Читать книгу: «Белые пешки»

Name: Белые пешки
Author: Екатерина Звонцова
ISBN: 978-5-00116-885-0

Шрифт:

* * *

Пролог Посмертья

Все началось с кофе. С адски горячего кофе, который мне из ада и доставили. Ничего нового, туда ходит с нашего Перекрестка чертовски удобный грузовой лифт.

– Сливки, сахар и… белые ушные пробки? Я ничего не забыла, ангел мой?

Женщина моей жизни – она же коллега моей мечты – такая трогательная, когда демонстративно игнорирует смертные словечки. К ее белокурым волосам, перетянутым алой лентой, фигуре нимфы и чистым голубым глазам истинного чудовища это высокомерие идет.

– Маршмеллоу, демон мой. На Земле этот зефир зовут «маршмеллоу», на планетном поясе Магелланова Облака – «икихари о до-до», а вот на Луне Водолея…

– Я зову его «белые ушные пробки». И мне вообще не до этого. Тебе, кстати, тоже.

Тогда-то я и заподозрил, что влип, но слов сразу не нашел. С глубокомысленным «э-э-э» стал вылавливать из бумажного стаканчика белые сладкие кляксы, а Гонни – Гонерилья, она всегда тяготела к Шекспиру – следила за мной, как ястреб следит за не очень сообразительным зайцем. Которого даже есть страшно: вдруг заразный?

– Быстр-рее, – прорычала наконец она. – И приведи себя в приличный вид, Руби.

– Чего? Да я и так!.. – В знак протеста я качнулся на камне, где сидел, и продемонстрировал ей свои безукоризненно начищенные желтые ботинки. – И так!.. – Пригладил начес. – Красавчик!

Но она не впечатлилась, только приподняла тонкие зачерненные брови.

– Лорд скоро придет. Точно не хочешь причесаться хоть раз за месяц?

– Ой.

Если она хотела, чтобы я притих, то я притих. Удовлетворенная, она присела на камень рядом и сделала глоток из своего стакана. Тройной эспрессо без намека на сахар, черный, как ее жизнь, да еще с лимонной цедрой. Мерзость, даже грешников таким не поят.

– Насколько скоро и зачем? – опасливо спросил я. Не для того ждал кофе, чтобы сейчас втянуть его, как бешеный слон хоботом, за пять секунд, это должно было быть что-то про «спокойное присутствие в моменте».

– М-м-м, – стройная нога Гонни пнула камешек, он испуганно отлетел куда дальше, чем позволяли законы физики. – Не знаю. Так, слушок. Ну наверное… наша планета опять в дерьме? По-моему, ожидаемо.

С этим сердитым замечанием она уставилась вдаль, на бесконечный серый пейзаж. Я посмотрел туда же, но подсказок не заметил. Камни как камни, шпили как шпили, туман как туман. Обычное Посмертье, наше рабочее место уже несколько веков. Ничего нового, только приветственная небесная надпись из сотен пестрых огоньков горела сегодня как-то… нервно. Мигала, рябила. Игнес-фатуи пора заменить: видимо, устали.

«Умерли? Не расстраивайтесь! Вы в надежных руках».

Не то чтобы лозунг утешал всех свежих покойников, но руки у нас правда ничего. Гонерилья – демон высшей пробы, а я ничего так ангел. Строго говоря, мы так не называемся, но хочешь работать с землянами – говори на их языке. Так что Ангелы и Демоны. И все эти «Ну да, ну да, вам в лифт, но это ненадолго, Ад не так плох, там много нескучных бесов». Или «Поздравляем, вас ждет Небо, но, пожалуйста, предупредите любого курирующего психолога, как только почувствуете пресыщение и выгорание». Или «Реинкарнация – пока не опция, но заявку можно будет подать через соответствующий отдел после реабилитационного срока». А по итогу…

– Да господи, что опять не так? – проворчала Гонерилья в пустоту, и я задумался над тем же вопросом.

– Революции, войны… идут? – Я выудил из кармана ежедневник и принялся его листать, поставив кофе у ног.

– В штатном режиме.

– Избранные рождались?

– Давно не было.

– Ведьмы расшалились? Динозавры? А может, пришельцы?

– Ру-уби, – простонала она, прикрывая лицо ладонями. Я видел: она ого-го как расстроена, а не просто нервничает. – Динозавр тут только ты. А нашей планете даже глобально воевать в перспективе только через несколько десятилетий. Мы должны вступать в относительно мирный период, процветать и благоденствовать, а тут…

– Ауч, – я убрал ежедневник и отпил кофе снова. – Ну ладно. Не парься пока. Лорд придет – и расскажет, во что мы вляпались. А может, и наоборот, похвалит.

Она шумно выдохнула. И мы уныло замолчали, уткнув носы в стаканы.

