совестью отправил пакет необходимых документов на почту университета. Неделю назад мне пришел ответ: они согласны меня принять, но мне нужно прийти лично и уточнить некоторые вопросы.

Почти у главного входа две девушки оживленно обсуждали поступление и свои баллы, невольно я стал прислушиваться к их разговору, поэтому совсем не заметил парня в инвалидной коляске. Он держал в руках телефон и, судя по всему, набирал сообщение, поэтому тоже не обратил на меня внимания.

– Черт! – воскликнул он, когда я налетел на него.

Телефон выпал у парня из рук экраном вниз. Я быстро нагнулся, поднял его – по экрану тянулась тонкая царапина – и передал хозяину.

– О, ну спасибо, – фыркнул он. – Просто класс.

У него было очень худое лицо, соломенного цвета волосы, уложенные на манер английских романтиков, узковатые глаза прятались за стеклами нелепых очков. Его ноги были укрыты мягким красным пледом.

– Слушай, – я взглянул ему в глаза, – извини, я не хотел, чтобы так получилось.

Только лишних проблем мне не хватало. Я собрался сказать, что могу перевести ему на карту немного денег, но не успел, потому что у меня в кармане завибрировал телефон. Я собрался сбросить вызов, но это был звонок от Ойгена. Я решил, что он хочет убедиться, что я хорошо сыграю роль его алиби, но в трубке я услышал совсем другое:

– Я сейчас за тобой заеду, – твердо сказал он.

– Что?

– Ты дома?

– Что-то не так?

– Не по телефону.

– Что за херня, Ойген? – вспылил я.

– Все объясню при встрече, – сухо пообещал он. – Боюсь, у меня могут быть проблемы.

Я бросил взгляд в сторону бесцветного здания, выдохнул и кивнул самому себе.

– Приезжай. Я около университета.

3

Ойген нервничал. Он барабанил пальцами по рулю, ерзал на месте и ругался сквозь сжатые зубы. Когда я запрыгнул к нему в машину – старенький красный пикап «форд рейнджер» – он отказался что-либо объяснять.

– Да в чем дело? – не унимался я. – Кто-то умер или что?

Он молчал. Его нервозность постепенно передавалась мне.

– Куда мы едем?

– На пустырь, – хмуро ответил Ойген. – Покажу тебе кое-что.

Мы свернули к лесу и поехали вниз по пыльной дороге, мимо высоких елей, мимо трупа сгоревшего грузовика. На нашем пустыре Ойген остановил машину и тут же выскочил на улицу, яростно хлопнув дверью. Я последовал его примеру.

– Теперь расскажешь, что произошло?

Ойген нервно хохотнул.

– Это конец, Лео.

С этими словами он распахнул багажник, покопался в куче каких-то грязных тряпок и вытащил оттуда пистолет.

– Знаешь, что это?

– Глок?

– Черта с два, – выпалил он, – eto hrenova poddelka!

Последнюю фразу я не понял, но по выражению лица Ойгена и так все было ясно. Я в недоумении уставился на него.

– То есть?

– Дерьмо это пиратское, – сказал он. – Ничего не стоит. У меня вся тачка теперь набита охолощенным оружием, а через пару часов мне нужно быть в другом городе, чтобы передать его заказчикам.

– Охолощенным?

Ойген зло взглянул на меня.

– Это раритетный мусор, пустышка.

– Когда ты это понял?

Он поморщился, вынул из кармана пачку сигарет, но не закурил.

– Когда приехал сюда и стал стволы прятать.

– На глаз определил? – решил уточнить я.

– Не, – он покачал головой. – Я один пистолет оставил, чтобы попробовать пострелять из него, любопытно стало, а в итоге – ничего. Я еще решил, что один, может, паленым попался, поэтому попробовал и другие, но с ними та же история.

Ойген попытался закурить, но мотнул головой и бросил сигарету на землю. Он был слишком взволнован, чтобы хоть на чем-то сосредоточиться.

– Нельзя связаться с первыми заказчиками? – осторожно спросил я.

– Если я так сделаю, то завтра ты найдешь мой труп в канаве.

Я вопросительно посмотрел на него. Ойген вздохнул и сдался.

– Слушай, тут только два варианта: либо те парни знали, что товар поддельный и держали меня за идиота, либо они сами не в курсе. Если первое, то это ничего не изменит, они в любом случае отправят меня на сделку.

– Ты не можешь отказаться? – перебил его я.

– Нет, откажусь – поеду на встречу под дулом пистолета, – он устало потер переносицу, – если же они сами думают, что с товаром все в порядке, а я скажу обратное, то они могут решить, что это мы с отцом слили куда-нибудь оригинал для личной выгоды, а теперь пытаемся обвести их вокруг пальца.

Я почувствовал легкое головокружение.

– Что нам с этим делать?

– Сделку в Нюрнберге отменять нельзя, поэтому вариант только один, – он посмотрел мне в глаза. – Нужно ехать.

Вид Ойгена говорил о том, что он находится в полной растерянности: бледный как мел, он рассеянно скреб ногтем запястье, расчесывая кожу до красноты. Тогда, в нашем убежище под еловыми лапами, я понял, как на самом деле он во мне нуждался. Ойген пришел ко мне, и я не мог подвести его.

– Эй, – я положил ладони ему на плечи и слегка потряс, пытаясь вывести из оцепенения, – у нас есть пара часов, мы обязательно что-нибудь придумаем, слышишь?

Он потерянно посмотрел на меня. В нем что-то изменилось, я не мог понять, что именно, но спустя мгновение осознал, что впервые вижу Ойгена напуганным. Его темно-серые глаза, напоминающие грозовые тучи, были полны неуверенности и сомнений.

– Не надо, – тихо сказал он. – Мне не нужно было тебе звонить.

Я крепче сжал плечи Ойгена.

– Прекрати. Ты позвонил. Я здесь, я никуда не уйду, поэтому давай придумаем, что делать.

Во взгляде Ойгена отразилось нечто, похожее на затаенную благодарность. Он кивнул, и я отпустил его.

– Расскажи мне о заказчике.

– Он назвался Молохом⁴⁷. Отец сказал, что он родом из Кельна. Какой-то мутный тип, если честно.

– Чем он занимается?

Ойген скрестил руки на груди и задрал голову вверх, прислушиваясь к шуму деревьев. Он стоял так почти минуту, и я не смел его беспокоить.

– Смотри сюда, – наконец произнес он, присаживаясь на корточки.

Ойген подобрал сухую ветку, начертил огромный треугольник и разделил его на три части.

– Это, – он указал на основание, – те, кому нужно или выгодно сбыть нелегальное оружие.

– Откуда оно вообще берется?

– Ну, – Ойген задумчиво поскреб подбородок, – некоторые производители ведут нелегальный бизнес, сбывают оружие малыми партиями, а в отчетности пишут, что эта серия оказалась непригодной. Иногда находятся умники, которые подворовывают с военных баз или еще откуда-нибудь.

– А контрабанда?

Ойген пожал плечами.

– Оружие – это тебе не сигареты какие-нибудь из Польши поставлять. В Германии все-таки довольно рискованно таким заниматься, потому что обыски серьезные, – он снова склонился над своим рисунком и ткнул палкой посередине треугольника. – Здесь у нас тоже три уровня. На первом находятся люди, которые забирают товар у так называемых производителей. Обычно они занимают высокие должности и хорошо разбираются в оружии, но бывают и исключения. Они промышляют тем, что двигают товар на местном черном рынке, ищут покупателя, а когда находят, то предпочитают, чтобы перевозкой занимался кто-нибудь другой, потому что рисковать боятся. На втором уровне – среднее звено, люди, принимающие этот товар, чтобы доставить его непосредственно заказчику.

– Ты и твой отец, – кивнул я.

– Правильно. Далее – сам заказчик. В нашем случае – это Молох. Заказчик забирает товар в назначенном месте, а потом, – Ойген указал на вершину треугольника, – пытается вывести оружие на мировой рынок.

Я медленно выдохнул, рассматривая рисунок Ойгена и пытаясь как-то переварить услышанное. Наверное, только тогда я осознал всю серьезность ситуации, весь ее масштаб. С каждой секундой я все больше уходил в себя, поэтому Ойген ткнул меня в бок локтем.

– Пошли, – сказал он. – Нужно кое-что проверить.

Я поднялся и последовал за ним. Ойген вытащил из багажника еще семь пистолетов и разложил их кругом на старом светло-коричневом пне.

– Это те, что я не успел проверить, – объяснил он. – Сомневаюсь, что нам повезет, но будет очень хорошо, если хотя бы некоторые из них рабочие.

– Понял.

Следующую минуту мы брали пистолет за пистолетом, прицеливались, спускали курок, но за этим ничего не следовало. Когда осталось три нетронутых ствола, Ойген рухнул на трухлявое бревно и позволил себе закурить.

– Валяй, – сухо сказал он, когда я взялся за очередной пистолет. – Это бессмысленно.

Я сжал рукоятку и прицелился в одну из смятых пивных банок, подвешенных за нити к дереву. Не особо надеясь на удачу, я нажал на курок – раздался выстрел, отдача оказалась неожиданно сильной, у меня заломило запястье.

– Oheret'! – воскликнул Ойген, вскакивая на ноги. – Давай еще раз!

Я быстро улыбнулся, нацелился на старую покрышку, выстрелил. Ойген закивал и схватился за два других пистолета, но они не принесли результата.

– Ладно, один это тоже неплохо, – неуверенно сказал он, снова распределяя оружие по тайникам в машине.

– Что ты собрался делать? – резко спросил я, когда Ойген оставил единственный настоящий пистолет при себе.

– То есть?

– Ты слышал вопрос.

– Нам нужна страховка, если что-то пойдет не так, – спокойно объяснил он.

– Чего? Ты совсем рехнулся что ли? Ты не подумал, что Молох захочет проверить качество товара? Нам нужно будет хоть что-то ему продемонстрировать. Я не знаю… наплетем ему чего-нибудь, потом сунем в руки единственный нормальный пистолет, чтобы он…

Ойген фыркнул.

– Успокойся, – сказал он. – Я просто пошутил.

– Просто пошутил?

– Ну да, хотел посмотреть на твою напуганную рожу.

– Идиот.

Ойген рассмеялся.

– Зато мне не нужно объяснять тебе наш план, если ты сам до него додумался.

– Ага, – отозвался я. – Надейся теперь, чтобы Молох до него не додумался тоже.

Ойген помрачнел и сел за руль.

– Спрячь под сиденье, – он протянул мне пистолет. – Не перепутай с другими.

Почти всю дорогу до Нюрнберга мы молчали. Поездка из-за этого казалась очень долгой, бесконечной. Я думал о том, чем закончится этот день, и вернемся ли мы в Регенсбург. Меня немного трясло, нервничая, я скурил около пятнадцати сигарет и никак не мог заставить себя успокоиться. Мне с трудом верилось, что у нас получится навешать лапши на уши контрабандисту со стажем. Кто мы такие против него? Стоит ему только выбрать другой ствол… Я попытался сосредоточиться на пейзаже за окном. Зелень вокруг расплывалась яркими пятнами, позолоченными солнцем, изредка где-то вдали мелькали крохотные дома; мы были окружены высокой травой и безмолвием.

У меня загудел телефон, и я вспомнил, что обещал отцу заказать нам пиццу. Сколько времени прошло? Несколько часов?

Отец писал: «Ты куда потерялся?»

Я тяжело вздохнул и принялся набирать ответ.

«Па, прости, я еще не скоро буду дома. Познакомился со своими будущими однокурсниками, мы хотим собраться дома у одного гика в очках. Приду поздно или переночую у Басти».

«Веди себя там прилично, обманщик. Зато мне пиццы больше достанется».

Я грустно улыбнулся, а потом набросал сообщение для Бастиана:

«Если мой отец позвонит тебе вечером, то я сплю у тебя на диване вусмерть пьяный».

«???»

«А еще Ойген тоже ночует у тебя. Пожалуйста???»

Ответа я ждал около пяти минут.

«Я тебя убью, Ветцель».

«Спасибо».

Я убрал телефон и покосился на Ойгена. Он был полностью сосредоточен на дороге. Шутил ли он, когда говорил о том, что нам нужна страховка? В тот момент мне показалось, что он в самом наделе намеревается открыть огонь, если что-то пойдет не так.

– Молох ведь думает, что ты будешь один?

Ойген недовольно сдвинул брови.

– Да.

– Как мы объясним мое присутствие?

– Я думаю над этим прямо сейчас.

– Как успехи?

– Не то чтобы. Пока мой единственный вариант – пойти без тебя.

– Еще чего, – возразил я. – Ты меня с собой брал, чтобы в машине вместе помолчать?

Ойген смерил меня взглядом. Я почувствовал его уязвимость – он явно не знал, что нам делать.

– Позвонишь Рольфу? – осторожно предложил я.

– Ты думаешь, я не пытался? Это бесполезно, он сейчас в такой дыре, что связь там не берет, – отрезал Ойген.

Когда мы стали подъезжать к городу, Ойген свернул с главной дороги на проселочную. Кругом замелькали редкие деревья.

– Скажем, что ты мой напарник, – бросил он. – Открой бардачок.

Я открыл, и Ойген вытащил оттуда темно-бардовую майку.

– Надень это. Ты слишком чистенький для того, кем должен предстать перед Молохом.

Он был прав – моя выглаженная до хруста белая рубашка совсем не годилась для предстоящей встречи. Я переоделся прямо в машине – от майки несло сигаретным дымом и машинным маслом.

– Отлично. Будет неплохо, если в какой-то момент ты скажешь, что у нас еще есть дела. Может, тогда удастся свалить пораньше.

– Ойген?

– Да?

– Что будет, когда он обнаружит подмену?

– Я не знаю, – честно признался он. – Надеюсь, что Молох свяжется непосредственно с поставщиком.

Я закрыл глаза.

– Лео, нам главное – избавиться от всего этого. Остальное не должно нас волновать.

Мы припарковались у большого раскидистого дуба, но не спешили выходить из машины. Небо покрылось тяжелыми тучами, в воздухе пахло грозой.

– Встреча назначена на семь, – сказал Ойген. – У нас еще полчаса. Главное не дергаться, вести себя естественно, а потом спокойно уехать. Ничего сложного, да?

– Да.

Мой лоб покрылся холодной испариной. Будучи параноиком, я выключил звук на телефоне, и Ойген тоже последовал моему примеру. Лихорадочным движением я взъерошил волосы и уставился в окно. Я смотрел, как ветер треплет дубовые листья и пытался представить, что ждет нас через полчаса.

– Ты не должен был, – тихо сказал Ойген.

Я посмотрел на него.

– Что?

– Не должен был ехать со мной. Извини, что потащил тебя сюда. Это ведь был важный день, да? Университет и все прочее.

– Господи, – выдохнул я. – Схожу туда в любой другой день.

Ойген потупился.

– Я же уже сказал, что не брошу тебя.

Он медленно поднял на меня глаза.

– Люди не всегда помнят о том, что когда-то сказали.

– Да, но…

Я осекся. К нам приближался большой черный джип. Ойген ощутимо напрягся, сделал глубокий вдох, а потом напустил на себя деловито-невозмутимый вид.

– Пошли делать деньги, – бросил он, словно персонаж какого-нибудь фильма, и первым выбрался из машины.

Я кое-как вытряхнул себя с пассажирского сиденья на улицу. Ноги меня совершенно не слушались. Я остановился возле Ойгена и попытался сконцентрировать взгляд на двух мужчинах, которые направлялись к нам. Первый был невысокого роста, почти лысый, но довольно крепкий. На вид ему было лет сорок или чуть больше. В нем не было ничего особенного, но под белой футболкой-поло виднелись очертания какого-то оружия. Я не мог оторвать от него взгляда, в горле у меня пересохло, ноги приросли к земле.

– Пунктуальность – признак хороших манер, – сказал второй мужчина, когда они с напарником остановились напротив нас.

Он был лет на десять моложе первого – они не представились, но я сразу понял, что это и есть Молох. Он был одет богато, но безвкусно – его темно-малиновая рубашка напомнила мне старый гардероб Бастиана. Я осмелился заглянуть Молоху в лицо – было в нем что-то от безумного Шляпника, что-то ассиметричное и неправильное. Он перехватил мой взгляд и уставился на меня близко посаженными светло-зелеными глазами.

– С кем из вас я говорил по телефону? – настороженно поинтересовался Молох.

– Со мной, – спокойно отозвался Ойген и указал на меня. – Это мой напарник. Мы всегда вдвоем работаем.

– Да? Интересно-интересно, – сказал Молох и как-то нехорошо улыбнулся.

Его помощник не говорил ни слова, но я чувствовал на себе его пристальный взгляд. Он дотошно изучал и меня, и Ойгена. Меня стало подташнивать, сердце колотилось так сильно, что я всерьез боялся, что Молох или его напарник услышат его, но беседа протекала вполне мирно. Ойген и Молох обсуждали оружие и ситуацию на черном рынке. Оказалось, что Ойген неплохо понимает в таких вещах. Я знал, что он немного разбирается в подобном, но и не подозревал, что настолько хорошо.

Я вспомнил, что должен неустанно напоминать о времени, о том, что у нас дел по горло, но никак не мог выбрать нужный момент. Молох опустил какую-то сальную шутку, и Ойген скривился в притворной улыбке. Я тоже попытался улыбнуться, но у меня буквально свело челюсть от перенапряжения.

К уху Молоха наклонился его напарник и что-то приглушенно сказал. Я заметил на его крепкой шее странные красные полосы.

– Глупости, Йорн, – отмахнулся Молох и снова взглянул на нас с Ойгеном. – Мой друг считает, что вы слишком молоды, но я думаю, что возраст не помеха. Верно? Вы ведь работаете на Рольфа?

Ойген кивнул.

– И как у него идут дела? Еще не засветился? Он ведет опасную игру, оставаясь так долго на одном месте.

– Он знает, что делает, – ответил Ойген. По его лицу я понял, что вопрос Молоха ему не понравился.

Молох снова улыбнулся, хлопнул ладонью о ладонь и посмотрел в небо.

– Барри Сил тоже знал, что делал,⁴⁸ а потом его пристрелили. Бам-бам в голову. Каково, а? Никто из нас не застрахован от пули в лоб. Это важно помнить, занимаясь такими делами. И ведь совершенно никому нельзя доверять, потому что кругом одни чертовы крысы, – Молох перевел взгляд на нас, – или крысята.

Я снова почувствовал сильнейшую внутреннюю дрожь и постарался подавить ее. Происходящее мне совершенно не нравилось. Мне казалось, что все вот-вот выйдет из-под контроля.

Ойген улыбнулся.

– Я понимаю, но мы не враги тебе. У нас есть товар. У вас – деньги. Договор был на две тысячи. Все при вас?

Молох коротко усмехнулся и хлопнул Йорна по плечу.

– А я что говорил? Такие своего не упустят! Люблю иметь дело с молодыми людьми. Сам когда-то был таким же.

– А пушки-то при вас? – на сей раз Йорн обратился к нам.

– Естественно, – отозвался Ойген таким тоном, словно глубоко оскорблен.

– Пора бы приступить к делу, – поторопил я, взглянув на Ойгена. – Не забывай, что нас еще ждут.

Ойген поморщился.

– Тысячу раз говорил тебе, чтобы ты меня не дергал, – раздраженно сказал он. Этот выпад получился у него до того натуральным, что на секунду я всерьез поверил, что разозлил его.

Мы с Молохом отправились к машине Ойгена, а Йорн отошел к джипу и начал открывать багажник. Пока что все шло хорошо. Ойген держался уверенно, говорил твердо и спокойно. Молох верил ему, но в его взгляде иногда появлялось нечто такое, что страшно меня беспокоило. Ойген стал неторопливо выгружать из тайников пистолеты, складывая их на заднем сиденье. Последним он вытащил единственный настоящий ствол и положил его сверху.

Молох пересчитал оружие и довольно кивнул.

– Все на месте, – сказал он, а потом поманил к себе Йорна.

– Эй, так не пойдет, – Ойген нахмурился. – Мы не видели деньги.

Молох непринужденно рассмеялся и велел Йорну показать деньги. Тот вновь удалился к машине, принес с собой плотный мешок для оружия и черный кейс, который передал Молоху. Тот щелкнул замком и продемонстрировал нам несколько рядов свежих купюр.

– Настоящие? – спросил Ойген.

– Мы работаем честно, – холодно заметил Молох.

– Просто уточняю.

Небо у нас над головами окончательно заволокло тучами.

– А что насчет товара? – вмешался Йорн. – Товар не липа?

Сердце ухнуло мне в пятки, по спине заструился холодный пот. Все. Вот и все.

– Мы работаем честно, – Ойген повторил слова Молоха. – Можете проверить.

Молох покачал головой. Я едва заметно выдохнул.

– Я проверю, – Йорн потянулся за оружием.

Ойген протянул ему нужный ствол, но Йорн проигнорировал это и выбрал пистолет сам – вытащил откуда-то снизу. Меня парализовало на месте. Я был в ужасе. Ойген держался лучше моего, но его лицо превратилось в каменную маску. Он судорожно соображал, что делать, когда наш обман раскроется. Мы могли прикинуться идиотами, свалить на производителя, но Ойген несколько минут назад самонадеянно заявил, что товар качественен – мы все проверили и теперь ручаемся головой. Была еще одна проблема – пригодный пистолет все еще оставался в руках Ойгена, и я не знал, на что он будет готов, если нас раскроют.

– Подождите, – быстро сказал я, а потом повернулся к Ойгену. – Помнишь прошлую весну в Мюнхене? Ты уверен, что это, – я кивнул на пистолет в руках Йорна, – хорошая идея?

– О чем это он? – полюбопытствовал Молох.

Я быстро облизал губы и продолжил:

– Один наш заказчик тоже решил проверить товар на подлинность рядом с населенным пунктом. Он сделал пару выстрелов, расплатился и уехал, а спустя четверть часа его задержал местный патруль, потому что кто-то слышал выстрелы и настучал.

– Ага, нас тогда чудом не повязали вместе с ним, – кивнул Ойген, – но повезло проскочить. Я сомневаюсь, что история повторится, конечно…

– Мы можем отъехать дальше в лес, – предложил я, точно зная, что для этого нам придется сделать огромный крюк.

– Это не очень удобно, – чуть помедлив, сказал Молох. – Слишком долго ехать.

– Да? – я изобразил удивление. – Тогда можно и здесь, наверное, но за риски мы не ручаемся.

Молох замолчал, задумался. Я почувствовал, что мне не хватает воздуха – приближалась паническая атака, и я заранее стал убеждать себя в том, что все в порядке, главное – дышать.

– Давайте сэкономим наше и ваше время, – предложил Молох и протянул руки ладонями вверх к Ойгену и Йорну, чтобы те отдали ему пистолеты.

– Это разумно, – сказал Ойген.

– Спасибо за доверие, – добавил я.

Йорн наградил нас обоих уничтожающим взглядом, аккуратно сложил оружие в мешок и тяжело зашагал к машине.

Молох передал Ойгену кейс и улыбнулся, и в этой улыбке было больше звериного, чем человеческого.

– Надеюсь, еще увидимся, – сказал он, явно довольный сделкой.

Мы не стали жать друг другу руки. Молох быстро отвернулся, пошел вслед за своим водителем и скрылся в салоне джипа. Йорн захлопнул багажник, отряхнул руки и занял водительское сиденье. Не прошло и минуты – они уехали. Мы с Ойгеном в полном одиночестве остались стоять под тяжелой сенью дуба.

– Твою мать, – шепнул он, а потом посмотрел на меня, его глаза горели. – Твою мать, Лео! Ты hrenov лжец!

– Я чуть не поседел, честное слово, – ответил я.

Мой взгляд был замыленным, я с трудом различал реальность.

– Они нам поверили, – не унимался Ойген. – Я уж думал, что все, приплыли.

– Я тоже, – признался я. – Поехали отсюда быстрее.

Мы сели в машину. Дрожащими руками я потянулся к сигаретам.

– Расслабься. Теперь все позади, – сказал Ойген, когда мы выехали на трассу.

– Они же все равно поймут, что товар липа.

– Я не думаю, что они будут его проверять.

– Считаешь, что они сразу передадут его дальше?

– Надеюсь на это.

– Хорошо бы, – вяло отозвался я, совсем не разделяя его оптимизма.

– Не сомневайся.

Ойген включил радио. Заиграла «Babe, i'm gonna leave you»⁴⁹, и это был первый вечер, когда я слышал, как поет Ойген. Он дурачился прямо за рулем, смеялся, ему было хорошо. Через полчаса хлынул дождь, я был в центре грома и молний, в душном и едком от сигаретного дыма пространстве, в грязной майке с чужого плеча, взволнованный и растревоженный, почти пьяный от всего произошедшего.

В Регенсбург мы въехали около десяти вечера, вновь припарковались на пустыре. В нашем лесном тайнике хранилось две бутылки пива – всегда полезно иметь про запас. Мы с Ойгеном развалились на капоте пикапа и в полном молчании тянули нагретое дневным солнцем пиво – оно еще не успело остыть, но нам было все равно.

– Не помню, когда последний раз чувствовал себя таким усталым, – тихим шепотом признался я.

Ойген промолчал, но в темноте я различил его размытую улыбку.

Глава 5
На распутье

1

Я довольно смутно помню тот момент, когда мы с Ойгеном возвращались из леса. Это немного странно, потому что я не был достаточно пьян, чтобы забыть ночь после сделки. Позже мой психотерапевт объяснит мне, что таким образом мозг решил заблокировать травмирующее меня воспоминание.  Я помню лишь то, что до глубокой ночи мы с Ойгеном сидели на пустыре, замерзшие и встревоженные; воздух вокруг нас был наэлектризован, я чувствовал напряжение, смешанное со странной радостью. В машине, изредка прерываясь шипением, тихо играло радио. Это напоминало мне детство и вечера, которые я проводил у Альвина дома: крепкий чай, дребезжание пластинки и длинные истории. Постепенно это заставило меня временно расслабиться. Когда стало совсем темно, мы поехали в логово Келлеров. Высунувшись в раскрытое окно, Ойген во всю глотку кричал, что ублюдки с Уолл-стрит теперь могут нам завидовать, а я все смотрел по сторонам и вновь чувствовал беспокойство. Мы ехали с выключенными фарами, и я боялся, что мы кого-нибудь собьем. Моя тревожность в который раз мешала мне расслабиться и радоваться вместе с Ойгеном. Я чувствовал себя каким-то истощенным, но в глубине души все еще теплился крохотный огонек азарта.

Я не помню, о чем мы тогда говорили, не помню, когда именно решили замолчать. Что я помню на самом деле? Дорогу. Ее широкое змеистое полотно. Она казалась мне нескончаемой, уводящей нас за пределы, в самый космос, все дальше и дальше – в неизвестность. В какой-то момент я перестал реагировать на происходящее, оно стало для меня ничем: только дорога имела смысл. Я представлял, что мы едем прочь от города, прочь от этой жизни, чтобы начать где-то там новую. Наверно, я всегда хотел сбежать. Мне понадобилось слишком много времени, чтобы понять: от себя и своих мыслей скрыться невозможно. Они всегда будут рядом, прижимая к земле, словно Дамоклов меч.

Каким-то чудом мы добрались до фургона целыми и невредимыми. Только там, в окружении пустых пивных банок и звенящей тишины, я ощутил себя в полной безопасности. Примерно четверть часа мы с Ойгеном пересчитывали вырученные деньги. Мы сидели на полу, скрестив ноги, и быстро курили, стряхивая пепел на пол.

– Черт, Бонни, – Ойген запрокинул голову и выдохнул дым в потолок, – неплохо же вышло, а?

– Ты о чем?

Он посмотрел на меня своим излюбленным «Лео, перестань, пожалуйста, тупить» взглядом.

– Да в принципе, – Ойген шмыгнул носом, повертел сигарету в пальцах. – Вся сделка.

Я неопределенно повел плечами, а потом нахмурился и пихнул Ойгена ладонью в плечо.

– Что еще за Бонни?

Он ехидно улыбнулся, сложил пальцы пистолетом и направил их на меня.

– Твоя бандитская кличка, – объяснил он. – Как слышно? Бонни? Это Клайд. Прием!

– Слышно хреново, – фыркнул я, а потом снова перевел взгляд на деньги.

Они были новенькие, ровные и гладкие – два десятка сотенных банкнот. У меня в голове не укладывалось, что это все теперь принадлежит нам.

– Что будешь делать с деньгами? – спросил Ойген. – На что потратишь?

Он потушил сигарету о подлокотник дивана, поскреб пальцами тощий бок и потянулся за банкой холодного пива, которое мы нашли в холодильнике.

– На лекарства для матери, – быстро ответил я, – а ты?

Ойген хмыкнул, открыл пиво и сделал несколько глотков.

– Еще не знаю, – беззаботно отозвался он. – Наверно, подлатаю машину.

– Ты серьезно?

Он приподнял брови.

– А чего?

Я прикусил язык. У меня в голове довольно давно вертелся вполне себе очевидный вопрос: если для Келлеров такие сделки – обычное дело, то почему они живут в ободранном фургоне посреди глуши? Почему пьют такое дрянное пиво и курят самые отвратительные сигареты? Почему жизнь канализационных крыс кажется лучше их собственной?

– О, – ухмыльнулся Ойген, когда я спросил его об этом, – ты на самом деле не понимаешь?

– Объясни.

– Ты же вроде не дурак, а?

Ойген прищурился, опустил острые локти в синяках на колени, прижался к холодной банке виском. Я в который раз поймал себя на мысли, что он напоминает мне койота – гордого и одинокого хищника, который каким-то чудом прибился к людям. Иногда мне казалось, что ему никто не нужен; что ни я, ни Рольф ничего для него не значим, но потом всего одно его слово, действие – и все менялось.

– Нам нельзя привлекать к себе много внимания. Если вдруг Келлеры – короли свалки – заживут хорошо, то появятся вопросы.

– Почему нельзя уехать?

– Потому что мы не сами по себе, Лео. Да, моего отца боятся, но и ему есть перед кем поджимать хвост. Это все не просто так. Нельзя столько лет толкать стволы налево и направо, а потом выйти из воды сухими.

– Тогда куда уходят все деньги?

Ойген больно щелкнул меня по лбу.

– Какую-то часть приходится отдавать шишкам покруче отца, чтобы оставаться на плаву, – объяснил он. – Что-то мы тратим на то, чтобы дом и тачки окончательно не превратились в груду мусора, а долю откладываем, чтобы в случае чего…

Он замолчал, быстро облизал губы.

– Короче, на все есть свои причины.

Я внимательно посмотрел на него.

– Тогда чего ради?

– Не понял.

– Чего ради такая жизнь, если…

Ойген быстро замотал головой.

– О, нет, Бонни. Давай вот без этого дерьма, ладно? Лучше принесу тебе еще пива.

Он быстро поднялся на ноги, провел по коротким волосам ладонью, перемахнул через спинку дивана и пошел к холодильнику.

Позже, очнувшись в предрассветной дымке, я обнаружил себя на полу. В полуметре от меня, прижав колени к груди, лежал Ойген. Мы заснули прямо на деньгах; к моей щеке прилипла купюра. Я замерз, хотел перебраться на диван – мне даже снилось, что именно это я и сделал, но, просыпаясь снова и снова, как в «Дне сурка», я понимал, что все еще лежу на месте. В мертвой тишине фургона я чувствовал себя полностью изолированным от окружающего мира. За короткий промежуток времени я до того привык к старым пыльным коврам и липкому полу, к клетчатым рубашкам Рольфа и растянутым майкам Ойгена, к запаху дешевого кофе и вкусу кислого пива, что всерьез начинал считать это забытое всеми древними богами место своим домом.

Я стал замечать за собой, что медленно перенимаю привычки Келлеров – мне нравилась их музыка и еда. Я боялся себе в этом признаться, но их образ жизни мне нравился тоже. Начинал нравиться. Я чувствовал стыд, признаваясь самому себе в том, что домой, к отцу, мне возвращаться не хотелось. Посреди бежевых стен и чистых зеркал я ощущал себя ветошью, куском мусора, который по какой-то причине забыли выбросить – ведь у нас дома всегда так чисто, даже несмотря на то, что последнее время мы с отцом пренебрегали уборкой. Вечерами я долго стоял у подъезда, задрав голову к звездам, и пытался понять, что я такое делаю. Я не имел права так обращаться с отцом. Я не должен был бросать его в самый трудный период для нашей семьи, но именно этим я и занимался последнее время. Сбежать из дома, скрыться, затеряться меж гудящих проводов и дворовых собак – было моей целью. Мне становилось тошно каждый раз, когда я переступал порог, но я ничего не мог с собой поделать. Внутри меня жило что-то голодное, нервное и большое; этому «чему-то» требовалась свобода. Я не мог ей противиться. Больше не мог. Собой прежним я становился лишь в присутствии мамы. Я видел ее урывками, но я жил в те моменты, когда она касалась моего лица холодной ладонью и шептала нежное «Львенок». Тогда я наклонялся к ней, прижимался губами к виску и тоже шептал. Я просил, умолял ее поправиться. Мне до боли в костях, до ломоты в теле хотелось, чтобы она жила.

Я перевернулся на спину, нащупал в кармане телефон. Он оказался разряжен; на экране я увидел свое отражение и поморщился.

– Лео?

– Да?

Ойген лежал ко мне спиной. Я даже не был до конца уверен, что он действительно проснулся. Сквозь тонкую ткань майки отчетливо проглядывались все его позвонки.

– Почему не спишь?

– А ты?

Молчание.

– Ойген?

– Я думаю.

Я отложил телефон в сторону и приподнялся на локтях.

– О чем?

– О том, что сказал тебе. Нельзя выйти из воды сухими. Из нее вообще не выбраться. Все тонут. Это лишь вопрос времени.

Я давно заметил, что под утро Ойген часто становился пессимистичным, ему в голову лезли самые мрачные мысли. Не то чтобы этим мы сильно отличались.

Мне было нечего ему ответить, поэтому я молчал и ждал.

– Я думаю, что тебе больше не стоит лезть в это, – шепнул он так тихо, что я едва расслышал. – Я думаю, что тебе больше не стоит приходить сюда.

Мне показалось, что после этих слов внутри меня что-то лопнуло.

– В смысле? Ты что этим хочешь сказать?

Ойген не ответил. Уснул? Мне хотелось растормошить его, но вместе с этим я надеялся, что утром он забудет свои пьяные слова. Он не мог так поступить со мной. Не мог.

У меня так и не получилось заснуть. До самого утра я лежал и смотрел на вены у себя на запястье. Они напоминали мне тонкие голубые стебли, которые переплетались между собой. И я подумал: через месяц осень, а за ней и зима – она убьет во мне все живое.

2

Утром Ойген вел себя так, словно ничего не случилось. За завтраком (хлеб с сыром, две банки вишневой газировки) я только и делал, что молча пялился на него, поэтому в какой-то момент он закатил глаза и сказал:

– Выкладывай.

– А?

– Что случилось? Чего ты на меня так смотришь?

– Я не смотрю.

– О, – он соскреб крошки со стола в ладонь и опрокинул их в рот, – неужели?

Я опустил взгляд, но тут же заставил себя вновь посмотреть Ойгену в глаза.

– Сегодня ночью… Нет, утром, – я смешался. – Короче, ты сказал, чтобы я больше не приходил. Почему? Боишься, что я кому-нибудь проболтаюсь? Или что? В чем проблема?

Мой голос срывался. Я звучал жалко, но мне не было до этого дела. Между нами повисло тяжелое молчание – это было хуже всего.

Ойген нахмурился, потом встал из-за стола и принялся укладывать деньги в черный пакет.

– Эй, ты меня слышишь вообще?

Я быстро подошел к нему, выхватил пакет у него из рук.

– Ты совсем?!

– Сначала объясни. То ты звонишь и просишь помощи, то говоришь, чтобы я валил на четыре стороны.

– Kakoj zhe ty idiot, – процедил Ойген сквозь зубы.

Он так часто ругался по-русски в моем присутствии, что я стал запоминать некоторые ругательства и их значение.

– Я не идиот, – быстро возразил я. – В чем дело?

Ойген долго молчал и буравил меня тяжелым взглядом.

– Того мужика помнишь? Леннарта? – вдруг спросил он.

Я честно попытался вспомнить. Имя звучало знакомо, но я никак не мог понять, где слышал его раньше.

– Леннарт… Это его избил Рольф, когда мы были у тебя?

– Да, его.

– Что с ним?

– Уже целый месяц кормит червей.

Ойген выпалил это так быстро и так безжалостно, что я не сразу уловил смысл.

– Ты все правильно понял тогда. Они забили его до смерти. Не знаю, где они его закопали, но он умер тем же вечером.

Меня бросило в жар. Подсознательно я всегда знал, что Леннарт мертв, но предпочитал игнорировать это, потому что думать, что все в порядке – всегда легче. Это ведь так просто притвориться, что никакой проблемы нет, но притворство – не решение. Это лишь отсрочка и ничего больше.

Ойген сказал что-то еще, но я этого не услышал. Пространство вокруг стало слишком маленьким, каким-то темным, словно у меня перед глазами опустили черный занавес.

– Об этом я и говорил, – спокойно сказал Ойген.

– Что?

– На тебя это плохо действует. Сам не понимаешь? Даже сейчас стоишь и трясешься.

Я опустил взгляд на свои руки – они мелко-мелко дрожали.

– Ойген, это же убийство. Боже… О какой еще реакции может идти речь? Тебя самого это не трогает? Не задевает?

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– Черт знает, что еще может произойти. Я слишком сильно стал на тебя полагаться. Если я снова позвоню тебе и попрошу о помощи, то ты согласишься. Я знаю, что согласишься. А дальше? Что дальше? Это не твоя жизнь. Кто вообще выберет такое по своей воле? У тебя есть нормальный дом. У тебя есть будущее. Так почему ты торчишь здесь?!

Он никогда раньше так на меня не злился.

– Почему ты говоришь об этом только сейчас? – тихо спросил я. – Что случилось, что ты так резко передумал?

Ойген нервно выдохнул.

– Я не передумал. Я с самого начала считал это плохой идеей. Мне не нужно было звонить тебе, не нужно было втягивать тебя во все это. Тебе лучше уйти. Ты всегда можешь закончить, как Леннарт. Тебе не…

Я прервал его.

– Слушай, перестань. Просто перестань, хорошо? Ты мой друг, ясно?

Он собрался что-то возразить, но я покачал головой и повторил еще раз:

– Ты мой друг, поэтому позволь мне решать самому.

Я перевел дыхание и еще раз прокрутил в голове все, что сказал мне Ойген. Леннарт мертв. Я был уверен, что он далеко не первый и не последний. Мне стоило послушать Ойгена, стоило развернуться и уйти, потому что он был прав, и мы оба знали это, но я остался.

– Кретин, – мрачно бросил Ойген, когда я устроился на диване, полностью игнорируя все его аргументы. – Делай, что хочешь. Мне вообще плевать.

– Все будет в порядке, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

– Да пошел ты, – огрызнулся Ойген.

Он снова принялся укладывать деньги в пакет какими-то рваными и чересчур резкими движениями. Я знал, что Ойген хотел уберечь меня. В конце концов, в его словах была был смысл – происходящее действительно действовало на меня не самым лучшим образом, но еще я знал, что, несмотря на все это, Ойген был рад моему решению остаться.

3

Домой я шел под дождем и вымок до нитки. Моя белая рубашка – я снова переоделся – неприятно липла к телу. Я бы мог переждать дождь в каком-нибудь магазине, но упрямо продолжал идти, потому что мне нужно было быстрее добраться до дома. Телефон все еще был разряжен, поэтому отец не смог бы до меня дозвониться при всем желании.

Всю дорогу я изнывал от нехорошего предчувствия. Мне казалось, что что-то не так. Деньги я специально оставил у Ойгена, чтобы не вызывать вопросов дома, но мне все равно казалось, что я выгляжу, как преступник.

Ты выглядишь, как отстой.

Во время разговора с Ойгеном я перенервничал, и ко мне вернулась ослепляющая головная боль. На свежем воздухе мне стало лучше, но до конца мигрень все равно не отступила. По тротуару, в резиновых сапогах и цветных дождевиках, носились дети. Они бросали друг другу тяжелый красный мяч. Бам-бам-бам. Детский смех. Брызги грязной воды в разные стороны. БАМ-БАМ-БАМ. Я зажмурился, втянул в легкие побольше воздуха и прошмыгнул в подъезд. Оказавшись перед дверью, я позвонил в звонок и стал ждать. Меня трясло, как в лихорадке – зуб на зуб не попадал от холода. Я прислушался. За дверью – ни звука. Тишина. Когда мне уже стало казаться, что отца нет дома, дверь открылась, и я столкнулся с его хмурым взглядом.

– Привет?

