Читать книгу: «СтихиЯ»

© Елена Батова, 2025

ISBN 978-5-0068-5570-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эту книгу я посвящаю моему горячо любимому сыну максиму

Любомудрие

Тетрадь

 
Тетрадь – соратница моя
В трудах над рифмой и строкою,
Одна ты слушаешь меня,
Храня стихи в своих покоях.
Тебе одной слова души
Открыто, честно излагаю
Подальше от людей, в тиши
Страницы я твои черкаю
Нещадно. Ты прости меня.
Да, в жизни часто так бывает-
Больнее тем, кто понимает
И любит, преданность храня.
 

Мечты тоски

 
Тоска по великому миру,
Не зная покоя, бродила.
Носила поклажу с собою
В мешке за горбатой спиною.
Где только тоска не бывала,
Мест много она повидала.
 
 
Ей люди пяти континентов
Дарили клочки и фрагменты
Огромные жизней коротких,
Им данных на время, щепоткой
Насыпанных дланью верховной
Для радости чистой духовной.
 
 
Но людям так тесно и мелко —
Их тянет на злые проделки,
На грубость, наживу, жестокость,
В порочную, мерзкую пропасть,
Где места нет светлой улыбке,
И радость становится зыбкой,
 
 
Приходит отчаянье, скука
И их боевая подруга —
Тоска разлюбезная наша.
Нам, людям, она как мамаша —
Мы с нею сидим дни, недели,
Мы плачемся ей на постели,
 
 
Мы ей раскрываем секреты,
Жуем с нею торты, конфеты,
Вино заливаем нещадно,
Нам с нею комфортно и ладно.
Тоска же мечтает о доме
Своем теплом, маленьком, скромном,
 
 
Где можно людские «подарки»
Снять с плеч, затянуться сигаркой,
Горбатую выпрямить спину
На мягкой тахте у камина,
Поспать безмятежно и сладко,
А утром поделать зарядку,
Хлебнуть чаю с медом и мятой —
Вот все, что для счастья ей надо.
 
 
Но людям никак нет покоя,
И тащит тоска за собою
Мешок, полный жалоб и боли,
Ругая на пятках мозоли,
Читая несчастные судьбы,
Мечтая о сладостных буднях.
 

Панцирь

 
Бежала по лугу,
Карабкалась в гору,
Плыла океаном,
Хотела уйти
И место найти,
Где бывает не больно,
Где можно без панциря
В ногу идти.
 
 
И вот, показалось,
Нашла. Отдышалась.
Сняла толстый панцирь,
Легла отдохнуть.
Потом осмотрелась —
Болото, замшелость,
Гнилое зловоние
давят на грудь.
 
 
Нельзя, невозможно
Снимать твердый панцирь,
Пусть даже тяжелый,
Но в нем мне легко,
Сняла опрометчиво,
Зря и напрасно.
Одеть поскорее
И вновь далеко
Ползти, пусть с трудом,
Как ползет черепаха,
Пусть долго и медленно,
Но до конца.
А панцирь мой
Будет мне крестной рубахой,
Подаренной щедрой рукою Отца.
 

Легко… бы.

 
Я легко могла бы стать Ермоловой.
Я могла бы даже стать Качаловым.
И блистать на сцене словно золото,
так что публика,
задыхаясь в восторге, молчала бы.
 
 
Я имею для этого все данные.
Я имею умения и навыки.
Я могла бы пройти любые
самые сложные кастинги,
но для этого нужно много
хабальства и наглости.
 
 
Я, возможно, могла бы стать великим талантищем,
А быть может в веках прослыть даже гением,
но одолевают меня большие сомнения
в реальности ныне происходящего
и понимании людского сознания
и поведения.
 

Крушители

 
Боль заела, обида гложет.
Что-то душу мою тревожит.
Сны устали. Они больные,
Ходят вкруг меня как чумные.
 