Перекрестков много – почти у каждой планеты свой. Наш никогда не хватал с неба звезд¹, но и жаловаться было особо не на что. Земля… нормальная. Ну немного склочная и вспыльчивая. Да, пренебрегает уборкой мусора и здоровыми отношениями. Да, там случаются вещи, от которых глаза лезут на лоб. Но везде случаются. Судя по тому, что болтают коллеги, нам даже повезло: как минимум у нас никто не читает мысли и не восстает из мертвых (если последнего не хочет Лорд). И пусть мы не образец осознанности, это место трудно не любить. Всех этих писателей, выворачивающих реальность наизнанку при помощи всего-то ручки, и заводчиков ярких горластых петухов, и булочников, пахнущих так, что их самих хочется съесть, и вот тех типов, которые выдумали водяной пистолет, золотые зубы, бас-гитару, туалетную бумагу в рулонах, шоу про Скуби Ду, бальзам «Звездочка», блюда из лягушек, генетический код и липучие желтые листочки для офиса, – надо же было до такого дойти! Мне нравятся и те, кто просто доил коров, разгребал докладные, чинил электроплитки, а потом уезжал в горы, записывался на конкурс певцов, грабил банк. Или не уезжал, не записывался, не грабил, а всю любовь отдавал колючему кактусу и толстой трехцветной кошке. Нет, правда, люди забавные. Мне трудно понять коллег рангом повыше, которые привязываются к ним, как к хомячкам или лабораторным мышкам, но иногда не привязаться невозможно. И вот…

– Где все-таки они накосячили, как думаешь? – теперь завел пластинку я.

– А вдруг мы? – Гонни кисло посмотрела в свой стакан и выплеснула остатки его содержимого на соседний камень. Камень предсказуемо загорелся. – ЧЕРТ!

– Да нет, нет… – Я сжалился и лениво бросил зефирку в огонь. Он погас. – Чего мы-то? Аккуратно всех принимали и провожали… – Я снова покосился на сверкающую надпись под низкими серыми облаками. Она замигала лиловым. – Ну вроде.

«Умерли? Не расстраивайтесь». Проще сказать, чем сделать; да, люди болезненно реагируют на свою смерть и не сразу понимают, что поменять уже ничего нельзя. Вечно просят что-то передать маме, фанатам, коту, соседям, врагам… В общем, бывают проблемы. Так что настрой Гонерильи я понимал. Она еще перфекционистка, любит идеальные показатели. Особенно психует, если Лорд… Лорд…

– Вдруг он будет меня ругать? – жалобно и яростно одновременно спросила она, и я едва не хрюкнул просто от злорадства, но даже поправлять не стал.

«Меня-я-я». Нас тут двое вообще-то, и я не так бесполезен, как ей кажется. Мои шутки-прибаутки и всякие там «Добро пожаловать, без паники, эти рога на моей голове накладные, с корпоратива прошлого остались, зато смотрите, какой у меня блокнотик с корги!» успокаивают некоторых бедняг. Но такая она, Гонни. Самовлюбленная и гиперответственная – гремучее сочетание.

– Расслабься, – вяло попросил я. – Ну… немного. – Я подумал еще чуть-чуть и предложил: – Отвлечемся пока, что ли? Расскажи мне какую-нибудь кулстори.

– Какую-нибудь что? – раздраженно переспросила она, подбросила стакан и сожгла его взглядом. Это она так стрессует. Пока не жжет коллег, все хорошо.

Я предусмотрительно прижал свой стаканчик к груди.

– Может, еще что слышала там, внизу? Как делишки у… исправляющихся и неисправных?

– Не знаю. – Она поджала губы, и я понял, что неосмотрительно врезал по больному. – Ты же знаешь, меня там не любят за то, что я блондинка. Демоны не должны быть блондинами и особенно блондинками, значит, со мной что-то не так.

– Это расизм, – назидательно поднял палец я. – И наверное, немножечко сексизм.

– Плевать, – отрезала она со вздохом и явно опять собралась замолчать.

– Ну… – Я покосился туда, куда недавно она сама столь вдохновенно глядела, – а в городе? Вроде бы ты там много зависала в последние смены, от работы отлынивала…

– Пошел ты, – тут же заершилась она. – Работаю я побольше тебя. Как в лифт кого-то загонять, так «Ой, Гонни, вот тебе плеть, а у меня лапки!», или как ты там говоришь, а как мне сходить съесть бургер, посмотреть кино и покататься на трамвайчике…

– Однажды ты каталась на трамваях, ходила на «Семнадцать мгновений весны» и ела бургеры неделю, – беззлобно напомнил я. – Бог со мной, но как тебе не надоело?

Гонни пожала плечами. Ожидаемо она не выглядела виноватой.

– Мне там нравится. Там спокойно. Там… понятно. И не надо закатывать глаза.