Прозвучало до того тихо и жалко, что мне стало стыдно.

– Проходи.

Голос отца не выражал особых эмоций – это было хуже всего.

Я прошел в гостиную, стащил с себя мокрую рубашку и накинул на голые плечи мамин любимый плед – он хранил в себе призрачный аромат ее духов.

– Что у тебя с телефоном?

– Разрядился.

Отец поджал губы.

– Это теперь проблема?

– Нет, но…

– Не мог подзарядить его у Бастиана?

Я еле заметно выдохнул. Он ничего не знает. Все в порядке.

– Я только утром заметил, что он сел, а заряжать уже было некогда, потому что я собрался домой и…

– Знаешь, почему ты не зарядил его у Бастиана? Потому что тебя там не было.

У меня в груди екнуло и перевернулось сердце. Я даже не нашелся, что ему возразить.

– Из-за грозы я решил, что заеду за тобой утром, но Клаудия сказала, что Бастиан еще спит, а тебя у них вообще не было. Где же ты был, Лео?

Отец пристально посмотрел на меня. Я снова увидел разочарование в его взгляде. С каждым разом мне было труднее это выносить. Я уставился ему за спину – на расплывчатое пятно телевизора. Начинались новости.

– Извини, – негромко сказал я, когда молчание затянулось. – Я остался у того парня, помнишь? Сначала мне казалось, что будет скучно, но мои будущие однокурсники даже ничего. Время пролетело быстро, и я решил, что ехать к Басти уже поздно. Прости, мне правда стоило тебе позвонить.

Отец покачал головой.

– Я просто хочу, чтобы ты понял: мне только нужно знать, где ты. Это все. Я не заставляю тебя сидеть дома, не выдумываю для тебя запретов. Ты плохо живешь? Я не понимаю. Каким мне нужно быть, чтобы ты слушал?

У меня в горле встал ком. Я вновь начал извиняться. Отец казался мне отстраненным, полностью погруженным в свои тяжелые мысли.

– Как ты съездил в университет?

Он так резко перебил мои извинения и перевел тему, что я невольно растерялся. До меня вдруг дошло, что я совсем ничего не придумал по этому поводу. Я ведь пропустил вступительные к чертовой матери. У меня было более интересное занятие. Черт, черт, черт. Как я ненавидел такие моменты! Ненавидел захлебываться в собственном вранье по горло и чувствовать себя загнанным в угол. Повисла пауза. Я совершенно не знал, что сказать. Я столько раз врал ему, недоговаривал, приукрашал, выставляя действительность в нужном мне цвете, что порой совсем забывал, что это такое – говорить правду.

– Что-то случилось?

– Нет, – выпалил я. – Ничего не случилось, просто…

Я резко замолчал. Моим вниманием полностью завладел экран телевизора. На нем застыло изображение леса – оцепленная местность, люди в форме, полицейские машины, карета скорой помощи. Под диванной подушкой я быстро нашарил пульт и прибавил звук. Отец с недоумением обернулся и тоже прикипел взглядом к экрану.

– В шесть часов утра в баварском Регенсбурге был обнаружен труп молодой женщины. У погибшей обнаружены многочисленные травмы лица, перерезано горло. По факту убийства возбуждено уголовное дело.

Снова и снова на экране мелькал черный мешок, в котором – несомненно – лежало тело. Мрачный следователь сообщил, что надеется на содействие владельцев транспортных средств, чьи видеорегистраторы могли зафиксировать полезные для следствия данные.

Ощущение было такое, словно мне выстрелили в затылок. Я резко выдохнул, весь похолодел и перестал что-либо понимать. С неуловимой быстротой я проваливался в беспамятство. Ногти сами собой впились в ладони; я вжался в диванную спинку и продолжал гипнотизировать телевизор затравленным взглядом. Ко мне вернулись мои детские страхи – все-все до единого. Я даже не отдавал себе отчета в том, что почти не дышу.

Новости кончились. Отец сел рядом со мной и заставил взглянуть на него.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – медленно сказал он, – но мы же не знаем, что случилось, правда?

– Ага, – выдавил я, – конечно.

Я вцепился в плед, чтобы как-то унять дрожь в холодных руках. Я с детства знал, что это почерк Ванденберга. Он перерезал горло всем своим жертвам. Исключением стал лишь охранник – у Ванденберга просто не было времени сделать все правильно.

– Убийство – это в любом случае ужасно, – сказал отец, – но я знаю, что тебя пугает не это.

Он выключил телевизор, а я продолжал таращиться в темный экран. Я чувствовал, как все возвращалось – закостенелая паника поднималась на мягких лапах и обнажала клыки.

– Если это все-таки он? – прошептал я.

Мое воображение рисовало наиболее страшные сцены, мозг отказывался воспринимать реальность адекватно. Подсознание нарочно выбирало из всех возможных вариантов событий самые худшие.

– Мы этого не знаем, – снова повторил отец.

Он колебался. Он хотел сказать что-то еще.

Я не мог усидеть на месте. Вскочил с дивана и заходил по комнате на ватных ногах. Плед остался на диване, и мои плечи покрылись крупной дрожью. Отец был прав. Это еще ничего не значило. Ванденберг не давал о себе знать несколько лет. С чего бы ему снова сорваться и начать убивать?

– В новостях ведь ни слова не было о том, что убийца что-то оставил, правильно? – вдруг спросил отец.

Я остановился и взглянул на него. Подарки. Ванденберг всегда оставлял рядом с жертвами небольшие сувениры.

– Откуда ты знаешь? Этого могли специально не озвучить. Думаешь, что в новостях всегда правду говорят? – нервно спросил я.

– Так.

Отец тоже поднялся на ноги, подошел ко мне и положил свои широкие ладони мне на плечи.

– Сейчас я тебе кое-что скажу, а ты попробуешь к этому прислушаться. Я знаю, что тебе страшно, но ты в безопасности – сейчас и всегда будешь. Тебе ничего не угрожает. Я почти уверен в том, что это не Ванденберг, а кто-то другой – его скоро разыщут. Доверься мне.

Я честно попытался прислушаться к его словам, но вышло у меня не то чтобы хорошо. Я-то знал, что он говорил это только для того, чтобы я успокоился. Он не мог знать наверняка, что произошло в лесополосе в шесть утра.

Отец бросил взгляд на часы и по его лицу я понял, что он опаздывает на работу.

– Иди, – сказал я, – все в порядке. Я справлюсь.

Он побыл со мной еще немного – полчаса или около того, а потом уехал. Я долго стоял перед запертой дверью, стараясь поверить, что я действительно в безопасности.

4

Все утро и весь день я держался неплохо – сварил кофе, слегка прибрался, принял горячий-горячий душ и немного пришел в себя. Я старался не включать телевизор и не листать новостную ленту, чтобы обезопасить себя от скверных мыслей. Несколько раз звонил отец и спрашивал о моих делах. Он обещал быть дома в восемь.

В три я все-таки включил компьютер, но не для того, чтобы читать новости. Вместо этого я еще раз изучил сайт университета, в который подал документы. К моему огромному облегчению оказалось, что у них имеется резервный день для того, чтобы сдать вступительный экзамен. Отлично. Я побарабанил пальцами по колену, вытащил из ящика стола стикеры, написал на одном из них число и время и налепил на стену.

В четыре ко мне стала возвращаться тревога.

В пять я подошел к двери и проверил замки; у меня появилось желание напиться и лечь спать, чтобы только не думать. Я почти сделал это. Нашел в холодильнике джин, но так к нему и не притронулся. Вместо этого я решил поехать к маме – хоть куда-нибудь, чтобы почувствовать себя в безопасности. Можно было позвонить Ойгену, но я не мог этого сделать после нашего разговора. Я же сказал, что все в порядке.

Я уже оделся и собирался выходить, когда мне позвонил Бастиан.

– Только сейчас увидел новости, – сказал он. – Ты дома?

– Да.

– С отцом?

– Нет.

– Мне прийти?

– Все нормально.

– Я не об этом спрашивал.

– Как хочешь.

– Понял.

Бастиан был у меня через полчаса. Мы не виделись почти неделю, и за это время синяки, которые ему оставил Герт, почти исчезли. Он вел себя несколько холодно по отношению ко мне. Нам давно стоило поговорить насчет того, что я в буквальном смысле использовал его, когда то и дело просил о прикрытии. У Бастиана было полное право на то, чтобы послать меня подальше, но он этого не сделал. Вместо этого он приехал ко мне, потому что точно знал, как я себя чувствую из-за всей этой истории с убийством.

– Все будет хорошо, – сказал он, когда мы устроились перед телевизором в гостиной.

Я кивнул, потому что спорить мне не хотелось. Мы включили телевизор – один я не решался, и стали ждать вечерних новостей.

– Объяснишь мне, что происходит? – спросил Бастиан.

Молчание между нами было почти невыносимо. Еще никогда нам не было так трудно говорить друг с другом.

– Что именно ты хочешь знать?

– Все, – твердо ответил он. – Где ты пропадаешь последнее время? Откуда у этого твоего Ойгена оружие? Почему я все время прикрываю тебя перед отцом?

У меня голова шла кругом. Я не должен был выдавать Ойгена, но и у Бастиана было право знать правду.

– Ладно, – сухо бросил он. – Забудь. Если не хочешь об этом говорить, то и не надо.

Я медленно перевел дыхание. Посмотрел на часы. Новости должны были начаться через пять минут.

Бастиан отложил телефон в сторону, взъерошил волосы.

– Ничего нового не пишут, – сказал он.

– У Ойгена были проблемы, – начал я. – Он связался с одними опасными ублюдками. Ему нужна была помощь, чтобы разделаться с ними.

– В каком смысле «разделаться»?

Я помотал головой.

– Ничего такого. Никто не пострадал, если ты об этом. Мы просто… поговорили. Это было сложно, но в итоге все обошлось. Извини, что без подробностей, но я не могу сказать больше, потому что пообещал.

Бастиан скривил губы. Было заметно, что он все еще зол на меня, но уже не так сильно.

– Ты херовый друг, Ветцель, – фыркнул он.

– Да уж.

– О, ты и не отрицаешь.

– Было бы глупо с моей стороны.

Ответить он не успел, потому что нас прервал выпуск вечерних новостей. В студии появилась та же молодая ведущая, что и утром. Она оторвала взгляд от бумаг, разложенных на столе, и начала эфир. Я заметно напрягся, когда она заговорила о теле, найденном в лесополосе.

– Личность погибшей была установлена. Это двадцатилетняя Петра Аккерман. Поступила информация о том, что группа молодых людей, причастных к убийству, была задержана недалеко от Регенсбурга. Все они – однокурсники Петры. Что же толкнуло их на такую жестокую расправу? Об этом нам расскажет…

Дальше я почти не слушал – просто не мог. Меня обдало теплой волной облегчения. Я прикрыл глаза и откинулся на спинку дивана.

– Это не он, – выдохнул я. – Не он.

Бастиан хлопнул меня по плечу.

– Я же говорил, что все будет нормально, – сказал он, а потом задумчиво добавил, – но история все равно скверная, ага? Учишься-учишься, а потом какие-то отморозки вдруг решают, что будет весело от тебя избавиться.

– Да, – кивнул я. – Да, конечно.

Мое внимание вернулось к новостям. На экране мелькали лица троих парней. У каждого из них было настолько жалкое выражение лица, что мне сделалось тошно.

– Мы не думали, что так получится, – промямлил один из них.

Остальные сохраняли молчание.

Бастиан выругался. Мы отправились на кухню и долго рассуждали о том, что мир давным-давно свихнулся и превратился в свалку с такими вот отбросами. Я тоже был отбросом – об этом я думал поздно ночью, когда пытался заснуть. Тогда мне вновь захотелось вернуться к нормальной жизни, но чем она была?

Этого я уже не понимал.

Часть третья
Золотые рыбки быстро умирают

Глава 1
Все, что от нас осталось

1

Падение было неизбежно, потому что невозможно долго оставаться на ногах, если замер на краю пропасти. Мой полет был долгим – восковые крылья плавились от лучей черного солнца; сухой ветер больно царапал щеки. Кругом пестрели яркие пятна: вишневые вспышки фар, мерцание витрин и афиш, чужие воспаленные глаза, разводы на новой рубашке, уже пропахшей сигаретным дымом. Сколько я мог выдержать? Я хотел, чтобы кто-нибудь – хоть одна живая душа – помог мне выбраться, но сознательно продолжал отвергать чужую помощь. Я возвел вокруг себя прочную стену, своими же руками выстроил коридор ненависти к себе, через который окружающим было трудно пробиться.

Мама умерла прошлой осенью – в самом ее начале, когда листья не успели еще полностью опасть с деревьев. Я сидел на лекции и старался записывать за преподавателем, когда мне пришло сообщение от отца с просьбой срочно перезвонить. Уже в тот момент я знал: что-то случилось. Я молча поднялся со своего места, машинально собрал вещи и пошел к выходу из просторной аудитории, игнорируя взгляд преподавателя. Я вылетел во двор, вцепился похолодевшими пальцами в ремень сумки, стараясь успокоиться и убедить себя в том, что все в порядке. Подсознательно я ждал плохих новостей – нас уже предупредили, что для мамы скоро все закончится. А вместе с ней все будет кончено и для нас с отцом. Ведь невозможно существовать в мире, которому она больше не принадлежит и не сможет принадлежать никогда. После короткого разговора с отцом, когда он задыхающимся голосом сказал, что все кончено, я поймал автобус и поехал домой. Дверь мне открыла Шарлотта. Она была до того бледной, что ее кожа казалось прозрачной, а заплаканные глаза – ярко-красными. В квартире пахло успокоительным – я узнал этот резкий запах, слишком уж хорошо он был мне знаком. Шарлотта мягко обняла меня за плечи, но я резко отпрянул в сторону и налетел на комод. В какой-то момент квартира показалась мне далекой и чужой, а реальность – расплывчатым сном. В больших глазах Шарлотты было столько жалости и скорби, что в словах я не нуждался. Пространство вокруг дышало потерей и смертью. Отца я застал в их с мамой спальне. Он лежал на кровати, подтянув ноги к груди. Окна были плотно задернуты шторами, комната вдруг стала до того крошечной, что мне начало казаться, будто стены вот-вот рухнут. Отец лежал ко мне спиной, поэтому лица было не разглядеть, но я знал, что он плачет. Я осторожно опустился рядом с ним и рассеянно провел ладонью по его плечу. Он напрягся, но ничего мне не сказал. Тогда я лег рядом с ним, прижавшись лбом к его широкой спине. В глубине квартиры надрывался телефон, к которому никто не подходил. Нам было все равно.

Что-то нужное и крепкое ломается внутри, когда умирает родной человек; что-то, без чего ты больше не можешь нормально существовать. Глупое осознание того, что планета не замирает – люди продолжают дышать, есть, спать друг с другом, проигрывать в карты и блевать в грязных уборных после вечеринок – выводит из себя. Я помню похороны так хорошо, словно они были бесконечно длинным черно-белым фильмом, который я пересматривал сотню раз. Вокруг было так много людей, каждый подходил к нам с отцом со словами поддержки и скорби. Я с трудом выносил эту давку и несколько раз отходил в сторону, чтобы справиться с тошнотой и дрожью.

На отце лица не было и казалось, что он не понимал, где находится. Он рассеянно кивал окружающим и слушал их с отсутствующим взглядом, но никто не смел его за это винить. Шарлотта – наш ангел хранитель – почти все взвалила на себя. Она подсказывала, что нам делать, помогала собирать необходимые документы и договариваться с похоронной организацией. Она обзванивала маминых друзей и коллег, заказывала цветы – белые-белые каллы, которые так нравились маме. Альвин и Бастиан не отходили от меня ни на шаг. Они придерживали меня за плечи, приносили воду и таблетки, если мне это было нужно. Альвин приехал из Берлина на следующий день после смерти мамы, и я ценил это. Каким-то образом ему удалось найти нужные слова, чтобы немного привести меня в чувство. Каким-то образом у него всегда это получалось. Пусть и ненадолго.

Я не мог оторвать взгляд от крышки гроба. На протяжении похорон у меня до того сильно кружилась голова, что я вполне мог упасть в обморок. Я находился в каком-то полупьяном забытье, все вокруг трещало по швам, и я не мог поверить, что происходящее реально. Все надежды, что я питал насчет маминого выздоровления, рухнули в одночасье. Я слышал чужие рыдания, видел убитого горем Андрея, маминых подруг, с которыми они вместе ходили в кино и кофейни, ее старых университетских приятелей. Чуть поодаль стояли мамины родители – мои дедушка и бабушка, которые все-таки прилетели на похороны дочери. Было трудно что-либо прочесть по их лицам; к ним прилипла сухая серая маска. Мы не обмолвились ни словом. Лишь в самом конце церемонии я случайно встретился взглядом с дедом, и всего на миг там блеснуло что-то, похожее на теплое сострадание.

Ойгена не было на похоронах, но оказалось, что он держался не так далеко. Когда все стали расходиться, мне на телефон пришло сообщение. «На всякий случай». И адрес. Ойген ждал меня в машине в одном из переулков. Я молча сел на переднее сиденье и уставился перед собой невидящим взглядом. Только тогда я понял, как сильно устал. Мы просидели в тишине около получаса, и это было самое нужное в тот момент. Ойген ничего не спрашивал и не говорил, что ему жаль. Ближе к вечеру, когда начало темнеть, он взял с заднего сиденья бутылку, протянул ее мне и коротко бросил, что нам пора ехать.

Я не задавал вопросов. В бутылке оказалась водка, но я не чувствовал ее вкуса, а все сжимал горлышко побелевшими пальцами и пытался собраться с мыслями. Вокруг мелькали дома и магазины, но я не узнавал ничего. Я был вне пространства, вне времени, вне своей личной трагедии. Меня вырвало с корнем из реальности и перенесло в мир призрачный, несуществующий и далекий.

Спустя какое-то время мы приехали на наш пустырь. Вокруг успело стемнеть, и я не различал ничего, кроме скорбных очертаний деревьев. Сначала мы с Ойгеном долго стояли и по очереди пили из бутылки. Я молчал и молчал до тех пор, пока тишина не начала сводить меня с ума, но и тогда я не смог выговориться, потому что вся моя боль, вся моя скорбь обратились в одно единственное слово.

– Почему?..

Ойген внимательно посмотрел на меня, покачал головой. Он знал, что меня не устроил бы любой ответ – абсолютно любой. Я не был ребенком, мне было двадцать, но я чувствовал себя таким растерянным и напуганным, что невольно возвращался воспоминаниями в детство, отматывал пленку к себе тринадцатилетнему и умолял себя никогда больше не возвращаться к тому состоянию.

Та ночь превратилась в маленькую жизнь. Мы так рисковали, мы были такими идиотами, но в тот момент это казалось мне выходом, способом забыться. Пьяные и дикие, мы с Ойгеном стреляли по старым мишеням, палили в воздух, обжигая горло надрывным смехом. Я заблудился посреди черных лохматых чудовищ, расцарапал лицо ветками. Мы с Ойгеном метались в темноте, что-то кричали друг другу.

– Бонни! Где же ты, blyat', Бонни?

Кличка, что плотно приросла ко мне за три года. Я так свыкся с ней, что даже начал отзываться. Но тогда я молчал, потому что мне вдруг страшно захотелось побыть одному. Ойген налетел на меня довольно скоро и треснул по спине ладонью.

– Оглох что ли?

От него пахло водкой и сигаретами. За несколько лет Ойген почти не изменился – только изросся еще больше, получил пару новых шрамов; его взгляд остался таким же тяжелым и мрачным, как и в день нашего знакомства. Он по-прежнему коротко стригся и по-прежнему носил старые майки, пропахшие машинным маслом.

Я собирался ему ответить, но не нашел слов. Вскоре происходящее снова смешалось, затянуло меня в водоворот прелой хвои и спутанных троп. Меня кружило, я спотыкался и падал, где-то неподалеку от меня возился Ойген. Хуже всего было то, что мы были вооружены. Когда мимо нас пронеслось что-то большое – всего в паре метров – прогремел выстрел. Меня пронзило стрелой, мы с Ойгеном в панике уставились друг на друга.

– Кто?.. – прошептал я.

Ойген быстро оглянулся.

– Не знаю.

У меня быстро-быстро забилось сердце. Человек? Зверь? Мы кого-то убили? Той ночью мы могли.

– Кто это был? – еще раз спросил я.

Ойген раздраженно посмотрел на меня, крепче сжал пистолет и пошел куда-то вперед. Я двинулся за ним, чувствуя, как быстро трезвею, но перед глазами у меня все равно плыло. За несколько минут я составил у себя в голове тысячу вариантов событий и собирался поделиться с Ойгеном, но он вдруг замер.

– Вот же черт!

Я весь похолодел и попытался рассмотреть, что же обнаружил Ойген, но из-за его спины мне было трудно что-то разобрать.

– Что там?

С нервным смешком Ойген отошел в сторону, и я увидел большого оленя. Он лежал на примятой траве и тяжело дышал, то и дело моргая, его левый бок был испачкан кровью. Вдоль позвоночника у меня пробежали кусачие мурашки, ладони вспотели, меня мотнуло куда-то влево. Кто из нас стрелял? Оба? В пьяном полубреду мы не могли разобрать даже этого.

– Эй, ты в порядке?

Я не был в порядке. Мне стало так тошно, так мерзко, что я готов был разрыдаться прямо там – в лесной глуши. Ойген о чем-то быстро говорил, но я ничего не слышал из-за звона в ушах.

– Ты готов?

– К чему? – спросил я.

Во рту у меня пересохло.

– Ему больно, – Ойген кивнул на оленя.

Он дрожал и пытался подняться, но рана была довольно серьезной.

– Ты предлагаешь?..

– Ты же сам все понимаешь.

– Мы не можем ему помочь?

– Каким образом?

– Не знаю… Я…

Ойген опустился на корточки, протянул к оленю руку и коснулся шерсти.

– Как ты будешь объяснять наличие оружия, если мы кого-нибудь позовем? – устало спросил он, а потом вздохнул. – Это в любом случае было бы бесполезно, потому что у него прострелено легкое. Он все равно умрет.

Все равно умрет.

Я сел рядом и тоже дотронулся до оленя. Он дернулся и смерил меня взглядом – таким долгим, что я вдруг решил: это была моя пуля. Это я выстрелил. Стал бы он смотреть на меня с таким неподвижным укором в ином случае?

Олень продолжал следить за мной, когда я поднес дрожащую ладонь к его спине. Светло-бурая шерсть оказалась мягкой наощупь – как пух. Я несколько раз провел по ней пальцами. Он умирал, умирал долго и с болью. Мне было так жаль. Почему все красивое неизбежно погибает? Той ночью я впервые за много лет вспомнил Этту. Отдаленно она всегда чем-то напоминала мне олененка – такая же тонкая и легкая, с большими честными глазами. Я снова подумал о маме; мне явился весь ее облик – длинные русалочьи волосы, упрямый взгляд, ее любимое льняное платье. Она не была красива той неземной красотой, какую часто восхваляли поэты и писатели, но было в ней что-то особенное, что-то очень родное и по-настоящему прекрасное. Я обожал ее смех и тихое пение по утрам, когда она готовила завтрак. Я обожал в ней все.

– Знаешь, – шепнул я, – маме нравится… нравилось читать про индейцев.

Ойген высоко вздернул брови, но перебивать не стал.

– Как-то она рассказывала мне, что в индейских племенах олень считался священным животным, а его убийство – тяжелым грехом и преступлением.

Ойген вздохнул, положил ладони себе на колени и начал раскачиваться вперед-назад. Он нервничал.

– Надеюсь, что жизнь сложится так, что убийство оленя будет самым тяжким нашим грехом, – хмуро бросил Ойген, а потом поднялся на ноги.

У меня внутри все сжалось, когда прогремел новый выстрел. Ойген выстрелил оленю в голову – тот дернулся всем телом и растянулся на траве. На его рогах застыли кровавые разводы. Ойген бросил пистолет на землю – к своим ногам в тяжелых армейских ботинках.

Я ощутил выстрел кожей. Мне стало нехорошо. Я не мог отвести взгляда от мертвого оленя, все смотрел и смотрел. В пиджаке, в котором я хоронил маму, было душно, я вспотел, но не мог пошевелиться, чтобы снять его. Все звуки исчезли, но мое гулкое сердцебиение осталось. У меня шумело в ушах и двоилось перед глазами. Я был безумно пьян, меня душили скорбь и паника, поэтому вскоре я все-таки разрыдался. Меня ломало, удерживать равновесие становилось все тяжелее, разум и тело существовали по отдельности, кости казались тяжелыми, голова болела так сильно, словно мне раскроили череп. Было темно, но лес вдруг вспыхнул багряными красками.

Я зажмурился, чтобы ничего не видеть. На миг мне даже показалось, что я нахожусь не в лесу, а где-то за его пределами, но наваждение исчезло слишком быстро. Нет, я по-прежнему был на пустыре и давился горячими слезами.

– Nu-nu, eto nichego, – тихо говорил Ойген. – Vse projdet.

Я посмотрел на него сквозь мокрые ресницы, потому что ничего не понял. Он потрепал меня по плечу, потом несколько раз кивнул. Каким-то чудом Ойгену удалось затащить меня в машину. Он уложил меня на заднее сиденье, достал из багажника старую куртку и накинул мне на плечи.

– Спи, Бонни, – сказал он, закуривая сигарету.

– Я не могу.

– Знаю, но ты все-таки постарайся.

– Дай мне тоже сигарету.

– Не-а, ты и так весь зеленый.

– Пожалуйста.

– Ты заблюешь мне всю машину.

– Ну и пошел ты, – обиженно отозвался я.

Ойген хмыкнул, а потом и вовсе хрипло рассмеялся.

– Чего смешного?

– Ты такой придурок, когда выпьешь, – вдруг ответил он.

В горле у меня все еще стоял ком, но я слабо улыбнулся.

Примерно через полчаса меня разморило, головная боль и алкоголь добили меня совместными усилиями, поэтому я плавно провалился в сон. Сколько спал – не знаю, но проснулся, когда вокруг было еще темно. Ойген не ложился. Он снова курил.

– Как ты справился? – сонно спросил я.

Было холодно, я плотнее закутался в куртку.

– С чем?

Я немного растерялся, но все равно продолжил:

– Ну… со всем? Со смертью матери, с проблемами…

Ойген оглянулся и как-то странно посмотрел на меня, но потом сосредоточил все свое внимание на тлеющей сигарете.

– А кто тебе сказал, что я справился?

2

Мир вокруг меня превратился в расплывчатое пятно. Я смотрел на окружающих сквозь толщу воды и не мог различить ни лиц, ни силуэтов. Я чувствовал себя до того паршиво, что мне хотелось покончить с собой. Мозг разъедало от подобных мыслей, мне было дико и страшно от осознания, что я всерьез хотел лишить себя жизни, но в то же время я отчетливо понимал: у меня не хватило бы смелости. Горсть таблеток в ладони. Лезвие ножа рядом с запястьем. Я бы не решился. Каждый раз мне хватало ума для того, чтобы оборвать все мысли, касающиеся этой темы.

Я был под водой, бултыхался там и пытался выбраться, но что толку, когда над тобой высится огромная льдина? Можно сколько угодно колотить по ней кулаками, сбивая их в кровь, но так и не выбраться. Ежедневно меня бил озноб, я кутался в одеяла и свитера, чувствовал себя больным и разбитым. Мне было трудно говорить и тяжело выходить на улицу. Я прятался в недрах квартиры, слонялся тенью из комнаты в комнату – в бреду, в кошмарном сне. Все вокруг было выкрашено графитно-черным, стены расходились трещинами, а я бродил по руинам собственной жизни.

Иногда я все-таки выбирался из мрачного квартирного кокона и скитался по улицам в надежде найти что-то, что сможет меня успокоить, но взгляд натыкался лишь на грязные витрины, где я видел себя – одинокого и потерянного – в сливовых вспышках уличных фонарей. Мне хотелось кинуться под колеса, чтобы встречный грузовик переломал мне все кости. Тогда я бы перестал существовать, тогда я бы перестал чувствовать. Мой разум был охвачен агонией, он полыхал, словно великий римский пожар⁵⁰. Мне хотелось исчезнуть. На веки вечные.

После похорон мамы целую неделю у нас жил Андрей. Он выглядел плохо и все время напоминал мне бездомного. У него был настолько потерянный взгляд, словно он вообще не понимал, что произошло. В основном Андрей только и делал, что пил и плакал. Я часто мог застать его на кухне в три часа ночи – дрожащего, кусающего кулаки, чтобы как-то заглушить рыдания. Тогда я опускался рядом, и в таком оцепенении мы могли просидеть до пяти утра, чтобы потом разойтись по комнатам, столкнувшись в коридоре с отцом, который тоже не мог заснуть. Три заблудших души. Мы слонялись по дому, не спали и почти ничего не ели, не разговаривали друг с другом. Время остановилось, квартира превратилась в наш маленький ад.

Я все рассматривал мамины вещи – брошь для волос, стопку тетрадей, ее кружку, платья, духи… Я не представлял, как можно от этого избавиться. Ведь все это до сих пор принадлежало ей, и у нас не было права распоряжаться ее вещами. Первое время я боялся к ним даже притрагиваться, не смел касаться ее записей – вдруг что-нибудь перепутаю, а она будет искать? Аккуратно расправлял складки на ее одежде, сложенной на стуле, потому что она могла помяться, а у мамы бы снова не было времени и…

Очнись, Лео. Она мертва.

Я не чувствовал ничего. Только пустоту – будто мне сделали амнезию. Лидокаин? Кокаин? Что ты предпочитаешь, Лео? Прозак.⁵¹ Валиум.⁵² Я вновь здорово подсел на успокоительное. Не представлял без него жизни. Таблетки всегда были при мне. Они лежали в карманах, на дне сумки, в ящиках стола, между книг на полках.

– Может, хватит? – спросил как-то раз Бастиан, когда мы с ним сидели на нашем старом месте у кинотеатра.

– Издеваешься? – спросил я, запивая маленькую круглую таблетку пивом.

Я был зациклен. Дни наслаивались друг на друга, они были косой склейкой – сначала свет, потом звук. Слишком много кадров, много событий, тут и там всплывали и обрывались диалоги, мелькали серые лица. В детстве я уже несколько раз проходил через такое. Ко мне вернулось мерзкое дребезжание где-то внутри, там, откуда это не выкорчевать, не вытянуть с корнем. Травмированный кусок дерьма. Вот, кем я себя считал. Не то чтобы это было далеко от реальности. Я перестал уделять учебе должное внимание, не появлялся на лекциях, на семинары приходил лишь изредка, провалил сессию и не соизволил явиться ни на одну пересдачу.

В середине весны я вылетел с четвертого курса университета. Я не был удивлен, не был разочарован – мне было все равно. Меня волновало только одно: как сообщить отцу. Меньше всего я хотел его огорчать, но последние несколько лет только этим и занимался.

Я не мог уйти из университета и не попрощаться с Тило Гроссером, который был моим преподавателем по уголовному праву. Я нашел его у себя в кабинете, посреди старых шкафов, забитых книгами.

– Лео? – он поднял на меня взгляд, улыбнулся. – Проходи.

Я положил сумку на подоконник и опустился на стул напротив Гроссера. В кабинете пахло ореховым кофе, по столу прыгали солнечные зайчики, было тепло. Я уставился в одну точку и долго-долго рассматривал трещину на цветочном горшке.

– Ну?

Гроссер мягко подталкивал меня к разговору.

– Лео?

– Вы все знаете, да?

– Что же я должен знать?

Он вновь печально улыбнулся мне, и в уголках его голубых глаз показались морщинки-лучики. Несмотря на то, что почти все преподаватели относились ко мне хорошо, по-настоящему найти общий язык мне удалось только с Гроссером. Он был ровесником моего отца, но разговаривать с ним было куда проще, чем с остальными взрослыми.

– Все? – осторожно спросил я.

Он усмехнулся.

– Очень интересно, молодой человек, но всего я знать не могу.

– Ладно вам, – буркнул я. – Я хочу сказать… Вам же известно, что меня выгоняют.

– А, ты об этом. Пожалуй, что известно.

Пауза.

– И?

Гроссер помешал тонкой серебристой ложкой кофе.

– Это твоя жизнь, Лео. Тебе набивать шишки. Чего ты ждал? Услышать, что я в тебе разочарован? Что ж, это не так.

Его ответ удивил меня.

– Не так?

– Жизнь на этом не заканчивается. Я знаю, что ты умный парень, поэтому обязательно придумаешь, что делать с ней дальше.

– Но я же…

– Вылетел из университета? Чарльз Диккенс бросил школу в двенадцать, Билл Гейтс был отчислен из Гарварда на втором курсе.

Я улыбнулся.

– Довольно интересно слышать от преподавателя, что учеба не так уж и важна.

Гроссер закатил глаза.

– Ты не слушаешь, Ветцель. У Диккенса, и у Гейтса было то, что смогло вытянуть их на поверхность. Они посвятили жизнь любимому делу и превзошли многих. Есть что-то, что тебе нравится?

Нервный смешок почти слетел с моих губ. Господи, знал бы он…

Я пожал плечами.

– Не знаю. Снимать люблю.

– Не знаешь? – Гроссер внимательно посмотрел на меня. – Или действительно любишь?

– Не знаю, – признался я.

– Тебе хорошо удаются эссе.

Он открыл ящик стола и вытащил оттуда небольшую стопку листов. Я присмотрелся и узнал некоторые свои работы.

– На мой вкус… немного радикально, но это не значит, что плохо, – сказал Гроссер, медленно перебирая листы. – Наоборот.

– Вы так думаете? – спросил я с легким недоверием.

– Да, – подтвердил он. – Я так думаю, а что думаешь ты?

– Что вы напрасно меня хвалите.

Гроссер поморщился.

– Меньше самоуничижения, сынок. Я сказал тебе, как считаю на самом деле, а теперь ты должен придумать, что с этим знанием делать. Университет никуда не денется, ты сможешь поступить на будущий год. Ты даже сможешь выбрать другое место, если только захочешь. Одна неудача не делает тебя хуже и не определяет тебя.

Позже, когда мы прощались, Гроссер вручил мне свою ручку «паркер».

– Я не возьму.

– Перестань, Лео. Это мой тебе подарок, поэтому бери.

Ручка чем-то напоминала перо; она была черной с золотым наконечником. Я спрятал ее в маленький карман сумки и поблагодарил Гроссера.

– Мне было приятно быть твоим преподавателем, – сказал он.

Мы пожали друг другу руки, и я вышел из кабинета, оставляя позади тепло и уют, возвращаясь навстречу промозглой весне.

3

Месяц спустя – где-то в двадцатых числах мая – мы с Ойгеном пили у меня дома. Он не был частым гостем, но иногда все-таки заходил, когда точно знал, что я один. За все время они с отцом пересекались всего дважды, и это были не самые лучшие встречи. В первый раз Ойген предстал перед отцом во всей красе: разбитая бровь, лицо, залитое кровью, громкие сумбурные выкрики на русском. «Suka! Ya najdu ego i ub'yu k heram!» Ойген попал в очередную передрягу – обычное дело, но мне потом пришлось объяснять (врать, конечно) отцу, где это мы были. Он не поверил и попросил в следующий раз вести себя менее буйно. Не получилось. Как-то вечером отец вернулся домой и обнаружил нас с Ойгеном в ванной: мы случайно разбили зеркало, и пытались собрать осколки дрожащими кровавыми пальцами. У нас с Ойгеном до сих пор осталось по паре крошечных шрамов на фалангах пальцев.

– У него конференция, – сказал я, когда Ойген раз в десятый спросил, когда вернется мой отец. – В Мюнхене. Дома он будет только завтра. Так что пей спокойно и попытайся сделать так, чтобы ковер остался чистым.

Ойген манерно закатил глаза, нащупал рукой пульт от телевизора и кинул в меня. Я увернулся и хотел уже было настучать Ойгену по голове, но он вдруг забрался с ногами на диван, попросил прибавить музыку и принести еще выпить.

– Алло? Это belyj russkij? – спросил он, когда я подал ему стакан.

– Ага, – фыркнул я, – настолько belyj, что там только одна водка и есть.

Мы нацепили на себя старые вещи Андрея – футболки с русскими музыкантами – и постоянно бегали на балкон покурить. На город спустилась темнота, над нашими головами зажглись холодные звезды. Я был окружен их сиянием, и оно мне нравилось, потому что приносило странное чувство защищенности. Космос был далеким и неизведанным, все мирское было ему чуждо, мои проблемы были ничем – и сам я был ничем тоже.

Вскоре Ойген замерз и нацепил поверх одежды теплый халат моего отца. Он путался в рукавах, потому что халат был явно не по размеру, но снимать его отказался.

– Ты похож на битника, – выдал я, когда Ойген развалился на диване.

– Кто бы сомневался, – прыснул он, затем указал на меня пальцем, – а ты похож на лузера. Впрочем, ничего нового.

Я показал ему средний палец и попытался сосредоточить внимание на своем стакане. В меня больше не лезло, немного хотелось спать, но я продолжал держаться. Ночь только начиналась.

Откуда-то из-под дивана выбрался Оскар. Он пару раз чихнул и посмотрел на меня с укором. Я совсем забыл выйти с ним на прогулку.

– Хорошо-хорошо, – забормотал я, поднимаясь на ноги. – Пойдем, посмотрим, что ночь может предложить нам.

– Noch', ulica, fonar', apteka, – задекламировал Ойген. – Это тост, – уточнил он после того, как поймал мой взгляд. – Живи еще хоть четверть века, Бонни, умоляю тебя, а то такими темпами sdohnesh' в какой-нибудь канаве.

Я ушел. Кое-как прицепил к ошейнику Оскара поводок, запер квартиру и поплелся вниз по темному подъезду.

– У меня все под контролем, – заверил я Оскара, когда мы с ним замерли у входной двери. – Сейчас открою, да. Ты же веришь мне? Я знаю, что веришь. Ты хороший мальчик. Точно тебе говорю. Единственный хороший мальчик в этом доме.

Дверь поддалась с третьей попытки, и мы с Оззи выбрались на улицу. Свежий воздух немного привел меня в чувство. Минут двадцать я просидел на лавочке, рассматривая мерцающие вдали фонари, потом мы с Оскаром прогулялись до парка и обратно. Вокруг не было ни души. Мы брели вдоль темных окон и закрытых магазинов. Я то и дело ловил себя на мысли, что такие прогулки мне по душе. Дневная толчея мне не нравилась, ночью мне было гораздо спокойнее.

Учитывая, что на улицу я выскочил в домашнем, скоро я ощутимо замерз и почувствовал, что трезвею.

– Все свои дела сделал, приятель?

Я наклонился к Оскару, потрепал его по загривку. Он резво вскочил на задние лапы и облизал мне лицо.

– Отлично.

Около подъезда стояла машина Ойгена. Сможет ли он завтра сесть за руль? Можно подумать, что это когда-нибудь его волновало. Со временем я и сам перестал об этом беспокоиться. У Ойгена хотя бы были права. Чем же руководствовался я, когда садился пьяным за руль его машины – неизвестно.

– А я уже думал, что ты сбежал, – хмыкнул Ойген, когда я прошел в гостиную.

– Еще чего.

Я уселся на пол, прислонился спиной к дивану и вытянул ноги вперед.

– Я тут кое-что у тебя нашел.

Ойген свесился с дивана и помахал у меня перед лицом тетрадью.

– Ты все-таки решил попробовать? – спросил он.

Я пожал плечами. После разговора с Гроссером я всерьез задумался. Не то чтобы мне так уж необходима была работа, но ее видимость не помешала бы. Я как раз ломал над этим голову последние несколько месяцев, поэтому слова моего бывшего преподавателя пришлись кстати. На курсе у меня был приятель Штефан – тот самый скуластый очкарик, которого я едва не зашиб в день первого вступительного экзамена – обещал помочь мне. Он занимался тем, что писал статьи в университетскую газету и даже вел свою колонку в одном журнале.

– Вроде того, – отозвался я. – На следующей неделе у меня собеседование.

Ойген рассмеялся.

– И о чем ты собрался писать? О новостях в мире уголовного бизнеса?

– Разумеется.

Нам пришлось прервать дискуссию, потому что заиграла «Oh! Darling». У Ойгена загорелись глаза.

– Oh, darling, – завопил он, – please believes me. I'll never do you no harm!⁵³

Я не удержался от хриплого смеха. Настолько это было нелепо и не вязалось с образом Ойгена, но у него был хороший голос, он любил петь, но делал это только на пьяную голову.

– Чего ты зубоскалишь, Ветцель? – выдохнул он. – Самый умный что ли? А? Я готов с тобой поспорить!

Ойген раскраснелся, его льдистые глаза слезились. Ему бы тоже не помешало проветриться.

– Завтра вторник? – вдруг спросил он.