 
Люди, люди какие-то кружат,
То что-то строят, то что-то рушат.
Строят стены и рушат душу,
Рушат стены и душу рушат.
 
 
Душу строить – труд непосильный,
Легче – стены от плиток могильных.
 

Вороньё

 
Клевали вороны птичье тело,
На крыше дома оно лежало,
Оно барахталось и кряхтело,
Не улетело, не убежало,
Вспорхнуть пыталось, крылом толкаясь
От рубероидных липких нитей,
Ползло за трубы, и прижимаясь,
По ним стремилось попасть к зениту.
Но дождь заклинил в проеме неба
И доступ к солнцу закрыл надолго,
Хрипело горло, клеймя свой жребий
От безысходности и без толку.
Движенья воронов учащались,
И разрасталось число их в своре,
Во время пира еще старались
Вести стервятники разговоры —
Как их здоровье, как дом, как дети,
Как переменчив прогноз погоды,
Как тяжело им на этом свете,
Где много всякого стала сброда.
Лилась беседа неторопливо,
Вопросы важные поднимала,
И неизбежно, и молчаливо
В картавых пастях жизнь исчезала.
Подсохло небо, уснули лужи,
Сожрались даже и хвост, и череп,
В проеме свора кричит и кружит,
Понять, пытаясь – Кого же съели?
 

Мы исчезаем

 
В людском потоке медленно скользя
Средь множества вопросов мироздания,
Мы исчезаем, тихо уходя.
Врагом для нас явились наши знания.
 
 
Мне кажется, они всему виной:
Мы изучали тело, но не душу,
Летит к звезде мифический герой,
А надо внутрь лететь, но не наружу.
 
 
В глубинах тайных, именно внутри,
Все спрятаны загадки и заветы.
Кто мы? И для чего пришли?
В душе земной найдем на все ответы.
 

Безумство

 
В безумном омуте безумной суеты
Безумно мы спешим с безумным взглядом,
Земной не замечая простоты,
И думая, что именно так надо.
 
 
Стремительно мы движемся вперед —
Назад ни шагу, не стоять на месте.
Затягивает нас водоворот
Безумных дней без совести и чести.
 

«Когда ты возвратишься с ниоткуда…»

 
Когда ты возвратишься с ниоткуда
И вновь неведомо куда пойдешь,
Тогда ты знаешь, что явилось чудо
Всевышнего. И чувствуешь: «Живешь!»
 
 
Что может быть прекраснее дороги,
Которая ликует пред тобой,
Где крепкие, уверенные ноги
Бегут навстречу жизни непростой.
 
 
Ты рад всему, что на пути встречаешь!
В тебе живет здоровье и любовь!
Плохого больше ты не замечаешь!
И благодать и благодарность вновь
 
 
Потоками тепла наружу льются!
И весело и радостно в груди!
Душа поет, танцует и смеется!
И понимаешь – Счастье впереди!
 

«Ах, время, как ты беспощадно…»

 
Ах, время, как ты беспощадно
Несешься, поглощая жадно
Все то, что сердцу было мило.
Ушло оно и все остыло.
 
 
Ты время властвуешь над нами,
А мы считаем, что царями
Являемся, живя убого,
За это ты нас судишь строго.
 
 
На свете все тебе подвластно,
Играть с тобой небезопасно,
А по могуществу и силе
Тебе нет равных в целом мире.
 
 
Ты камни в пыль перетираешь,
Ты можешь разрушать платины,
Но кое-что и ты не знаешь —
Как тех вернуть, кто нас покинул.
 

Кураж

 
Мне так хотелось жить, вдыхая полной грудью
И солнце, и дожди, морозные снега,
Вокруг себя творить и праздники, и будни
И обрести фрегат, причал и берега.
 
 
Хотелось мне успеть так многое и многим
Безудержно дарить свой парус и талант,
Но видимо не ту я выбрала дорогу
И сердце раздала, как глупый дебютант.
 