Черт его знает. Я потянулся к телефону и обнаружил четыре пропущенных от Бастиана.

– Среда, – ответил я. – Басти звонил. Ты не слышал?

– У нас так музыка орет, что я и тебя-то с трудом слышу, – ответил Ойген, а потом нахмурился. – Среда? Среда – это плохо. В четверг у нас дела, если помнишь. Завтра нужно все подготовить, а для этого нужно иметь трезвую голову.

– Поразительно ясное умозаключение для тебя в таком состоянии, – фыркнул я, прижимая трубку к уху.

Бастиан не отвечал, и я хотел уже сбросить вызов, но гудки прервались. Я услышал знакомый голос.

– Ты чего звонил? Что-что? Говори громче. Ничего не слышу, – я прикрыл трубку ладонью. – Господи, Ойген, да убавь ты музыку.

Он состроил недовольное лицо, но все же сделал тише. Я вновь вернулся к разговору.

– Теперь нормально. Что ты говорил?

– Ты дома?

Голос Бастиана звучал очень напряженно.

– Да, а что не так? – не понял я.

– Тогда сядь и включи новости.

Глава 2
Оловянный солдатик

1

Альма Шустер. Восемнадцать лет. Ее нашли неподалеку от парка, где я гулял с Оскаром. Убийца оставил глубокий порез на ее шее и вложил в бледную ладонь клочок страницы из детской сказки: «За ними шла маленькая Ида с мертвыми цветами в коробке».⁵⁴ В темные волосы Альмы был вплетен белый цветок с тонкими лепестками.

Я остолбенел, потому что узнал его почерк. Какое-то время я не мог оторвать глаз от экрана телевизора. Внутри у меня все сдавило. Я не мог дышать. Быстро-быстро замелькали кадры. Побережье Дуная, где была найдена жертва, сменилось фотографией самой Альмы, еще живой: худенькое лицо с раскосыми зелеными глазами, прямые черные волосы, ни тени улыбки.

Ойген нахмурился и, не отрывая взгляда от телевизора, спросил:

– Это… то самое?

Я судорожно кивнул. Сердце бешено колотилось в груди. Это не могло быть правдой. Он не мог вернуться – столько лет прошло. Я быстро отключался от реальности, уходил по ту сторону, в мир длинных коридоров и старых воспоминаний. Канун Рождества. Снежные шапки на крышах домов. Кофейные пятна на футболке. Удушающий страх – ни вздохнуть, ни выдохнуть, липкое безумие настоящего кошмара.

Репортаж продолжался. На экране появилась одна из старых фотографий Ванденберга. Он стоял на фоне белой стены, скрестив руки. Он улыбался – самый добрый из всех людей; дьявол из преисподней с бешеным взглядом. Я не мог выдавить ни слова, просто не знал, что сказать. Жизнь остановилась, все потеряло смысл, мое внимание целиком и полностью принадлежало человеку, который едва не убил меня несколько лет назад.

Ойген щелкнул пультом и потряс меня за плечо, но я не реагировал – только смотрел в погасший экран телевизора. Я был не в комнате, я стоял на рельсах, а из темноты черного тоннеля на меня несся массивный поезд, готовый превратить меня в пыль.

– Посмотри на меня.

Ойген встал напротив и смерил меня взглядом. Я с трудом выполнил его просьбу. В глазах Ойгена отразилось беспокойство, смешанное с твердой решимостью привести меня в чувство.

– Еще ничего неизвестно, так?

В груди у меня защемило. Я затряс головой. Он что идиот? Найдено тело. Тело! Девушка с перерезанным горлом, с этим проклятым сувениром – подарком на день смерти. Девушка, похожая как две капли воды на Этту Дитер. Мне хотелось кричать, но вместо этого я попытался вновь включить телевизор. Ойген выхватил пульт из моих дрожащих рук.

– Отдай!

– Это плохая идея, – резко бросил он, убирая пульт в задний карман джинсов.

– Какого хрена, Ойген? Я хочу посмотреть. Я должен…

Меня трясло.

– Ты должен успокоиться.

Я не хотел успокаиваться. С каждой минутой меня отбрасывало в прошлое, словно какой-то садист-режиссер отматывал пленку назад с огромной быстротой. Комната вокруг вращалась, я все еще не протрезвел до конца и был в ужасе от увиденного по телевизору.

Я едва не рухнул в обморок, когда в дверь позвонили. Мы с Ойгеном одновременно выскочили в коридор. Мои нервы обнажились до предела, одними губами я произнес, чтобы Ойген не открывал, но он уже прильнул к дверному глазку.

На долю секунды я испытал облегчение, когда понял, что за дверью стоит Бастиан. Ойген впустил его в квартиру, а я после этого тщательно проверил, хорошо ли он запер дверь.

Бастиан был в старой домашней футболке с красной надписью «Green Day», его темно-каштановые волосы растрепал ветер. Он был взвинчен, его щеки раскраснелись, и до меня дошло, что он бежал бегом, чтобы быстрее добраться.

Несколько минут мы втроем сохраняли какое-то траурное молчание. Бастиан обвел взглядом гостиную – бутылки и пепельницы – и тяжело вздохнул. Затем он исчез на кухне и вернулся только через пару минут с кружкой отвратительно сладкого чая, которую сунул мне в руки.

– Не надо.

Я начал вяло сопротивляться, но Ойген и Бастиан – оба – посмотрели на меня так, что я невольно послушался, сел на диван и сделал несколько глотков обжигающего чая. Рука скользнула в карман, я вытянул на свет пачку голубых таблеток и выпил сразу две.

– Это что? – спросил Бастиан.

Вместо ответа я показал ему полупустую пачку, и Басти выругался.

– Ты угробить себя хочешь что ли?! Кто вообще валиум с алкоголем мешает? Черт, Лео, почему ты иногда такой…

Я мрачно взглянул на него. Не знаю, что такого было у меня во взгляде, но Бастиан вдруг замолчал, прикусил губу и махнул рукой. Ойген молча курил, развалившись в кресле. Вокруг него медленно расплывалось дымное облако – сизый дурман. Обычно я просил его не курить у меня дома, но на этот раз мне было плевать. Пусть курит. Пусть делает, что хочет. Пусть все делают, что только захотят – лишь бы меня оставили в покое.

– Забавно, – фыркнул я, сосредоточив взгляд на своих ногах. – Вы оба здесь, но совершенно не знаете, что со мной делать. Проще… Проще, если бы меня здесь не было, да? Трудно, наверно, возиться с таким проблемным куском дерьма.

Ойген и Бастиан переглянулись. Они даже не были толком знакомы, но тем вечером им пришлось объединиться, чтобы не дать мне свихнуться.

– Не мели чепухи, а? – устало попросил Бастиан.

Ойген затолкал бычок в пустую бутылку, посмотрел на меня в упор и проговорил что-то на чистом русском. Я ничего не разобрал, но общий смысл все-таки уловил: он мне врежет, если хотя бы еще раз услышит от меня нечто подобное.

– Пока ничего нового, – сказал Бастиан, который все это время пролистывал новостную ленту. – Свидетелей нет.

Он положил телефон на кофейный столик и быстро потер лицо руками.

– Никто ничего не видел, – шепнул я. – Почему никто ничего не видел?

Я был на грани истерики, но в присутствии Ойгена и Бастиана мне удавалось ее контролировать.

– Он выбрал удачное время и место, – сказал Бастиан.

Он начал расхаживать по комнате. Оскар, дремавший у двери, принялся бегать за ним по пятам с резиновой костью в зубах.

– Извините, что прерываю, – вмешался Ойген, – но с чего вы оба взяли, что это точно Ванденберг? Я хочу сказать, что это все еще не доказано.

– А с чего ты взял, что это не он? – спросил Бастиан.

Ойген делано закатил глаза и достал еще одну сигарету.

– Потому что слишком рано делать выводы, когда толком ничего неизвестно.

От дыма у меня слезились глаза. Я нервно перевел дыхание и закутался в старый плед. Ойген и Бастиан начали спорить, но я был где-то далеко от них и почти не вслушивался в разговор, который быстро перерастал в перепалку. Ойген оставался хладнокровным, а Бастиан, активно жестикулируя, пытался что-то втолковывать ему.

Меня бросало то в жар, то в холод. Я казался самому себе насквозь простуженным. В голове каждую секунду что-то взрывалось; глаза медленно слипались из-за таблеток.

– Это не может быть кто-то другой, – твердо сказал я, прерывая ругань друзей. – Я знаю, что это Ванденберг. Я чувствую это. Не могу объяснить, но я на самом деле чувствую.

– Тогда его скоро обязательно поймают, – ответил Бастиан. – Не так уж он и умен, если вновь начал убивать, верно?

– Или наоборот, – подметил Ойген.

Бастиан раздраженно уставился на него.

– Ты можешь помолчать?

Ойген тонко улыбнулся.

– А то что?

Бастиан медленно выдохнул.

– Не самое лучшее время ты выбрал для того, чтобы быть циником, – спокойно сказал он, а потом повернулся ко мне, протянул ладонь к моему плечу. – Постарайся успокоиться, хорошо? Сейчас ты в безопасности.

– Мне бы твою уверенность, – отозвался я.

Мы еще немного поговорили о Ванденберге, а потом я незаметно для себя самого заснул. Мне снились Альма Шустер и Этта Дитер – холодные и мертвые. Они тянули ко мне свои тонкие руки, звали за собой и называли «следующим». Остаток ночи превратился в бесконечную пытку. Я ворочался и все пытался проснуться, но у меня не получалось. Все-таки не нужно было принимать таблетки вместе с алкоголем, но я никогда не умел заботиться о том, что для меня лучше.

Я проснулся около десяти утра и с трудом заставил себя разлепить глаза. С пола исчезли бутылки и импровизированные пепельницы; вокруг было относительно чисто, и мне не составило труда понять, чьих же это рук дело. Ойгена и Бастиана я обнаружил на кухне. Они о чем-то негромко разговаривали и резко замолчали, когда я показался на пороге.

– Herovo выглядишь, Бонни, – сказал Ойген.

Я кисло улыбнулся.

– И тебе доброе утро, – я устроился на свободном стуле. – Я смотрю, вы общий язык нашли?

Бастиан демонстративно фыркнул.

– Еще чего, но выглядишь ты на самом деле плохо. Голова болит?

– Чертовски сильно.

– Ничего удивительного.

Я состроил недовольную гримасу и принял обезболивающее.

– Как он тебя назвал? – сощурился Бастиан. – Бонни?

Началось.

– Отвали, – лениво огрызнулся я, а потом заметил свой телефон у него в руках. – Мне кто-то звонил?

– А, точно. Утром звонил твой отец, потому что увидел новости только сегодня. Я ответил ему, что ты спишь и с тобой все в порядке. Он должен приехать сюда к обеду.

Я кивнул. В тот момент эта информация почти ничего для меня не значила. Пустой звук.

– Насчет Ванденберга больше ничего не было?

Ойген отрицательно покачал головой.

– Пусто, – сказал он. – В новостях почти дословно повторили вчерашний выпуск и все.

Я забарабанил пальцами по столу. Я никак не мог повлиять на ситуацию, и это меня раздражало. В действительности – что я мог сделать? Сидеть и ждать, когда появится хоть какая-то информация.

– Подождем еще немного, – сказал Бастиан. – Регенсбург не такой большой город. Если Ванденберг все еще здесь, то его рано или поздно найдут.

Я горько усмехнулся.

– Восемь лет назад я тоже на это надеялся.

Бастиан промолчал.

2

До приезда отца оставалось около часа. Бастиан и Ойген ушли. Я остался один – в звенящем пространстве квартиры. Мне нужно было отвлечься, поэтому я забрался в душевую кабину и почти полчаса простоял под напором горячей воды. Вчерашний день превратился в какую-то туманную иллюзию, в искаженную видимость реального мира.

Я переоделся в чистое и взглянул на себя в запотевшее зеркало. Неясный облик призрака. Пришлось протереть зеркало рукавом, чтобы увидеть свое отражение. Все тот же призрак. Тень отца Гамлета.

В своей комнате я включил компьютер и начал искать свежие новости. Заголовки были одни и те же, в каждом – схожий текст. Меня заинтересовала только одна статья, где автор, как и я, догадался провести параллель между Альмой и Эттой.

Новая трагедия заставила жителей Регенсбурга вернуться в прошлое – в то время, когда Вальтер Ванденберг был неизвестным палачом, который отнимал жизни. Невольно напрашивается вопрос: все начинается заново? Очередная жертва – молодая девушка, точь-в-точь Этта Дитер. Глубокий порез на ее шее говорит нам о хищной натуре убийцы, о голодном звере, который вновь вышел на охоту. Нам всем следует быть осторожнее – никогда не знаешь, где подстерегает опасность. Альма Шустер, восемнадцатилетняя студентка Регенсбургского университета, тоже этого не знала.

Я замер. Как меня вообще угораздило пропустить такую немаловажную деталь? Студентка Регенсбургского университета – места, где учился я сам.

– Это просто совпадение, – твердо произнес я, но уверенности в моем голосе совершенно не было.

Альма оканчивала первый курс факультета биологии, была активисткой и любимицей многих преподавателей. Ректор университета выразил соболезнования от имени всего коллектива; студенты соорудили небольшой мемориал в память об Альме Шустер. С каждым часом около него появляется все больше вещей – ребята приносят цветы и мягкие игрушки, пишут послания на доске или просто стоят рядом, тихо прощаясь с девушкой.

Фотография мемориала. Его соорудили неподалеку от главного входа. Рядом с ним – около дюжины студентов. В основном ребята помладше, судя по их виду, первокурсники, но некоторых я узнал. Слева от всех стояла Ютта Кнеллер – в длинном черном пальто, с пепельными волосами, собранными в высокий хвост. Она училась со мной на курсе, но на парах ее было не застать, потому что Ютта вечно пропадала на каких-нибудь мероприятиях. Ближе всех к мемориалу находился еще один знакомый мне человек. Хоть он и был запечатлен со спины, но его я узнал сразу, потому Штефан Кляйн был единственным студентом в инвалидной коляске. Его присутствие на открытии мемориала меня не удивило – он появлялся везде, где чувствовал историю, которую можно будет рассказать в университетской газете. Я решил, что позвоню ему чуть позже и спрошу о подробностях. Штефану всегда удавалось подмечать детали, которые другие не могли заметить с первого взгляда.

Отец вернулся почти в полдень. Первым делом он окинул меня беспокойным взглядом и поинтересовался о моем самочувствии.

– Все нормально, – соврал я, когда мы прошли на кухню.

Он не поверил.

– Нормально?

Я кивнул и отвернулся к плите, чтобы поставить чайник. В висках у меня стучало.

– Лео?

Настороженный голос. Попытка залезть ко мне в голову.

– Я же уже сказал, что все в порядке.

Отец вздохнул. Он расстегнул кожаный ремешок тяжелых часов, снял их с руки и запустил ладонь в копну пшеничных волос. Он был выбит этой новостью из колеи не хуже меня. Почти с минуту отец не двигался вовсе, а только смотрел перед собой – в пустую тарелку из-под шоколадного печенья.

– Я просто хочу помочь тебе. Я здесь. Я рядом и готов слушать, – он снова посмотрел на меня. – Пожалуйста, не закрывайся. Давай поговорим. Ты можешь отрицать, но я знаю, что ты напуган. Я понимаю, почему ты не хочешь об этом говорить, и по какой причине отталкиваешь меня, но нам все равно нужно обсудить произошедшее, потому что ты больше не сможешь держать все в себе. Ты достаточно настрадался из-за этого в детстве.

– А что тут обсуждать? – не выдержал я. – Он снова здесь! Он в городе, а мы не можем на это повлиять, потому что обсуждениями делу не поможешь.

– Тогда чем тебе можно помочь? Как считаешь?

Я разозлился, когда сообразил, что отец разговаривает со мной, как со своими пациентами. Как считаешь? А почему ты себя так чувствуешь? Подумай еще и скажи, что тебе помогает?

– Не надо, – выдавил я. – Со мной так… Не надо.

Он понял. Опустил голову.

– Я уже не знаю… как. Я не знаю, как мне к тебе подступиться, чтобы ты не разозлился.

Отец был прав, и мы оба знали это. Я вцепился пальцами в ложку, которой накладывал кофе из банки в две белые кружки.

– Ты изолируешь себя, потому что так легче. Потому что тогда тебе не нужно показывать, что ты чувствуешь. Не нужно говорить об этом. Ты ранен внутри, но не хочешь признать это.

Кровь прилила к моему лицу. Я поставил перед отцом кружку и замер посреди кухни в нерешительности: уйти или остаться. Отец мягко кивнул мне на свободный стул.

– Присядь, Лео.

Я сел.

– Твои мысли наверняка заняты Ванденбергом. Ты снова думаешь, что он рядом и не можешь выбросить из головы чувство преследования. Так?

Я медленно кивнул.

– Да, я же только что это сказал.

– Ты ведь изучал его жертв. Тогда ты должен знать, что это в основном юные девушки. Маловероятно, что он пойдет против своих желаний. Альма Шустер – лишь подтверждает это. Если бы Ванденберг так сильно хотел до тебя добраться, то ты бы стал его целью, его первостепенной задачей, но вместо этого он убил Альму.

Я промолчал.

– Откуда в твоей голове вообще взялась мысль о том, что Ванденберг ищет тебя?

– У него ведь не получилось. Я был тем, кого он не смог убить. Это… Черт. Ты не понимаешь, да? Не понимаешь, что я чувствую?

Отец покрутил в руках кружку с нетронутым кофе.

– Я понимаю. Тебе нужно меньше думать обо всем этом. Нужно найти способ отвлечься хотя бы на время. Когда у тебя сессия?

Я вспыхнул. За месяц я так и не придумал, как сказать отцу, что меня выставили, но скрывать правду было не особо трудно – его постоянно не было дома.

– Через месяц, – ровным голосом сообщил я. – Предлагаешь мне уйти с головой в учебу? Это твой выход?

– Как вариант, – отец кивнул. – Проводи больше времени с друзьями. Если Бастиан согласится, то может пожить у нас какое-то время. Я не против.

У него зазвонил телефон.

– Отстанут они от меня или нет… – раздраженно протянул отец, прижимая трубку к уху. – Ульрих Ветцель. Слушаю. Что? Да, я этим занимался, – он сосредоточенно нахмурился. – Конечно, это же моя работа. Я? – он вдруг посмотрел на меня. – Не уверен, что это хорошая идея. Мой сын… Я не могу. Попробуйте связаться с…

Он замолчал. В трубке слышался грубый, но спокойный голос, слов я разобрать не мог – только интонацию. Отец слушал долго. Его лицо становилось все мрачнее и мрачнее.

– Диктуйте, – угрюмо сказал он, подтягивая к себе блокнот с ручкой, что всегда лежали на кухонном столе. – Ага. Ага, записал. Имя? Самуэль Байер. Хорошо. Я свяжусь с ним.

Он отключился.

– Кто звонил? – настороженно поинтересовался я.

Отец поморщился.

– Розенберг, – ответил он. – Главный следователь. Просил меня позвонить некому Самуэлю Байеру, детективу полиции, который сейчас занимается делом Ванденберга.

– Тебя?

– Да. Сначала хотели попросить Виктора Брамса, с которым мы вместе работали над Ванденбергом много лет назад, но у бедолаги Альцгеймер. Совсем плох стал.

– Брамс… что-то знакомое. Это ему ты должен был передать документы? В то Рождество.

Отец кивнул.

– По большей части это он занимался Ванденбергом, а я только помогал, но теперь до этого никому нет дела.

Он был растерян.

– Это плохая идея. Мне и самому это не нравится, но мне придется работать с этим, – сказал отец после некоторого молчания. – Придется.

Мы переглянулись. Внутри у меня все снова сжалось.

– Что от тебя потребуется? – спросил я, чтобы сгладить неловкое молчание.

– Консультация. Может, не одна. Приглашу этого Байера к нам. У меня нет ни малейшего желания проводить встречу в полицейском участке.

Пригласит. Его. К нам. Я похолодел. Этого нельзя было допустить.

– Понимаю, как это тяжело для тебя. Я постараюсь, чтобы это тебя никак не задело.

Я ответил ему что-то неразборчивое и ушел к себе. Плотно закрыл дверь и прижался к ней затылком, рассматривая комнату. Тишина. Сломанный магнитофон на подоконнике. Открытые шторы – светлая улица снаружи, солнце и жизнь. Расправленная кровать. Поводок Оскара на кресле. Старый свитер цвета мха. Книги. Кое-что из русской литературы. Бродский. Слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.⁵⁵

Ящик стола с двойным дном. Вальтер П99.⁵⁶ 16 патронов. Деньги.

– Это не обыск, – одними губами шепнул я. – Никто ничего не найдет.

3

Вальтер – какая ирония – находился у меня уже несколько лет. С тех самых пор, как я из подставного напарника Ойгена превратился в настоящего. Мы вместе ездили на сделки. Контрабанда в багажнике красного пикапа Ойгена перестала быть чем-то пугающим. Мы включали радио и ехали в назначенное место. Отдавали товар и получали взамен деньги. Все было просто. На трассе – далекой и серой – я почти не думал об опасности. Подставлял лицо ветру, курил в раскрытое окно, подпевал старым песням вместе с Ойгеном. Это было другой стороной жизни – той, которую я не хотел и не мог показывать кому-то еще.

Все началось – а вернее продолжилось – после второй встречи с Молохом. Он дал о себе знать спустя пару недель после сделки. Это случилось дождливым вечером, когда я тупо пялился в телевизор в трейлере Келлеров, Ойген дремал в другом углу дивана, а Рольф пытался отмыть от серого налета тарелку, которую мы накануне использовали в качестве пепельницы. Резкий стук в дверь сбросил с нас сонное оцепенение. Рольф так и замер в руках с тарелкой и грязной тряпкой, уперся в дверь напряженным взглядом. Келлеры редко принимали гостей и заранее знали, если кто-то все-таки вздумает навестить их.

На пороге трейлера оказался Молох – всклоченное чудище, с вращающимися глазами, склеенное из обломков других людей, прибывшее к нам из страны кошмаров, где обитают такие же безумные человеческие тени, как и он сам. Я оцепенел от ужаса, когда Рольф пустил его внутрь. На этот раз Молох был один, без своего помощника Йорна. Рольф плотно затворил дверь, скрестил руки на груди и оскалился в улыбке.

– Чем могу быть обязан? – спросил он, когда Молох крутанулся на каблуках и упал в единственное кресло.

Я, совладав с собой, вытянул ногу и лягнул спящего Ойгена под ребра. Он нахмурился, замотал головой и недовольно зыркнул на меня, но вся его злость моментально испарилась, когда он заметил непрошеного гостя.

Молох курил длинные сигареты, заламывал руки, запрокидывал голову назад, пытаясь объяснить Рольфу цель своего визита. Чем больше он рассказывал о том, как крупный заказчик выявил подделку, тем сильнее у меня кружилась голова.

– Мне-то ничего, понимаете, но вот Йорн… Бедняга Йорн! Он все еще у них. Мне-то плевать, но где гарантия, что я не окажусь следующим? Так дела не делаются, знаете?

Ойген склонился к моему уху и прошептал:

– Тебе не кажется, что он под чем-то?

Я согласно кивнул, потому что Молох вел себя еще страннее, чем в нашу первую встречу. Он манерно смеялся, то и дело дергал себя за волосы и до слез заходился влажным кашлем.

– Ты можешь рассказать по порядку? – сухо спросил его Рольф.

– Да о чем речь! Мы приехали на встречу, а тот тип, ну, главный заказчик, давай оружие проверять, но это оказалось пустым занятием. Тогда он приказал своим ребятам схватить Йорна. Ему так сильно досталось!.. Я даже смотреть не смог на то, что они с ним делали. Мне дали два дня на то, чтобы решить этот вопрос. Боюсь, что в ином случае Йорн уже никогда не выберется из того чертового павильона.

Рольф перевел взгляд на Ойгена, потом на меня. Мы постарались изобразить полное недоумение.

– Они сказали, что стволы в полном порядке, – вдруг прошелестел Молох, кивком указывая на нас.

Я тяжело сглотнул и так и не придумал, что ответить. Ойген тоже молчал, сосредоточенно разглядывая мои смятые кроссовки у двери.

– Ну? – Молох хлопнул в ладоши. – Что делать будем?

– Что-нибудь придумаем, – сказал Рольф, подхватывая со спинки дивана свою куртку. – Поехали.

– Это куда?

– Туда, откуда ты приехал. Не думаю, что у твоего Йорна есть два дня. Обычно с такими кончают гораздо быстрее.

Тем вечером они действительно уехали. Рольф приказал мне и Ойгену оставаться в трейлере. Это была одна из самых длинных ночей, что я помню. Мы слонялись из угла в угол, пытаясь не думать о самом плохом. На следующее утро вернулся Рольф. Сначала он отказывался что-либо нам рассказывать, а только повторял, что мы с Ойгеном последние идиоты.

– Вам нужно было позвонить мне сразу! Сразу, черт вас дери! Вы в своем уме? Кто бы мог подумать. Поехали на сделку с охолощенными стволами!

– А что нам было делать?! – не выдержал Ойген. – До тебя было не дозвониться!

– Остаться дома?!

– О, гениально! Исход был бы таким же, – прорычал Ойген.

Рольф сплюнул в раковину, провел по лицу грязной ладонью.

– Ты говорил, что я должен сам нести за себя ответственность, – тихо добавил Ойген, когда понял, что Рольф не собирается ему отвечать.

– Да, только на этот раз ее нес я.

– Ты сам не позволил нам поехать!

– Вы бы не вернулись живыми. Вот и все.

– Ты настолько мало доверяешь мне? – прошипел Ойген.

Они стояли друг против друга. Одинаково разъяренные. Мне в голову даже пришла мысль о том, что в таком состоянии они способны даже на драку.

– Рольф просто беспокоится за тебя, – сказал я, чтобы прервать их перепалку.

– Что? – Ойген уставился на меня.

– Беспокоится, – повторил я. – Переживает.

– Я знаю значение этого слова, – глухо огрызнулся Ойген, явно смущенный тем фактом, что кто-то может опасаться за него.

Рольф махнул ладонью и вышел на улицу. Я последовал за ним. О сцене в трейлере я заговорить не решился, поэтому спросил:

– Почему Молоха вообще так боятся? У него же не все дома явно.

– Он сумасшедший. Я серьезно. Говорят, у него дома целая коллекция обезьяньих чучел.

– Зачем? – поразился я.

– Кто знает. Если честно, то мне не особо хочется в это вникать.

Рольф казался расстроенным, а я не мог придумать, как его утешить, поэтому начал нелепо бормотать что-то насчет того, что у них с Ойгеном все наладится.

– Прекрати, – грубо прервал меня Рольф, потом вздохнул. – Извини. Все будет в порядке. Ты прав.

– Так… Что там произошло? На встрече?

– Я объяснил, что в случившемся нет нашей вины.

– Вот так вот просто?

Рольф усмехнулся.

– Порой я бываю убедителен.

– Ты явно не договариваешь.

– Мы сошлись на том, что поставим им бесплатную партию товара получше. В двойном размере. Пока что ума не приложу, что с этим делать, но так хотя бы без жертв.

– А Йорн?

– Лучше тебе не знать.

– То есть?

– Когда я говорю, что тебе лучше не знать, то имею в виду именно это.

– Он жив?

– Я же сказал, что жертв нет. Слушай, Лео… – он вдруг посмотрел на меня со всей серьезностью, – ты хороший парень, а Ойгену бы не помешал такой напарник.

– О, – выдохнул я, – нет. То есть… Ты предлагаешь что?

– Не знаю, – неопределенно ответил Рольф, потом нахмурился, – может и ничего.

– Нет, ты серьезно? Хочешь, чтобы я начал заниматься всем этим?

Рольф рассмеялся.

– Я же сказал. Не знаю. Ты слишком молод для таких предложений.

– Ты только что сказал совершенно другое.

– Просто забыл, что ты так юн. Тебе стоит забыть о моих словах.

Мне действительно стоило, но все последующие недели я думал лишь об этом. Я не мог выбросить из головы мысль о том каково это – быть частью того мира Келлеров, который я старался игнорировать ранее. Все вышло само собой. Первое время Ойген был против. Он пришел в ярость, когда узнал о моем разговоре с Рольфом. Он не переставал повторять, что у меня есть шанс на нормальную жизнь, а я все пытался объяснить, что больше не знаю, что это такое. Потом была поездка в Берлин, где мы с Ойгеном и Рольфом успешно сбыли партию новеньких пистолетов двум австрийцам. Так все началось.

Отец считал, что у меня появилась подружка из другого города – это у нее я пропадал на выходных. Бастиан слабо верил в эту легенду. Он подозревал, что я во что-то ввязался, но ничего не говорил мне. Я так много врал, путался в своей лжи, но она помогала мне оставаться на поверхности. Я был сильным только в моменты, когда старый «форд» катился по дороге – сквозь тяжелый туман и холодные дожди, сквозь грязь и любую непогоду, сквозь леса, мимо полей и заброшенных железных дорог. Я дышал полной грудью только тогда, когда вдыхал сигаретный дым, порох и машинное масло.

Моя жизнь была там – где-то между городами, в самой неизвестной точке мира; бродяжья жизнь, жизнь с дрожащими над костром холодными ладонями, с чернильным небом над головой, с запахом жареного хлеба. Я куда-то бежал, я двигался, а рядом со мной горящей вспышкой летел Ойген – в выцветшей куртке, дикий, с речами на русском. Peremen trebuyut nashi serdca! Он всегда говорил быстро и развязно, если был пьян. Он пел на родном языке, путаясь в словах; просил подпевать ему и злился, если я вдруг отказывался. Ойген научил меня петь «Кукушку». Однажды, между ночью и утром, мы орали ее во все горло: «solnce moe vzglyani na menya»!

Ночной город был наш, вечерний и утренний тоже. Мы открывали новые горизонты, уезжали прочь, прочь, прочь – туда, где еще не были. Мы таскались по барам, иногда брали что-нибудь действительно дорогое, потому что могли себе позволить. К нам часто подсаживались девушки – иногда мы были не против, а иногда прогоняли их, потому что, черт возьми, моя дорогая, это была сделка века, я сейчас сдохну от усталости.

Иногда мы ночевали прямо в машине на какой-нибудь автостоянке, и это были мои любимые вечера. Шипение радио. Волна старой музыки. Компанию нам составляли Курт Кобейн, Джими Хендрикс и Брайан Джонс. Клуб 27.⁵⁷ Разговоры о смерти. Разговоры о прошлом. Разговоры о том, что важно.

Ойген мало говорил о себе. Он всегда ограничивал свою жизнь рамками – жизнь с Рольфом и жизнь без него. Я почти ничего не знал о его детстве, кроме того эпизода с матерью. Были ли там вещи хуже? Об этом мне рассказал Рольф одним глубоким вечером, когда небо заволокло грозовыми тучами, а Ойген спал у себя после тяжелого дня.

Мы с Рольфом сидели на ступенях фургона, пили пиво и спокойно разговаривали. Когда-то мне казалось, что я никогда не смогу найти общий язык с этим человеком, но мне не понадобилось много времени, чтобы стать для него почти-родным-сыном. Он разговаривал со мной о машинах, девушках и деньгах, объяснял, что такое «серый груз» и «мул»⁵⁸, учил, как нужно вести себя во время сделок. Иногда мы с ним и Ойгеном садились в машину, ехали до ближайшей забегаловки, заказывали вредной еды и проводили время, как нормальные люди. Рольф давал мне все то, чего не мог дать отец. Время. Внимание.

– Сложное было дело, а? – спросил Рольф, зажав между средним и безымянным пальцами сигарету.

Я пожал плечами. Мы только что вернулись из Мюнхена после очередной сделки.

– Да я знаю, что все прошло херово, – он слегка толкнул меня локтем в бок и сощурился. – У Ойгена еще с детства выработалась привычка засыпать после каких-нибудь потрясений.

– Я уже заметил, – сказал я, разглядывая черного жука, ползущего у меня под ногами.

– Да-а, – протянул Рольф, глубоко затягиваясь.

Ногти у него были желтыми от никотина; он не притрагивался к бритве несколько дней, поэтому его лицо покрывала щетина. Рольф напоминал мне пса, египетского Анубиса – в худшие из времен, проводника в загробный мир, который слишком давно не видел солнца.

– Пошел вон, – рыкнул Рольф, когда у его ног стал тереться полосатый кот с оборванным ухом.

Я тихо рассмеялся. Ойген подкармливал кота целую неделю или около того, и тот совсем не желал куда-то уходить.

– Сто раз говорил, чтобы никакой живности тут не было, – недовольно буркнул Рольф.

Я забрал кота на руки и прижал его к себе, чтобы тот не мешал. Рольф был пьян, и я решил, что будет лучше, если этот полосатый приятель не будет путаться у него под ногами.

– Однажды, – Рольф глубоко затянулся, – Ойген, когда ему было лет восемь, притащил домой вороненка. Маленького совсем. Уж не знаю, где именно он его нашел, но это и не главное. Ойген положил его на подушку и сказал мне, чтобы я не шумел, потому что вороненок спал. Только вот… он не спал.

Я внимательно посмотрел на Рольфа.

– Ойген был ребенком.

Он помолчал.

– Конечно. Я попытался ему все объяснить, но он не хотел слушать. Плакал и кричал, что вороненок скоро очнется, он накормит его и выпустит в лес.

– Но он ведь не очнулся, да?

– Нет, не очнулся. Ойген притащил в дом мертвую птицу.

Я кивнул. Мне хотелось, чтобы Рольф рассказал мне что-нибудь еще, но спрашивать опасался. Было ли у меня право? Разве не Ойген должен был мне все это рассказывать?

– Мы закопали птицу за фургоном. Ойген после этого несколько дней молчал. Дерьмово же я тогда себя чувствовал. Понимаешь, когда я только его нашел, он был точно таким же – почти слова вымолвить не мог. Не из-за того, что боялся, нет. Просто он был таким замкнутым и нелюдимым, что я потратил почти полгода на то, чтобы Ойген стал доверять мне.

– А где вы встретились? В России?

Рольф допил четвертую бутылку пива и поставил ее рядом с собой.

– Ну да, в этом дрянном городе, где холодно так, что зубы скулить начинают. Да и не только зубы, если откровенно.

– В Норильске, – уточнил я.

– Ну да, – он кивнул. – В нем самом.

– Что ты делал в России? – изумленно спросил я.

Рольф улыбнулся, почесал отросшим ногтем переносицу.

– Как всегда, малыш, как всегда.

Я поморщился. Что за привычка в этой семье – давать дурацкие клички?

– Я уже уезжал, на дворе стояла ночь, был собачий холод. Снега – столько, что машины еле двигались. За мной должен был подъехать приятель, благодаря которому, я мог спокойно покинуть страну, поэтому я топтался на месте, ждал и старался не сдохнуть от обморожения, а потом смотрю – пацан. Тянется к моему карману с таким видом, будто так и нужно. Я даже останавливать его не стал сначала, сделал вид, что не заметил, потому что любопытно было. За руку его схватил только тогда, когда он бабки мои стащил. Хорошо, говорю, работаешь, но ты доигрался. Он такое вытворять стал… вырывался, за палец меня укусил, а в самом-то весу чуть, такой тощий был, что за метлой спрятаться мог.

– А дальше?

Рольф цокнул языком.

– А дальше оказалось, что его бросили.

– Бросили?

– Ну да. Мать застрелилась, а отец отвез на вокзал, сказал, что скоро вернется, а сам, ясное дело, не вернулся.

Я почувствовал пустоту внутри и невольно оглянулся назад – на закрытую дверь фургона, за которой сейчас крепко спал Ойген.

– У него, видишь ли, еще четыре брата. Не знаю уж, что в башке у кретина-папаши творилось, но он, видимо, посчитал, что будет проще от кого-то избавиться. Вот и оставил Ойгена одного посреди зимы на полупустом вокзале. В дырявой куртке с одним только оловянным солдатиком в руках.

– Сколько ему тогда было?

– Лет шесть или около того, – задумчиво сказал Рольф. – Мне тогда едва двадцать пять стукнуло, я развелся со своей второй женой и нашел для себя дело покруче, чем выслушивание бабских истерик.

– Ойгена никто не искал? – тихо спросил я.

– А какого хрена я должен это знать? Мы уже были далеко. Может, этот мудозвон и остальных детишек так развез, а теперь гниет в тюряге.

– Как тебе так просто удалось перевезти ребенка в другую страну?

Рольф хрипло рассмеялся.

– Я был молод, но уже со связями. Это был конец девяностых, почти всем и на все было насрать.

– А тут? В Германии?

– Тут мне состряпали вшивое свидетельство об усыновлении, – он пожал плечами, снова коротко усмехнулся. – Ну и рожа у тебя, Лео. Ты не думай. Все было гораздо сложнее, чем звучит сейчас. Просто… давно это было. Много воды утекло с тех пор. Я больше не хочу к этому возвращаться.

Я прекрасно понимал Рольфа. У меня тоже было много вещей, к которым я не хотел возвращаться, но они все равно были со мной. Я носил их под сердцем, я с ними засыпал и с ними просыпался.

Это был тяжелый разговор. После него я возвращался домой в полной растерянности. Мне было смертельно жаль Ойгена, но я понимал, что не могу поговорить с ним об этом – он ведь ничего не рассказывал.

С тех пор прошло около года. Рольф больше ни разу не поднимал эту тему, а я так и не осмелился расспросить Ойгена сам. В какой-то степени рассказ Рольфа был полезен – нельзя было отрицать очевидное. Благодаря этому, я точно знал, какие темы в присутствии Ойгена лучше не поднимать.

Таких тем было много.

4

Вечером того же дня я позвонил Альвину. Он взял трубку после второго гудка.

– Лео! Я как раз собирался тебе звонить. Черт, я слышал новости. Как там у тебя дела?

– Паршиво.

– Прости. Даже не знаю, что сказать. Это все так дерьмово. Та девушка… Бог ты мой. Ты дома?

– Разумеется.

– Хорошо. Как ты себя чувствуешь?

Я посмотрел в окно – мелкий-мелкий дождик, прохожие с парусами зонтов.

– Без снотворного не засну.

Альвин вздохнул.

– Слушай, давай я почитаю тебе что-нибудь максимально скучное, и ты моментально вырубишься.

Я отказался.

– Как хочешь, – сказал он. – Тогда пообещай мне не налегать на таблетки слишком сильно.

– Обещаю.

– Как думаешь, – негромко начал Альвин. – Почему он снова начал это делать?

– Не знаю, – честно ответил я. – Может, он и не останавливался.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, – я попытался собрать мысли в кучу, – по всей Германии много нераскрытых преступлений. Ванденберг вполне мог на время прикинуться кем-то другим. Мог выбрать другой способ убийства.

– Не знаю, – в голосе Альвина послышались сомнения. – Мне кажется, что он не стал бы идти наперекор себе. Просто… что-то случилось. В этом мире все взаимосвязано, понимаешь? Что-то послужило толчком к тому, чтобы он вновь стал убивать.

– Ладно, я тоже слабо верю в то, чтобы он так просто бросил все свои излюбленные привычки.

– Вот и я об этом.

– Как ты считаешь… – я запнулся, а потом озвучил мысль, которая мучила меня последнее время, – это на самом деле он? Один мой приятель сказал, что слишком рано делать выводы.

– Я думал об этом. Честно? Не знаю, но это ведь произошло не где-нибудь, а в Регенсбурге. Странно думать, что это кто-то другой, – я услышал, как Альвин звенит ключами. – Извини, мне пора идти, – с сожалением сказал он. – Я еще позвоню. Не делай глупостей, хорошо?

– Хорошо, – ответил я.

И повесил трубку.

Глава 3
Эффект бабочки

1

В четверг мы с Ойгеном должны были ехать в Тюрингенский лес, чтобы встретиться с заказчиком, но утром мне пришло короткое сообщение: «Бонни, будет лучше, если ты останешься дома». Я выругался и набрал Ойгена – он не отвечал. Тогда я позвонил Рольфу, но и он не взял трубку. Замечательно.

Я провел по лицу рукой, перевернулся на другой бок и уставился на полоску света за закрытой дверью; в моей комнате царил сумрак – на ночь я плотно сдвинул занавески.

– Не надумывай, – велел самому себе я. – Они оба в порядке.

Я выбрался из-под тяжелого одеяла, взял с подоконника мятую вишневую футболку, схватил с пола джинсы, оделся и сел за компьютер, чтобы проверить свежие новости. О Ванденберге по-прежнему ничего не было слышно, но на одном сайте я увидел короткую заметку о том, что полиция связалась с неким психиатром, который ранее изучал образ мышления разыскиваемого убийцы. Я выдохнул с облегчением, когда убедился, что имя моего отца нигде не упоминается. Не то чтобы это было сильным утешением – можно было копнуть глубже, поднять старые статьи и все выяснить, но я не хотел об этом думать.

Я набрал имя детектива в поисковой строке, чтобы знать, с кем отцу предстоит иметь дело, и очень удивился, когда наткнулся на изображение молодого мужчины. С экрана компьютера на меня смотрели глубокие темно-карие глаза. Самуэль Байер неотрывно вглядывался в камеру. На вид ему было лет тридцать – смуглый мужчина, с худощавым лицом, прямыми бровями, темными, слегка взлохмаченными волосами. Он был запечатлен за рабочим столом и явно не был доволен тем, что кому-то взбрело в голову сфотографировать его. Я не был впечатлен. В моей голове образ детектива, которому было поручено столь важное дело, никак не вязался с Байером. Я воображал себе маститого сыщика, умудренного опытом сыскной работы, но недооценивать молодого полицейского было бы глупо, поэтому я потратил еще около получаса на изучение его биографии. Тридцать один год. Родом из Дрездена. У Байера оказались итальянские корни – ничего удивительного, в нем явно читалось нечто южное. Его первое назначение было в Пассау. Шесть лет назад Байер раскрыл свое первое дело об убийстве, и с тех пор его карьера стремительно шла вверх.

Дверь приоткрылась, и ко мне заглянул отец.

– Ты проснулся?

Я быстро свернул вкладку и обернулся.

– Да.

Отец скрестил руки на груди и обвел взглядом комнату.

– Долго ты собирался сидеть в потемках?

– Нет, – я качнул головой. – Просто смотрел расписание. Ты уже уходишь?

– Я сегодня останусь дома. Нужно поднять старые документы, сделать пару распечаток и подготовиться к встрече.

– Во сколько придет детектив?

– Около семи вечера.

– Какой-нибудь ворчливый старик? – спросил я. – В старом замшевом пальто?

Я давно понял – если хочешь, чтобы окружающие выложили тебе всю информацию, то стоит задавать вопросы, которые прямо противоположны ответу. Мне было интересно, что думал отец насчет Байера, но спроси я его прямо, и, скорее всего, он бы не ответил.

Он вздернул брови и тепло усмехнулся.

– Совсем нет. Наоборот.

– Тогда, должно быть, у него мало опыта.

Отец пожал плечами.

– Не знаю. Мне его описали довольно ответственным молодым человеком.

– Ты думаешь, что ответственность – это все, что нужно хорошему детективу?

– Не боги горшки обжигают, Лео, – отец взглянул на меня с укором, а потом кивнул в сторону кухни. – Пойдем, завтрак на столе.

– Уже иду.

Я почистил историю поиска, поднялся со стула, но замешкался на пороге, потому что задержал взгляд на цветном стикере, который около года назад приклеил к дверному косяку: «Если не знаешь, чего хочешь, умрешь в куче того, чего не хотел».⁵⁹ Я довольно часто прокручивал эту цитату в голове и все время думал: знаю ли я, чего хочу? Правильно ли я живу? Любой нормальный человек ответил бы мне, что моя жизнь давным-давно превратилась в мусор. Она была беспорядочной чредой событий, за которыми я не успевал следить. Она была хаосом – опасным и притягательным, была волной, которая захлестывала меня с головой. Ею управлял принцип домино, она была подвластна эффекту бабочки – все имело последствия. Взмах крыла на одной стороне материка приводил к гибели всего живого на другой. События были цикличны, я постоянно чувствовал один и тот же горький вкус отчаяния, желал от него избавиться, но у меня не получалось. С каждым годом я летел в черную бездну все быстрее и быстрее. Я не спешил останавливаться, потому что больше не ощущал ответственности. Проблема всего человечества в том, что каждый человек чувствует себя особенным. Люди вечно стараются найти смысл там, где его просто нет. В конце концов, история, как и моя жизнь, циклична, а это значит, что однажды большой взрыв вновь превратит нас в крохотные частицы. Вселенная не пощадит никого. Вселенной абсолютно насрать на каждого из нас. И кому тогда, посреди пепелища и звездной пыли, будет дело до чужой инаковости?

– Не опоздаешь? – спросил отец, когда я все-таки показался на кухне.

Я покачал головой и принялся чистить зубы, сплевывая в цветочный горшок на подоконнике.

– Господи, Лео, просил же тебя так не делать, – одернул меня отец. – Нормальные люди занимаются такими вещами в ванной.

– Прости, – отозвался я. – Уже поздно.

– Ты ведь в курсе, что мы не неандертальцы?

– О, правда?

– Насчет тебя я уже начинаю сомневаться. Ты и свою комнату давно в пещеру превратил.

– Круто! Когда охота на мамонтов?

– О мамонтах не знаю, но омлет, который приготовил твой бедный отец, очень хочет быть съеденным. Он буквально умоляет тебя об этом.

Я скривил губы.

– Мне не пять лет

– А ведешь ты себя именно так, – отец улыбнулся. – Задержишься сегодня?

– Нет, не думаю. Часам к трем буду дома.

Я сел за стол, уныло поковырялся вилкой в тарелке и посмотрел на часы. Через полчаса у меня была запланирована встреча со Штефаном. Он согласился поговорить со мной вместо пары по криминологии.

– Лео? – окликнул меня отец, когда я уже был на лестничной площадке.

– Да?

– У тебя все хорошо?

Я посмотрел ему в глаза. Улыбнулся. И соврал.

2

Штефан потащил меня в «Рехорик» – его любимое кафе. Это было небольшое здание карминно-розового цвета, узкое внутри, с круглыми столиками по бокам и спокойной домашней атмосферой. Мы заняли место у окна, чуть поодаль от остальных посетителей.

– Hola, como estas?⁶⁰ – заулыбался Штефан, когда к нашему столику подошла молодая официантка.

Ее звали Ана. Она недавно окончила университет и теперь временно работала в кафе, чтобы накопить денег и вернуться в родную Испанию. Все это у нее выведал Штефан, который безуспешно подбивал к ней клинья последние три месяца.

– No habla español⁶¹, – подмигнула ему Ана, а потом посмотрела на меня, улыбнулась. – Холодный кофе?

– Холодный кофе, – кивнул я.

Ана, тряхнув длинными волнистыми волосами, поспешила выполнять заказ.

– Вот же, – Штефан надулся и сидел красный как рак. – Даже не выслушала, чего хочу я.

Я фыркнул.

– Поверь, она это прекрасно знает.

– Фу, Ветцель. Одни пошлости у тебя на уме. Я имел в виду что-нибудь из еды! – запротестовал Штефан.

– Ага, конечно.

Он вздохнул.

– Может, она считает, что раз я в инвалидной коляске, то парализованы у меня не только ноги?

– Боже, Штеф, заткнись. Иногда мне кажется, что у тебя парализован мозг.

– У меня он хотя бы есть, – хмыкнул он.

– Брось ты. Ана просто знает, что мы с тобой всегда берем одно и тоже, а над тобой просто решила поиздеваться, потому что твои подкаты ей смертельно надоели.

– Подкаты? Ты серьезно?

Он сощурил светло-карие глаза за стеклами очков.

Я прикусил язык.

– Черт, извини. Я не подумал.

Штефан покрутил в руках разноцветную трубочку, которую кто-то забыл на столе.

– Ладно уж, – проворчал он.

Я прокашлялся.

– Так ты серьезно? Насчет Аны?

– Приятель, я с начала апреля учу испанский. Как ты думаешь?

– Ты безнадежен.

Штефан взъерошил светлые волосы и потер шею. Он был в черной рубашке, застегнутой на все пуговицы. На самом деле Штефан редко выбирал однотонные вещи. В основном это было что-то аляповатое, но подобранное таким образом, что хорошо на нем смотрелось. Он был эксцентричен и похож на молодого Ив Сен-Лорана⁶². В университете Штефан был везде – писал статьи, занимался благотворительностью, рисовал плакаты и принимал ставки. Он был жаден до знаний, цеплялся за все новое, постоянно что-то читал или записывал в своих многочисленных блокнотах. Ему было жизненно необходимо находиться в центре внимания, участвовать в дискуссиях, обсуждать политику, искусство и преступления века. Штефан мог часами говорить практически на любую тему. Он был книжным червем, знал это и этим гордился.

– Гроссер постоянно спрашивает, как твои дела, – вдруг сказал Штефан. – Переживает, знаешь ли, за своего любимого студента.

Я ехидно улыбнулся.

– Переживаешь, что не везде выбился в любимчики?

Он усмехнулся.

– Как же. Ночами из-за этого не сплю, – он откинулся на спинку инвалидной коляски и противно заверещал. – Ах, как жаль, что Лео нет с нами!

– Звучит так, словно я умер.

– А ты в зеркало-то себя видел? Шибко живой что ли? Кожа да кости.

Я оторвал взгляд от Аны, которая несла нам кофе, и раздраженно взглянул на Штефана.

– Я разве не прав? – невинно спросил он.

Ана поставила перед нами кофе в традиционных белых кружках, пододвинула ко мне салфетку с подноса и ушла.

– Черт, – шепнул я.

– Что там у тебя такое?

– Ну…

– Ну?

– Она оставила мне свой номер.

Штефан всплеснул руками и состроил страдальческое выражение лица.

– Держи, – я протянул ему салфетку.

Он молча взял ее и разорвал у меня на глазах.

– Подожду, когда она сделает то же самое для меня.

Это не было на него похоже. Обычно Штефан не боялся идти по головам. Вслух я этого не сказал.

– Ладно, время уходит, а на следующей паре мне обязательно нужно быть. Ты хотел поговорить об Альме?

Я быстро кивнул.

– Да нечего особо рассказывать, – Штефан снял очки и принялся протирать их чистой салфеткой. – На кампусе все трещат об этом без умолку, но что-то полезное там едва ли услышишь. Альма возвращалась домой от своего приятеля. Он проводил ее до угла улицы, а потом отправился на пробежку. Она сама его отпустила. Сказала, что до дома пару минут осталось. Этот тип так себя винит теперь.

– Да, я читал об этом.

– А еще вчера кто-то упомянул, что у Альмы есть старшая сестра. То ли в Берлине, то ли в Мюнхене. Не помню, если честно.

– И?

Штефан снова надел очки.

– Она попыталась покончить с собой, когда узнала о смерти Альмы.

– Об этом нигде не писали.

– Ну, – Штефан пожал плечами, – напишут еще.

Он вдруг стал очень задумчивым, а потом с интересом посмотрел на меня.

– У тебя же собеседование на следующей неделе.

– Ну да.

– Тебе нужно предоставить готовый материал, так?

– Так.

– У тебя уже что-то есть?

– Пока нет.

Штефан широко улыбнулся.

– Отлично! Ты напишешь об Альме.

– Что? Я сделаю что?

– Напишешь об Альме. Я тебе говорю – это прокатит. Именно это всем сейчас и нужно.

– Я не буду этого делать. Даже не уговаривай.

– Почему? Идея блестящая! Послушай меня, Лео. Это будет сенсация. Парень, который едва не стал жертвой Ванденберга в детстве, пишет о нем спустя столько лет.

– Ты в своем уме вообще? О какой сенсации ты говоришь?

– Ты сразу получишь работу, – попытался убедить меня Штефан.

Я закрыл глаза. Надавил пальцами на веки. Белые и черные круги.

– Это не так просто.

Он пожал плечами.

– Как знаешь. Я бы ни за что не упустил такой шанс, если бы оказался на твоем месте.

– Поверь, ты бы не захотел на нем оказаться.

– Кто знает.

– Я не Роберт Грейсмит⁶³.

Штефан подпер лицо руками.

– Я не заставляю тебя писать книгу. Напиши статью. У тебя получится хорошо. Если хочешь, то я даже могу проверить и поправить ошибки, если такие вдруг найдутся. Чего ты боишься? Тебе вроде нужна была работа, нет?

Нужна. Я же собирался как-то объяснять отцу, откуда у меня берутся деньги.

– Не боюсь. Просто… это трудно объяснить.

– Так попробуй! Я вроде бы не такой тупой, – он скрестил руки, вздернул подбородок и прошептал: – Исповедуйся же, дитя мое, отец Штефан выслушает тебя.

Я сосредоточил все свое внимание на остатках своего кофе – кремовой пенке на дне кружки.

– Так я брошу ему вызов.

– На дуэль? – прыснул Штефан.

– Ohrenet', как смешно, – мрачно огрызнулся я. Совершенно в духе Ойгена.

Штефан немного смутился.

– Извини, – сказал он. – Продолжай.

Я немного помолчал.

– Понимаешь, все это время я старался быть вне этого, старался, чтобы мы больше никогда не пересекались. Черт, у меня развилась настоящая паранойя. А теперь – что? Я просто возьму и напишу статью о новой жертве?

– А тебе не приходило в голову, что Ванденберг бы давным-давно тебя нашел, если бы только захотел? Я хочу сказать, – Штефан отчего-то разнервничался, наклонился ко мне через стол, – он бы выследил тебя, если бы ему это было нужно.

– Может, у него просто не было возможности? Может, он думает? Вдруг… если я как-то проявлю себя, то это что-то изменит? Привлечет его ко мне?

– Десятки газет пишут о Ванденберге, но никто до сих пор не пострадал.

– Не знаю.

– Короче, решать тебе. Я в твою голову не залезу, конечно, но сдается мне, что я тебя понимаю.

Я поднял на него глаза.

– Подумай над этим. Неплохая возможность посмотреть своему страху в глаза, а?

– Вроде того.

Вскоре мы стали собираться. Ана принесла нам счет и очень многозначительно на меня посмотрела, но я сделал вид, что не понимаю никаких намеков. Распрощавшись со Штефаном, я отправился домой пешком. По пути я еще раз позвонил Ойгену. На этот раз он взял трубку.

– Что у тебя за идиотская привычка мне не перезванивать? – накинулся на него я.

– Мы с Рольфом только вернулись.

– Вы были там вдвоем? Без меня?

– Угу. Я решил, что тебе нужно побыть дома.

– Ты решил?

Ойген вздохнул.

– Ты дерьмово себя чувствовал.

Я понимал, что не могу на него злиться, потому что он был прав, но все равно чувствовал досаду.

– Как прошло?

– Ничего интересного. Как обычно. Вечером заглянешь?

– Если только совсем вечером, – ответил я. – До этого у меня дела.

В трубке послышался смех.

– А раньше десяти тебя никто и не ждет, Бонни.

3

Весь день я размышлял о том, что сказал мне Штефан. В чем-то он был прав. Статья об Альме была бы хорошим началом, но с другой стороны что-то внутри меня вопило во всю глотку о том, что за это браться не нужно. Это было игрой с огнем, это было тем самым взмахом крыла бабочки.

Я сел за стол и склонился над белым листом бумаги. До прихода детектива оставался час – у меня было время немного поработать над статьей. Не то чтобы отец приглашал меня участвовать в их разговоре, но я и не собирался спрашивать разрешения. Слишком часто двери в нашем доме закрывали прямо перед моим носом. Едва ли это теперь вообще имело хоть какой-то смысл.

Я погрыз ручку, поломал голову. О чем я вообще собирался писать до встречи со Штефаном? Были ли у меня идеи? Я не мог вспомнить ни одной. Я немного покрутился на стуле, посмотрел в потолок, потом смял нетронутый листок и бросил на подоконник. Промахнулся. Оскар спрыгнул с кровати и принялся толкать его лапой. Внезапно вокруг стало слишком шумно. Я закрыл уши ладонями, чтобы не слышать ничего, кроме собственного дыхания. Вдох. Выдох. Главное успокоиться. Все в порядке.

Я взял новый листок и положил его перед собой.

– Что ж, давай попробуем рассказать твою историю, – я взглянул на фотографию Альмы, открытую в браузере.

Она носила брекеты. Это было фото двухлетней давности. Парк аттракционов. Альма в мягком розовом свитере и джинсовой юбке. Смеется.

Я начал писать. Слова никак не желали складываться в предложения, все казалось мне каким-то слишком вычурным. Я отложил ручку и надавил пальцами на виски. У меня ничего не получалось. Все было неправильно. Я встал, запер дверь, достал из кармана джинсов сигареты и распахнул окно. Мне бы не хотелось, чтобы меня использовали после смерти. Мне бы хотелось, чтобы обо мне рассказали правду. Мне бы не нужна была жалость. Только правда. Курил я быстро, слишком быстро. Сигарета растаяла в моей руке – я и не заметил. На улице темнело. Я увидел, как около нашего подъезда остановилась машина. Из нее выбрался человек. Это был Самуэль Байер. Он поднял голову, и мне показалось, что наши взгляды встретили, хотя, нельзя было сказать наверняка.

Я закрыл окно, вернулся на место, пробежал взглядом по строкам, что успел написать и еще раз пришел к выводу, что это никуда не годится. У меня еще оставалось несколько дней, поэтому я решил вернуться к статье позже.

В коридоре послышался какой-то шум, и Оскар мгновенно зашелся громким лаем.

– Тише, – я погладил его по спине. – Все хорошо.

Когда я решился выйти из комнаты, Байер уже был в кабинете отца. Они рассматривали фотографии, разложенные на письменном столе.

– Добрый вечер, – сказал я.

– Лео? – отец обернулся и удивленно поднял брови. – Я думал, что ты побудешь у себя.

Я тоже так думал, но не удержался. Все, что было связано с Ванденбергом притягивало меня к себе магнитом. Я не мог оставаться у себя в комнате. Не мог. Это было сильнее меня.

– Это ваш сын?

Байер взглянул на меня с интересом. Он был таким же, как и на фотографиях, что я видел сегодня утром, но с одним только отличием: он устал. Его выдавали синяки под глазами. Байер маскировал измотанность за белой рубашкой и галстуком, за открытой улыбкой и приветливым тоном, но он устал, и я хорошо видел это.

– Да, это Лео, – сказал отец, а потом посмотрел на меня. – Лео, это Самуэль Байер. Детектив.

Я кивнул.

Байер вдруг протянул мне руку – узкую ладонь с длинными пальцами – для рукопожатия.

– Крепко жмешь, – одобрил он, а потом повернулся к моему отцу. – Знаете, я был бы не против поговорить с ним.

Отец засомневался.

– Это необходимо?

– Да. Это бы не помешало.

Сердце пропустило один удар, но я заставил себя успокоиться. Просто разговор. Ничего страшного.

– Лео? Что скажешь? – спросил отец.

– Я не против.

– Отлично, – деловито сказал Байер, а потом вновь вернулся к фотографиям. – Тогда не уходи далеко, – добавил он, больше не глядя в мою сторону.

Из кабинета меня все-таки выставили. Какое-то время я торчал под дверью, но мне почти ничего не удавалось расслышать, потому что отец и детектив разговаривали негромко. Я отправился на кухню и заварил зеленый чай. Внутри быстро поднималась тревога. Через полчаса Оскар стал проситься на улицу, но я не мог выйти. Я должен был держать все под контролем. Должен был оставаться в квартире. Утром мне казалось, что Байер ничего собой не представляет, но один только взгляд в его сторону заставил меня изменить свое мнение. Он не был так прост. Я чувствовал это.

Мне не нужно было его бояться. Байер был на моей стороне, но детские страхи – вдруг он каким-то образом узнал, что это я виновен в побеге Ванденберга – неожиданно всплыли на поверхность. Осознание этого заставило меня отвести взгляд в ту секунду, когда детектив впервые посмотрел на меня. Это и пистолет в моем ящике, конечно.

Целый час я слонялся из угла в угол, перемыл всю посуду и сварил на всех кофе в турке. Я то и дело смотрел на часы, но стрелка прилипла к циферблату и едва ли двигалась. Около девяти мне пришло сообщение от Альвина, но я так ничего ему и не написал, потому что не знал, что ответить. Не думал, что простой вопрос – как дела? – будет когда-либо вводить меня в такой ступор.

Отец и Байер вышли из кабинета в половине десятого. В руках последнего теперь виднелась папка с кучей листов.

– Что ж, если ты все еще не против побеседовать, то начнем? – спросил детектив.

– Конечно.

Отец отправился на прогулку с Оскаром, чтобы нам не мешать. Я пригласил Байера на кухню.

– Кофе?

– Можно и кофе.

Я отвернулся, чтобы разлить кофе со вкусом апельсинового крема по кружкам, и заметил, что руки у меня дрожат. Только этого не хватало.

«Ты ничего не сделал. Ты ничего не сделал».

Я думал, что он не заметит, но он заметил.

– Твой отец сказал, что ты страдаешь посттравматическим расстройством, – Байер кивнул на мои руки. – Уверен, что готов к разговору?

Я поставил кофе на стол и кивнул.

– Хорошо. Тогда скажи мне, что ты помнишь о том дне, когда встретился с Ванденбергом?

– Почти ничего. У меня была травма и…

– Сотрясение мозга. Я знаю.

– Да. Часть воспоминаний до сих пор очень расплывчата.

– Но ведь есть и другая часть.

Он улыбнулся.

– Да, но… Что конкретно вас интересует?

– Любые детали. Мелочи. Восемь лет назад Ульрих очень постарался, чтобы к тебе не приставали с вопросами, но теперь ты взрослый человек, а не ребенок.

Я отвел плечи назад, выпрямил спину.

– Не знаю. Разве это чем-то поможет? Я помню, что у охранника началась астма, я бежал по коридору, столкнулся с Ванденбергом, потом он меня ударил.

– И все?

– И все. Потом я очнулся в больнице с сотрясением мозга.

– Тогда другой вопрос. Задумывался ли ты над тем, что объединяет жертв?

Я немного расслабился, когда Байер перевел тему в более безопасное для меня русло.

– Конечно.

– Какие идеи?

– Это же очевидно, нет? У него очень схожий женский типаж. У жертв одни и те же внешние признаки.

Байер ухмыльнулся, его глаза заблестели.

– Это понятно. А почему он так зациклен на девушках с такой внешностью?

Если бы я только знал.

– Сначала я думал, что все дело в Леонор Хартманн, его тете, которая воспитывала Ванденберга некоторое время, но ее внешность кардинально отличается от всех жертв.

– Неплохо осведомлен, да?

–Типа того.

У меня в голове не укладывалось – почему он расспрашивает об этом меня? Что я мог знать такого, что было неизвестно детективу полиции? Кажется, Байер прочитал все мои мысли по выражению лица, потому что коротко улыбнулся и сказал:

– Не переживай так. Просто у меня самого голова кругом идет. Подумал, чем черт не шутит? Может, ты натолкнешь меня на что-нибудь.

– Почему я?

Байер сверлил меня взглядом несколько секунд, потом поправил галстук и допил кофе.

– Не знаю. У меня такое чувство, что ты можешь мне помочь.

Я выдавил слабую улыбку.

– Тогда это чувство обманчиво.

– Кто знает? – неопределенно спросил он. – Нас с твоим отцом ждет долгое сотрудничество. Он сказал, что когда-то ты серьезно интересовался Ванденбергом. Это вполне объяснимо. Я уверен, что тебе сейчас невероятно сложно мириться с происходящим, но, Лео, если ты вдруг что-нибудь вспомнишь, то дай знать, хорошо? Может, Ванденберг что-то тебе сказал? Что-то, что помогло бы расследованию?

Я не поверил своим ушам.

– Вы шутите? Восемь лет прошло. Все начинается заново. Если я что-то и вспомню, то вряд ли это будет полезно теперь. Вряд ли это будет иметь значение.

В глазах Байера что-то померкло. Он вздохнул.

– Я знаю, но надежда умирает последней.

Детектив посмотрел на часы.

– На сегодня мы закончили. Да и жена меня убьет, если я задержусь еще на полчаса, – он подмигнул мне.

Отец уже успел вернуться. В коридоре они с Байером обменялись еще парой слов, а потом детектив ушел. Пока отец прибирал бумаги в кабинете, я отправился к себе в комнату. В темноте сел на кровать и долго-долго смотрел в одну точку. Если Байер с таким усердием расспрашивал меня о прошлом, если его интересовало все это, то дела у полиции шли плохо. У них не было ни зацепки. У них не было вообще ничего. Я лег на кровать и написал Ойгену, что не приду. Мне не хотелось выходить из дома. По какой-то причине я был выжат. Сама идея того, что полиция вновь оказалась беспомощна, повергала меня в знакомое состояние паники.

Одно убийство. За ним будет и второе. И третье. И четвертое. Если Ванденберга не поймают, то все это продолжится. Я рывком поднялся с кровати, нащупал в тайнике пистолет, вынул его наружу, немного подержал в руках, а потом спрятал под подушку. От этого стало легче. Я глубоко вдохнул, а затем медленно выдохнул. Полежал так около получаса, а потом снова убрал пистолет в потайной ящик. Нельзя было так рисковать. Если отец найдет ствол, то это будет конец.

Я снова задумался о статье про Альму. Нужно ли мне это? Хочу ли я этого? Ради чего я буду писать? Ради себя? Ради Альмы? Вот главный вопрос. Если я собрался браться за все это исключительно для того, чтобы получить место, то мне стоило отбросить эту идею и выбрать более прозаичную тему. Если же нет…

Я потянулся к тумбочке за водой и таблетками – моими старыми друзьями. Без снотворного эта ночь была бы слишком длинной, а такие ночи я ненавидел. Я запил таблетки и забился под одеяло. Тепло. Жарко.

«Подумай о чем-нибудь хорошем».

Я честно на протяжении получаса пытался вспомнить что-то хорошее, но любое счастливое воспоминание омрачалось настоящим. Стоило подумать о матери, и в голову тут же лезли ее похороны. Детство – самая счастливая пора почти любого человека – было напрямую связано с ней и Фрэнсисом, но и он был мертв. Последним, о чем я подумал перед сном, был вопрос Байера. Что объединяет жертв? Ведь что-то заставляло Ванденберга каждый раз выбирать определенных людей из толпы? Не могло такого быть, что все это случайно. Происходящее сводило меня с ума – сильнее, чем когда-либо. Мне казалось, что я на грани. Я и был на грани. Мне нужны были ответы, но никто не мог их мне дать, кроме самого Ванденберга.

Когда я заснул, мне приснился наш пустырь, приснился лес – я ощутил его прелый запах, почувствовал влажную траву под ногами. Я был там один, в темноте, без Ойгена. Блуждал вдоль запутанных троп и никак не мог выбраться. Вокруг летали черные вороны, бились об меня острыми крыльями. Мне снилось что-то еще, что-то жуткое – то, из-за чего я проснулся в пять утра с тяжело бьющимся сердцем, ледяными ногами и шумом в голове. И только вечером следующего дня я понял, что видел во сне. Это было лицо Вальтера Ванденберга вместо моего собственного, отражающееся в глади озера далеко в лесу.

Глава 4
Мона

1

На выходных я все утро просматривал объявления о сдаче квартир, без конца названивал владельцам, но каждый раз на том конце провода меня ждал отказ по самым разным причинам. Одни сдавали только семейным парам, другие не желали видеть в квартире собаку. Идея переезда давно закралась ко мне в голову, но поначалу я не мог оставить отца, когда с маминой смерти прошло так мало времени. В одиночку мы бы оба свихнулись, но теперь, когда минуло больше полугода, я решил, что пора. Я всем сердцем любил нашу квартиру, но и ненавидел ее тоже. Все вокруг напоминало мне о потерях, указывало на мои секреты и тайны, а я не хотел, чтобы отец понял, чем я занимаюсь. Я и так был параноиком, но все становилось хуже, когда я, находясь вдали от дома, вдруг задумывался – спрятал ли я все скелеты по шкафам. Это было невыносимо.

– А ты думал, что будет так просто? – улыбнулся мне Альвин, когда я в очередной раз тяжело вздохнул после неудачного разговора с владельцем одной из квартир.

– Нет, – поморщился я. – Просто рассчитывал, что это будет немного быстрее.

Альвин недавно вернулся из Берлина, где проходил очередные курсы по фотографии. Теперь у него было полным-полно свободного времени, поэтому он согласился составить мне компанию в поисках квартиры. Мы медленно брели вдоль Орлеансштрассе. Конец мая выдался жарким; солнце припекало к нашим головам.

– Это никогда не быстро, – сказал Альвин, сдвинув солнечные очки на глаза. – Постой, – вдруг оживился он, пробежав взглядом по списку адресов, который я составил, – вот эти два тебе точно стоит вычеркнуть.

– Почему?

– Это довольно дорогой район. Ни на что не намекаю, но едва ли ты потянешь.

Едва ли я потяну. Тогда я мог потянуть – денег у меня было достаточно. Но Альвин был прав. В глазах окружающих я был самым обычным студентом, которому квартира в богатом районе уж точно была не по зубам.

Я вздохнул.

– Да. Разумеется. Как-то не подумал.

– Для этого у тебя есть я.

Тем солнечным утром на улице было много людей. Альвин держался в своей безмятежной манере и открыто улыбался прохожим. Он повзрослел. Лицо его почти не изменилось, лишь сделалось уже, но взгляд стал глубже, а походка – тише; рядом со мной Альвин двигался бесшумно, словно парил над землей, а не ступал по ней в своих белых дерби. И пусть ему было двадцать пять – теперь наша разница в возрасте не была такой заметной – рядом с ним я по-прежнему чувствовал себя ребенком. Может, это оттого что на его фоне я заметно проигрывал, потому что был мрачен и все время смотрел куда-то под ноги, чтобы лишний раз не встречаться взглядом с окружающими. Порой приветливость Альвина, его беззлобие, его отзывчивость начинали меня нервировать, но вспышки недовольства быстро проходили, а я чувствовал себя пристыженным и понимал, что мое раздражение направлено не на моего друга, а внутрь меня самого. Это я был испорчен и сломан, поэтому и злиться должен был только на себя самого. Альвин уж точно не был виновен в моем плохом самочувствии.

– Ты скоро вернешься обратно? В Берлин? – негромко спросил я, разглядывая сухие трещины асфальта.

– Кто знает? – туманно ответил Альвин. – Пока что останусь здесь и поищу работу. Если найду что-то интересное, то останусь в Регенсбурге. Почему нет?

Я улыбнулся.

– Это же здорово.

Он улыбнулся в ответ.

– Точно.

– Я был бы рад, если бы у тебя получилось остаться.

Уголки его губ поднялись еще выше.

– Я догадался.

Мы поравнялись с огромным кустом с торчащими в разные стороны красными листьями, когда Альвин вдруг остановился. Он порылся в своей кожаной сумке и досадливо цокнул языком.

– Камеру забыл. Жаль.

Альвин приподнял очки и искоса посмотрел на меня. Он явно чего-то ждал.

– У меня тоже с собой нет, – ответил я, стушевавшись, когда понял, что означает его пытливый взгляд.

Он вдруг рассмеялся.

– Да брось ты, – сказал Альвин. – Я знаю, что ты не снимаешь, но ты не должен винить себя и-за этого. Ты не был обязан.

Я неловко пожал плечами.

– Это же был очень дорогой подарок. Я пытался полюбить съемку, но как-то не заладилось, – признался я.

Альвин снова тепло улыбнулся.

– Я все равно рад, что оставил ее тебе. А дорогой или нет… Рассуждаешь так, словно я тебе дагеротипный фотоаппарат подарил.

– Какой?

– Дагеротипный, – повторил Альвин. – Это старая-старая камера. Держу пари, что ты хоть раз видел такие снимки – потертые, в царапинах, расплывчатые, как отражение в зеркале, местами даже жуткие.

Я кивнул.

– Это и есть дагеротипы, – продолжил Альвин. – На деле они хрупкие, как крылья бабочки. Одно неосторожное движение может стоить всего.

Мы свернули на безлюдную улицу, и голос Альвина в окружении высоких кремовых стен зазвучал приглушенно, было в нем что-то таинственное, почти эфемерное. Меня не отпускало ощущение, что я иду рядом с байроническим героем, а не с реальным человеком из плоти и крови. Он двигался, запрокинув голову, не боясь споткнуться и упасть; его взгляд блуждал по охряным крышам домов. Чем больше мы углублялись в спальный район, тем больше Альвин погружался в историю фотографии. Он шел по краю бордюра, рассуждая о своих любимых снимках – тех, что не боятся времени.

– Башни-близнецы, – негромко рассказывал он. – Одиннадцатое сентября и люди, прыгающие из окон. Тогда была сделана фотография «падающего человека».

– Я знаю ее.

Альвин кивнул.

– Конечно. Ее все знают. Очень тяжелый снимок и очень сильный. Смотришь на него и понимаешь, что это самая дрянная и безвыходная ситуация. Чистая обреченность.

Он закинул руки за голову и чуть сбавил темп.

– Так… что насчет тебя? Если не фотография, то что?

– Если честно, то я не до конца определился.

– Это ничего, – заверил меня Альвин. – Оно само придет. Со временем. Так всегда бывает. Уж поверь мне. Я-то знаю.

– Ты с детства не расстаешься с фотоаппаратом, – фыркнул я.

– Это ведь не единственное мое увлечение.

Я пожал плечами.

– Не хочешь зайти перекусить?

– Я не голоден.

– Я тоже потерплю. В таком случае заходи вечером на ужин. У нас будут шницели.

Мы прошли в небольшой дворик, где вдоль пепельно-белых стен выстроился ровный ряд велосипедов. У главного входа в бетонных кашпо тянулись к солнцу сине-фиолетовые цветы. Вокруг было светло и чисто, но я вдруг ощутил подступающую панику.

– Все нормально? – беспокойно спросил Альвин, заглянув мне в лицо.

– Как-то тихо здесь, – заметил я.

– Разве это плохо? Я думал, что мы ищем спокойное место, чтобы ты мог чувствовать себя в безопасности.

– Да, но здесь…

Я огляделся, пытаясь понять, что же так сильно меня насторожило. Вокруг было слишком много грубых линий – горшки для цветов напоминали мне могильные плиты, а от самого здания веяло старостью и болезнью. В окружении стен и деревьев мы были почти в клетке, но я чувствовал себя мишенью посреди открытого поля.

Я могу контролировать это. Мне нечего бояться.

Самовнушение редко срабатывало, но иногда мне становилось чуть лучше, если я проговаривал про себя простые фразы о том, что все хорошо.

– Что такое, Лео?

– Мне не нравится, – скомкано ответил я. – Думаю, можно вернуться на Виллаштрассе. Там была неплохая однокомнатная квартира, которую я могу себе позволить.

Альвин не стал мучить меня расспросами. Я очень ценил в нем это качество – он позволял мне ничего не объяснять, если видел, что я этого не хочу.

– Хорошо, – просто ответил он. – Виллаштрассе – неплохой район. Будешь жить не так далеко от своей старой квартиры, если выберешь это место.

– Да, – сказал я. – Пожалуй.

Мы повернули обратно. Вскоре безжизненный дом остался позади, и мне стало немного легче.

2

Вечером того же дня я устроился на своей кровати, закутался в плед и стал ломать голову над статьей, которую мне давным-давно следовало написать. У моих ног спокойно дремал Оскар, и я рассеянно почесывал его за ухом, пытаясь придумать годное вступление. Я хотел написать не просто хорошую статью, я вознамерился сделать ее острой и оглушающей – такой, чтобы заставляла чувствовать.

Я потянулся к тумбочке, наугад взял книгу (это оказался «Франкенштейн» в твердой обложке) и подложил ее под лист бумаги, чтобы удобнее было писать. После этого я вдруг вскочил с кровати и распахнул в стороны шторы. Спустя четверть часа мне понадобилось открыть окно, потому что в комнате было слишком душно, потом я захотел сварить себе кофе. Это был нескончаемый процесс, двухчасовая борьба с самим собой. Я не мог выжать ни строчки, постоянно отвлекался на что-нибудь и всерьез стал задумываться, что у меня ничего не выйдет. Примерно в семь я совсем отчаялся и решил позвонить Штефану.

– Я ничего не могу написать! – трагично пожаловался я, когда он взял трубку.

– Какой ужас! – передразнил он, а потом поспешил успокоить. – Перестань, братишка, у тебя же всегда отлично получалось. Просто расслабься и постарайся выдать хоть что-то.

– А я чем занимаюсь?

– Послушай, приятель, это и не должно быть шедевром. Я же уже тебе говорил, что стория о девушке, убитой Ванденбергом, рассказанная парнем, который едва сам не стал его жертвой…

– … Ничего не будет значить, если я не постараюсь, – быстро перебил я.

Штефан утомленно вздохнул.

– Тогда успокойся, отвлекись на что-нибудь, а потом снова возвращайся к статье, набросай заметки, выстрой план, а потом приступай к написанию. Всему тебя учить надо.

Я закрыл глаза, устало потер переносицу.

– Если бы я знал, как отвлечься.

– Прошвырнись, подыши воздухом.

– Не хочу никуда выходить.

– Почитай.

– Тоже не годится.

– Посмотри что-нибудь.

– Шутишь? Я тогда вообще за статью не сяду.

– Боже, я не знаю? Подрочи.

Я не удержался и прыснул.

– Кретин.

– Еще и грубит! Никакой благодарности.

– Ты пока не особо помогаешь.

– Ладно, хочешь совет?

– Я для этого и звоню.

– Постарайся просто начать. Пиши хоть что-то. Ты обязательно найдешь, за что зацепиться. Со мной такое всегда срабатывает.

Я вздохнул.

– Хорошо. Я попробую.

После разговора я сосредоточил все свое внимание на белом листе, а потом еще раз взглянул на фотографию Альмы.

– Сейчас, – тихо пообещал я ей. – Сейчас.

Карандаш медленно заскользил по бумаге – слова выстраивались в обрывки предложений, которые постепенно превращались в небольшой текст. Я работал над ним почти три часа, но не заметил времени – оно остановилось, превратилось в застывшую гладь воды. Последние два абзаца я дописывал рывками, буквы прыгали и постоянно куда-то съезжали, но я не обращал на это внимания. Когда я закончил, на улице уже успело стемнеть.

Смерть не приходит в черном плаще. Плащи нужны тем, кто чего-то боится. Она же бесстрашна. Смерть давным-давно вознамерилась уничтожить все живое – она идет сквозь время не с косой, но с болезнями, голодом и войной. Она только забирает и никогда не дает ничего взамен. Смерть обманчива. Некоторые люди всерьез считают себя ее соратниками, но на самом деле они лишь подданные шуты, которые доставляют ей временное удовольствие. Очень скоро Смерть явится и за ними – насильниками, массовыми и серийными убийцами – они будут вечно гореть, захлебываясь во Флегетоне.⁶⁴

Вальтер Ванденберг – кто не слышал это имя? Мне самому оно хорошо знакомо – даже слишком, но я здесь не для того, чтобы рассказывать свою историю. Имя автора указано в конце статьи, интернет есть в вашем телефоне. У всех желающих достаточно ресурсов для того, чтобы препарировать мою жизнь. Но сейчас я прошу у Вас одного. Сосредоточиться на судьбе Альмы Шустер. Прочтение статьи не займет много времени, но я хочу, чтобы ее осмысление завладело Вами.

Ванденберг всегда заявлял, что является абсолютно здоровым человеком – его слова хранят старые документы, но являются ли они правдой? Нет, не являются. У него диагностировали диссоциальное расстройство личности. Проще говоря, Вальтер Ванденберг – агрессивный и антисоциальный ублюдок, который хорошо маскировал свою ненормальность за маской обычного человека – до тех пор, пока не попал за решетку.

Во время учебы в университете мне говорили: «Вы юрист, оставайтесь беспристрастны». Что ж, кажется, я плохой юрист, потому что не могу оставаться спокойным, когда смотрю на длинный список жертв Ванденберга. Тринадцать девушек.

Альма Шустер – четырнадцатая. Возможно, Вы встречали ее. Возможно, учились в одной школе, ходили в один университет, сталкивались в толпе, но не обращали внимания. Ванденберг обратил. Он превратил ее из Вашей знакомой, одноклассницы, однокурсницы – в жертву. Он обезличил ее, присвоил порядковый номер.

Альма не сделала ничего, чтобы привлечь внимание серийного убийцы, кроме того, что была самой собой. В извращенном сознании Ванденберга сформировался определенный типаж девушек. Если присмотреться, то это легко заметить.

У Альмы была большая семья – она четвертый ребенок, единственная девочка. Когда я смотрю на ее фотографии, то в первую очередь меня поражает взгляд. Такой прямой и пристальный, что становится немного не по себе, потому что кажется – Альма знала обо мне все.

Мне хочется, чтобы в Ваших умах и сердцах она была не очередной жертвой серийного убийцы, а прежде всего – человеком. Мне хочется, чтобы Вы помнили не заголовки статей, а девушку, чья жизнь только начиналась. Пусть Вы не знали ее, но присмотритесь хорошенько к своей сестре, подруге, жене – все они немного напомнят Вам Альму. Глазами. Улыбкой. Отчаянным желанием жить.