 
Захлюпала душа раздетыми ногами
По терниям, камням, цепляясь за мираж,
Являвшийся ко мне убогими кусками,
Больною пеленой… Мой прерванный кураж.
 

Простое счастье

 
Я поставила цель себе —
Прожить счастливо.
Я прошу, только будь во мне,
Мое счастье.
 
 
Выжимала себя с трудом
Всю до капельки,
И внутри теперь – целый дом,
Хоть и маленький.
 
 
Нет сейчас того куража,
Лишь спокойствие,
Но зато живу и дышу
С удовольствием.
 
 
Разноцветье трав и снегов
Мне дороже чем
Пустозвонье душ, льстивых слов
В мишуре богем.
 
 
Не летаю я в облаках,
По земле хожу
И от этого лишь сильней
Счастьем дорожу.
 

Деревушка

 
Где-то, средь оврагов, возле речки
Деревушка тихая стоит.
Домик. Двор. Дощатое крылечко.
И тоска из горницы глядит.
 
 
Здесь когда-то буйно жизнь звенела:
Просыпаясь с утренней зарей,
Радио оптимистично пело
Песни петухам наперебой.
 
 
Весело кудахтали наседки,
Гагатали гуси во дворе,
Васька с Шариком, как две соседки,
Ждали молоко на конуре.
 
 
Статная красавица – корова
Гордо шла паститься на лугу,
И любая маленькая новость
Тут же разрасталась на слуху.
 
 
Был совхоз – валовни, мастерские,
Лошади, комбайны, трактора.
Тонны хлеба летом молотили,
Жили «на все руки» мастера:
 
 
В трещинах иссохшие ладони,
Под ногтями въевшаяся грязь
От земли, мазута, и бетона.
И откуда сила та бралась?!
 
 
А когда работа затихала,
Унималась страдная пора,
Тут гармонь веселье начинала,
И звучали песни до утра.
 
 
Жаль, прошло то время золотое.
Покосились, сгорбились дома,
Все дороги поросли травою,
В окнах – паутины бахрома.
 
 
Я иду тропинкой, вспоминаю,
И грущу о дорогих местах,
Нет на свете мне милее края,
Здесь и солнце ярче в небесах.
 

«Сидела женщина на лавочке…»

 
Сидела женщина на лавочке:
Пальтишко серенькое, шапочка
Руками собственными связана,
И шейка шелком опоясана.
 
 
Блестят потертые ботиночки.
Чулочки. Ровненькую спиночку
Она держала. В ручках сумочка.
Вся стройненькая, словно струночка
 
 
Играла на лице улыбочка,
Глаза искрились, пела скрипочка
В ее душе: воспоминания
Бродили по ее сознанию.
 
 
Ей было… где-то лет за восемьдесят:
Болячки все наружу просятся,
Морщины, волосы из дыма.
А жизнь прошла как будто мимо —
 
 
И ей всего лишь девятнадцать,
Все впереди – « пора влюбляться»,
Вдыхать свободы свежий воздух,
Мечтать о чем-то грандиозном.
 
 
Ах, сколько бы она успела!
Душа могла! Душа хотела!
Но с телом было спорить трудно,
Оно назойливо и нудно
 
 
О возрасте напоминало,
Мечты нахально пресекало,
Твердило: «Планы строить поздно.
Пора забыть о грандиозном».
 
 
Ох, если б тело не старело…
И если б тело не болело…
Душа весною юной пышет
Как раньше жаждой жизни дышит.
 
 
И озорно сверкая глазками,
Старушка улыбнулась ласково,
Вскочила энергично с лавочки
И… потащилась к дому с палочкой…
 

Артистка

 
Мечта сбылась! Театр! Сцена!
О, Терпсихора! Мельпомена!
Предела счастья нет! Балет!
Все впереди в шестнадцать лет —
 
 
Овации и крики «браво»,
Цветы, поклонники и слава!
Ей дали роль пока вторую,
Но главное – она танцует!
 