Я не знал Альму, не знал Этту, не знал никого из списка жертв, но нахожусь в твердой уверенности – они все должны были прожить длинную жизнь, но у них отняли эту возможность. Призываю Вас быть внимательнее и держаться рядом со своими родными и близкими. Призываю Вас сохранять спокойствие и бдительность. Помните о мерах предосторожности. Ex ungue leonem.⁶⁵

Я специально не стал перечитывать конечный вариант – только быстро пробежал глазами по тем строкам, которые посчитал наиболее удачными. С моих плеч рухнул тяжелый камень, когда последняя точка была поставлена. Статья была готова, и я мог спокойно показаться на собеседовании.

– Собрался куда-то? – спросил отец, когда мы столкнулись с ним в коридоре.

– Я еще не гулял с Оскаром, – ответил я, зашнуровывая кроссовки. – Он мне этого не простит.

– Это верно.

Отец стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел на меня. На нем была белая футболка с пятном от горчицы, светлые волосы – теперь в них проглядывалась седина – немного растрепались.

Я подозвал Оскара, прицепил поводок к ошейнику.

– Помнишь, я говорил на днях, что хочу снять квартиру?

– Конечно.

– Я нашел подходящий вариант.

– Да?

– Да, – я быстро кивнул. – Четыреста евро, но я справлюсь.

Последние месяцы я врал отцу, что подрабатываю в университете – помогаю своему преподавателю проверять контрольные младших курсов, а иногда пишу работы другим студентам. Было бы странно, если бы деньги брались у меня из воздуха. Без хорошей легенды долго не протянешь. Я понял это давно.

– Теперь у меня есть работа.

– У тебя еще даже собеседования не было.

– Это ерунда, – отмахнулся я. – Чистая формальность, поэтому не беспокойся.

Отец печально улыбнулся.

– Ты всегда говоришь, чтобы я не беспокоился, но о ком мне еще волноваться?

– У тебя и так достаточно поводов для переживаний, – возразил я. – И для головной боли тоже.

– Моей главной головной болью всегда будешь оставаться ты, – мягко заметил отец. – Глупо с этим спорить.

Оскар тихо заскулил у моих ног.

– Ему уже не терпится, – заметил отец. – Ты надолго?

– Да не то чтобы. Скоро вернусь. Сваришь кофе?

3

На улице было спокойно, но город еще не спал; дневная духота сгладилась – ему хотелось жить. Я медленно брел вдоль домов, курил и был так глубоко погружен в свои мысли, что не сразу заметил, что начинается дождь. Тучи над моей головой были густо-лилового цвета. В вышине сверкнула молния.

Оскар всегда боялся грозы, поэтому я подхватил его на руки и укрылся под мостом, мимо которого мы проходили.

– Не бойся, – шепнул я ему в холку. – Это скоро закончится.

Оскар завозился, издал какой-то невнятный звук, а потом ткнулся мордой мне в грудь и затих.

Я откинул со лба мокрые волосы и принялся ждать, когда дождь немного утихнет, чтобы можно было вернуться домой. Надо сказать, что для своего укрытия мы с Оззи выбрали довольно любопытное и живописное место. Напротив моста находилась уютная цветочная лавка. У ее входа в фарфоровых горшках и деревянных кадках цвели живые бледно-желтые орхидеи, бледно-розовые анемоны, дикие розы. Над стеклянной дверью висел пышный венок из зеленых веток с вплетенными туда бирюзовыми цветами. У входа стоял красный велосипед, который тоже был частью экспозиции – даже он был превращен в клумбу. Неподалеку от цветочной лавки пролегали старые заброшенные рельсы, вдоль которых мы любили гулять с Бастианом, когда еще учились в школе.

Какое-то время я рассматривал цветы, но вскоре отвлекся на обрывки чужого телефонного разговора. Под мостом я был не один – по ту сторону стояла девушка в джинсовой куртке, накинутой на простое черное платье. Выражение ее лица было сосредоточенным, она быстро говорила по телефону, явно пытаясь что-то объяснить собеседнику.

Я отвернулся, потому что все выглядело так, словно я подслушиваю, но через минуту вновь взглянул на незнакомку, потому что мне отчетливо показалось, что я уже видел ее раньше. Отчего-то мне показалось, что мы знакомы. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и что-то чертила ногтем на серой стене. Короткие черные волосы едва доставали ей до плеч, прямая челка спадала прямо на глаза.

Наши взгляды вдруг встретились. Девушка вопросительно подняла брови, но я покачал головой и отвернулся. Глаза у нее оказались светлыми, но с такого расстояния, при тусклом свете ближайших фонарей, было не разобрать – какого именно цвета.

Дождь не стихал ни на секунду, а становился лишь сильнее. Оскар вновь заскулил и попытался вырваться, но я удержал его. Незнакомка закончила разговор и двинулась в мою сторону, но прошла мимо. Она почти вышла из-под моста, когда я понял, почему посчитал, что уже мог встречать ее раньше.

– Постойте! – сорвалось с моего языка прежде чем я подумал.

Девушка остановилась, обернулась через плечо, нахмурилась.

– Да?

Она выглядела сбитой с толку.

Я набрал в грудь побольше воздуха.

– Уже темно. Не боитесь в такое время бродить по городу в одиночестве? Это может быть опасно.

Она была чертовски идеальна для того, чтобы стать новой жертвой Ванденберга, потому что была похожа на Альму, на Этту, на других девушек, с которыми он жестоко расправился.

– Опасно? – переспросила она.

Шум дождя почти полностью перекрывал наши голоса.

– Да, вам нужно быть осторожнее! – я чуть повысил голос, чтобы она расслышала.

Мои слова звучали дико, и я понимал это, но не мог сдержаться. Если бы хоть кто-то предупредил жертв Ванденберга о возможной угрозе, может, они были бы живы?

Девушка легко улыбнулась.

– Довольно глупый, но оригинальный способ завязать знакомство, – сказала она после недолгого молчания.

– Я не…

– Мона, – представилась она.

Мы все еще стояли на расстоянии – как два дуэлянта; оба насквозь промокшие, растрепанные ветром.

– Звать тебя мальчик с собакой, а? – со смешком спросила Мона.

Ей пришлось подойти чуть ближе, чтобы не стоять на дороге. У нее под глазами растеклась тушь, и мне сразу вспомнился образ Пьеро – Мона была такой же бледной, с разводами черных линий на лице.

– Лео, – представился я.

– Лео, – повторила она, а потом взглянула на Оззи. – А это?

– Оскар.

– Как Оскар Уайльд? – она вновь улыбнулась.

– В честь него и назвал.

– Серьезно?

– Ага.

Глаза Моны оказались бледно-зеленого, фисташкового цвета. Она смотрела на меня с любопытством и долей иронии – не верила, что мои слова не являются поводом для знакомства.

– Я понимаю, что это выглядит немного странно, – начал я, но Мона не дала мне договорить.

– Это выглядит очень странно, – поправила меня она, – но продолжай.

– Спасибо, – буркнул я. – В городе происходит черт знает что, поэтому не мешало бы быть чуть осторожнее.

– И не разговаривать под мостом с сомнительными людьми?

Я тихо хмыкнул.

– Вроде того.

– Буду иметь в виду, – отозвалась Мона, – но ты не производишь впечатления опасного человека.

– Опасные люди часто не кажутся опасными.

Мы замолчали. Мона не спешила уходить. Она плотнее запахнулась куртку, зачесала влажные волосы назад. Я отпустил Оскара и закурил. В абсолютной тишине мы смотрели на то, как вода сбегает вниз по дороге. Ближайший фонарь замигал и погас; вокруг стало совсем темно.

Вскоре дождь стал постепенно стихать, а потом вовсе прекратился. Мона обернулась ко мне, спросила, в какой стороне мой дом.

– Нам не по пути, – сказала она, и мне показалось, что это ее расстроило.

Я ответил, что провожу ее.

– Не стоит.

– Давай хоть такси тебе вызовем.

– Я не езжу в такси, – быстро отрезала Мона.

Тогда я спросил, слышала ли она о последнем убийстве. Мона быстро подняла на меня взгляд, по которому я сразу понял – слышала. Я все-таки проводил ее до дома. Весь путь занял около двадцати минут. Оскар резво бежал впереди нас, помахивая хвостом. Грозы он боялся, но обожал прыгать по грязным лужам после нее.

По пути мы с Моной разговорились. Выяснилось, что мы одного возраста – я был старше всего на два месяца. Мона жила с матерью и младшим братом, об отце ничего не говорила, а я и не спрашивал – сам не обмолвился о маме ни словом. Университет Мона окончила в прошлом году, и теперь занималась репетиторством – подтягивала школьников и студентов по биологии и химии.

– А ты чем занимаешься? – спросила она, когда мы переходили дорогу.

Я всей душой ненавидел этот вопрос, потому что никогда не знал, что на него ответить.

– Помогаешь дамам в беде? – фыркнула Мона, когда я так и не ответил.

– Разве ты была в беде?

Она пожала плечами.

– Лучше скажи, – Мона посмотрела на меня, – почему тебя это так задевает?

– То есть?

– Не каждый день незнакомцы ловят меня на улице и просят быть осторожнее, – она выдержала паузу, после чего тихо спросила. – Это была твоя подруга? Сестра? Девушка?

– О чем ты?

– Пострадал кто-то из твоих близких, поэтому ты так…

– Что? – переспросил я. – Нет, ничего такого, нет. Просто…

Я замялся.

– Все не просто, да?

– Вроде того.

Мы остановились около ее дома. На подоконнике первого этажа сидел мальчишка лет шести с черными взъерошенными волосами. Он оживленно замахал руками, когда увидел Мону, и она помахала ему в ответ.

– Твой брат?

– Да, – сказала она. – Мне пора.

Мона быстро пошла к подъезду, а потом обернулась и взглянула на меня.

– Даже номер не попросишь?

Я усмехнулся.

– Я же сказал, что все не ради знакомства.

Она склонила голову набок, скрестила руки на груди, а потом выхватила из кармана черный маркер, которым обычно подписывают диски, и размашисто вывела на моей ладони номер телефона – большие буквы, змейкой сползающие к запястью.

Мона скрылась за дверью. Ее младший брат все еще смотрел в окно. На нем была полосатая кофта, он что-то жевал и бил по стеклу пластмассовым динозавриком. Я поднял руку в знак приветствия, но мальчуган нахмурился, соскользнул с подоконника и исчез. В комнате погас свет.

Мне на нос снова что-то капнуло. Я порылся в карманах, но денег у меня с собой не было, поэтому о поездке на автобусе нечего было и думать. Я дернул Оскара за поводок, и мы поспешили в сторону дома. Дорогой я думал о том, что всю жизнь очень странно знакомлюсь с людьми. Взять хотя бы Ойгена или Штефана – я вообще не думал, что хоть кто-то из них сможет стать моим другом, но о людях никогда нельзя судить по первому впечатлению. Никогда.

В кармане джинсов завибрировал телефон. Это отец написал сообщение о том, что кофе давно остыл. Я вздохнул. У меня получалось быть кем угодно, но хорошим сыном – все реже. Каждый день я напоминал себе о том, что должен быть лучше, но у меня не выходило. Иногда мне казалось, что я уже не смогу измениться, не смогу исправить в себе все то, что когда-то разрушил.

У меня закончились сигареты. Под вновь разыгравшимся дождем я дошел до ближайшего магазина, но вспомнил, что денег у меня при себе не было. Я ненавидел такие моменты – отрезки моей жизни, когда я наглухо выпадал из реальности и не мог сконцентрироваться на происходящем. С каждым годом такое происходило все чаще и чаще.

Когда я добрался до дома, отец еще не спал. Он сидел в гостиной, склонившись над большим блокнотом, из которого торчал ворох мятых листов.

– Извини, – выпалил я, когда наши взгляды встретились.

Отец покачал головой и сказал, что теперь моя очередь варить кофе. Я кивнул, прошел к себе в комнату, чтобы переодеться, потому что с меня текло, как с утопленника. Оскар – весь в грязи и траве – запрыгнул ко мне на кровать, поэтому я за шкирку потащил его в ванную.

В первом часу ночи я присоединился к отцу в гостиной – с двумя кружками кофе с ароматом жареного миндаля.

– Чем ты занят?

– Да так, – уклончиво ответил отец, делая глоток кофе. – Байер звонил. У нас скоро встреча, а мне не спится, поэтому я решил сразу подобрать нужные материалы.

Я постарался заглянуть в его записи, но отец прикрыл их ладонью.

– Лео, – предупреждающе сказал он, – давай просто попьем кофе?

– Да. Конечно.

– Насчет твоих планов. Когда ты хочешь переехать?

Я покрутил кружку в руках.

– В августе, думаю? Хочу отработать хотя бы месяц, чтобы понять – нравится мне или нет, чтобы быть уверенным в том, что у меня будут деньги на квартиру.

– Я всегда могу помочь тебе с деньгами, – отец задумчиво постучал пальцами по подбородку, – но мне нравится, что ты рассуждаешь, как взрослый ответственный человек.

Внутри у меня что-то сжалось, но я постарался улыбнуться.

– Потому что я и есть взрослый.

– Конечно. Посмотри-ка на себя. Хорошо учишься, заканчиваешь университет, почти устроился на работу, строишь планы о переезде. Я хочу, чтобы ты знал, что я горжусь тобой.

Мне стало до того тошно, что захотелось пойти к себе в комнату и удавиться. Он гордится мной. Мной. Если бы отец только знал…

– Время уже позднее, – он взглянул на часы. – Ложись спать, а я еще немного поработаю.

Я даже не стал с ним спорить. Поднялся и пошел к себе в комнату, где еще долго ходил от стены к стене, а потом лежал в кровати с широко раскрытыми глазами. С улицы рапсово-желтым цветом – прямо мне в лицо – светил фонарь, но у меня не было сил для того, чтобы подняться и занавесить шторы. В тишине я вдруг вспомнил о номере на своей ладони, поднес руку к лицу, опасаясь, что цифры давно стерлись, но они были на месте – неаккуратный ряд из черных черточек и завитков. Я даже не собирался ей звонить, но отчего-то мне стало спокойнее.

Глава 5
Теория разбитых окон

1

Всю ночь перед собеседованием меня тошнило – не от волнения – просто мы с Ойгеном перебрали накануне. У фургона Келлеров, развалившись на старых сдутых шинах, мы пили пиво и лениво разговаривали.

– Знаешь, – сбивчиво говорил я, – когда-то тюремная жизнь вдохновила Оскара Уайльда на создание одной из своих лучших поэм.

– В наше время тюремная жизнь способна вдохновить только на песни русского «Лесоповала»⁶⁶, – фыркнул Ойген, а потом вдруг хрипло рассмеялся – у него было простужено горло.

Я откинулся на спину и уставился в темнеющее небо. Между проводами, которые покачивались от ветра над моей головой, виднелась луна. Она была маленькая и отчего-то напоминала искусственный шар призрачного света. Луна была холодной и пустынной, но ее свет я любил не меньше сияния солнца.

– Все-таки ты странный, Бонни, – задумчиво изрек Ойген, с усердием обкусывая заусенец на большом пальце. – Очень странный.

– Почему это?

– Как напьешься – так тебя сразу тянет разговаривать о всяких писателях, о модернизме, эстетизме и всех прочих «измах». Я до знакомства с тобой таких слов-то и не знал.

Я рассмеялся.

– А ты хочешь, чтобы я деградировал? Как ты?

Ойген широко зевнул, обтер кровавый палец о старую куртку Рольфа, которая болталась на его плечах, словно вампирский плащ.

– Конечно, – иронично отозвался он, – но, боюсь, я слишком низко пал.

– И не говори. Ты-то, если напьешься, обычно в драку лезешь.

– Как всякий порядочный russkij человек.

– Ты? Порядочный?

Ойген хотел что-то ответить, но вместо этого громко чихнул.

Мы разошлись около часа ночи, и к тому времени пространство вокруг превратилось во что-то тягучее и клейкое; я чувствовал себя сонной мухой, которая с трудом перебирается из одной точки в другую. Мне до того хотелось спать, что глаза закрывались прямо на ходу, но стоило оказаться дома – всю сонливость рукой сняло. До четырех утра я смотрел «Донни Дарко»⁶⁷, а потом еще долго возился в постели, пытаясь понять, что же я только что посмотрел.

Утром я никак не мог взять себя в руки и собраться. Меня шатало из стороны в сторону, голова болела так сильно, что я едва ли мог смотреть на свет. Нужно было позавтракать, но от одного вида еды меня начинало мутить. Не нужно было пить накануне, но иначе с нервами я не умел справляться.

В восемь утра позвонил Штефан, чтобы убедиться, что я не забыл о собеседовании.

– Что у тебя с голосом, дружище? Не простыл? – обеспокоенно спросил он.

На фоне его голоса я различил одну из песен американской группы «Twenty one pilots».

– Нет, – буркнул я, пытаясь расчесать влажные после душа волосы. – Я в порядке.

– Ну-ну. Точно не хочешь, чтобы я взглянул на статью? Ты мне так и не показал. Я почти обижен.

Я прижался лбом к зеркалу и крепко зажмурился. Мне было так дерьмово, что я стал всерьез задумываться о том, чтобы остаться дома. К черту, к черту, к черту все.

– Лео?

– М?

– Мне прочесть?

– А? Нет, я же сказал. Прочтешь, когда меня напечатают.

Штефан рассмеялся.

– Это правильно, Ветцель. Хороший настрой.

Я быстро закончил разговор, сославшись на то, что мне нужно собираться. Вместо этого я лег на диван и уснул еще на полчаса, а потом, очнувшись, понял, что уже опаздываю. После короткого сна я вообще перестал что-то соображать. Перед выходом я даже в зеркало смотреться не стал, потому что точно знал, что там увижу, а мне этого видеть не хотелось.

Лукас Ройтер – главный редактор журнала «Энгельс» – назначил встречу в небольшом ресторане, где мы иногда ужинали всей семьей, когда мама еще была жива. Пусть я и добрался относительно быстро, но все равно умудрился опоздать на четверть часа. В ресторане пахло специями и грибами, и я снова ощутил сильное головокружение. Я бы повернул обратно, если бы не единственный посетитель, в котором я узнал редактора. Он был точь-в-точь, как на фотографии, которую мне показывал Штефан.

– Добрый день, – доброжелательно поздоровался он и протянул руку для рукопожатия, когда я сел напротив.

– Здравствуйте, – кивнул я, стараясь, чтобы мой голос звучал бодрее.

Я пожал протянутую мне руку, покрытую веснушками. Лукас Ройтер выглядел, словно выросший Питер Пэн, который каким-то чудом выбрался из Неверленда. Светлые волосы, лицо в ярких веснушках, мягкая, но плутоватая усмешка; шрам над верхней губой. Со слов Штефана я знал, что Ройтеру чуть меньше сорока, но он едва ли выглядел на тридцать. Он производил впечатление моряка или бродячего художника, но совершенно не походил на человека, запертого где-нибудь в тесном кабинете.

– Кофе? – вежливо поинтересовался Ройтер, когда к нам подошла официантка.

Я бы с радостью выпил холодной воды, но вместо этого кивнул. Пусть будет кофе. Главное, чтобы меня не вывернуло.

– Штефан много говорил о вас, – сказал редактор. – Только хорошее, не сомневайтесь.

В помещении мне стало жарко. Хотелось выбраться на улицу, подышать свежим воздухом.

– Я и не сомневаюсь. Мы хорошие друзья.

– Это замечательно. Вы простужены? – спросил Ройтер, когда я в очередной раз потер лицо ладонями.

Он прищурился, разглядывая меня. Красные глаза, запах перегара, который не удалось смыть гелем для душа, заторможенность – выдавали меня с головой, но я решил держать планку до конца представления.

– Я в порядке.

Лукас сложил руки на столе.

– Так нервничали накануне? – вдруг спросил он.

Я вздохнул, когда понял, что он раскрыл меня и внимательно посмотрел на Ройтера, пытаясь уловить на его лице тень неодобрения, но ее не было. Редактор был в хорошем расположении духа. Через мгновение он вновь поманил к нашему столику официантку.

– Будьте добры, – любезно начал Ройтер, – апельсиновый сок со льдом вместо второго кофе.

Девушка сделала заметку в маленьком блокноте и быстро ушла.

– Извините, – забормотал я, не чувствуя особого сожаления, – вчера немного…

Ройтер остановил меня жестом и качнул головой.

– Я тоже когда-то был молодым, – сказал он. – Но я ценю честность. Думал, что вы будете отрицать.

Я неловко промолчал, не представляя, что можно на это ответить.

– Впрочем, если вспомнить больших людей мира сего, то и они были не без греха. Взять того же Хемингуэя. Он не видел смысла жизни без хорошего виски. А Буковски? Вот-вот. Апельсиновый сок немного приведет вас в чувство, а до тех пор, – Ройтер поставил локти на стол, сцепил руки в замок и опустил на них подбородок, – давайте поговорим о главном. О вас.

Я хмыкнул, а потом вытянул руки перед собой и подобно редактору положил на них подбородок – когда-то давно я слышал от отца, что человек более расположен к беседе, если отзеркалить положение, в котором он сидит.

– Я открытая книга, – я улыбнулся.

– Разумеется. Что ж, давайте о них и поговорим. Какие книги вам нравятся, Лео? Не спешите, у вас есть время подумать. Я знаю, что подобные вопросы застают врасплох. Можете перечислить авторов. Какие ваши любимые?

– Оруэлл, Керуак. Стейнбек, пожалуй, – я задумчиво нахмурил брови. – Уайльд. Кинг.

– Знаете, что любопытно? Часто встречаю людей, которые называют Оруэлла или Уайльда, не прочитав у них больше одного произведения.

– Если писатель хорош, то разве он не может понравиться с первой книги?

– Первое произведение знакомит с автором, он протягивает тебе руку и зовет за собой. С первой книгой в автора можно влюбиться, но не полюбить.

– Как быть, если у писателя всего одна книга?

– А как думаете вы?

– Я думаю, что каждый имеет право причислять писателя к своим любимым авторам, если был тронут хотя бы одной его историей.

– Должно быть, вы верите в любовь с первого взгляда?

– Вряд ли, – ответил я. – Не сталкивался.

После этих слов я тут же подумал о родителях, о том, как они рассказывали о своей первой встрече. Внутри меня шевельнулось что-то теплое.

Нам принесли напитки. Я еле удержался от того, чтобы не выпить весь стакан холодного сока залпом.

– Так что? Сколько книг вы прочли у господина Оруэлла? Только честно, – полюбопытствовал Ройтер.

– Это так важно?

– А вам не хочется самоутвердиться?

Я снова улыбнулся. Ройтер затеял игру, правила которой становились яснее с каждой минутой.

– Ни одной, – сказал я и откинулся на спинку стула. – Я не прочел ни одной книги Оруэлла.

Редактор громко усмехнулся.

– Тогда зачем вы его назвали?

– Вы спросили про любимых писателей, а не про книги, которые они написали.

– Разве одно не подразумевает другое?

– А Оруэлл мне в качестве человека симпатичен.

Ройтер помешал кофе.

– Любопытно. Поделитесь?

– Я восхищаюсь его независимостью.

– Или одиночеством?

Я проигнорировал и добавил:

– И его смелостью.

– Потому что он писал гневные сатиры?

– Потому что он ошеломлял. Потому что рассказывал, что такое свобода.

Ройтер сощурился.

– Вы лгун, молодой человек.

– Почему же?

Редактор чуть наклонился вперед.

– Потому что вы читали, – сказал он.

– Читал, – на этот раз я не стал с ним спорить.

Он рассмеялся.

– Считайте, что вы самоутвердились.

– Я и не пытался.

На лице Ройтера мелькнула улыбка Чеширского кота.

– Конечно. Вам известно, о чем наш журнал?

– «Энгельс» издается с 1989 года, сменил трех главных редакторов. Ранее в нем публиковались статьи только на политические темы, но с недавних пор появился раздел о литературе, где издаются статьи не только о немецких писателях, но и о творчестве эмигрантов. Также есть небольшая колонка о жизни города.

– Все верно.

Наша беседа протекала неторопливо; я успел выпить два стакана сока, и головная боль немного отступила. Ройтер спрашивал меня о любимых жанрах и стилях, интересовался о том, как я справляюсь со стрессами сроков и справляюсь ли.

– У вас есть две статьи, которые вы должны написать, – сказал он, когда мы вышли на улицу перекурить. – Обе на заказ, но в первом случае клиент готов ждать, а во втором – нет. Как вы поступите?

Я чиркнул зажигалкой.

– Решу, что важно, а что срочно.

– А какая разница между этими понятиями?

– Все срочное важно, но не все важное срочно.

Ройтер кивнул. Больше он ничего не спрашивал, поэтому курили мы в абсолютной тишине. Мимо нас мчались машины. Когда мимо проехало такси, я неожиданно вспомнил Мону. Я так и не позвонил ей, но, по крайней мере, забил ее номер в записную книжку телефона. Цифры на руке почти стерлись после утреннего душа.

– Итак, пришло время взглянуть на вашу собственную статью, – после долгого молчания сказал редактор. – Вы же принесли текст?

– Само собой.

Я последний раз глубоко затянулся, бросил тлеющую сигарету себе под ноги, и мы с Ройтером вернулись внутрь.

– «Смерть не приходит в черном плаще. Плащи нужны тем, кто чего-то боится. Она же бесстрашна», – начал читать редактор, когда я протянул ему свое эссе.

В любой другой ситуации я бы попросил его не читать вслух, но в тот момент, притупленный остатками алкоголя в организме и угасающей головной болью, я почти не нервничал. Пока Ройтер читал, я смотрел куда-то мимо него, думая о чем угодно, но только не о происходящем. Мысленно я был где-то в другом месте – не мог понять, где именно, но уж точно не напротив Лукаса Ройтера.

– Так…

Протянул он и замолчал.

Я несколько раз моргнул и посмотрел на него, ожидая вердикта.

– Я не люблю опоздания, – сказал Ройтер. – Сегодняшнее вам прощаю, но впредь, прошу вас, будьте пунктуальнее.

В груди екнуло сердце.

– Значит?..

– Вы приняты, Лео, – улыбнулся редактор, а потом добавил, смешно пригрозив пальцем: – Пока на испытательный срок, разумеется.

– Сколько он будет длиться? – спросил я.

Это почти не имело значения, потому что главным было то, что я все-таки получил работу.

– Может, месяц, – туманно ответил Ройтер. – Может, три.

– Понял.

Мы еще немного посидели в ресторане, обсудили детали и кое-какие рабочие моменты, поговорили о графике, а потом распрощались.

По пути домой я чувствовал себя странно. Я ведь особо не рассчитывал, что получу работу, хотел этого, но до конца не верил, что у меня получится. Иногда я не представлял, как реагировать на хорошие вещи. Иногда мне казалось, что я разучился это делать.

2

По телевизору шел старый черно-белый фильм «Молодой Терлесс», когда мы с Бастианом собрались в квартире Альвина и его матери. Шарлотты дома не было, поэтому мы были одни – в вечерней полутьме. Мы расположились в зале вместе с бутылкой джина, которую Альвин принес с кухни. Светло-голубая этикетка на ней почти отклеилась, словно кто-то долгое время пытался сковырнуть ее ногтем.

– Прощай безработица! – воскликнул Альвин, наполнив джином три маленькие стопки.

Я закатил глаза, но все равно улыбнулся. Как только Альвин узнал, что моя кандидатура устроила главного редактора, он тут же велел мне подняться наверх – праздновать. Чуть позже позвонил Бастиан, и мы решили, что будет неплохо, если он составит нам компанию.

– Если бы не Штефан, то ничего бы не вышло, – заметил я, опрокидывая в себя стопку джина.

На вкус он был можжевелово-смолистым, очень терпким. Я протянул руку к тарелке с дольками лимона, чтобы закусить.

– Тогда и его зови, – предложил Альвин.

Он сидел, откинувшись в кресле. Его рыжие волосы были слегка растрепаны, на бледной скуле виднелся порез от неудачного бритья.

– У его сестры сегодня день рождения, – ответил я. – Он не сможет.

– Жаль, – сказал Альвин, а потом качнул головой. – Ну, в следующий раз.

Я кивнул. Гостеприимство Альвина, его привычка относиться заведомо хорошо к людям, которых он в глаза не видел, всегда меня удивляла.

– Ага, в следующий раз, – эхом отозвался Бастиан.

Он набил рот лимоном и теперь сидел со слезящимися глазами.

– А где другой твой приятель? – вновь спросил Альвин. – Ойген, да?

– Ойген у нас всегда чрезвычайно занят, – фыркнул Бастиан, запивая лимон джином. – Его не интересуют такие светские мероприятия, как это.

– Заткнись, Басти, – беззлобно посоветовал я. – Он просто не хочет смотреть на твою рожу.

Альвин рассмеялся – чистым, звенящим смехом, а потом вытянул руки и потрепал нас с Бастианом по волосам.

Остаток вечера мы провели за игрой в покер и разговорами о прошлом и будущем. Наши стопки давно опустели, а допитая бутылка перекатывалась под кофейным столиком то к моим ногам, то к ногам Басти и Альвина. Я чувствовал себя расслабленным и отдохнувшим. Этот вечер был паузой, которую мне давным-давно необходимо было взять. В тепле и полумраке я разомлел, и на пару часов моя жизнь перестала казаться мне такой уж дерьмовой.

Бастиан, развалившись на диване, оживленно рассказывал о теории разбитых окон. Мы с Альвином слушали его вполуха, доигрывая очередную партию в карты.

– Между прочим, это правда, – лицо Бастиана раскраснелось, говорил он быстро. – Если мелкие правонарушения в обществе допустимы, то и более серьезные не заставят себя ждать.

– То есть, – медленно начал Альвин, внимательно рассматривая свои карты. – Если я сейчас бутылку в окно выкину, то завтра меня накроет непередаваемое желание пристрелить соседского кота, а послезавтра я замочу кого-нибудь в ближайшей подворотне?

– Если совсем уж грубо говоря, то в конечном итоге – да, – кивнул Бастиан.

С губ Альвина не сходила скептическая улыбка.

– Да ну?

– Если твой пример применить ко всем людям в целом, то так и будет. Теория так и звучит: если в здании разбито хоть одно окно, но его никто не спешит заменить, то вскоре все окна будут разбиты.

– Если другие могут, то почему нельзя мне? – медленно выговорил я, расправляя карты.

Я все пытался придумать, как мне собрать более-менее сносную комбинацию. В покер я играл редко, поэтому мне однозначно не доставало опыта. Рольф пытался научить меня разным уловкам, но через полчаса игры он успевал так надраться, что уже был не в состоянии что-то мне объяснять.

– В точку, – обрадовался Бастиан, когда услышал мои слова. – Это работает, как цепная реакция или вирус. Если один бросил бумажку на землю, то и второй так сделает, а потом и третий. Чуть позже люди поймут, что ничего страшного в этом нет, задумаются, а вдруг и за другие прегрешения им ничего не будет.

– Например?

Бастиан задумчиво прикусил губу.

– Это похоже на зависимость. Сначала ты балуешься сигаретами, потом травкой, а позже подсаживаешься на героин, который убивает тебя.

– Ты хочешь сказать, что каждый человек, который выбрасывает мусор там, где не надо – потенциальный убийца? – поинтересовался Альвин.

Бастиан немного смутился.

– Нет, не каждый. Только тот, кто предрасположен.

– У меня в университете был один преподаватель, который утверждал, что каждый человек способен на убийство. Только одних сдерживают рамки, а другим на эти рамки плевать, – сказал я.

– Он прав, – не стал спорить Бастиан, – но только в теории. Потому что каждый может убить, но не каждый пойдет на это. Я слышал об одном эксперименте. Не помню контекста, но там опрашивали солдат, которые прошли войну. Большинство из них стреляли вхолостую, прекрасно зная, что человек, которого они оставили в живых, может их убить. Интересно, а?

Альвин провел ладонью по волосам, приглаживая их. Мы вскрыли карты. Ему пришло каре на тузах, и я раздосадовано хмыкнул.

– Однажды ты меня обыграешь, – Альвин подмигнул мне, а потом перевел взгляд на Бастиана. – Человек убивает только тогда, когда у него нет выхода.

– Иначе делают только психопаты, – сказал я, – как Ванденберг.

В комнате повисла тишина. Я подозревал, что этот разговор приведет к тому, что я снова вспомню свой самый худший кошмар, но все равно надеялся, что этого не произойдет.

Альвин хлопнул ладонью о ладонь и поднялся с кресла.

– Пойду сварю кофе, – сказал он, чтобы сгладить молчание. – Две ложки сахара, Бастиан?

Меня спрашивать он не стал, потому что знал наверняка – я пью горький-горький, без сахара и молока.

Бастиан кивнул. Когда Альвин ушел, он вздохнул и посмотрел на меня виновато.

– Извини, – сказал он. – Нам не нужно было об этом говорить.

Я махнул рукой и принялся вяло собирать карты со стола. На меня зоркими глазами смотрели валеты, дамы и короли.

– Все в порядке. Не переживай ты так.

– Точно? Я хочу сказать, что вся эта история с новым…

Он замолчал.

– Убийством, – подсказал я.

– Да, с новым убийством.

– Я больше не ребенок.

– Да, но разве это имеет значение?

Мне не хотелось об этом думать, поэтому, перетасовав колоду несколько раз, я тоже поднялся на ноги.

– Кофе скоро будет готов.

На кухне я сел на подоконник и выглянул на улицу; небо покрылось слоем тяжелых туч, которые были до того густо-чернильными, что все вокруг съеживалась под их весом. Деревья казались маленькими, выведенными тонкой кистью на сером холсте. Фонари тянулись спичками, которые вот-вот сломаются. Людей на улице не было.

Альвин сунул мне в руки кружку. Они с Бастианом устроились за столом, на котором лежала целая стопка женских журналов – их любила читать Шарлотта. С обложки одного из них на меня смотрел Джуд Лоу. Не прошло и пары секунд – Альвин опустил кружку ему на лоб.

Бастиан вытянул из стопки журнал с бордовой обложкой и прочитал название одной из статей:

– «Десять самых знаменитых самоубийств в истории». Кто сможет угадать? – он нашел нужную страницу и опустил журнал под стол, чтобы ни я, ни Альвин не смогли подсмотреть.

– Альвин Фосс, – тут же сказал Альвин, – потому что не вынес переживаний за своих друзей-оболтусов.

Мы с Бастианом рассмеялись.

– Брось, – сказал я. – Не так уж много проблем мы тебя доставляем.

– О, это ты так думаешь.

– Ладно-ладно, а серьезно?

Я задумался, помолчал, а потом принялся загибать пальцы.

– Кобейн, конечно, Ван Гог, Маяковский и Есенин…

Последние слова Ван Гога. «Печаль будет длиться вечно». Пять часов утра. «Англетер». «Schastlivo ostavat'sya. Vladimir Mayakovskij». Апрель. Выстрел в голову. «Лучше вспыхнуть и сгореть дотла, чем сохранить тепло и медленно догореть».⁶⁸ Двадцать семь – разве возраст?

– Хемингуэй и Гитлер, – добавил Альвин. – Кертис⁶⁹.

– Кертиса здесь нет, – подсказал Бастиан. – Женщин назовете?

– Монро? – предположил я.

– Не-а.

– Вирджиния Вульф?⁷⁰ Маме она нравилась.

– Ага, угадал.

Чтобы отгадать еще троих нам понадобилось около десяти минут. Самым сложным оказалось назвать Клеопатру. Без подсказок Бастиана мы бы не справились.

– Это женщина.

– И?

– Это красивая женщина.

– Басти, ты не помогаешь, – сказал Альвин.

– Это красивая женщина, которая правила Египтом.

– Клеопатра!

– Вы понимаете, что мы посвятили пятнадцать минут своей жизни на то, чтобы угадать имена людей, которые покончили с собой? – спросил Бастиан.

– Это была твоя идея вообще-то, – запротестовал я, допивая остатки остывшего кофе.

– Самоубийство ведь тоже считается убийством? – вдруг поинтересовался Альвин, возвращаясь к разговору, который мы вели в гостиной. – Значит ли это, что к нему предрасположены те же люди, что способны убивать других людей?

– Не путай, – сказал я. – Это совсем другое.

– Темы у нас сегодня просто блеск, – протянул Бастиан.

Он посмотрел на меня. Немой вопрос. «Тебе точно нормально?»

Я едва заметно кивнул, поставил пустую кружку на подоконник. Кофейная жижа на ее дне напомнила мне бабочку.

– На самоубийство людей часто толкает одиночество, – сказал я. – Безвыходные ситуации.

– Я даже где-то слышал, что склонность к самоубийству наследственна, – добавил Бастиан.

Альвин поморщился и как-то помрачнел.

– Чушь, – категорично заявил он.

Нам пришлось прерваться, когда у меня в кармане зазвонил телефон. Это был отец.

– Ты дома? – спросил он.

– Почти. Я у Альвина, а что?

– Слушай, только что звонил Байер. Он уже подъезжает, а я буду где-то через час. Немного не рассчитал время. Ты не мог бы его встретить?

– Ага, – сказал я. – Понял.

Было почти восемь. Бастиан засобирался домой вместе со мной. На прощание Альвин сказал, что мы можем заходить в любое время.

– Мы так и делаем, – улыбнулся я.

Он закрыл за нами дверь.

3

У Байера был помятый вид, но в целом он был полон энтузиазма. Мы вновь расположились на кухне. Я предложил детективу карри на случай, если тот голоден, но он согласился только на стакан воды.

– Отец скоро будет, – сказал я, передавая детективу стакан.

– Я знаю. Мы созванивались.

В его присутствии я вновь ощутил знакомую тревогу, и усилием воли постарался отодвинуть ее на задний план. Мне нечего было бояться. Нечего.

Байер принес с собой несколько листов, сложенных в файл, и я с любопытством на них поглядывал. Перехватив мой взгляд, детектив мягко улыбнулся.

– Любопытно тебе, Лео?

– Вроде того.

– Вроде того?

– Вы же все равно ничего мне не покажете, – заметил я.

Байер прищурил темно-карие глаза.

– Разве ты не узнаешь обо всем от отца?

– Шутите? Он в жизни мне не расскажет, что у вас за дела с ним.

– Это мудро с его стороны, – сказал Байер.

Волосы у него были слегка влажные и липли ко лбу – дождь снаружи все же начался.

– Кто знает, – я неопределенно дернул плечом.

– Плохая привычка.

– Что? – не понял я.

Байер кивнул на мои руки.

– Кусать заусенцы, – сказал он. – Это плохая привычка. Болеть будет.

Забавно. Я сам все время ругал за это Ойгена, который вечно обкусывал пальцы в кровь. Замечание мне не понравилось, и я инстинктивно спрятал руки под стол.

Детектив снова улыбнулся.

– Много нервничаешь?

Меня так и подмывало спросить, не издевается ли он, но вместо этого я второй раз пожал плечами.

– А вы?

Я не ожидал, что он ответит.

– Раньше много, а теперь почти совсем нет, – будничным тоном отозвался он.

– Повезло.

Когда Байер улыбался, у его глаз разбегались морщинки-лучики. Образ детектива с совершенно не вязался с этим человеком; как-то это у меня в голове не складывалось.

– Как вы думаете, – начал я, неожиданно вспомнив недавний разговор в квартире Альвина. – Каждый человек способен на убийство?

Детектив вопросительно вздернул брови.

– Физически – да, но морально – нет.

Я задал Байеру еще несколько вопросов, после чего он посмотрел на меня с лукавой строгостью.

– Проныра, – сказал детектив. – Вот ты кто.

Я самодовольно ухмыльнулся.

Около четверти часа мы проговорили о том, что же все-таки толкало Ванденберга на убийства. Да и не только его. Почему? Это волновало нас в равной степени. Едва ли мы могли ответить на этот спорный вопрос – истины не знали даже специалисты.

– Отец говорит, что Ванденберг таким образом желал заявить о себе, самоутвердиться. В детстве, когда ему пришлось жить с тетей, она издевалась над ним. В основном это только со слов самого Ванденберга, конечно, потому что прямых доказательство совсем немного, но, если предположить, что это правда…

Я замолчал, пытаясь сформулировать мысль и вспомнить все, что на этот счет говорил отец.

Байер терпеливо ждал.

– Отец как-то рассказывал, если на ребенка долгое время воздействовать насильственным путем, то у него может выработаться защитный механизм. Он может выдумать, – я немного замялся, – как сказать? Новую личность, которая будет сильнее его настоящего.

– И сильнее всех обидчиков, – кивнул Байер. – Да, Ульрих тоже говорил мне об этом. Новая личность, которая не чувствует ни страха, ни боли, а в конечном итоге перестает чувствовать что-либо вообще, кроме постоянного внутреннего голода и бесконечного стремления слышать от окружающих подтверждение того, что он действительно самый сильный. Власть над другим человеком, возможность отнять у него жизнь – вполне служит тому подтверждением, а?

– Да. А что вообще известно насчет тети Ванденберга?

– Крайне религиозная женщина. Лежит на кладбище не первый год, – ответил Байер, но это я и без того знал. – Родственников у Ванденберга не осталось, кроме самых дальних.

– Насколько дальних?

– Седьмая вода на киселе. О Вальтере ничего знать не желают.

– Он не мог скрываться у них все эти года?

– Проверили давно. Его там никогда не было.

Я вздохнул, помассировал виски пальцами.

– Понимаешь, Ванденберг всегда вел себя так, словно у него все в порядке. Он никогда не рассказывал никому о своих взаимоотношениях с тетей, не делился тем, что происходит дома. Поэтому и подтвердить его слова о каких-то там издевательствах довольно сложно. Да и вообще… имеет ли это значение сейчас? Его детские травмы – дело десятое. Главное найти и поймать этого ублюдка.

Байер помрачнел.

– И зачем же он всегда оставляет эти чертовы подарки, – приглушенно спросил он, обращаясь к самому себе. – Чтобы загладить вину? Заявить о себе? Что-то сказать этим? За столько лет нам так и не удалось этого выяснить. Он никогда не желал говорить об этом.

– Может, если бы было больше известно о его детских травмах, то…

В дверь позвонили, и я с явной неохотой поднялся со стула, чтобы открыть отцу дверь. Мне хотелось поговорить с Байером подольше, хотелось разузнать что-нибудь еще, но в то же время я прекрасно чувствовал, как ловко детектив уходил от разговора, когда я спрашивал его о чем-то более конкретном. Он не рассказал мне ничего нового, но все же было в его словах что-то, что позволяло мне приводить собственные мысли в порядок.

Едва разувшись, отец торопливо прошел на кухню, а оттуда они вместе с Байером проследовали в кабинет. Я вернулся на кухню с унылым видом, чтобы разогреть себе остатки карри.

Глава 6
Признания

1

Прошло две недели с того дня, когда меня приняли на работу. За это время не произошло ничего особенного. Я писал новую статью для журнала, обсуждал с Ойгеном дальнейшие планы, а дома у меня по-прежнему бродили детективы. Байер бывал у нас так часто, что я начал понемногу привыкать к его присутствию. Иногда он появлялся не один, а в обществе мужчины с сухим лицом и неподвижным взглядом. Его звали Торвалль Хенриксен. Это был глубоко задумчивый человек с печальными светло-серыми глазами и слегка седеющими гладкими волосами. Как и все скандинавы, а Торвалль был родом из Дании, он обладал светлой, грубовато-серой кожей, узкими скулами и тонкими губами, которые то и дело складывались в единую бледно-розовую линию. Торвалль тоже вел дело Альмы Шустер. Он подходил к делу со всей холодностью и скрупулезностью, без конца опрашивал родных и близких друзей девушки.

– Разве не очевидно, что это сделал Ванденберг? – спросил я, когда Торвалль и отец перебрались из кабинета на нашу кухню, чтобы немного перекусить. – Какие еще подозреваемые вам нужны?

Торвалль медленно размазывал масло по ломтику белого хлеба. Он не смотрел ни на меня, ни на отца; его холодный взгляд был прикован к лезвию ножа.

– Ульрих, а разве информация не конфиденциальна? Это нормально, что здесь находится ваш сын? – спросил он, делая паузы между словами.

Отец немного стушевался, на пару секунд спрятал лицо в чашке кофе.

– Это меня тоже касается, – твердо сказал я.

Торвалль оторвал взгляд от ножа, посмотрел на меня беспристрастно.

– Неужели? – спросил он, и в его глазах вспыхнуло и погасло нечто насмешливое. – Не слишком много чести?

Я почувствовал, как у меня загораются щеки. Стараясь казаться таким же хладнокровным, как Торвалль, я закусил губу с внутренней стороны.

– Это Байер его разбаловал, – сделал короткий вывод Торвалль. – На вашем месте, Ульрих, я бы не поощрял такой интерес.

– Я вообще-то тоже здесь, – не выдержал я. – Мне не десять лет, я сам могу…

– Не можете, – перебил меня Торвалль. – У вас юридическое образование, верно? Вам ли не знать, что передача информации третьим лицам находится под строгим запретом. И я, и детектив Байер, и ваш отец, юноша, несем за это строжайшую ответственность.

Я медленно выдохнул, выпрямил спину, натянуто улыбнулся. Ох, конечно, простите-простите, я не буду больше совать свой нос в ваши дела. Черта с два.

– Торвалль, может, перекусите чем-то более существенным? – поспешил перевести тему отец. – Мы уже довольно долго беседуем.

Торвалль покачал головой.

– Я не голоден, – ответил он, а потом посмотрел на часы. – Не буду злоупотреблять вашим гостеприимством. Скоро поеду, мы почти закончили. Если мне не изменяет память, то Байер собирался снова навестить вас сегодня?

– Да, все верно.

Вскоре отец и детектив снова скрылись за дверью кабинета, но на этот раз они пробыли там не больше получаса. Когда они вышли, до меня долетел обрывок разговора.

– Он очень умен и осторожен, – говорил отец.

– Поэтому нам ничего не остается, кроме слепого ожидания, – сухо подытожил Торвалль. – Ванденберг это или нет, но преступник действует аналогично, а на месте убийства нет ни единых улик, кроме тех, что он сам нам подбросил. Ни отпечатков пальцев, ни следов, ни ДНК обнаружено не было. Криминалисты прочесали местность вдоль и поперек, но ничего не нашли.

Я показался в коридоре, и Торвалль посмотрел на меня с легким подозрением и неодобрением.

– До свидания, детектив, – невинно проговорил я. – Очень рад был встрече.

Торваллю мой тон не понравился. Он обулся, поправил серый галстук.

– Насчет подозреваемых, – вдруг сказал детектив. – Большой процент убийств совершают родители, братья и сестры, мужья и жены. Самые близкие, кому жертва доверяет в первую очередь. Я думал, что студенту уголовного профиля это известно.

Торвалль кивнул моему отцу в знак прощания, а потом вышел из квартиры.

Меня это задело.

– Какой же он… Я прекрасно все это знаю.

Отец закрыл дверь и обернулся.

– Мне казалось, что мы с твоей матерью дали тебе хорошее воспитание, – строго сказал он, и его тон заставил меня осечься на полуслове.

Я замер.

– Почему же мне приходится за тебя краснеть?

– Торвалль…

– Торвалль выполняет свою работу. То, что он не идет на уступки, как Байер, вовсе не значит, что он плохой детектив. Он действует согласно регламенту. Это обычная процедура. Он должен проверить все окружение Альмы, должен отработать все версии, потому что того требует следствие. Он ищет зацепки, выясняет обстоятельства. Нельзя голословно утверждать, что это был именно Ванденберг, поэтому мы так сильно и углубляемся в психологию убийцы.

Отец перевел дыхание, помассировал виски.

– Голова болит? – спросил я.

Он только рукой махнул.

– Я и так рассказываю тебе достаточно много из того, чем делиться не должен, – негромко сказал отец, когда мы вернулись в кухню. – Для тебя так сложно держать язык за зубами, когда я общаюсь с детективами?

– Нет, – ответил я. – Просто, понимаешь, у меня есть чувство… причастности ко всему этому.

– Я знаю, поэтому мне и следует уберечь тебя от лишней информации. Твой посттравматический синдром…

– Боже, да я всю жизнь только и слышу про посттравматический синдром, – с тихим раздражением оборвал его я. – Со мной все в порядке. Будет хуже, если ты оставишь меня в неведении.

Это было чистой правдой, потому что еще с детства во мне укоренилась потребность хоть в какой-нибудь информации, что касалась Ванденберга, потому что так мне казалось, что я контролирую ситуацию, а не ситуация – меня.

– Лучше я услышу правду от тебя, чем разные обрывки слухов в интернете, – заметил я.

Отец покачал головой, потом грустно ухмыльнулся.

– Знаешь, что сказал про тебя Торвалль?

– Что?

– Что ты далеко пойдешь.

– Вот как.

– Эй, – он улыбнулся мне, – я думаю, что он прав.

Я слабо улыбнулся в ответ. Напряжение медленно отпускало нас обоих.

– Поживем – увидим, – я пожал плечами, а потом поспешил уточнить. – Так он считает, что ничего не нужно делать? Просто ждать? Вы громко говорили в коридоре.

– Не уверен, что мы говорили настолько громко, – скривил губы отец, но потом кивнул. – Найти преступника сейчас почти невозможно, но он обязательно себя выдаст, потому что пойдет на убийство снова. Место преступления пустое, но и оно тоже может кое-что рассказать. Тело было оставлено на виду, его не прятали, а из этого следует, что убийца хотел, чтобы его обнаружили. Это было своего рода демонстрацией, насмешкой, красной тряпкой. Здесь прослеживается точное совпадение с тем, как действовал Ванденберг. Во всем этом… чувствуется некий ритуал. Перерезанное горло, вещь, оставленная в дар, демонстрация того, что совершил, риск быть замеченным.

– Внешность, – подсказал я.

– Да, внешность. Жертвы – это девушки одного возраста, схожей комплекции, выглядят, словно сестры.

– Разве есть основания сомневаться в том, что это снова Ванденберг?

– В том то и дело, что их нет, – покачал головой отец.

– Тогда в чем проблема? Я не понимаю.

– Никто не хочет признавать этого. Ванденберг в свое время оставил в Регенсбурге такой же след, как и Зодиак в Сан-Франциско.

– Начнется паника, – догадался я, – но разве люди не заслуживают правды?

Отец снова кивнул.

– Это уже не от нас с тобой зависит, а от действий полиции. Они должны дать официальное объявление.

Отец вдруг пристально посмотрел на меня.

– Надеюсь, ты понимаешь, что не должен писать об этом?

Я кивнул.

– Хорошо, а то я уже начал беспокоиться. Просто будь осторожен.

– Я осторожен.

У отца зазвонил телефон.

– Это был Байер, – сказал он после того, как повесил трубку. – Сказал, что не сможет сегодня приехать.

– Что-то случилось? – встревожился я.

– Нет, не думаю, но голос у него был какой-то странный, – задумчиво сказал отец. – Пообещал, что заглянет к нам завтра вечером.

Я убрал кружки со стола.

– А что насчет тебя?

– То есть?

– Так и будешь торчать весь день дома?

Он улыбнулся.

– Вообще-то, – туманно протянул я, – вечером встречаюсь кое с кем.

2

В джаз-клубе было людно, но не слишком шумно; приятный приглушенный свет создавал атмосферу уюта и спокойствия. Я был в таком месте впервые – больше привык к самым обычным кафе и барам, но мне показалось, что Моне такая обстановка понравится.

Я позвонил ей пару дней назад, спросил, что она думает насчет того, чтобы прогуляться. Мона не возражала. Сказала только, что до пяти присматривает за братом, а после – совершенно свободна. Не знаю, что меня заставило набрать ее номер: легкое беспокойство за нее, паранойя или искреннее желание провести время вместе.

Сначала я планировал, что мы просто поболтаем где-нибудь в кафе, но потом вспомнил о местном джаз-клубе, и это показалось мне хорошей идеей.

С Моной мы встретились в парке. Я узнал ее еще издалека. Она сидела на лавке – в кремовой юбке и просторной белой рубашке с коротким рукавом – что-то задумчиво читала, прикусив ноготь на большом пальце.

– О, – негромко воскликнула она, когда я остановился напротив, – извини, я тебя не заметила.

– Ничего. Что читаешь?

Я заглянул в книгу, пробежал взглядом по случайным строкам: «День за днем мы являемся свидетелями преступлений друг друга. Ты сегодня никого не убил? Но скольких ты оставил умирать?»

Мона показала мне обложку. Книга называлась «Искупление».⁷¹

– Знаешь, бывают такие книги, которые изнутри все до крови царапают. Она из таких.

Мона провела ладонью по обложке, будто бы погладила, затем убрала книгу в маленький кожаный рюкзак. Она поднялась со скамьи, поправила юбку и прямо взглянула на меня. На ее лице не было косметики, кроме острых стрелок в уголках глаз.

– Привет? – спросила она, улыбнувшись.

– Привет.

Мона была ненамного ниже меня. Надень она каблуки вместо черных балеток – мы бы точно сравнялись. Теперь, когда ее руки были открыты, я заметил на ее левом запястье длинный шрам, и меня пронзила ужасная догадка: уж не пыталась ли Мона когда-то покончить с собой? Я постарался отогнать эту мысль, потому что шрам мог остаться на ее коже после какого-нибудь несчастного случая.

Всю дорогу до джазового клуба мы болтали о разных пустяках. Она рассказывала, как ее младший брат складывал слова из детских цветных макарон-буков, а я старался вспомнить что-то забавное из университетских времен.

– Мне нравилось в университете, – задумчиво сказала Мона, когда до клуба оставалось не больше ста метров. – Правда, я чуть не вылетела на последнем курсе, но там все равно было здорово.

– Проблемные преподаватели?

– М? – она чуть нахмурилась, потом качнула головой и уклончиво ответила. – Нет, не в этом дело… смотри, мы уже пришли, да?

Она явно не хотела делиться, а я не настаивал. В конце концов, я тоже был не готов ко многим темам.

Выступление началось с небольшим опозданием, потому что какое-то время музыканты настраивали свои инструменты.

– Ты здесь тоже впервые, да? – спросила Мона.

– Это так заметно?

Она улыбнулась.

– Ты осматриваешься. Так люди делают, когда бывают где-то впервые или нервничают.

Мона была наблюдательна. Пока мы дожидались начала, она успела подметить несколько мелочей в обстановке, на которые я бы и внимания не обратил.

– Моей бабушке нравился джаз, – шепотом призналась она, когда начали играть первую песню. – Армстронг, Эллингтон… А я совсем ничего в этом не смыслю.

– Ты в этом не одинока, – я попытался ее подбодрить.

Мона улыбнулась, но в ее маленькой улыбке я различил грусть. До конца выступления мы почти не разговаривали. Мона сидела завороженная и очарованная музыкой, она почти не дышала, ее ресницы дрожали, а пальцы изредка сжимали круглый кулон с сухоцветами, висящий у нее на шее. Я предположил, что он достался ей от бабушки, но спрашивать не стал.

Один из музыкантов – пианист с пронзительным взглядом – напомнил мне одного немецкого художника, имени которого я не помнил. Его пальцы быстро передвигались по клавишам, он казался ослепленным красновато-золотистыми вспышками света, потому что играл, зажмурившись. Как будто сама музыка причиняла ему боль. Он сидел, гордо выпрямив спину, напряженный и взволнованный, полностью поглощенный игрой. Возле пианиста стоял саксофонист – мужчина с рыжей бородой. Его взгляд был направлен в толпу, и всего на миг наши глаза встретились. Он был похож на лепрекона-переростка, забывшего дорогу домой. Играл саксофонист хорошо, не уступая пианисту.

Музыка была грустной, но не трагичной, а наполненной какого-то светлого чувства, похожего на надежду. Я вновь посмотрел на Мону – ее лицо было до того печальным, что я решил: она хочет уйти. Мона поймала мой взгляд, улыбнулась, опустила глаза в пол и качнула головой.

– Все хорошо, – шепнула она. – Извини, но это…

Я без слов понял, что она имела в виду, поэтому медленно кивнул. Мона расслабилась.

Когда концерт подошел к концу, зрители восхищенно зааплодировали. Пианист подошел к микрофону и сказал, что часть средств с концерта будет отдана на благотворительность.

– Это было невероятно, – восторженно сказала Мона, когда мы с ней вышли на улицу. – Я и не предполагала, что джаз может быть таким…

Она не нашлась, что сказать, поэтому замолкла, но я отлично понимал ее. После концерта я будто бы открыл в себе нечто новое – способность чувствовать мир так тонко, как только возможно.

Некоторое время мы шли молча. Я рассматривал крыши домов и голубые звезды над ними. В воздухе пахло кофе и выпечкой, мимо нас медленно брели прохожие. Вскоре Мона немного замедлила шаг, потом остановилась вовсе, взглянула на меня с благодарностью.

– Спасибо тебе, – серьезно сказала она. – Правда.

– За что? – удивился я.

Она набрала побольше воздуха.

– Я никуда не выбиралась последние полгода.

Я промолчал, выжидая.

Мона заправила короткие волосы за уши, поежилась, обхватила себя руками за плечи и неторопливо двинулась дальше. Я шел рядом, не донимая вопросами, предоставляя ей возможность выговориться, если захочет.

– В конце зимы… – негромко проговорила она. – Это случилось в конце зимы, когда я возвращалась от подруги. Было уже темно, идти пешком я просто не рискнула, поэтому мы вызвали такси. Гретэль проводила меня до машины и сказала позвонить, когда доберусь до дома. Я ей так и не позвонила.

– Что произошло?

Она нервно улыбнулась.

– За рулем была женщина. Я обрадовалась, потому что почувствовала себя в безопасности. Подумала еще тогда, что ничего точно не случится. Могло ли в голову прийти… До дома оставалось минут пять – не больше, когда мы подобрали мужчину. Он был в очках, приличный с виду, говорил, что к жене торопится, а потом… – Мона прервалась, подбирая слова. – Лео, у него был нож. Мужчина сидел сзади. Очень удобное место, чтобы приставить лезвие к горлу водителя и пассажира, что сидит рядом с ним. Ему не были нужны ни деньги, ни ценности. Ему просто… нравилось. Он ловил кайф от происходящего. Все было так быстро, возня на сиденьях, лезвие на шее, а потом мы… Мы врезались в столб, и только это спасло нас. К этому моменту мы обе были ранены.

– Его поймали? – быстро спросил я.

Мона кивнула.

– Да, потому что он сильно ударился и потерял сознание от столкновения. Я успела вызвать полицию, а потом тоже отключилась. Хуже всего досталось водителю.

– Но она выжила?

– Да, потеряла много крови, но выжила. Я еще легко отделалась. В гипсе только ходила долго. – Она продемонстрировала рваный шрам на запястье. – Зашивать пришлось.

Я был потрясен ее историей, поэтому не сразу нашелся с ответом, а когда сказал, что сочувствую ей и понимаю, то Мона кивнула с легкой улыбкой.

– Знаю, – ответила она, – потому тебе и рассказала. Решила, что ты можешь понять, что это такое – чувствовать себе жертвой и вечной мишенью. Тот псих сидит, он будет сидеть еще долго, но я все равно слышу его голос, чувствую на шее холодное лезвие.

Мишень. Жертва. Это то, что вертелось у меня в голове постоянно. Потаенное чувство страха; тлетворное ощущение чужого присутствия рядом. Мурашки от паники вверх по позвоночнику.

– Мы с тобой похожи, – сказала Мона.

Я кивнул, а потом вдруг напрягся, потому что совершенно точно не рассказывал ей о том, что чуть не стал жертвой серийного убийцы в детстве.

– О тебе писали не так давно, – объяснила она, когда увидела мое озадаченное лицо. – После того, как нашли тело той девушки. Вышла большая статья о Ванденберге, где упоминалось и твое имя. Еще там писали про твоего отца, поэтому было не сложно догадаться, что речь идет именно о тебе. Ты ведь рассказывал, чем он у тебя занимается.

– Вот как.

Она неловко улыбнулась.

– Да. Такое странное чувство, когда внезапно становишься героем городских хроник, верно?

Из этого я сделал вывод, что и Мону местная пресса не обошла стороной.

– Верно.

Я снова проводил ее до дома. На этот раз за окном ее квартиры не маячил темноволосый мальчуган; свет был погашен. Мона обняла меня на прощание и тихо шепнула:

– Не думала, что смогу с кем-то спокойно разговаривать о том, что случилось. Спасибо, что выслушал.

От ее волос пахло чем-то сладким; это напомнило мне один из запахов детства – молочный клубничный коктейль.

– Тебе страшно? – совсем тихо спросила Мона. – Мне страшно все время.

Я осторожно перевел дыхание, подбирая нужные слова.

– Ты с этим справишься.

Она нервно усмехнулась, отстранилась и взглянула на меня.

– Ты справился?

Я не ответил.

– Вот видишь.

– Я работаю над этим.

Мона снова обняла себя за плечи. Один из защитных жестов.

– Эй? – я легко тронул ее за локоть. – Все в порядке?

– Да, – она несколько раз кивнула. – Да.

На ее встревоженном лице снова показалась улыбка.

– Мне пора.

Уже у входа в подъезд, она обернулась:

– Пока?

Я невольно усмехнулся, потому что вспомнил ее вопросительное приветствие несколько часов назад.

– Пока.

И она ушла, оставив меня одного под звездами.

3

Обратно я шел под рыжими вспышками фонарей; было уже поздно, но я не спешил возвращаться домой. Было прохладно, ветер забивался мне под одежду, я быстро курил, хмурясь, потому что дым отбрасывало мне в глаза. Мне вспомнились строки Герхарда Рюма⁷² – повторение слова «ветер»; идеально ровная линия букв, черно-белая музыка на строках. Если бы я писал подобное, то обошелся бы словом «отчаяние».

После разговора с Моной я чувствовал себя странно. Она казалась раздавленной, когда рассказывала историю о поездке домой. Мое живое воображение слишком быстро рисовало темную дорогу, разбитую машину, безумца с ножом, напуганную девушку, глубокий порез на ее руке. Я остановился, вгляделся в темный проулок и подумал, что подобные нападения случаются каждую секунду в разных точках страны. Я с ума сходил от своей беспомощности, от невозможности как-то повлиять на происходящее. Бездействие, собственная статичность – заставляли задыхаться от бешенства и чувства беспокойства.

Мимо пронеслась полицейская машина, и от неожиданности я резко вздрогнул всем телом, а потом усилием воли заставил себя успокоиться. Полицейский участок был совсем рядом, служебные машины не были здесь редкостью. Я остановился возле аптеки, наскоро докурил вторую сигарету и прошел внутрь – у меня закончилось снотворное. Чаще я справлялся без него, но мне нужно было знать, что таблетки всегда есть у меня под рукой. На всякий случай.

По пути я проверил сообщения и обнаружил одно от Ойгена. Оно было коротким, но содержательным: «У нас есть дело, Бонни». Я начал набирать ответ, но передумал и решил позвонить Ойгену, когда вновь выйду на улицу. Так было проще, чем клещами вытягивать информацию через редкие сообщения. Ойген не любил переписываться, он был скуп на слова, когда прибегал к этому.

Я толкнул дверь, зазвенел колокольчик, холодный свет ударил по глазам. Я не успел сориентироваться в пространстве, когда на меня налетел человек.

– Простите, – послышался виноватый голос. – Я не… Лео?

Напротив меня стоял Самуэль Байер – в мятой рубашке, взъерошенный, с несчастным, каким-то загнанным взглядом. Я быстро уловил запах виски. Детектив был пьян. Он постоянно жмурился от яркого освещения и тер красные глаза дрожащими пальцами.

Я опешил, потому что не ожидал увидеть Байера в таком виде. Это совершенно не вязалось с его характером. Когда Самуэль отменил встречу с отцом, мы решили, что он чрезвычайно занят. Он настолько отчаялся, что решил таким образом успокоить нервы? Не мне его осуждать, но все же.

– Что ты здесь делаешь? – быстро спросил Самуэль, опережая меня.

Я пожал плечами, прищурился, глядя на детектива. Выглядел он очень плохо. Чертовски дерьмово.

– Пришел за лекарствами.

Я даже не соврал.

Он нервно улыбнулся и несколько раз кивнул.

– Конечно. Лекарства.

Самуэль опустил мутный взгляд и попытался протиснуться мимо меня на улицу.

– Детектив! – я решил, что нам обязательно нужно поговорить. – Подождите меня. Я быстро.

Байер посмотрел на меня с недоверием и усталостью. Он казался потерянным.

– Не стоит, Лео, – с трудом произнес он.

Самуэль был без галстука, вместо брюк на нем были надеты выцветшие джинсы. Он вышел из аптеки, я покосился на женщину за прилавком, чертыхнулся и последовал примеру Байера. Детектив не успел далеко уйти – у него и не получилось бы; его походка была шаткой, какой-то смазанной.

Я подошел к нему.

– Куда вы идете?

– В полицейский участок, – выдохнул он, проводя по волосам ладонью. – Да. Я иду туда.

– В полицейский участок? – в изумлении переспросил я. – В таком состоянии?

В глазах детектива заплясал огонь.

– А что, черт подери, с моим состоянием не так? – прошипел он. – Кому какое дело… Я человек свободный, поэтому имею право… Она же отдыхает, правильно? Чем я хуже, а?

– Она? – спросил я, хмурясь.

Самуэль споткнулся о мусорный бак, из его рук выпали таблетки. Он попытался нагнуться за ними, но сдавленно охнул и выпрямился.

– Я подниму, – сказал я.

Самуэль, ругаясь, привалился к стене. Я быстро сгреб лекарства в руку, скользнул взглядом по названию. Это были анксиолитики. Довольно слабые. Я пил такие в детстве, чтобы унять тревогу, но они едва ли помогали.

Самуэль пытался удержать равновесие. Он запрокинул голову вверх и смотрел в темное небо стеклянными глазами. Я протянул ему таблетки, но детектив отреагировал не сразу.

– Ага, – все же буркнул он. – Спасибо.

Самуэль убрал таблетки в карман с таким видом, словно ему вообще все равно – есть они или нет.

– Что-то случилось? – осторожно поинтересовался я.

– Нет, – огрызнулся он. – У меня все прекрасно.

– Я вижу.

– Не паясничай, – резко оборвал Самуэль. – И вообще… Мне пора.

Он снова двинулся в сторону полицейского участка. Я закатил глаза и перегородил ему дорогу.

– Мне кажется, что появление в таком виде на руку вам точно не сыграет.

– Чего? – переспросил Байер, словно не расслышал.

Я вздохнул и приказал себе сохранять спокойствие.

– Самуэль, можете зайти к нам и привести себя в порядок.

– Нет. Мне не нужно. О чем ты вообще?

Он затряс головой.

– Думаешь, что мне идти некуда? – тихо спросил он. – Я не…

Самуэль беспомощно оглянулся, и я понял: ему на самом деле негде переночевать. Мимо нас проходили редкие прохожие. Некоторые косились на Байера с неодобрением, но детектив не замечал косых взглядов.

– Самуэль, – я вновь позвал его по имени. – Что у вас случилось?

Он посмотрел прямо на меня. Взгляд его карих глаз был затуманенным, почти диким, но за этим скрывалось такое отчаяние, такая тяжелая тоска, что я окончательно убедился в том, что у детектива что-то произошло.

Я не ожидал, что Самуэль доверится мне, но он был так сильно пьян, что у него довольно быстро развязался язык. В парке я усадил его на лавку, и Байер тут же потребовал сигарету. В таком состоянии он выглядел моим ровесником. Я помог ему прикурить и сел рядом. Среди темных очертаний деревьев было спокойно и хорошо; ветер немного утих, и листья тихо шуршали от его слабого дуновения.

– Моя жена… – сказал Байер между двумя быстрыми затяжками. – Мы вместе с десятого класса.

Говорить ему было тяжело. Я подозревал, что кроется за всем этим, но не стал перебивать детектива. Мне бы стоило, потому что я знал, что утром он непременно будет жалеть о сказанном, но прервать его я не мог. Иногда лучше выговориться, чем держать все в себе.

Он судорожно вдохнул и выдохнул, цокнул языком и уставился в одну точку. Самуэль Байер выглядел человеком, который утратил все.

– Я ведь подозревал, господи, но до последнего верить не хотел. Черт, я же для нее всегда старался… Да, работа дерьмовая – меня никогда нет дома, но, боже, клянусь, я не думал, что…

Он замолчал. Какое-то время мы сидели в тишине. Лишь издали до нас доносился редкий вой полицейских сирен. В противоположном конце парка ссорились два парня, но я едва ли мог разобрать их слова.

Самуэль покачал головой, отвернулся, но от меня не укрылось: он плакал.

– Она сама созналась?

Байер тяжело вздохнул.

– Нет, смелости не хватило. Я увидел ее на улице… с ним. Дома попытался поговорить. Думал, будет все отрицать, но она, черт возьми, она… Вот же глупец.

Самуэль яростно бросил окурок на землю, сжал пальцами виски. Он был на пределе, и я вдруг вспомнил отца, который сутками лежал ничком на кровати после смерти матери.

– Вам есть, где переночевать? – вновь тихо спросил я.

Байер поморщился, потом пьяно усмехнулся.

– Дожил, а? Жалуюсь на жизнь мальчишке.

Я скривился, потому что на самом деле пропасть меж нами была не так велика – всего десять лет.

Самуэль покопался у себя в карманах, протянул мне телефон.

– Найди там Энди, – сказал он, – и дай мне трубку.

Я пролистал многочисленные контакты, нашел нужный, нажал на кнопку вызова, а затем передал трубку Байеру. Он прижал ее к уху и закрыл глаза.

Пока детектив говорил по телефону, я вдруг вспомнил, что хотел позвонить Ойгену, но решил отложить это до утра. Если бы произошло что-то действительно важное, требующее немедленного ответа, то он бы давным-давно набрал мне сам.

Детектив сбросил звонок, убрал телефон в карман джинсов.

– Порядок, – с явным облегчением сказал Байер, поднимаясь на ноги. – Энди мой старый приятель. Он скоро подъедет.

Я хотел дождаться этого Энди вместе с детективом, но он отказался.

– Иди домой, Лео, – велел Самуэль. – Слушай, – он замялся, – это останется между нами, договорились?

Мы столкнулись взглядами. Байер был обеспокоен, он явно начинал жалеть, что рассказал мне все.

– Договорились, – ответил я.

Он попросил у меня еще одну сигарету, и я отдал ему всю пачку вместе с зажигалкой. До этого вечера я ни разу не видел, чтобы Байер курил. Когда я отошел на пару шагов, у меня в кармане зазвонил телефон. Я решил, что это Ойген, но номер не был определен. Звонок сразу же сбросили, а перезванивать я не стал. Кто-то просто мог ошибиться.

Я оглянулся на Байера. Он снова сидел на лавке, вглядываясь то ли в небо, то ли просто во тьму. С каким-то гнетущим чувством неопределенности я оставил его.

Глава 7
Звонки

1

Посреди ночи я проснулся от телефонного звонка. Я зажмурился, завозился под одеялом, протянул руку к тумбочке.

– Да?

Я не до конца проснулся, поэтому не обратил внимания ни на номер, ни на время.

– Алло? Ойген – ты? – сипло спросил я. – Алло?

В трубке послышалось какое-то щелканье, и я сел в кровати, прислушиваясь к звукам на том конце провода.

Щелк-щелк-щелк. Я отнял трубку от лица, взглянул на номер – неопределенный. Когда я вновь прижал телефон к уху, послышались гудки. Я сидел в темноте растерянный, охваченный беспокойством; таращился на экран телефона с убавленной до предела яркостью. Три часа ночи. Кто мог звонить мне в три часа ночи? Если это был Ойген, то почему молчал? Попал в беду? Нет, вряд ли это был он. Тогда – кто?

Я собрался перезвонить, но на экране телефона вновь высветился незнакомый номер.

– Да? Кто это?

На этот раз никаких звуков, тишина, но потом где-то снова что-то щелкнуло, и я услышал голос:

– Мы все в своих ловушках. Застряли. И никто из нас не может выбраться. Мы карабкаемся, цепляемся, но только за воздух, только друг за друга. И в результате стоим на месте.

У меня зашумело в ушах, губы пересохли. Голос в трубке был странным, и я быстро понял, что это всего лишь запись, возможно, отрывок фразы из фильма, но, черт возьми… Я ничего не мог сказать; тревога быстро переросла в панику, меня охватил ужас. Снова послышались гудки, но рука приросла к трубке, я не двигался, вслушиваясь в невыносимое гудение. У меня в ногах беспокойно зашевелился Оскар, и только это привело меня в чувство. Я медленно опустил телефон на подушку и, словно во сне, включил светильник. Шум в ушах не прекращался, сердце колотилось так, что я начал задыхаться. Всего на мгновение проскользнула мысль – надо разбудить отца, но я отогнал ее в сторону.

Я сделал глубокий вдох, потом медленно выдохнул. Телефон молчал. Я смотрел на него, словно на бомбу, которая могла взорваться в любую секунду.

На ватных ногах я подошел к окну, распахнул его. Свежий воздух позволил мне немного успокоиться. Я хотел закурить, но вспомнил, что отдал сигареты Байеру. Крепко ухватившись пальцами за подоконник, я посмотрел на дорогу – ни единой души. Мое спокойствие было кратковременным, ложным. Тогда, стоя босиком перед распахнутым окном, вслушиваясь в ночную тишину, я ощутил холодный и липкий страх.

Я не хотел признаваться самому себе, отвергал эту неправильную мысль, но звонить посреди ночи мне мог только один человек. У меня перед глазами всплыло воспоминание из детства – клочьями, обрывками старых кассет, – крохотная темная комната, высокая фигура, бешеные глаза.

Мне нужно было прийти в себя. Я вернулся к кровати, достал из тумбочки успокоительное, запил таблетку холодными остатками кофе из старой маминой кружки. Рядом тревожно топтался Оскар. Он бегал туда-сюда – от меня к двери; его когти тихо царапали пол. Щелк-щелк-щелк. Что это был за звук?

Половина четвертого. Я лежал, не смыкая глаз, ерзал; то садился в постели, то ложился вновь. Я почти не запомнил слов, что донеслись из трубки, но был уверен в том, что это был искусственный звук, словно телефон поднесли к включенному телевизору.

Рассвет я встретил измученным и сонным. Мне хотелось спать, но глаз сомкнуть я не мог – сразу же казалось, что из угла комнаты на меня кто-то смотрит. Заснуть мне удалось только тогда, когда проснулся отец. Я услышал, как зашумела вода в ванной комнате, и забылся чутким сном, прижавшись лбом к теплому боку Оскара.

Во сне время пролетело быстро. Я проснулся, когда ко мне в комнату заглянул отец. Он был одет в один из своих костюмов – черные брюки, белая рубашка с коротким рукавом.

– Во сколько ты вчера лег? – спросил он. – С открытым окном спал?

Отец поежился, прошагал к окну и закрыл его.

Я несколько раз моргнул и уставился на отца. Ночное событие казалось мне глупым сном, каким-то бредом, но я точно знал, что все это было на самом деле.

– Ты в порядке? – настороженно спросил отец, когда я ничего ему не ответил.

Мне хотелось, очень хотелось ему рассказать, но я всегда уходил от важных разговоров и признаний.

– Да, – хрипло отозвался я. – Извини, просто не до конца проснулся.

Отец сел рядом со мной, внимательно посмотрел мне в глаза.

– Ты такой бледный, – произнес он. – У тебя ничего не болит?

Я покосился на телефон, потом снова перевел взгляд на отца.

– Просто устал немного, а так все хорошо.

– Хорошо?

– Да. Ты собрался куда-то? У тебя встреча?

Отец поджал губы, потом несколько раз кивнул самому себе.

– Байер обещал скоро подъехать, – ответил он, поднимаясь. – Он звонил утром.

Я вспомнил вчерашний разговор с детективом, его обреченный взгляд.

– Это отлично.

– Это что? Энтузиазм? Мне казалось, что ты не слишком рад детективам в нашем доме.

– Я Торваллю не рад. Байер нормальный.

– Обязательно передам им твои слова.

Отец похлопал меня по плечу и вышел из комнаты.

Я еще немного полежал в кровати, оглушенный громкими мыслями, затем заставил себя принять холодный душ, одеться и выйти на короткую прогулку с Оскаром.

На улице мне легче не стало, я чувствовал себя выжатым и абсолютно бессильным. Оскар настойчиво тянул меня к парку, но ноги мои не двигались, поэтому ему пришлось довольствоваться малым – бродить со мной возле дома. Вскоре к подъезду подъехала машина, хлопнула дверь, и я увидел Байера. Выглядел он лучше, чем вчера, но все равно был каким-то изможденным.

– Самуэль, – я поднял руку в знак приветствия и поспешил к нему навстречу.

Он кивнул, даже улыбнулся.

– Привет, Лео.

Детектив нагнулся, почесал Оскара за ухом, затем снова выпрямился.

– Гуляешь?

– Ну да.

Он жалел о том, что наговорил вчера, жалел о том, что поделился своей историей. Это было видно по его виноватому взгляду, направленному куда угодно, но только не на меня.

– Насчет вчерашнего… – начал я.

– Лео, – Самуэль вдруг посмотрел прямо на меня, – забудь.

Я нахмурился.

– Послушайте, я ничего не сказал отцу и не скажу. Мне жаль, что с вами так вышло, но я уверен, что со временем станет легче.

Детектив смягчился; на его губах снова появилась грустная улыбка. Он полез в карман пиджака, вытащил оттуда мою зажигалку.

– Спасибо, – сказал Самуэль, протягивая ее мне. – Повезло, что вчера я встретил именно тебя. – негромко добавил он.

Я был польщен.

Мы вместе вошли в подъезд. На секунду у меня промелькнула мысль рассказать детективу о ночном звонке, но я не мог этого сделать. Было слишком опасно передавать свой телефон в руки полиции – я не был чист, чтобы так рисковать.

Байер и отец вновь скрылись в кабинете, а я отправился на кухню, заварил себе чай с ягодами барбариса и устроился на стуле около окна с телефоном в руках. Некоторое время я смотрел на улицу. К дому приближался наш сосед с первого этажа. Он был не один, а в компании девушки с кудрявыми волосами. Они смеялись, и я подумал, что это, наверно, довольно странно – жить нормальной жизнью.

Я сжал телефон, несколько раз втянул воздух, после чего заказал детализацию звонков в личном кабинете оператора. Почти мгновенно на экране высветились номера, время продолжительности звонков и цена. Скрытый номер был определен, я открыл записную книгу, чтобы на всякий случай сверить его с контактами, но совпадений не было.

Я выругался, повертел телефон в руках. Мне звонили посреди ночи со скрытого номера, дали послушать запись, но для чего? Чтобы напугать? У меня мелькнула здравая мысль: если звонил не Ванденберг, то это вполне могли быть наши с Келлерами конкуренты. Последнее время наши дела с Ойгеном и Рольфом шли в гору, и мы нажили себе много врагов. Но если это так, то зачем кому-то так делать? Обычно послания людей из этого круга звучат куда более конкретно.

Я быстро набрал Ойгена.

– Я уже решил, что ты на меня забил, – послышался в трубке его голос.

– Нет, – ответил я. – Были дела.

– У нас с тобой, знаешь ли, тоже дела, – фыркнул он. – Короче…

– Подожди! – перебил его я.

– Чего еще?

– Тебе никто не звонил ночью?

– Чего? Нет.

Я закрыл глаза, прижался виском к стене.

– У тебя что-то случилось?

– Кто-то звонил мне ночью. Номер не определился.

– Молчали?

– Нет, дали послушать какую-то запись.

– Запись?

Ойген напрягся.

– Как будто там, откуда звонили, был включен телевизор, и телефон просто к нему поднесли в нужный момент.

– Chto za hernya?

Я молчал.

– Ты думаешь, что это?..

Я нервно забарабанил пальцами по подоконнику.

До последнего я надеялся, что Ойген рассмеется, скажет мне не волноваться, убедит, что это чья-то шутка, но он был серьезен.

– Слушай…

В коридоре послышались голоса, и я быстро зашептал в трубку:

– Не могу сейчас говорить. Встретимся часов в шесть на нашем месте.

Хлопнула входная дверь, на секунду все стихло, а затем на кухне показался Байер.

– Твой отец уехал на работу. Ему нужно поднять кое-какие материалы.

Я кивнул.

– Чай?

Байер улыбнулся.

– Не откажусь.

Он занял свободный стул напротив меня.

– На днях я прочитал твою статью об Альме, – сказал Самуэль, размешивая сахар. – Хорошо написано.

– Зачем же вы ее читали?

Он не ответил. Вместо этого детектив задал свой вопрос:

– Ты много о нем знаешь, верно? О Ванденберге?

– Много, – я не стал увиливать. – Торвалль говорит, чтобы я не лез в это.

Байер нахмурился, и я решил, что он тоже успел наслушаться подобного. Торвалль считал, что именно Самуэль меня «разбаловал», поэтому диалог обо мне вполне мог состояться между ними.

– Это правда, что Ванденберг был образцовым заключенным? – спросил я.

Байер кивнул.

– Ага. Он почти все время книги читал. Ему особенно нравился «Моби Дик».

– И что? Ни одной ссоры с другими заключенными?

– Нет. Ванденберг слишком закрылся в себе. Он порой не замечал, что к нему в камеру кто-то заходит. Так и сидел, склонившись над книгой или смотрел перед собой. Жутко, если честно. Бедные психиатры. Они на протяжении восьми лет пытались понять его, но Ванденберг не желал идти с ними на контакт.

– Едва ли беседы с психиатрами интересовали его, – предположил я.