 
Свежа, легка, как пух лебяжий,
Взмывает в высоту на сажень,
Волчком кружится в пируэте,
Прекрасней не было в балете!
 
 
Талантлива она бесспорно,
К тому ж работает упорно.
Ей прочат звездную карьеру.
Отбоя нет от кавалеров.
 
 
Ничто ее не отвлекает,
Она жизнь в танце проживает:
Станок, растяжка – день и ночь,
Все остальное гонит прочь.
 
 
Теперь роль первая её!
Всё сердце юное своё
Балету дарит без остатка,
Изъянов нет и недостатков.
 
 
Премьеры день настал, она
Волнительно напряжена,
Накладывает грим неспешно,
Лицо спокойно, безмятежно.
 
 
И вот, оркестр уже играет,
Раздвинут занавес. Порхает
Артистка бабочкой над сценой
Великолепной, вдохновенной.
 
 
Спектакль окончен. Зал встает.
Солистка на поклон идет,
Улыбка на лице сияет,
А по щеке слеза стекает.
 
 
Слеза от радости и боли,
А зритель бис кричит, мозоли
Уже в овациях набил,
Цветами приму задарил.
 
 
Всё стихло, наконец. Тогда
Она спокойна и горда,
Идет в гримерку не спеша,
Все также очень хороша.
 
 
Дверь за собою закрывает
И падает, навзрыд рыдает,
Снимает медленно пуанты —
Так платят за успех таланты —
 
 
В стаканах обуви – стекло —
Вот дебютантке повезло :
В крови все пальцы. Боль. Обида.
Она раздавлена, убита.
 
 
Не о таком она мечтала,
О зависти совсем не знала,
Считала, что талант и труд
Лишь к уважению ведут,
 
 
Что меж собой дружны артисты,
Их помыслы высоки, чисты,
Что главное служить искусству,
Нет места низменному чувству.
 
 
Ну, что ж она уроку вняла,
Встряхнулась, раны зализала,
Поставила броню на душу
И стала вскоре самой лучшей.
 
 
Весь мир теперь ей рукоплещет,
А зависть за спиною шепчет.
Куда деваться? Ведь на деле:
Всегда где Моцарт – там Сальери.
 

Домовой

 
В квартире на высоком этаже
Жил домовой веселый, добродушный,
Ел сладкое, любил погрызть драже.
Невидим для людей, он был им нужный.
 
 
Он оборудовал в шкафу жилье,
На полке, что все время пустовала,
Тащил туда хозяйское старье,
И мелочь, если в руки попадала.
 
 
А раньше жили здесь одной гурьбой.
В большой семье нет места для ненастья.
Не появлялся в доме домой,
Тогда жило в нем очень много счастья.
 
 
Известно, домовой идет туда,
Где царствуют тоска и безысходность,
Случается какая-то беда,
И чувствуется к жизни непригодность.
 
 
Сейчас в квартире женщина жила,
Соседям никогда не докучала,
Когда-то мамой и женой была.
Теперь – одна. По детям все скучала.
 
 
И некого ей в гости пригласить —
Всю жизнь родным, любимым посвятила,
Ей не хватало времени дружить,
Она его семье своей дарила.
 
 
Прошли года. Детей уже давно
По жизненным дорогам разбросало,
Глядит часами женщина в окно
И думает: «Как горько в жизни стало.»
 
 
Увидев, что зеленая печаль
Заволокла и потолок, и стены,
Наш домовой в квартиру постучал,
В открывшуюся дверь шмыгнул мгновенно.
 
 
Неделя, как на полке он живет
И смотрит за хозяйкой осторожно,
Стараясь приучить к себе её,
На сколько это было бы возможно:
 
 
То заскребет как мышка по углу,
То зашумит трещоткою под ванной,
То стукнет громко книгой по столу,
Посыплет в кухне пол крупою манной.
 