– Твоя правда. Однажды к нему из Берлина приехал клинический психолог, чтобы попытаться составить психологический портрет.

– И?

Байер мрачно усмехнулся.

– Сукин сын все время молчал.

– Я читал, что Ванденберг часто разговаривал с самим собой.

– Ага. Многие считали его шизофреником из-за этого.

– Но у него ведь нет такого диагноза?

– Такого – нет.

Детектив потер лицо руками, потом посмотрел на меня.

– Пойдем, – неожиданно сказал он. – Я тебе кое-что покажу.

Байер почти не притронулся к чаю. Я прошел за ним по коридору, и мы оказались в кабинете моего отца. По его крепкому столу из красного дерева были разложены фотографии, но не жертв, а «подарков», что Ванденберг оставлял у каждого тела.

– Цветы, – сказал Самуэль. – Всегда живые цветы, не считая бумажной розы.

Байер поправил фотографии, разложил их в два ровных ряда.

– Взгляни.

Я подошел к столу и склонился над снимками. Среди них были белые и багряно-красные розы, лилии с увядшими лепестками, начинающие чернеть маки, орхидеи, пропитанные кровью. Против воли я вспомнил песню по радио, под которую мы однажды накурились с Ойгеном в машине: «there is a flower within my heart… daisy, daisy».⁷³

– У меня есть одна идея, – сказал Байер. – Насчет цветов.

Он стоял напротив. Задумчивый и полностью сосредоточенный на фотографиях.

– Да?

– Флориография, – ответил Самуэль. – Язык цветов.

Он взял в руки снимок с красной розой, показал его мне.

– Это нашли рядом с телом Этты.

Байер кивнул на другой край стола, где лежали помятые листы бумаги, скрепленные булавкой. Я взял их в руки, медленно пролистал.

– Я распечатал кое-что на эту тему, – продолжил объяснять детектив. – Значения цветов, что были найдены рядом с жертвами.

– «Греки считали розу символом бесконечности», – я начал читать вслух, – «но лепестки розы быстро увядают, если цветок сорвать, поэтому розу сравнивают с красотой юных дев, которая не может быть вечной». Ты думаешь, что Ванденберг действительно вкладывал во все это такой смысл? Я хочу сказать, что… Не слишком ли это глубоко?

– Читай дальше, – настоял Байер.

– «Вместе с этим роза считалась символом молчания, она олицетворяла греческого бога молчания Гарпократа».

Я в некоторой растерянности взглянул на детектива, и он сунул мне в руку следующий снимок с изображением белой гвоздики. Я нашел упоминание этого цветка в самом начале второго листа. В тексте говорилось, что белая гвоздика служила олицетворением презрения и брезгливости.

– Белую гвоздику нашли с телом проститутки, – заметил Самуэль. – В этом что-то есть. Не находишь?

Я начал понимать, что он имел в виду. На следующем снимке был запечатлен мак. Я быстро прочитал, что он являлся символом вечного сна.

– А лилия в волосах Кристин Беме, третьей жертвы, намекает нам на ее чистоту? – скептически спросил я, вновь пробегая взглядом по тексту.

– Не совсем. Существует мнение, что лилия – прообраз шестиконечной звезды.

– И? Причем тут это?

– Мать Кристин – еврейка.

Повисло молчание. Я нервно провел языком по пересохшим губам.

– Совпадений много, но я еще не все разобрал до конца. Торвалль говорит, что я трачу время зря, но почему-то мне кажется, что очень важно понять, что именно хотел сказать Ванденберг.

Байер снова привлек мое внимание к Этте Диттер.

– Какое из всех значений ей подходит? Как думаешь?

– Если здесь действительно все, – медленно начал я, – то думаю, что Ванденберг имел в виду, что он будет убивать бесконечно. Он забрал красоту Этты, забрал ее молодость, жизнь. Она замолчала навсегда, как и другие жертвы до этого. Я не знаю. Почему никто не задал этот вопрос Ванденбергу, когда была такая возможность? С ним же работали, вели допросы… Нет?

Байер тяжело вздохнул.

– Его допрашивали на эту тему, но он либо молчал, либо отвечал что-то невразумительное. Впрочем, это почти никого не волновало толком. Следствие было больше сосредоточено на мотивах и целях, чем на сувенирах, которые Ванденберг зачем-то оставлял своим жертвам. Слушай, а что ты думаешь насчет мака? – Самуэль неожиданно переключился. – Его обнаружили рядом с одной из первых жертв.

– Если мак – это вечный сон, то, может, Ванденберг видел себя богом забвения? Мак считается символом Гипноса. Это древнегреческое божество сновидений. Боже, кто же там еще был… Эрос и Танатос. Страсть и смерть. Танатос был братом-близнецом Гипноса. В университете мы долго изучали древнюю Грецию, – объяснил я, когда увидел изумленное лицо детектива.

– Куда ты клонишь?

– Танатос – сама смерть.

– Ты на самом деле думаешь, что Ванденберг возомнил себя богом?

Я пожал плечами.

– У многих психопатов комплекс бога.

Байер опустился на стул, провел ладонью по волосам. Его взгляд был устремлен в одну точку.

– Безумие какое-то… – устало протянул он.

Я мерил шагами комнату.

– Это точно. Я никак не могу понять, что кроется за этим. Не может быть, что за этим совсем ничего не кроется.

Байер поморщился.

– Ты прав, – вздохнул он. – У этого должно быть значение. То есть понятно, что все это символика, но зачем? Почему Ванденбергу было так необходимо оставить что-то на месте убийства? Для него это было настолько важно, что он не тронул тебя, потому что под рукой ничего не было. Это же заставило его смастерить хреново оригами для убитого охранника, когда время поджимало, и ему нужно было уносить ноги.

– Я думал об этом.

– Неужели?

– Да. Мне кажется, что все дело в том, что отец Ванденберга был охотником.

Самуэль протер глаза, посмотрел на меня озадаченно.

– У многих охотников есть обряды. Я как-то читал, что наскальные рисунки древних людей – часть некого ритуала, когда охотники, вынужденные убивать дичь для того, чтобы прокормиться, просят прощения у будущих жертв. Сейчас некоторые тоже соблюдают традиции. В Прибалтике, например, шапку охотника, убившего животное, украшают еловой веткой, как и саму дичь.

– Черт, Лео, – выдохнул Байер, его глаза загорелись, – откуда ты…

– Просто в то время, когда я всерьез увлекся Ванденбергом, меня не покидало ощущение, что я должен найти хотя бы какой-то ответ, чтобы не сойти с ума. Мне нужно было объяснение, а охотничьи обряды меня вполне устроили.

Байер тоже вскочил с места.

– Тогда все сходится, – взволнованно сказал он. – Когда Вальтер был ребенком, папаша запудрил ему мозги, а позже Ванденберг, считая себя охотником, пусть и иного профиля, не смог действовать без прежних ориентиров. Нужно как-то проверить эту версию.

Я рассеянно кивнул.

– Понять бы, что толкнуло его оставлять именно цветы.

– Это точно, но, боюсь, мы этого не узнаем, пока он на свободе. Давай попробуем разобрать, что же означает последний цветок, который он вплел в волосы Альме.

– Каллы.

– Они самые.

Информации об этих цветах в бумагах Байера не нашлось, поэтому я полез в интернет с телефона.

– «Каллы – символ уважения и восхищения, символизируют высшую степень преклонения», – прочитал я.

Мы с Байером помолчали. Детектив заговорил первым:

– Это может быть намеком на то, что Ванденберг вновь начал убивать. Как будто он преклоняется перед своей новой жертвой, потому что прошло столько лет.

– Имеешь в виду, что это такая больная благодарность?

Я как-то незаметно для себя перешел на «ты», но детектив даже не заметил этого.

– Вроде того, – сказал он.

Я кивнул. Каллы напомнили мне о похоронах матери, и я немного сник. Белые-белые цветы.

– Должно быть что-то еще, – задумчиво произнес Байер, но телефонный звонок заставил его отвлечься. – А, черт, Торвалль звонит.

Он снял трубку и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

Я остался наедине с фотографиями, прокручивая в голове все только что сказанное. Идея Байера действительно была хороша, но меня все еще волновал вопрос: почему именно цветы.

– Он издевается, честное слово.

Байер вернулся в кабинет. Выглядел он раздраженным.

– Что-то случилось?

– Ага, – скривился он, – случилось. Я хотел отказаться от одного своего дела, потому что из-за Ванденберга у меня совсем нет времени им заниматься, но мне отказали. Торвалль позвонил, чтобы сообщить.

– Да, не очень приятно.

– Подонки.

– Кто? Твои начальники?

Байер посмотрел на меня с удивлением.

– Что? Нет, я о… – он помолчал немного. – Кто-то перевозит оружие за границу, но делает это таким образом, что ничем не выдает себя. Весной мне показалось, что я сел им на хвост, но наводка оказалась ложной.

Пока Самуэль сотрясал воздух, я почувствовал, что холодею. Оружие. Он ищет тех, кто сбывает оружие.

–… и все это у меня под носом, – донеслось до меня. – Почему-то все самое дерьмовое всегда случается у меня под носом.

Я постарался сохранить спокойствие. У меня вспотели ладони. Я снова склонился над фотографиями, притворившись, что ищу зацепки.

– Ладно, переживу, – одернул самого себя детектив. – На чем мы остановились?

В ушах у меня шумело и стучало.

– На Альме.

– Точно. Почему же…

Продолжить мы не успели, потому что вернулся отец. Он как-то странно посмотрел на нас с Байером. Обеспокоенно. Я вдруг понял, что отец, должно быть, просил Самуэля не втягивать меня в расследование.

– Уже ухожу, – поспешно сказал я, чтобы не создавать проблем детективу.

И чтобы успокоить свое нервное сердце.

2

О том, что детектив, который так часто бывает у меня дома, занимается расследованием дела о контрабанде оружия, я не сказал. Ойген и так был на взводе из-за того, что я постоянно вынужден был контактировать с полицейскими, и эта новость только бы подлила масла в огонь.

Тем вечером мы сидели на нашем привычном месте – под кронами деревьев, посреди небольшого пустыря. Я все время возвращался мыслями к разговору с Байером.

– Эй, – недовольно окликнул меня Ойген, – ты где?

– Здесь.

– Не похоже.

Он цокнул языком, покрутил в руках банку пива, которую не торопился открывать.

– Рольф связался с одной большой шишкой, – поделился он. – Хочет, чтобы мы с тобой завтра ночью сгоняли забрать товар.

– А чего там?

Ойген отмахнулся.

– Как обычно. Ничего нового или интересного.

– А кому предназначается?

– Какому-то мужику из Ингольштадта⁷⁴, но встреча назначена ближе к концу недели, поэтому пока что можно не думать об этом.

Я кивнул. Обычное дело. Мы таких провернули множество. Я давным-давно перестал дергаться или волноваться, когда приходилось общаться с заказчиками.

Я открыл пиво, оно зашипело, запенилось у меня в руках.

– Как у тебя дома? – спросил Ойген, поглядывая на меня с подозрением. – Все еще шныряют крысы?

– Куда бы им деться, – ответил я.

Ойген выругался.

– Ладно тебе. Я скоро съеду.

Он тоже открыл банку, сделал несколько глотков, поскреб ногтями переносицу.

– А что с тем звонком?

Я помрачнел. За день мысли о нем окончательно выветрились из моей головы.

– Ничего.

– Если хочешь, то я могу позвонить по тому номеру.

– Думать забудь.

Мне не хотелось вмешивать Ойгена во всю эту историю.

Он закатил глаза и пнул меня в колено. В ответ я толкнул его в бок, и Ойген сипло рассмеялся.

– Знаешь, что вспомнил? – спросил вдруг он.

– А?

– Несколько лет назад, когда мы сидели у меня, я разбил тебе нос, а ты вылил на меня пиво.

Я улыбнулся.

– Примерно тогда же ты вроде с Рольфом познакомился, да? – он нахмурился, пытаясь вспомнить.

–Точно.

Ойген усмехнулся.

– Да-да, ты еще испугался до усрачки, что он тебя прирежет ночью.

– Не то чтобы я был так сильно напуган…

– Бонни, слушай, мне-то лучше знать.

Я пожал плечами, посмотрел в темнеющее небо. Одна за другой над нашими головами загорались звезды, пахло хвоей и костром, который трещал у нас в ногах.

– Зато сейчас Рольф в тебе души не чает, – заметил Ойген.

Это было правдой. Мы с Рольфом провели много вечеров за разговорами и выпивкой; он учил меня блефу в картах, показывал, как уметь защитить себя даже маленьким карманным ножом-бабочкой. Келлеры научили меня почти всему, что я только знал. Навыки вранья от Рольфа. Уроки вождения от Ойгена. Мы были стаей, крепкой семьей, о которой я никому не рассказывал.

Когда стемнело, мы направились в сторону старенького фургона Келлеров. Рольф дожидался нас на его ступенях. Он курил и листал засаленную газету, что-то напевая себе под нос. Это был один из тех вечеров, которые я любил особенно. Мы прошли в фургон, собрались за маленьким круглым столом, где нас дожидались печеные на костре овощи, мясо с дешевым соусом, поджаристый хлеб и три банки холодного пива. Это Рольф постарался – порой, когда у него находилось время и было подходящее настроение, он баловал нас с Ойгеном.

– За удачные сделки!

– Точно.

Мы приступили к еде. Рольф рассказывал о том, как идут дела у наших напарников с севера страны, делился планами на ближайшее будущее. Мы с Ойгеном, поглощенные едой, кивали. После ужина я вызвался убрать со стола. Эта моя привычка, к которой я был приучен с детства, нередко играла Келлерам на руку.

– Да брось ты, – попытался возразить Рольф, когда я включил воду, чтобы намыть посуду.

– Золушка, – фыркнул Ойген.

Он закинул руки за голову и наблюдал за мной с хитрым прищуром.

– Скоро полночь. Не пора ли тебе домой, а то карета превратится в тыкву, а у тебя начнется nervnyj sryv.

– Он и так дома, – сказал Рольф.

Он был порядочно пьян – до нашего прихода Рольф уже выпил несколько банок пива.

– Да и что такое этот ваш сраный дом? – громко спросил он, – если вот мы сейчас вдруг решим дернуть в какую-нибудь Вестфалию⁷⁵, то у нас дома что ли не будет, а? Я вот… как считаю. Пока у нас есть паршивая тачка и дрянное пиво – мы смело можем считать, что и дом у нас есть.

Ойген рассмеялся.

– Говоришь, как russkie poety. Такое же нервное отчаяние.

Я убрал посуду и обернулся на Келлеров. В тот момент, когда Рольф, хмельной и раскрасневшийся, в старой черной майке, с оголенными плечами в шрамах, с грозным взглядом, тыкал себя в грудь пустой банкой из-под пива, а Ойген, бледный, с выпирающими под заляпанной машинным маслом футболкой ключицами, смеялся, – я почувствовал себя на своем месте. Я так преисполнился, что был готов отправиться с ними хоть в Вестфалию, хоть даже за пределы Германии. Куда угодно, лишь бы чувствовать эту крепкую связь между нами и дальше.

Через полчаса Рольф заснул за столом, и нам с Ойгеном стоило больших усилий перетащить его на диван. Он сонно отмахивался, но особенно не возражал. Мы накрыли его пледом и ушли за перегородку, где была комната Ойгена. За столько лет в ней ничего не изменилось. На полу по-прежнему лежало два скомканных одеяла, в которых можно было отыскать пепельницу, несколько зажигалок, фонарик и пару каких-нибудь журналов.

Я решил, что останусь у Келлеров, потому что возвращаться пешком домой мне не очень хотелось. Я позвонил отцу, сказал, что я в порядке и вернусь утром. После того, как я закончил разговаривать, телефон зазвонил вновь.

Ойген положил подбородок мне на плечо, заглядывая в экран.

– Мона? Чего еще за Мона?

– Одна знакомая, – ответил я, снова прижимая трубку к уху. – Да?

В трубке послышался голос Моны; говорила она тихо, словно у нее уже все спали, и ей нельзя было шуметь.

– Привет.

– У тебя все в порядке? – спросил я.

– Да, все хорошо. Просто решила узнать, как твои дела.

Комната была очень маленькой и тесной. Ойген прислонился спиной к стене, скрестил руки и насмешливо смотрел на меня. Ему было слышно каждое слово, что говорила Мона. Я скривился и одними губами выдал беззвучное: «пошел ты».

– Нормально, – ответил я.

Мы перебросились еще парой слов, на прощание Мона спросила:

– Знаешь, на следующей неделе будет шесть лет со смерти моего отца. Ты не мог бы сходить со мной на кладбище? Мама… В общем, у нее не получится, а одна я не могу.

– Конечно, – согласился я. – Могла бы и не спрашивать.

Когда я повесил трубку, Ойген фыркнул так громко, что мне захотелось ему врезать.

– Девчонка звонит тебе чуть за полночь и зазывает на кладбище. Ну и ну, – присвистнул он, широко улыбаясь.

– Это не смешно.

– Да уж какие тут шутки, – хмыкнул он. – Где ты такую выцепил?

Я рассказал ему историю нашего знакомства, и Ойген изменился в лице.

– Тогда вы слишком похожи, – сказал он. – Это обречено на провал заранее.

– Во-первых, между нами ничего нет. Во-вторых, с чего ты взял…

– Как думаешь, почему спустя столько лет мы все еще друг друга терпим?

– Почему?

Ойген по-турецки скрестил ноги, уперся локтями в колени.

– Да потому что загоны у нас разные. Если один из нас начнет сдаваться, то второй обязательно вытянет его из этого дерьма и поставит на ноги. Ну? Если бы мы были одинаково на голову trahnutye, то давным-давно разбежались бы в разные стороны. Кому бы от этого хорошо было, а, Бонни?

В его словах был смысл, а у меня не было сил что-то возражать.

– Кто знает, – сказал я, укладываясь на пол.

Ойген последовал моему примеру. Он вытянулся на одеялах, закинул ногу на ногу. Той ночью он рассказал мне о том, о чем я уже и так знал от Рольфа. Для меня Ойген воскресил в памяти тот холодный вечер, когда судьба столкнула его с человеком, который заменил ему отца. И я был благодарен ему за честность, а потом ощутил укол вины, потому что сам скрыл от Ойгена правду о деле Байера. Я пообещал себе, что в скором времени расскажу ему все.

– Если бы Рольф говорил серьезно о переезде, ты бы поехал с нами? – спросил Ойген, взглянув на меня.

– Спрашиваешь?

– Ну да.

– Поехал бы.

– А как же отец? Друзья?

– Я бы поехал, Ойген, – тихо повторил я.

– Тогда ты точно sumasshedshij, как жены декабристов.

Я ничего не ответил, но ткнул его локтем под ребра.

– Буйный какой. Спи давай.

Мне этого говорить не требовалось, потому что я и так начал засыпать. Проваливаясь в сон, сквозь ресницы, я увидел, что Ойген кладет мой телефон рядом с собой.

– На случай, если тебе снова позвонят с того номера, – объяснил он.

Я сонно кивнул. Той ночью никто не звонил.

Глава 8
Снимок

1

Следующее утро я провел в редакции. Для этого мне пришлось встать в восемь утра, чтобы успеть заскочить домой, принять душ и переодеться. Отца я не застал, но он оставил после себе запах кофе и бадьяна на кухне. У моих ног топтался Оскар, и мне оставалось строить теории о том – выгулял его отец или нет.

– Извини, я опаздываю, – сказал я, быстро обуваясь. – Мы погуляем, когда я приду, хорошо?

Оскар улегся на пол и опустил морду на передние лапы. Для него я тоже последнее время был никудышным другом. Раньше мы обожали длинные прогулки. Я не брал с собой ничего, кроме телефона и проводов наушников, и мы с Оскаром огибали безграничное количество улиц на протяжении пары часов, чтобы вернуться домой лишь поздно вечером, забраться на диван и уставиться с одинаково заинтересованным видом в экран телевизора.

В редакции было солнечно, пахло теплым деревом и чаем с лимонным сорго. Я прошел в небольшой кабинет, который делил с девушкой по имени Илса, но ее на месте не оказалось. Мне нужно было доработать статью о вандалах, которые разрисовали стены доминиканской церкви Святого Бласиуса, расположенной в Старом городе. Я расчистил стол, отсортировал бумаги, выбросил засохший чайный пакетик, прилипший к стенкам моей кружки, включил старый магнитофон, из которого мгновенно зазвучал голос Мадонны. Она пела «Papa Don't Preach», и я вспомнил, что эта песня особенно нравилась маме. Она – с грустью в глазах и улыбке – как-то призналась мне, что видит себя в ее строках.

Я взглянул на фотографии, которые приготовил для статьи; на темно-бежевых стенах церкви были выведены строки из библии: «…овцы, у которых нет пастыря», «…войдут к вам лютые волки, не щадящие стада», «…и вложил страх к ним во всякую плоть». Это выглядело жутко, буквы были смазанными и прыгающими, даже казалось, что слова написаны не обычной краской, а кровью. Снимки вызывали во мне тревогу и какие-то странные ассоциации, смотреть на них мне не хотелось. Церковь и без чужих предзнаменований всегда производила на меня странное впечатление. От запаха ладана мне непременно становилось плохо, а в детстве я испытывал настоящий страх перед священнослужителями.

Я включил компьютер и уставился в монитор, размышляя, что еще можно добавить в статью, когда дверь в кабинет распахнулась, и на пороге я увидел Штефана. Он широко улыбнулся и проехал внутрь. На нем была канареечно-желтая футболка, на ногах лежал тонкий клетчатый плед, соломенные волосы растрепал ветер.

– О! – Штефан сощурил светлые глаза за стеклами очков. – Уже работаешь?

– И тебе привет, – фыркнул я, отрываясь от снимков.

С его лица не сходила улыбка. Он подъехал ближе, сгреб фотографии в одну кучу, просмотрел их, присвистнул.

– Они совсем больные, да? Те отморозки, которые это написали?

Я пожал плечами.

– Я бы назвал это иначе.

– Я слышал, что это два парня, которые…

– Три. Три парня.

Штефан откинулся на спинку кресла – он явно жаждал подробностей. Моя голова была забита странными звонками, поэтому соображал я медленно.

– Ну, двое из них местные, третий – их приятель из Амстердама, который приехал в гости на неделю. Первые пару дней они пили в квартире одного из парней, потом им стало скучно. Они решили побаловаться эфедрином⁷⁶.

– А причем тут библия?

Я рукой махнул.

– Сестра того парня, на чьей квартире они проводили время, поет в церковном хоре. У них на кухне лежала библия, которую наши вандалы и забрали с собой на прогулку.

– А краска?

– Тот, что из Амстердама – художник. Не поверишь, но они целенаправленно забрели в строительный магазин и купили банку краски, чтобы он «оставил на стенах города нечто прекрасное».

– Сомнительное у него представление прекрасного, – усмехнулся Штефан, передавая снимки мне в руки. – Общественность уже решила, что их о чем-то ужасном предупреждают.

Я кивнул.

– Есть такое. Просто удивительно, какое впечатление производят строки из библии, написанные какими-то торчками.

Штефан широко зевнул, снял очки и протер глаза.

– Что будешь делать, когда…

Его прервал телефонный звонок. Я вздрогнул, покосился на свой телефон и почувствовал, как внутри все перевернулось – номер в который раз не определился. Я тяжело сглотнул и непослушными пальцами нерешительно потянулся к телефону. Все же в присутствии Штефана было немного легче, поэтому я ответил на звонок. На том конце снова молчали, и молчание это было таким тяжелым, что с каждой секундой становилось еще невыносимее. Я тоже молчал. Уставился в одну точку и ждал, когда снова послышатся мерзкие щелчки. Штефан надел очки. Он обеспокоенно наблюдал за мной, пытаясь поймать мой взгляд. В трубке послышались гудки, и я швырнул телефон на стол – каким-то чудом он не слетел на пол.

– Что случилось? Кто это звонил?

Мой взгляд не выражал ничего, кроме беспомощности и плохо скрываемого чувства страха.

– Лео?

Штефан все не унимался. Он звал меня по имени и заглядывал в лицо.

Я покачал головой.

– Все нормально.

– Нормально? Да ты шутишь что ли?

– Штефан…

– От кого был звонок?

Я поднялся на ноги, зачесал волосы назад, подошел к открытому окну и высунулся на залитую солнечным светом улицу. Какая нелепость, какой бред – испытывать такой страх, когда вокруг все дышит легкостью и спокойствием. Я чувствовал на себе чужой голодный взгляд, несмотря на то, что рядом никого опасного не было.

– Объяснишь? – тихо спросил Штефан. – Ты же знаешь, что можешь мне довериться. У тебя проблемы? Что-то серьезное?

Я уже почти забыл о его присутствии. Мне не хотелось рассказывать о звонках кому-то еще – это делало их реальнее, но я не выдержал и поделился со Штефаном.

– Ничего себе! – выпалил он, высоко вздернув брови. – Ну и ну! Ты думаешь, что это Ванденберг тебе звонит?

– Я не знаю, – ответил я. – Не хотелось бы.

Штефан помолчал, потом подъехал к небольшому столу и включил кофемашину.

– Необязательно, что это что-то значит. Ты же понимаешь? – спросил он. – Это может быть чья-то шутка.

Я уже думал об этом, но такое предположение было слишком маловероятно. Явных врагов у меня не было, а обычные неприятели вряд ли бы пошли на такое. Нет, это было чем-то иным – чем угодно, но только не шуткой.

Штефан налил нам кофе, достал из одного из ящиков вафли с корицей.

– Ты всегда можешь сообщить в полицию, – сказал он, когда я принял из его рук чашку с горячим эспрессо.

Я раздраженно кивнул. В отличие от Ойгена, он не понимал, что в полицию мне никак нельзя.

– Бери вафли.

Я отказался – мне кусок в горло не лез.

– Ты спал вообще?

– Спал.

– А выглядишь так, словно нет.

Штефан покачал головой, сделал глоток из своей чашки.

– Так что с полицией?

Я помолчал.

– Не знаю. Они из меня всю душу вынули, когда я был ребенком. Я не хочу вновь возвращаться ко всему этому.

– А как иначе ты собираешься с этим разбираться? Если это шутка, то она не должна так просто сойти кому-то с рук. Если не она, то тем более нужно что-то делать. Кто знает, что последует за звонками? – он вдруг осекся, качнул головой. – Я не хочу тебя пугать, но считаю, что бездействовать нельзя. Тебе сейчас и так нелегко из-за всей этой истории с Альмой Шустер. Ты думаешь, что я не вижу, сколько таблеток в день ты пьешь?

– А ты думаешь, что все это мне так сильно нравится? – огрызнулся я.

Штефан поджал губы и как-то странно на меня посмотрел.

– Я этого не говорил. Просто беспокоюсь за тебя и все.

Я выдохнул и опустил взгляд в пол.

– Знаю. Извини.

Чувство подавленности не отпускало меня ни на минуту. Мне хотелось закрыться в своей комнате и не разговаривать с людьми, но вместе этого нужно было закончить статью.

– Я тебя прощаю. Так и быть.

– Точно?

– Да. Просто пообещай мне, что не будешь пускать ситуацию на самотек. Не будешь ведь?

– Постараюсь.

– Я надеюсь на это. Кстати! – Штефан расплылся в самодовольной ухмылке. – Знаешь, чей номер мне удалось раздобыть?

Я слабо улыбнулся.

– Аны? Из «Рехорика»?

– Sí! – он радостно закивал.

Следующие пятнадцать минут Штефан оживленно описывал это грандиозное событие, и я немного расслабился. Если Ойген заставлял меня думать и анализировать свои проблемы, задавал наводящие вопросы или молчал, то Штефан в большинстве случаев предпочитал отвлекать меня от волнений. Ойген помогал мне бороться с ними, Штефан, сам того не ведая, – игнорировать. Вне сомнений – это было легче и проще, но с одним побочным эффектом. Все мои потаенные страхи возвращались спустя время.

Вскоре к нам заглянул Ройтер, и мой друг поспешил ретироваться, потому что у него были какие-то вопросы к главному редактору. Я снова сел за компьютер, чтобы закончить статью.

2

Ближе к вечеру мы собрались у меня дома с Альвином и Бастианом – они помогали мне собирать вещи.

– Так странно, – сказал Бастиан, укладывая в картонную коробку книги, которые я решил взять с собой на новую квартиру.

– Странно? – переспросил Альвин, вытаскивая многочисленные компьютерные провода из розетки и скручивая их. – Что именно?

Бастиан пожал плечами. Он сидел на корточках и смотрел на Альвина снизу вверх.

– Не знаю. Не чувствуешь такую неоправданную тоску из-за того, что что-то меняется?

– Ладно тебе. Лео же не на другую планету собрался.

– Знаю, но все равно как-то… Трудно объяснить.

Я понял, о чем говорил Бастиан, потому что тоже чувствовал это. Мне хотелось переехать, но вместе с этим я порывался все бросить и остаться вместе с отцом.

– Не омрачай ему переезд, – посоветовал Альвин и улыбнулся. – Нет ничего лучше своей квартиры.

– Я же ее снимать буду, – вмешался я. – Она не моя.

– Да без разницы. Дело ведь не в этом, – отмахнулся он.

Бастиан положил сверху последнюю книгу – «11/22/63» Стивена Кинга и плотно заклеил коробку двумя полосками скотча. Сборы, вещи, разбросанные по комнате, The Kooks, играющие на моем телефоне – все это напомнило мне тот день, когда я помогал собираться Альвину в Берлин. Это тоже было летом.

– Нам ждать приглашения на твое новоселье? – спросил Альвин, помогая Бастиану запаковывать компьютер. Не изменяя давним привычкам, он был в белой хлопковой рубашке и брюках, словно прилежный студент из девяностых. Настроение у Альвина было хорошее, он весь вечер шутил и много разговаривал.

– Выпьем пива, когда перетащим вещи, – хмыкнул я. – Не обольщайся.

– Ну, знаешь, пиво тоже неплохо.

Бастиан улыбнулся.

– Все знают, что ты предпочитаешь вино.

– Я не ханжа, – скривил губы Альвин. – Против пива ничего не имею.

Я оглядел комнату. Она казалась пустой и почти чужой. С подоконника исчезли пустые грязные кружки, книги и тетради, куда я набрасывал обрывки статей, с тумбочки –мамин магнитофон и светильник, с вешалки – вся одежда, которая обычно валилась с нее на пол. Коробки с вещами мы перенесли в гостиную, а потом принялись разбирать ту мебель, которую можно было разобрать. К шести часам к дому подъехал большой фургон, в который мы с Альвином и Бастианом в несколько заходов перетащили все мои вещи. К семи мы занесли их в новую квартиру, я расплатился с водителем и выдохнул.

– А разбирать? – спросил Бастиан, когда я сел прямо на пол в пустой комнате и вытянул ноги.

– Ну его, – я махнул рукой. – На сегодня хватит. Время разобраться с вещами у меня будет.

– Давай хоть компьютер подключим, – предложил Альвин.

Мы с Бастианом застонали.

– Совсем нас не жалеешь.

– Как дети малые.

– Черт с тобой, – Бастиан пошарил по коробкам и нашел нужную.

– Знаете, – сказал я, – вы пока разбирайтесь, а я куплю нам выпить. Идет?

Никто возражать не стал, поэтому я обулся и вышел на улицу. По пути в магазин я позвонил Ойгену.

– Ничего не изменилось? – спросил я. – Все в силе?

– Да, – ответил он. – В одиннадцать заеду.

Он собрался вешать трубку, но вовремя спохватился:

– Погоди. Я не дома.

– А где?

Я назвал ему адрес.

– Переехал все-таки.

– Только что закончили вещи перевозить.

– Понял.

Я взял пять банок пива – по две Ойгену и Бастиану и одну себе, купил сигареты и упаковку мятных конфет. Пусть я больше и не нервничал перед сделками – не так, как раньше, но все еще предпочитал оставаться в здравом уме и не пить накануне.

Когда я вернулся, компьютер уже стоял на столе. Бастиан сидел на коробке, в которой были книги, а Альвин, прижавшись поясницей к подоконнику, что-то воодушевленно рассказывал. Я протянул им по банке, пристроился на столе и открыл свою. Почему-то, глядя на нас, мне в голову пришло сравнение с котами – нашли себе место там, где смогли поместиться.

Я поблагодарил Альвина и Басти за помощь. Они переглянулись, потом посмотрели на меня.

– Нашел за что благодарить, – с укором сказал Бастиан. – Мы же друзья.

– Именно, – кивнул Альвин, а потом вытянул вперед банку с пивом. – За нас?

Я потянулся к нему, ударил своей банкой об его. Бастиан подошел к нам и проделал то же самое.

Альвин тонко улыбнулся.

– Ты всегда можешь на нас положиться.

Вместо ответа я кивнул, испытывая чувство благодарности, общности, единства. Я подумал тогда, что это просто удивительно – то, что нам удалось пронести нашу дружбу сквозь года и остаться рядом. Они – Альвин и Басти – почти не изменились, но я стал совершенно другим. Со мной временами было трудно, почти невозможно. Я все чаще замыкался в себе и не желал разговаривать. Иногда я избегал встреч, выдумывая на то причины, игнорировал звонки, когда надрывался телефон, исчезал куда-то с Ойгеном, не объясняя, что происходит. Стоило признать – я был кошмарным другом. Время от времени. Почти все время. Большую его часть. Альвин и Бастиан все равно оставались рядом. Тем вечером, когда мы сидели в моей новой, еще необжитой квартире, я пообещал себе, что буду внимательнее к ним обоим. Когда пиво кончилось, я присмотрелся к друзьям получше и отметил, что Альвин выглядит немного измотанным – кожа у него была бледной, а под глазами виднелись серые тени. Бастиан хоть и выглядел обычно, но был немного чем-то расстроен.

– Теперь нам не нужно будет притворяться, что ты остался у меня, если вдруг опять не будешь ночевать дома, – усмехнулся он.

– Точно, – кивнул я.

Мы еще немного поговорили о настоящем и прошлом, потому что из-за Бастиана нас охватила какая-то странная ностальгия. Его воспоминания в основном касались школы, того, как мы сбегали с уроков и прятались там, где нас не могли найти – на пружинах старого матраса за кинотеатром. Воспоминания Альвина задевали меня за живое, потому что они были о том времени, которое казалось далеким до боли. Общие праздники, когда за одним столом собирались обе наши семьи – мама тогда еще была жива.

Я проводил их около десяти вечера, затем позвонил отцу – до этого мы обменивались только сообщениями, – сказал ему, что все в порядке.

– Оскар по тебе скучает, – с улыбкой в голосе сообщил отец, – сидит в твоей пустой комнате.

– Я заберу его на днях, – быстро отозвался я. – Так ему и передай.

– Слышал? Он тебя не бросил, – сказал отец, явно обращаясь к Оскару. – Ладно, он тебе верит.

Я негромко рассмеялся.

– Как дела на работе?

– Ничего нового, а у тебя?

– Тоже.

– Дописал свою статью?

– Конечно, – ответил я, опускаясь на корточки, чтобы все-таки распаковать одну из коробок.

– Молодец. Если тебе будут нужны деньги, то говори, хорошо?

– Хорошо, но пока что я накопил достаточно.

Я обвел взглядом комнату. Не верилось, что теперь я буду жить один.

– Ты готовишься к экзаменам?

Я больно закусил щеку с внутренней стороны. Этот вопрос всегда вводил меня в некий ступор. Прошло почти полгода, а я до сих пор не сказал отцу, что вылетел из университета.

– Угу.

– Ты справишься, – сказал он. – Как всегда.

– Да, спасибо.

На этом разговор закончился. Я закурил и с тяжелым сердцем начал раскладывать вещи по своим местам, чтобы убить время до приезда Ойгена.

3

Ойген бросил мне на колени карту сразу же, как только тронулась машина.

– Понятия не имею, как добираться до Пассау⁷⁷, – признался он, – поэтому направляй, капитан.

Я включил фонарик на телефоне, поднес его к карте и принялся внимательно изучать путь, который нам предстояло проделать.

– Хорошо, что выехали пораньше, – подметил я. – Так успеем вовремя.

Встреча была назначена на час ночи где-то на въезде в город.

– Отлично, – отозвался Ойген.

– Так ничего и неизвестно? О настоящем заказчике? Кроме того, что он из Ингольштадта.

Ойген покосился на меня, затем снова сконцентрировался на дороге.

– Кое-что.

– И?

– Есть слух, что это не самый приятный тип. Говорят, он раньше ходил под каким-то опасным человеком, который потом исчез.

– Наш заказчик убил его?

Я спросил в шутку, но тут же подумал, что мое предположение может оказаться правдой.

– A ya znayu? Просто он пропал и все, но что-то мне подсказывает, что ты прав. Там какая-то мутная история, но, знаешь, черт с ней. Наше дело – товар, а не разборки местных gangsterov.

– Кого-кого?

Ойген ухмыльнулся, но объяснять ничего не стал.

– Короче, сегодня это явно не наша забота. Нам с ним встречаться только через несколько дней, – подвел итог он и чуть громче прибавил радио.

Пейзаж за окном был одним и тем же – густые ели, похожие на одну сплошную стену; чернильная темнота, редкие-редкие машины. Через полчаса на дороге мелькнуло что-то рыжее, и Ойген резко повернул в сторону.

– Suka! – воскликнул он, выравнивая машину.

Я посветил фонариком в открытое окно и увидел, как в густых кустах мелькнул и скрылся лисий хвост.

Это напомнило мне о той ночи, когда мы застрелили оленя. Я почувствовал, как вниз по позвоночнику спустилась холодная волна мурашек. Его глаза, похожие на черные сливы, до сих пор снились мне в кошмарах. Те сны всегда начинались одинаково: я снова был в лесу либо один, либо с Ойгеном, атмосфера резко менялась, все вокруг темнело, краски сгущались, мне мерещился олень, но в отличие от реальности – он уже был мертв. Его шерсть была в крови, рога больше напоминали кем-то обглоданные кости. Олень ничего не делал. Каждый раз он просто смотрел, но это и пугало сильнее всего. Я неизменно просыпался раньше, чем сон заканчивался.

– Дальше прямо, – сказал я, сверяясь с картой.

Ойген кивнул.

– Мне снова звонили, – признался я.

– Когда?

– Утром, когда я был в редакции.

Он напрягся, сжал зубы так, что под кожей заходили желваки.

– Что на этот раз?

– Ничего. Просто тишина и все.

– Дерьмо какое-то, – бросил Ойген. – Надо что-то делать.

– Например?

– Не знаю. Попробовать как-нибудь отследить или…

– Я думаю, что мне звонили из уличного автомата. Номер, который проявился при детализации вызовов, был странным.

Мне сильно дуло в лицо и шею, но стекло поднимать я не стал, решил, что так даже лучше – это несколько отрезвляло, держало наплаву.

Ойген перестал смотреть на дорогу. Теперь его взгляд – прямой и напряженный – был направлен только на меня.

– Что?

– А ты, blyat', как думаешь?

– Ойген, смотри на дорогу.

Он не слушал. Мы стали плавно съезжать на чужую полосу.

– Ойген, дорога, – сказал я с нажимом, чуть повысив голос.

Он нахмурился и повернул голову обратно.

– Надо Рольфу сказать. Он придумает, что делать, – произнес Ойген.

Я задумался, потом покачал головой.

– Не хочу его впутывать.

– Впутывать во что? Не смеши меня, а? Кто тут еще кого впутал.

– Думаешь, что он сможет что-то сделать?

– Это будет лучше, чем ничего. Мы все равно больше ничего пока не придумали. В полицию нельзя, но и бездействовать тоже.

Я не ответил. Больше всего я боялся, что из-за меня у Рольфа или Ойгена будет проблемы.

– Долго еще? – спросил Ойген.

Я сверился с картой, потом посмотрел на улицу, снова на карту.

– Нет, минут пятнадцать, думаю. Мы почти на месте.

– Круто.

Пока мы подъезжали, я вспомнил, что мама рассказывала о Пассау. Этот город любили называть Баварской Венецией из-за того, что он находился на трех реках – Дунае, его притоке Инне и сбегающим с гор Ильце.

«Это просто удивительно, львенок, однажды ты и сам увидишь, как сходятся эти реки. У каждой из них свой цвет, представляешь?»

Я представлял, но только по открыткам, которые хранились у нас дома. На них реки и правда были разных цветов – синего, дымчато-зеленого и густо-черного.

Ойген остановил машину около небольшой рощицы, и мы выбрались на улицу. Воздух был холодный. Я натянул на голову капюшон толстовки, засунул руки в карманы и осмотрелся в свете фар. Все вокруг было нефритового оттенка, малахитово-зеленое, мокрое; пахло еловыми ветками и смолой. Под ярким светом я заметил какие-то красные ягоды, но готов был поспорить, что они ядовиты.

– Мы опять приехали первые, – сказал я. – В который раз.

– Ага, – отозвался Ойген.

Его хриплый голос звучал откуда-то сбоку. Я обернулся, но Ойгена не увидел. Вокруг только клочья травы, можжевеловые ягоды, леденцево-зеленые, еще не спелые.

– Ойген?

– Да здесь я, – буркнул он, выныривая из темноты. – А ты испугался уже?

– Нет.

Он подошел ближе, смерил меня взглядом.

– Я к дороге отходил, но там пока пусто.

Прошло почти полчаса, когда к нам подъехала стального цвета машина. Хлопнули двери, к нам подошли мужчины – их было двое, водитель остался в машине. Они были очень похожи друг на друга – среднего роста, коренастые, светловолосые. У меня не оставалось сомнений в том, что они братья. На вид им было лет по тридцать, но не больше.

Мы обменялись рукопожатиями. Ойген своей руки не подал. Вместо этого он зыркнул сначала на одного, затем на другого.

– Сколько? – спросил Ойген.

– Двадцать четыре. Очень прочные.

– Мы пересчитаем, – сказал я, когда мужчины протянули нам два холщовых мешка, в которых лежало оружие.

Действительно двадцать четыре. Это были легкие австрийские самозарядные пистолеты.

– Магазин на семнадцать, – не преминул подсказать тот из мужчин, что стоял слева.

– Мы в курсе, – холодно ответил Ойген.

Он взял один из пистолетов и отошел в сторону. Раздался выстрел. Мы взяли за привычку проверять оружие, которое нам нужно было доставить.

– Свободны, – сказал Ойген, возвращаясь обратно.

Мужчины замешкали.

– Вам же заплатили? – спросил я с сомнением.

Они оба кивнули, пошли к машине, но один из мужчин все же обернулся.

– Мне кажется, что у заказчика не все дома.

Он хотел добавить что-то еще, но другой подтолкнул его к машине. Мы с Ойгеном дождались, когда они уедут, а потом принялись раскладывать оружие по тайникам старого пикапа.

– Что он имел в виду? – спросил я, укладывая пистолеты в наши старые тайники. – Когда говорил, что у заказчика не все дома?

Ойген поморщился.

– Кто знает? Слушай, мы с тобой за столько лет насмотрелись уже, а эти двое на вид зеленые совсем. Может, нагоняют просто.

Я пожал плечами. Мне очень хотелось в это верить, но всю обратную дорогу эти слова не шли у меня из головы.

4

В Регенсбург мы вернулись около четырех утра. Ойген высадил меня рядом с домом и поехал к себе. Я поднялся на второй этаж, зашел в квартиру и вспомнил, что вечером мы не собрали кровать. Сил совсем не осталось, поэтому я бросил на пол одеяло, накрылся пледом и постарался заснуть. В фургоне Келлеров я всегда спал на полу, поэтому привыкать мне не приходилось.

По пути домой мне казалось, что я отключусь мгновенно, как только окажусь под одеялом, но почему-то сон все не шел. Я то и дело ворочался, ерзал, ходил по комнате кругами, но внутри меня поднималось что-то нервное и не совсем объяснимое.

«У заказчика не все дома».

Если и так, то мне-то какое дело? Мы просто отдадим оружие и заберем деньги.

В пять утра я не выдержал, выбрался из-под пледа, принял холодный душ, покурил, заварил себе кофе и сел за компьютер. Бесцельно побродил по сайтам, посмотрел пару глупых видео, проверил есть ли в сети кто-то из друзей, но было глухо, все спали.

Напоследок я решил проверить новости о Ванденберге – я часто так делал. В новостях ничего нового не было, тогда я зачем-то щелкнул на вкладке с картинками. Это не было хорошей идеей, потому что мне и так не спалось, а усугублять положение явно не стоило, но, черт возьми, я всю жизнь только и делал, что именно усугублял.

С экрана на меня смотрел юный Вальтер Ванденберг. Я редко натыкался на его детские снимки. В основном попадались тюремные фотографии убийцы. Взрослого Ванденберга ненавидеть было легче. Худощавый мальчик с провалами голубых глаз вызывал какое-то смутное сочувствие. Я пролистал ниже, перешел по ссылкам. Почти все фотографии были мне хорошо знакомы. Кроме двух. На первой Ванденбергу было около пяти лет. Он сидел на полу, прижимая к груди черного щенка. Взгляд его был серьезен.

Второй снимок не представлял ничего интересного – какое-то поле, люди, смазанные пятна и лица. Кто-то запечатлел Ванденберга с ведром в руках. Здесь он был подростком, и я сделал вывод, что фотография была сделана после гибели его отца.

Я собрался закрыть все вкладки разом, когда заметил на снимке то, что заставило меня проснуться окончательно. Одним из смазанных пятен оказался профиль девушки в левом углу фотографии. Рассмотреть ее детально не позволяло качество снимка, но кое-что можно было сказать и без каких-либо сомнений: она была худощава, среднего роста, ее черные волосы едва ли доходили до острых плеч. На фоне других она выделялась. Остальные девушки и женщины, которых удалось запечатлеть в тот день, были рослыми и светловолосыми, улыбчивыми.

Все, но не она.

У меня пересохло во рту. Я сохранил фотографию на рабочий стол и попробовал отыскать молодую женщину на других снимках, но ее больше нигде не было. Совпадение? Девушка в двух шагах от Ванденберга, похожая на Этту, Альму, Мону и десяток других – совпадение?

Я посмотрел на часы. Половина шестого.

Нет, звонить Байеру в такое время было нельзя. Я кое-как дождался семи утра, потом вспомнил, что телефона Самуэля у меня не было. Я хотел позвонить отцу, но вовремя одумался – номер детектива он бы ни за что мне не дал, а вот расспросов было бы не избежать.

Я чуть ли не на стену лез, сгорая от ожидания. Ровно в восемь я позвонил в отдел полиции и попросил соединить меня с Самуэлем Байером.

– Кто его спрашивает? – спросила девушка на том конце провода.

У нее был какой-то странный акцент, но я не разобрал.

– Послушайте, – торопливо начал я, – это очень важно. Скажите, что это звонит Лео Ветцель.

– Я обязательно ему передам. Оставьте, пожалуйста, свои контактные данные, чтобы…

– Мне нужно поговорить с ним сейчас, – не унимался я. – Это насчет Ванденберга!

Сердце больно колотилось о ребра, лоб покрылся холодной испариной, глаза болели из-за недосыпа.

– Вы меня слышите?

– Секунду.

Я, еле удержавшись от высказываний в адрес девушки, замер, уставился в окно. Ну же.

– Детектив Байер, – послышалось в трубке спустя минуту.

– Самуэль, – нервно выдохнул я.

– Да? Лео? Это ты?

– Да, – выпалил я. – Да. Я кое-что нашел. Кое-что важное.

– Ты о чем?

– Ванденберг. Я нашел фотографию. В сети. На ней есть девушка.

– Девушка?

– Да. Она выглядит, черт… – я разнервничался. – Она выглядит, как все жертвы. Может, это и совпадение, но я почти уверен… Мне кажется, что мы обязаны это проверить.

– Подожди. Давай еще раз. Что за фотография?

Я задергал ногой, зажмурился, пытаясь успокоиться и взять себя в руки.

– Лео, ты здесь?

Я вздохнул, медленно выдохнул и еще раз все объяснил детективу. Он продиктовал мне свою почту, и я отправил ему снимок.

– Господи, – прошептал Байер, – это же… Она действительно похожа на всех них, Лео.

Глава 9
Грешник

1

– Это была плохая идея, – сказал Байер. – Твой отец меня убьет.

Я вздохнул. За последние два часа детектив сказал это по меньшей мере шесть раз. Он был взволнован, карие глаза светились от восторга и изумления. Самуэль то и дело нервно облизывал пересохшие губы, ерзал и барабанил пальцами по рулю в оплетке из кожи.

– Он не узнает, – спокойно сказал я, пусть и не был в этом уверен. – Это неважно.

– Неважно? – переспросил он, пропуская пешехода через дорогу. – Как это может быть неважно?

Я снова вздохнул и прикрыл глаза. Ночь без сна давалась мне тяжелее, чем когда-либо. Глаза болели. Все время хотелось пить.

– Слушай, если мы что-то обнаружим, то это не будет иметь значения.

Самуэль покачал головой, но ничего не ответил.

Два часа. Столько прошло с того момента, как я позвонил ему. Сначала Байер не поверил глазам и все время спрашивал, как они могли пропустить фотографию, потому что сходство незнакомой девушки с жертвами было поразительно.

– Этот снимок… Он сделан в родном городе Ванденберга? В Нюрнберге? – спросил я.

Телефонный разговор продолжался.

– Не совсем, – помедлив, ответил детектив, – но я узнаю эти поля. Мы уже были там с Торваллем.

– Когда? Что это за место?

– Тебе наверняка известно, что после того, как отец Ванденберга погиб, то мальчика к себе забрала Леонор Хартманн, его тетя. Она жила в месте под названием Иллесхайм. Это совсем рядом с Нюрнбергом. Торвалль бывал там неоднократно. Еще несколько лет назад, когда Ванденберг исчез. Я выезжал туда с ним после убийства Альмы.

– И? Ничего?

– Ничего.

– Но тогда ведь у вас не было фотографии?

– Да, но ведь странно, что никто не вспомнил о девушке, которая так поразительно похожа на Альму. Да и другие жертвы тоже…

Я решил не перебивать.

– Это все чертовы местные…

– Что-что?

– Местные.

– Что с ними не так?

Я плотнее прижал телефон к уху.

– Иллесхайм… Это непростое место.

– То есть?

– Это община, – сказал Байер. – Община, где каждый друг друга знает.

– И что с того? Сколько там живет человек?

– Мало. Меньше тысячи. Проблема в том, что там терпеть не могут чужаков. А еще больше местные ненавидят чужаков, которые прибыли не из Баварии.

Я вспомнил. Байер был родом из Дрездена. Если бы я этого не знал, то все равно бы легко вычислил по акценту. В землях Баварии так не разговаривают.

– А еще я из полиции, – добавил Байер, немного помолчав. – Это совсем погоды не сделало в прошлый раз.

Мне в голову пришла одна мысль.

– Я могу попробовать.

– Попробовать? Что попробовать? – не понял детектив.

– Поговорить с кем-нибудь из местных и…

– Думать забудь, Лео!

– Почему?

– Я не имею права брать тебя с собой.

– Это и мое дело тоже.

Байер замолчал, потом заговорил. Медленно, устало.

– Я пообещал твоему отцу, что прослежу за тем, чтобы ты не ввязывался в это дело.

– Мне двадцать один год. Я не ребенок.

– Никто и не говорит, что ты ребенок, но я должен уважать мнение Ульриха.

– А еще было бы неплохо уважать мое мнение, – раздраженно сказал я. – Самуэль, я могу помочь.

– Почему ты так в этом уверен? – спросил детектив. – У тебя есть план или что?

– Та община, о которой ты говорил. Там наверняка живут только коренные баварцы.

– Да, так и есть, – подтвердил Самуэль.

– Тебя они вновь быстро раскусят. Поймут, что ты не отсюда. Торвалль даже не немец. Ты сам сказал, что вы уже бывали там. Думаешь, что чужаки там каждый день появляются? Вас могли запомнить. А просить кого-то еще… Твое дело, конечно, но это снова риск.

Самуэль фыркнул.

– Риск?

– Да. Я думаю, что местные жители быстро узнают полицейских.

– Так ты считаешь, что сможешь узнать больше?

– Я работаю в газете.

– Решил, что журналистов любят больше, чем полицейских? – насмешливо спросил Байер. – Ты сам говоришь почти без коренного акцента.

Я не смутился.

– Отца учили именно классическому немецкому, а у мамы не было акцента по понятным причинам, поэтому и у меня он особенно не выделяется. Зато у меня есть один приятель, который так сильно говорит на баерише⁷⁸, что я его иногда не понимаю. Мы знакомы много лет. Если постараться, то я могу звучать, как он.

Я говорил о Штефане. Иногда мне приходилось переспрашивать или просить его уточнить, что именно он имел в виду.

– Я думаю, что смогу прикинуться журналистом, который пишет статью о Ванденберге. Или даже лучше книгу. Это звучит серьезнее. Книга – это не пресса. Если решат, что я как-то связан с полицией, то я запросто смогу доказать, что на самом деле работаю в газете.

Байер молчал. Он думал. Я ждал.

– Ты меня в могилу сведешь, Лео. В гроб загонишь, честное слово, – быстро сказал он.

– Дай мне шанс. Терять все равно нечего. Так ведь? Я очень хочу помочь. Я слишком долго был просто наблюдателем.

– Не время геройствовать. Это не такое дело, чтобы…

– Я и не пытаюсь. Просто хочу сделать что-то полезное. Я не только жертва.

У меня в груди заныло сердце. Эти слова давно просились наружу.

– Ладно, – проговорил Байер, явно досадуя. – Ладно, черт с тобой. Если ты уговорил меня, то кто знает, может, тебе удастся расположить к себе и местных жителей.

Я почувствовал такое сильно облегчение, словно только что избежал смертной казни.

– Заеду через полчаса. Нам нужно будет продумать все до мелочей.

Я назвал ему свой новый адрес, а потом повесил трубку.

– Отец привык к тому, что я часто пропадаю, – сказал я после недолгого молчания, которое повисло в машине. – Все будет нормально.

– И где же ты часто пропадаешь? – спросил Байер.

Он неотрывно смотрел на дорогу. Слева и справа тянулись широкие поля – густо-зеленые, как два моря по бокам дороги.

– С друзьями?

Почему-то это прозвучало вопросительно.

– Девушки у тебя нет?

– Нет. Это допрос?

Самуэль усмехнулся.

– Просто любопытно. Если честно, то я удивлен, что ты ни с кем не встречаешься.

Я чуть было не ответил, что у меня нет на это времени, но вовремя опомнился.

– Так вышло, – миролюбиво сказал я. – Ну, у меня были отношения, но ничего серьезного.

– Сердцеед, значит?

Я закатил глаза.

– Нет. Просто… так выходило.

Байер улыбнулся.

– Ясно.

– А как…

Я хотел спросить про его жену, но передумал.

– Что?

Я помотал головой.

– Ничего. У тебя в машине можно курить?

Самуэль пожал плечами.

– Валяй.

В Иллесхайм мы отправились на машине Самуэля, а не на служебной, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Я щелкнул зажигалкой и закурил, опустив стекло.

– Давно ты куришь? – будничным тоном осведомился детектив.

Это больше походило на дружескую поездку, а не на то, чем это являлось на самом деле.

– Не очень давно, – ответил я, а потом подумал, что с того дня, когда я впервые взял сигарету в руки прошло около четырех лет. Привычка появилась у меня в тот год, когда я познакомился с Ойгеном. Время летело слишком быстро.

Байер вытянул шею, завертел головой.

– Мы подъезжаем, – сказал он.

Я осмотрелся. Небольшие домики. Имбирного цвета крыши. Белые стены. Зеленые луга, высокие деревья, негромко шуршащие листвой. Простота и тишина. Спокойствие, которое мы собирались нарушить.

Байер припарковался у маленького старого здания. Я пригладил растрепанные ветром волосы, надел на шею фотоаппарат, который когда-то подарил мне Альвин, взял блокнот и ручку из бардачка.

– Я пошел.

– Будь на связи, хорошо?

– Не волнуйся.

Я выскользнул из машины и направился к ближайшему магазину. По пути я не встретил ни одного местного жителя.

– Добрый день, – поздоровался я, пересекая порог крошечного магазина. – Не могли бы вы мне помочь?

За прилавком стояла немолодая женщина. Ее темно-каштановые волосы были заплетены в тугую косу. Она взглянула на меня с тенью сомнения и недовольства.

– Что-то хотите купить?

У нее был очень сильный акцент.

– М-м, нет, – я отрицательно покачал головой. – Дело в том, что…

– Тогда что же вам нужно, юноша?

Женщина смотрела беспристрастно, но что-то мне в ее взгляде не понравилось.

– Это я и пытаюсь объяснить, – сказал я и улыбнулся. – Понимаете, я работаю над книгой о Вальтере Ванденберге. Мне нужно…

– А причем здесь мой магазин? – резко спросила женщина. – Я ничего знать не знаю об этом ужасном человеке и его ужасных делах!

Я снова улыбнулся.

– А я и не говорю, что знаете. Просто… Я подумал, что вы можете подсказать, кого мне об этом лучше спросить.

– Я?

– Вы.

Она скрестила руки на груди.

– Ты журналист?

– Я работаю в газете, но книгу пишу не для нее, – спокойно ответил я.

– Ты журналист из Берлина?

– Нет, – твердо сказал я. – Что вы.

– Ну да, – кивнула женщина. – Конечно. У тебя баварский говорок. Ты местный?

Она чопорно заправила выбившуюся прядь волос за ухо.

– Вырос и родился в Регенсбурге.

– Да, пожалуй, что так. Это слышно.

На секунду мне показалось, что за холодной заинтересованностью в ее глазах промелькнуло нечто хищное.

– Вы сможете мне помочь? – снова спросил я.

– О чем будет, – женщина покусала нижнюю губу, – твоя книга?

– О Вальтере Ван…

– Я это поняла, но о чем именно?

– О его детстве. О его юности. О том, что он сделал.

– Ты приехал сюда один?

Она постаралась заглянуть мне за спину, но машина Байера стояла гораздо дальше. Сквозь витрину ее заметить было невозможно.

– Один.

– Покажи права, – вдруг потребовала женщина.

– Они в машине, – ответил я. – Зачем вам мои права?

– Кто же оставляет документы в машине?

Я пожал плечами.

– Мне стоит опасаться?

Моя собеседница сузила глаза и окинула меня пристальным взглядом. С головы до ног.

– Хороший фотоаппарат, – похвалила она. – Мой муж тоже любит фотографировать.

– Это для работы, – сказал я, стараясь, чтобы голос не звучал напряженно. – А ваш муж может рассказать мне что-то полезное?

– Он не будет с тобой говорить.

– Это почему?

– Ты не отсюда. Не из общины.

– А кто будет? – спросил я, уже сомневаясь в том, что получу ответ.

– Йоханнес.

– Йоханнес? Кто это?

– Ты найдешь его в баре, – ответила женщина и кивнула на дверь.

– В каком?

– Здесь их не так много. В одном из них ты его точно отыщешь.

Разговор был окончен.

Я вышел на улицу и отправился на поиски. Женщина за прилавком вела себя странно. Если в Иллесхайме все такие, то разузнать что-то будет труднее, чем я думал.

2

Йоханнеса я нашел во втором по счету баре. Это оказался грузный мужчина с седой бородой. Он сидел за барной стойкой с кружкой пива в руках и изучал какую-то выцветшую брошюру. Йоханнес не обратил на меня ни малейшего внимания, когда я сел рядом.

– Здравствуйте.

Он оторвал взгляд от брошюры в могучих ручищах и медленно поднял голову. Глаза у него были водянистые, какого-то неопределенного цвета.

– Тебе чего, парень?

– Он сказал, что пишет книгу, – тонким голосом подсказал бармен, у которого я пару минут назад спрашивал о том, где мне найти Йоханнеса.

– Вот как.

Йоханнес пригладил бороду и пристально посмотрел на меня.

– Да, – снова вмешался бармен. – Говорит, что о Ванденберге.

У него был противный писклявый голос. Я повернул голову и в упор посмотрел ему в глаза. Он гадко улыбнулся и принялся протирать стакан, который держал в руках, что-то насвистывая.

– Книгу, значит, – хмыкнул Йоханнес. – Ты из полиции?

Я тихо рассмеялся, словно его слова показались мне смешными.

– Нет. Я работаю в одной газете в Регенсбурге.

– Да? – Йоханнес отхлебнул пива. – А то с месяц назад сюда легавые приезжали.

– Точно, – снова вмешался бармен, – но этот мальчишка не похож…

– Заткнись, Карл, – буркнул Йоханнес и снова посмотрел на меня. – Ходили тут, шныряли везде, вынюхивали, как собаки. Все им было интересно. Все им достань да покажи. Ненавижу, когда так делают. Тебе ведь это тоже не нравится, а, Карл?

Уязвленный Карл ничего не ответил, но Йоханнес не обратил на это внимания.

– Никому ведь не по душе, когда в дом вламываются чужаки, переворачивают все вверх дном, а потом уезжают, намекая, что еще вернутся.

– Мне бы тоже такое было неприятно, – сказал я, но без тени улыбки, серьезно.

– Поэтому я спрошу тебя еще раз, – проговорил Йоханнес, нависая над кружкой с остатками пива. – Ты из полиции?

– Нет.

Мне хотелось ответить иначе, хотелось сострить, но я не мог себе этого позволить. Вместо этого я лихорадочно соображал. Почему? Почему Йоханнес так боялся полиции? Дело в неприязни к чужакам? Или ему было, что скрывать?

– О чем задумался, малец?

Я еле заметно сглотнул и напустил на себя беззаботный вид, мысленно повторяя: я журналист и я пишу книгу, пишу книгу, пишу книгу.

– О ерунде, – поспешил отмахнуться я. – Вы не ответите на пару вопросов?

Йоханнес вдруг рассмеялся.

– Какой ты шустрый. Карл, плесни малому пива. Мы с ним потолкуем.

Карл долил пива Йоханнесу, потом взял чистую – я надеялся на это – кружку и налил мне.

Я слишком рано решил, что мне повезло. Никто и не думал отвечать на мои вопросы. Вместо этого Йоханнес устроил мне свой допрос, похожий на тот, что учинила мне женщина в магазине. Отвечать ему было намного сложнее, потому что мужчина ни на секунду не спускал с меня глаз, но я хорошо справлялся, благодаря богатому опыту общения с подобными субъектами.

Вскоре Йоханнес цокнул языком, затем хлопнул меня по плечу. Это была маленькая победа. Он даже улыбнулся, но не слишком дружелюбно.

– Мне было лет двадцать, когда Леонор привезла мальчишку. Это был ее племянник. Такой затравленный пацан… Кожа да кости. Смотрел на всех из-под черной челки и дичился все время. Молчал. Я редкое его видел первое время. Он в основном у своей тетки на заднем дворе сидел или в доме прятался. Рассказывали, что она его за библию засадит с самого утра, а сама только к вечеру явится, начнет наизусть спрашивать. Если он ошибку делал, то Леонор его лупила.

Йоханнес снова пригладил бороду, потянулся до хруста в костях и расправил плечи.

– Не знаю, что еще сказать. Бывало, что они пропадали на несколько дней.

– Вальтер и Леонор?

– Ага, они самые – кивнул Йоханнес. – Первое время их даже бросались искать, но потом перестали.

– Почему?

– Они всегда возвращались.

– Куда же они уходили? – спросил Карл.

Он был значительно моложе Йоханнеса, и я решил, что он не застал тех времен.

– Хрен его знает, – ответил Йоханнес и сплюнул прямо на пол.

Карл поморщился, но ничего не сказал.

– Слушай, парень, а поговори-ка ты с Михаэлем. Он тебе больше нашего расскажет, – посоветовал Йоханнес.

– С Михаэлем?

– Да. Тебе даже повезло, что ты застал его. Просто удивительно.

– А что такое? – спросил я.

– Он вернулся пару недель назад из Австрии. Переехал туда с семьей лет тридцать назад. Может, чуть меньше.

– А почему же вернулся?

– Да там…

Йоханнес махнул рукой.

– Что?

– Вся семья погибла у бедняги. Его старший сын не справился с управлением, машину занесло. Парень на месте погиб, а его мать и брат скончались уже в больнице.

– И Михаэль захочет меня видеть?

Йоханнес кивнул.

– Он хороший человек, которому сейчас не хватает общения.

– А почему с ним стоит поговорить? Ему что-то известно? – быстро спросил я.

– Ага.

– Где я могу его найти?

– По соседству от дома Леонор. Слева.

Какая удача. От волнения у меня заскребло где-то под ребрами. Я допил остатки пива, чтобы немного успокоиться и напоследок показал своим собеседникам фотографию незнакомой девушки с полей. Они отрицательно покачали головами. Я поблагодарил обоих мужчин за помощь.

– Благодарностями сыт не будешь, – подмигнул мне Йоханнес, обнажая зубы в акульей улыбке.

Я был готов к этому, поэтому прихватил в поездку денег. Не слишком большую сумму, но достаточную, чтобы заплатить за информацию.

– Заглядывай еще, – попрощался Йоханнес, засовывая деньги в карман.

Я вышел на улицу и немного продышался. В баре пахло потом, пивом и поджаренным хлебом, пропитанным маслом. На улице по-прежнему было почти безлюдно. Только какие-то мальчишки пронеслись мимо, но их смех быстро смолк за ближайшим поворотом.

Я отошел от бара, закурил и позвонил Байеру.

– Ну? – спросил он нетерпеливо.

– Где дом, в котором жил Ванденберг? – негромко спросил я.

– Тебе удалось что-то узнать? Почему так долго?

– Пока что не слишком много, но у меня есть зацепка.

– Какая? Все в порядке?

– Да, все хорошо. Не могу долго говорить. Меня могут услышать, а нам это не нужно.

Байер нервно выдохнул.

– Хорошо. Тебе нужен дом с зеленой крышей.

Он объяснил мне, как найти дом Леонор, а потом я отключился.

3

Дом, где раньше жил маленький Вальтер вместе со своей теткой, не производил впечатления. Он был обветшалый, белая краска на досках давно облупилась, кое-где были разбиты окна. Дом был заброшен. Дом был никому не нужен. Посреди опустелого двора стояло большое дерево; его кривые ветви торчали в разные стороны. На двери я заметил табличку и подошел ближе, чтобы рассмотреть, что там. Это была надпись. «Нечестивым нет мира».

Нечестивым нет мира? Я немного постоял на пороге, потом обошел дом вокруг, заглянул в пару окон. Внутри не было ничего необычного. Мягкая мебель, круглый стол, стулья. Если там и было что-то значимое, то полиция давным-давно позаботилась о том, чтобы это значимое исчезло.

Или постарался сам Ванденберг.

Меня охватило дурное предчувствие. На мгновение я прижался лбом к сухим доскам и постарался привести мысли в порядок. Чувство, охватившее меня, напоминало предгрозовое небо – гром мог обрушиться в любую минуту. Я повернул обратно, прошел по дорожке, заросшей спутанной травой и посмотрел в сторону дома, где жил Михаэль. Не слишком ухоженное жилище, но не такое заброшенное, как дом Леонор. У Михаэля погибла вся семья. Он недавно вернулся. Не было ничего удивительного во внешнем облике его дома.

В баре меня немного разморило из-за пива, но вблизи дома Михаэля, вблизи дома Ванденберга, я чувствовал себя бодрым, как никогда. Все чувства обострились, я был напряжен и готов ко всему. Сонливость исчезла. Страх ушел. Я был на его территории. На территории зверя, и зверь не знал об этом.

Я поднялся по ступеням дома Михаэля, выдохнул, досчитал до пяти и постучал в дверь. Шаги послышались мгновенно, словно меня уже ждали. Дверь открылась, и на пороге показался старик в круглых очках. Он носил темно-бордовую жилетку поверх клетчатой рубашки, серые брюки и полосатые тапочки. В руках старик держал маленькую тарелку с сухофруктами. Наверное, шел из кухни в другую комнату, поэтому и открыл дверь так быстро.

– Михаэль? – спросил я.

Он кивнул.

– Меня зовут Лео. Мне сказали, что вы будете не против ответить на несколько вопросов о…

Михаэль вдруг поднял руку, прикрыл глаза и издал тихий звук сквозь зубы: «ш-ш-ш».

Я замолчал.

– Ты слышишь? – шепотом спросил он. – Слышишь, как шумит старый клен?

Михаэль вытянул руку и указал дрожащим пальцем на дерево у дома Леонор. Я прислушался и медленно кивнул.

– Это хорошо, – снова шепнул Михаэль, а потом грустно улыбнулся и отошел в сторону, пропуская меня внутрь своего дома. – О чем ты хотел со мной поговорить, Лео?

Он сказал мое имя так, словно мы были знакомы уже очень давно. Я прошел за ним в коридор, затем в небольшую гостиную. На стенах висели семейные фотографии и очень старые детские рисунки. По журнальному столику были разбросаны карты, какие-то фишки, игральные кости. На камине громоздились глиняные статуэтки.

Михаэль оказался очень гостеприимным. Он велел мне располагаться, как мне удобно, а сам ушел на кухню и вернулся с двумя бутылками холодного лимонада.

– Почему вы меня так быстро пустили? – спросил я, принимая из его сухих рук бутылку.

– А чего мне бояться? – спросил он и снова улыбнулся. – Мне бояться нечего.

Я ожидал чего угодно, но только не этого. Михаэль представлялся мне раздавленным горем затворником, но никак не наоборот. Он был печален, но не замкнут в себе.

– Конечно, – отозвался я.

– Тебе известно мое имя. Зачем ты искал меня? – спокойно спросил Михаэль.

Я прокашлялся.

– Хотел поговорить о Ванденберге.

Что-то в нем изменилось. По его лицу промелькнуло что-то, похожее на сожаление, но быстро исчезло.

– О Вальтере? – тихо спросил Михаэль.

– Да.

Он потянулся к столику, взял кости, повертел их в руках.

– Мы играли с ним, – сказал Михаэль, – в нарды, в китайские шашки, в шахматы и в карты. Даже в скрэблл, – он тихо посмеялся. – Смышленый мальчик. Однажды я подарил ему золотую рыбку, но она умерла. Тогда я подарил ему еще одну, но и она не прожила долго. Я просто хотел, чтобы у него был друг, который его не обидит.

– Он был вашим соседом, так?

Михаэль помолчал. Он снова закрыл глаза. Прислушался.

– Да.

Как будто он снова слушал старый клен. Или нечто другое, что я сам услышать не мог.

– Вы хорошо знали Леонор?

– Да.

Односложные ответы.

– Почему вы ничего не спрашиваете? – поинтересовался я.

Михаэль открыл глаза, посмотрел на меня с насмешкой.

– Потому что я знал, что однажды мне придется все рассказать.

– В каком смысле?

– Я сбежал раньше, чем все случилось, поэтому меня никогда не искали. Никто не искал соседа Вальтера Ванденберга, потому что никто даже не вспомнил.

– Вы не… – у меня пересохло в горле, – не возражаете, если я буду записывать, если услышу что-то важное?

Михаэль благосклонно кивнул. Он снова улыбнулся, но как будто не мне, а своим призрачным воспоминаниям. Мы немного посидели в тишине. Михаэль собирался с мыслями или просто ждал чего-то. Я не смел торопить его.

– Та история, – сказал он. – Та глупая история, когда мальчик застрелил отца.

Я держал ручку наготове, словно оружие.

– Он сделал это нарочно. Я знаю. Он рассказа мне, но я пообещал, что никому не выдам его страшный секрет.

Я опешил и уставился на Михаэля. Все это время у него был ответ на вопрос, над которым ломали голову следователи и криминалисты, психотерапевты, толпа, вопрос, который так мучил меня самого

– Зачем Ванденберг это сделал? – осторожно спросил я.

– Отец трогал его, – объяснил Михаэль, – и бил.

– Трогал и бил? – переспросил я.

Комната исчезла. Блокнот в моих руках тоже исчез. Я видел только глаза Михаэля – светло-карие, как смола на солнце.

– Да. Он делал с ним вещи, которые родители не должны делать со своими детьми. Это были страшные вещи.

– Почему он никому не сказал?

– Сначала боялся. Отец запугал его. Потом… снова боялся. Для него более привлекательной оказалась ложь. Вальтер предпочел сказать всем, что это просто глупость, что это просто несчастный случай. Это было легче. Признайся он в том, что на самом деле происходило дома, никто бы не поверил в то, что он действительно убил отца случайно.

– Почему он рассказал вам?

– Мы с ним были друзьями. Леонор часто просила присмотреть за Вальтером, когда ей нужно было куда-нибудь отлучиться.

Я сделал несколько пометок в блокноте, перевел дух и решился на новый вопрос.

– Михаэль, послушайте. Я знаю, что Леонор и Вальтер иногда исчезали на несколько дней из общины. Вы знаете, где они пропадали?

У меня дрожали руки. В ушах шумела кровь.

– Знаю, – ответил Михаэль, – конечно, знаю. Пей лимонад. Чего же ты? Угощайся.

Сначала я не понял, потом протянул руку к лимонаду, который пристроил на подлокотнике, открыл бутылку и сделал несколько глотков, как во сне, в тумане.

– Куда же они исчезали? – спросил я еще раз.

– Глас с небес, – ответил Михаэль. – Глас для братьев и сестер.

– Что-что?

Михаэль вдруг поднялся с дивана и отошел к окну. Он стоял ко мне спиной, и я решил, что так ему легче говорить.

– Семья, – негромко сказал он. – Семья, которую мы создали сами. У многих ее никогда не было. Они обрели ее, когда присоединились к «Гласу».

– Что такое «Глас»?

– Место, где всем было хорошо. Место, где все были друг другу братьями или сестрами. Место, где царил мир, если соблюдать правила.

Я решил, что он говорит про какую-то секту, но уточнять не стал, чтобы не сбить его с мысли. Я не знал, как он отреагирует, если вдруг услышит это слово. Секта.

– Вальтер и Леонор… Они были в этом месте?

Михаэль кивнул. Он все еще был повернут ко мне спиной.

– И Вальтер, и Леонор, и я тоже. Много людей, но не все отсюда. Кто-то приезжал издалека. Даже не из Баварии. Даже не из Германии.

– Мне казалось, что здесь не любят чужаков.

– В Иллесхайме не любят. В «Гласе» любили всех. Там смотрели на человека, на личность, на то, что внутри, а не на происхождение.

– Где он находится?

– Находился, – поправил меня Михаэль, и я услышал в его голосе улыбку. – Он был здесь, в лесу поблизости. Мы построили небольшие дома. У нас была своя церковь. Мы любили петь. Хоровое пение успокаивало тело и смиряло душу.

– Чем же вы там занимались?

Михаэль обернулся.

– Жили, – просто ответил он. – Трудились, молились, выращивали фрукты, овощи и цветы. Приносили друг другу пользу. Просто одна большая семья.

– Зачем тогда возвращались в город? – поинтересовался я.

– Некоторые не возвращались. Кто-то никогда не был в Иллесхайме. Леонор просто любила свой дом. У нее была работа. По будням она была вынуждена жить, как все, но по выходным и праздникам она брала Вальтера и уходила к нам.

– К вам? Это значит, что вы жили в лесу постоянно?

– В теплое время года. Зимой приходилось перебираться сюда. У моей жены было слабое здоровье. Я не мог допустить, чтобы она замерзла и заболела.

У меня в голове не укладывалось, что кто-то может так жить. Перед глазами невольно вставали религиозные образы. Чем же они занимались в действительности? Просто пели в хоре? Молились перед едой? Было ли что-то еще?

– Вы сказали, что знали, что однажды придется все рассказать. Вы говорили о чем-то конкретном? Было что-то, о чем никто не знал?

Я прикусил язык. Нельзя было задавать столько вопросов сразу.

Михаэль снова присел на диван. Он сложил руки в замок и опустил их на колени.

– Было кое-что, да.

На секунду мне показалось, что Михаэль специально говорит так медленно, чтобы меня помучить.

– Что же?

– Вальтер. Кое-что с ним было не так. Леонор не верила в то, что он не совершал убийство. Наш пастор говорил, что мальчик грешен. Он говорил, что поможет ему очиститься.

– Очиститься? В каком смысле?

– В самом прямом, – скорбно ответил Михаэль. – В самом прямом.

– Что с ним делали?

– Заставляли много работать. Запрещали есть без разрешения. Иногда не позволяли разговаривать. Он все время носил венок с красными цветами, с цветами грез.

– С маками, – я невольно перешел на шепот.

– Да, это были маки.

– Что все это значило?

– Страдания Христа, – ответил Михаэль. – Страдания должны были помочь Вальтеру освободиться.

Я пытался всеми силами скрыть волнение. Что, черт возьми, творилось в этом месте? Я пожалел, что не взял с собой таблетки. У меня в кармане завибрировал телефон. Скорее всего, это был Байер, но руки меня не слушались. Я даже не шелохнулся.

– Это все пустое, – Михаэль покачал головой. – Случались вещи, о которых мне совершенно не хочется вспоминать, но я должен кому-то открыться.

– Я вас слушаю.

– Иногда Вальтеру приходилось переживать настоящие испытания. Его запирали на несколько дней в амбаре вместе с животными. Там он должен был молиться и просить прощения за то, что сделал. Вальтер плакал и постоянно повторял, что он не убивал отца. Почти все ему верили, но только не пастор. Даже Леонор стала сомневаться, но только не он. Иногда пастор велел Вальтеру признаться в содеянном, но мальчик всегда отрицал свою вину. Тогда его били розгами. У него на спине оставались кровавые борозды, которые не проходили неделями.

Михаэль тяжело перевел дыхание.

– Его все время мучили, господи, а я смотрел. Мы все смотрели, – хрипло прошептал он и замолчал, словно ему больше нечего было сказать.

Я показал ему фотографию девушки.

– Вам что-нибудь известно о ней?

Михаэль взглянул на снимок, и глаза его потеплели.

– Маргрет. Наш ангел.

Я выжидающе посмотрел на него.

– Она имела какое-то отношение к Ванденбергу?

– Из-за нее у Вальтера не получилось сбежать.

– Сбежать? Она помешала ему?

– Она предала его, – сказал Михаэль. – Маргрет было шестнадцать, когда это случилось. Они с Вальтером дружили. Иногда она приносила ему еду украдкой, когда он был заперт в амбаре. Маргрет была хорошей девочкой, но однажды ее поймали на том, как она помогает Вальтеру. Пастер сказал ей, если мальчик сбежит, то он будет знать, кого в этом винить.

Я почувствовал головокружение. Страшно было представить, что это происходило на самом деле.

– Вальтер и до этого предпринимал попытки к бегству. Ему было четырнадцать, когда он последний раз решился на побег. Вальтер рассказал об этом Маргрет, а она выдала его пастору.

Я затаил дыхание.

– Его поймали, а потом очень жестоко наказали. Больше он не пытался сбежать. Никогда.

– Что с ним сделали?

– Заставили каяться.

– Каяться? Они били его или что?

– Провели обряд очищения, – Михаэль закусил губу и спрятал глаза в пол. – Через утопление. Его держали под водой до тех пор, пока он не перестал сопротивляться. Мне тогда показалось, что мальчик… умер, но его удалось привести в чувство. Не сразу, но удалось.

– Это безумие, – сказал я, потрясенный до глубины души. – Безумие.

Михаэль кивнул.

– Я столько лет молчал, потому что не желал признаваться в том, что был свидетелем мучений маленького мальчика, которого все считали прокаженным. Мне жаль, что я не смог защитить его. Мне так жаль…

Я достал из кармана сигареты. К черту. Я бы послал Михаэля к черту, если бы он попытался меня остановить, но он молчал, отрешенно глядя в окно.

– И все? – нервно спросил я, больше не пытаясь сдерживаться.

Меня разрывало от противоположных эмоций, потому что я сочувствовал мальчику, маленькому мальчику по имени Вальтер, но вместе с этим я глубоко презирал мужчину, который убивал девушек, что были так похожи на Маргрет.

– Вальтер стал меняться, – негромко продолжил Михаэль. – Он больше не плакал. Он больше никогда не плакал, не кричал и не смеялся. Всегда был спокоен. Если ему говорили молиться, то он шел и молился. Если ему говорили вставать под розги, то он вставал. Когда пастор требовал признаться в убийстве, покаяться, то Вальтер больше ничего не отрицал. Он просто молчал.

Я потушил сигарету о горлышко бутылки, бросил бычок в остатки лимонада и поднялся на ноги. Меня трясло от шока, злости и еще какого-то неопределенного чувства.

– Я был готов, что ты рассердишься, – сказал Михаэль, – но постарайся понять…

Я молча направился к двери, затем развернулся и замер на пороге.

– Цветы, – выдохнул я. – Почему он оставляет цветы?

Михаэль слабо улыбнулся.

– У Вальтера была птица. Птица в клетке. Ручная канарейка по имени Динь.

– Причем здесь это?

– Однажды Леонор вернулась домой и увидела, что птица мертва. Вальтер признался, что случайно убил ее. Он плакал. Это было время, когда он еще умел плакать. Они похоронили птицу на заднем дворе. Вальтер все время говорил, что она будет сниться ему. Он боялся этого. Мне он рассказывал, что к нему во снах часто приходил мертвый отец, – Михаэль устало провел по лицу ладонью. – Тогда Леонор сорвала цветок с венка, который был надет на Вальтере, и положила его на могилу. Она сказала ему, что цветы – это дар мертвым. Придумала, что таким образом они остаются в земле, остаются на том свете и никогда не возвращаются.