 
И, постепенно уяснив себе,
Что есть в квартире кто-то, кто не страшен,
Что он похоже добр к ее судьбе,
И может стать захочет другом даже,
 
 
Хозяйка с ним общаться начала —
О жизни разговоры заводила,
О том какой счастливою была.
И грусть на домового находила.
 
 
Играл на батарее он тогда,
Чтобы вернуть подруге радость к жизни,
Сначала получалось не всегда,
Но вскоре перестала дама киснуть,
 
 
Сдружилась с балагуром-домовым.
И стала выходить гулять по парку,
В кафе, по магазинам вещевым,
Где покупала для двоих подарки.
 
 
А вечером за кухонным столом
Друзья с восторгом поедали сласти.
Другую жизнь вдохнули будто в дом,
В квартире появилось снова счастье.
 

Художник

 
В маленькой комнате на чердаке,
Там где ветра играли
С пылью и щепками на песке,
Выли и бушевали,
 
 
Мастер-художник творил добро,
Миру даруя краски,
Как-то к нему заглянул Пьеро
В бледной, печальной маске.
 
 
Старый художник залил вином
Кубок (его богатство)
И пригласил бродягу в дом,
Чтоб разделить с ним яства.
 
 
Бледная кукла, грустно взглянув,
С радостью согласилась,
Села за стол, и маску стянув,
В робкой улыбке расплылась.
 
 
Мастер взял маску, бросил на стул
И принялся за краски.
Быстро, из кубка вино отхлебнув,
Сделал другую маску.
 
 
Краски смешал, на изделие нанес
Радугу с вдохновением
И с теплотой Пьеро преподнес
Это своё творение.
 
 
Кукла с волнением подарок взяла,
Кротко смущаясь, надела,
И на лице у неё зацвела
Радость, и счастье пело.
 
 
Мастер и кукла сидели всю ночь,
Тихо ведя беседу.
Утром же двое исчезли прочь.
Снова свой марш победы
 
 
Ветры завыли, стуча доской,
И разгоняя сказку,
Кубок катался. Скрипел с тоской
Стул. А на стуле – маска.
 

Закат

 
Какой закат сегодня над Москвой!
Все пламенные всадники пожара
Построились в один дозорный строй,
Чтоб не накрыла город злая кара.
 
 
Стоит дозор, пылает и кипит,
Мечи, щиты и ружья наготове,
Лазутчик ни один не пробежит,
Ведь строй нечеловеческою волей
 
 
Поставлен здесь. То сами небеса
Москву от злой заразы ограждают,
Горит, сияет стражья полоса,
В огне таком всё лихо погибает.
 
 
Командующий армией зори,
Царь Солнце – повелитель жизни,
Своей любовью город оградил.
Такой должна быть и любовь к Отчизне.
 

Москве

 
Ты раньше для меня была огромной
Холодно-непреступной и чужой,
Для скромной, тихой жизни непригодной,
Высокоультрамоднозвезднозлой.
 
 
Твой аккомпанемент такой был мощный,
Что голос мой тонул и умирал,
В твоих «аллегро» содрогалась площадь,
Да, что там площадь мир от них дрожал.
 
 
Москва, Москва, я разве ожидала,
Что жизни путь меня с тобой сведёт,
Назад три года я тебя не знала,
Точней как город знала, но не тот,
 
 
Не тот, который мне теперь открылся
С кипящей красотою неземной,
В нем словно дух богини растворился
С ранимою и чистою душой.
 
 
И та душа огромная, как солнце,
С потоком нескончаемым тепла,
И если кто к потоку прикоснется —
Готов гореть в нем до конца, дотла.
 
 
Но мне горенья лишнего не надо,
Я счастлива, что мы близки с тобой,
Меня ты слышишь – это мне отрада,
Ты мне даешь заботу и покой.
 
 
Ты укрываешь нежным одеялом
Своих немолодых и сильных рук,
Ты новой жизни путь мне указала
И помогла мой победить недуг.
 
 
Москва моя, чудесная, родная
С зеленым строем парков и садов,
С церквами белоснежными, из рая
Летящими над крышами домов.
 
 
Стекло, бетон, проспекты и развязки
Мне не милы, но больше не страшны,
Я наслаждаюсь русской доброй сказкой,
Которая зовет из старины.
 
 
Ты жизнь во мне и радость воскресила,
Благодарю за то, что я жива,
За всё, за всё, что ты мне подарила,
Земной поклон мой, славная Москва!
 

Елене

 
Если б знала ты, как мне тебя не хватает
В этом городе шумном, где часто – дожди.
Мостовые истории здесь оживают,
В облачении света на них снизойди.
 
 
Мы побродим с тобой по просторам, аллеям,
Посидим в нашем сквере в ажурной тени,
Разговорами душу друг другу согреем,
С возвращением наверх только повремени.
 
 
Я тебе расскажу, как я много узнала,
Ты расскажешь – в каких побывала краях,
Вспомним, как покоряли в метро перевалы,
Как толкались на лестницах в очередях,
 
 
Как позли черепахами в людных потоках,
Как учились дышать, измеряя шаги,
Как бодрили друг друга в волнениях, тревогах
И спасали от злобной гнетущей тоски,
 
 
А потом закружимся в стремительной пляске,
Оживая как будто весною цветы
И поверим, как дети в волшебную сказку,
Зазвеним, запоем, исполняя мечты.
 
 
Мне, подруга, тебя сильно здесь не хватает,
В этом городе шумном красивом большом.
Твое сердце по вольным просторам летает,
Помаши мне с небес теплым мягким крылом.
 

Сыну

 
Извини, что мы неидеальны,
Что не так, неправильно живем,
Что доходы наши минимальны,
Мал наш дом и не шикарный он,
 
 
Не хитры и не пронырливы, не можем
Покупать и тут же продавать,
Не имеем виллу, яхту, доджа,
Нечего в аренду нам сдавать,
 
 
Телефоны наши устарели,
И компьютеру уже семнадцать лет,
Как же счастливы мы были, что сумели,
Для тебя его купить за наш бюджет,
 
 
Одеваемся, конечно, не по моде,
Музыку мы слушаем не ту,
Заставляем помогать нам в огороде,
Создаем все время суету,
 
 
Часто мы назойливы бываем,
Глупые вопросы задаем,
То мешаем, то не понимаем,
В общем, постоянно «достаем».
 
 
К сожаленью, нас не выбирают,
И не учат нами быть нигде,
Нас на небесах распределяют
Только в ТАМ понятной череде.
 
 
Но поверь, тебя мы очень ждали,
Защищали, сон твой берегли,
За тебя всегда переживали,
Любим и любили, как могли.
 

Благословите матерей

 
Благословите матерей своих, сыны,
За вечный бой за вас, благословите,
За битву яростней любой войны
И жарче пекла в солнечном зените.
 
 
За то, чтоб вы могли спокойно спать
И в колыбели и на ложе у любимой,
Им, матерям, приходится дрожать
За каждый вдох, чтоб были вы хранимы,
 
 
Чтоб ни один нежданный супостат
Не потревожил ваш покой и ваше счастье,
И все светила, что в окне горят
Потухли б во вселенной в одночасье.
 
 
Сраженья матерей вам не слышны,
Не говорят о них в военных сводках,
Победы, пораженья не видны,
Они сгорают в беспощадных топках
 
 
Седых времен. Ни званий, ни наград
Не создано для матерей за эти битвы.
И день, и ночь они пред господом стоят
И произносят за своих детей молитвы
 
 
И даже слабые, в болезненном плену
В атаку двинутся они без промедления.
И не дано на свете никому
Остановить тот бой хоть на мгновение.
 
 
Мать – щит, прочней любой стены,
Застывшей намертво в железном монолите.
Благословите матерей своих, сыны,
За вечный бой за вас, благословите.
 

Рождение

 
Вьюга нещадно стегала окно,
Лампа светила, но было темно
В маленьком доме у тихой реки,
Печь остывала, уняв огоньки.
 
 
Трудно и страшно, коль помощи нет,
Чаду являться впервые на свет.
Снежный туман поглотил небеса,
Спрятал дорогу, поля и леса.
 
 
Шепчет молитвы уставшая мать,
Чтобы Всевышний послал благодать,
Чтоб ослабела холодная мгла,
Милость скорее младенцу пришла.
 
 
Снег прекратился, и воздух застыл,
Луч звездный окна в дому осветил,
Стало спокойно. И радость зажглась
В сердце у женщины. Жизнь родилась!
 

Радость

 
Знаешь, Мария, во мне живет человек!
Кто он? Какой? Пока я сама не знаю,
И ничего о нем еще не понимаю.
Я для него – еда, тепло и ночлег.
 
 
Знаешь, он постепенно во мне растет.
Я ощущаю, как он потихоньку дышит
И веселиться, пенье мое услышав,
А иногда и сам для меня поет.
 
 
Крошечка эта заботится обо мне:
Утром, почти с рассветом, меня разбудит,
Завтрак заставит съесть на огромном блюде
И поведет на воздух к густой сосне;
 
 
Если расстроюсь – слезы мои утрет
И запретит на зло обращать внимание;
Горечь, обиды, пустые переживания
Все перемелет и по ветру разнесет.
 
 
Он открывает неведомый мир любви,
Я о которой даже не помышляла —
Так глубоко в сплетении она дремала,
Всё ожидая чудо-вспышку внутри.
 
 
Милая Дева, как я жила без него,
Счастье стараясь в вихре сует нащупать,
В поисках разных плотов, ковчегов, шлюпок,
Не понимая, что разным бывает Арго.
 
 
Радуйся, Матерь Святая, вместе со мной!
В радости этой – чистый венец творения,
Наше великое небом предназначение.
В этом вселенной и мира земного покой.
 

Люди – вестники

 
Шагаем мы по времени вперед
На ощупь, с опасеньем озираясь,
Не ведая, что в будущем нас ждет,
Гадая, оступаясь, ошибаясь.
 
 
Неистово в тот край стремимся мы,
Который в мыслях сами сочинили,
А с противоположной стороны
Плетутся встречные, они там были.
 
 
Те встречные вещают нам о том
Событии, что жадно мы желаем.
И будет счастьем, если мы поймем,
О чем нас вестники предупреждают.
 
 
Случайные? А может, вовсе нет?
Известно – встреч случайных не бывает.
Я думаю, что в вестниках ответ —
Зачем от нас грядущее скрывают.
 

Серо-желтое

 
В сумрачном домике серого города,
В серенькой комнате, в сером бетоне
Жили прозрачные ангелы холода,
Вечно-замерзшие в хмуром каньоне.
 
 
А на вершине из желтого бисера,
В желтых домах с золотистою крышей
Ангелы жаркие – миссис и мистеры
Жили в довольстве, прозрачных не слыша.
 
 
Были даны всем пристанища временно
Перед уходом в обитель заветную,
И искушения, где будут проверены
Души их на чистоту бессуетную.
 
 
Об испытаниях вовсе не ведая,
Ангелы жили судьбою удавшейся:
Желтые вкусно и сытно обедали,
Всем и во всем были располагавшие,
 
 
А у прозрачных в душе замороженной
Помыслы были – взлететь на возвышенность,
Стать там горячими и желтокожими,
В бисере ярком и фасом напыженным.
 
 
Шли, ускользали года и столетия,
Рушились, строились цивилизации —
Ангелы жили таким же соцветием,
Только менялись модификации.
 
 
Жизнь погрузилась в сплошные диффузии,
Души покрыли стремления суетные,
Так чистота и осталась в иллюзиях,
Труден экзамен в обитель заветную.