Что, правда закатил? Да, наверное. Все-таки очень мы разные, и хотя кадры вроде нас почти всегда подбирают по принципу «два сапога из разных коллекций» или даже «сапог и тапочек», я никак не привыкну. Гонерилья холодная злюка, а я заноза в заднице. Она помнит в лицо едва ли не всех со времен чумы Юстиниана, а я забываю лица за пять минут. Она про деньги и показатели KPI, а я про прикольные сувениры, которые отжимаю у тех, кто мне особенно нравится. Или вот: она любит Город Мертвецов, а я не выношу.

Нет, серьезно. Трамваи и бургеры правда ничего, но в остальном серость. Затхлая серость, каким еще может быть место, куда отправляются неопределившиеся? Ну, вот те, кого рано слать на Небо, жестоко – в котел, а гениальности, дающей пропуск в Безымянную Столицу – готовить к жизни юные, еще не рождавшиеся души, – нет? Один наглый тип, несколько веков назад ухитрившийся украсть наши методички и состряпать книжный бестселлер, назвал Город Мертвецов мелодичным словом «Лимб»². Так вот, в этом Лимбе, который возмутительно многие покойники по итогу выбирают как ПМЖ, со скуки можно умереть повторно. Хотя… в забегаловках крутят Элвиса, а в кино, кроме любимых начальством «Семнадцати мгновений» есть «День Сурка», «Искатели», «Мальтийский сокол» и «Гарри Поттер». Больше, правда, ничего – в надежде, что хоть так мертвый народ не будет засиживаться. Но засиживается все равно, ведь это удобно – когда не надо ничего выбирать и можно уложить в дрейф собственную душу.

– Проклятые, – сказала Гонни, отрывая меня от мыслей.

– Не ругайся, – машинально осадил я, но по новому тяжелому взгляду запоздало сообразил: упс.

– Ты что, не слушал? – железным голосом спросила она. – Сам же просил кулстори.

– Э-э-э… – Похоже, я задумался слишком глубоко.

– Ангел мой… – примерно таким тоном обычно обещают оторвать уши и сделать из них патчи для глаз. Но поколебавшись, Гонни смилостивилась. Все-таки Лорда ждем, а он не любит насилие. Никак, не зря сам разгуливает в обличье красивого хиппи. – Я тебе тут рассказываю про потрясающего парня, которого встретила пару веков назад. Представь себе, капитан дальнего плавания! Очень дальнего. Глаза красивые-красивые, плечи… – Она размахала руками что-то очень солидное. – Только вот. Проклятый из-за одного поступка. Помотался немного в Городе, но вскоре оказалось, что дальше ему пути нет и сам он ничего решать не может, вот и отправили его обратно на Землю. В надежде на какие-то новые обстоятельства.

– Угу, – вздохнул я. Многие «потрясающие» (по мнению Гонерильи) парни – как правило, пираты, ковбои, гангстеры или чокнутые ученые – заканчивали так, и никакие «обстоятельства» не давали им дорожку в рай. – Земля пухом. Вода. Или что там?

– Сволочь, – беззлобно бросила Гонерилья и лягнула меня каблуком. – А по мне, так это неправильно. Он был неплохим человеком. Он…

Я с хлюпаньем втянул в себя остатки кофе и последние зефирки. Теперь Гонни скривилась, закатила глаза, но призвать меня к приличиям не успела. А сам я не успел и причесаться: теплый ветерок растрепал начес еще безбожнее. Стакан в руке превратился в саженец оливы, который, стоило мне его выронить, шустренько пустил корни прямо в камнях нашего унылого плато. Последняя зефирка застряла в горле, я закашлялся.

– Ага, – бархатно пропело что-то в воздухе. – Вы-то мне и нужны.

Не считая зеленых насаждений и обогрева, Лорд как всегда появился без помпы – ни голубей, ни вспышек, просто тихо нарисовался рядом и хлопнул меня по спине. Выглядел он буднично: длинные русые волосы, щетина, странным образом делающая свежее лицо еще моложе, потрепанные джинсы и запыленные кроссовки в самый раз для ежеутренних пробежек. Может, он и бегает по облакам и астероидам, кто знает. Загадочная личность этот сын Большого Босса, один прищуренный взгляд серо-голубых глаз чего стоит. «Знаю, что облажался, но прощу». Никто больше, даже сам Босс не умеет так смотреть.

– Мой Лорд, – предсказуемо выдохнула Гонни, хорошо хоть ниц не пала, но с камня подорвалась. И покраснела, и расцвела, и разве что ладошки к щечкам не прижала.

– Не «мой», а наш, – хмыкнул я. В этот раз меня не лягнули, при Лорде можно было всерьез решить, что у меня самая милая и покладистая коллега на свете. Вот что краш животворящий делает. – Ну… привет, что ли? Чем обязаны?

Лорд сложил пальцы шпилем и прошелся вдоль той россыпи камней, которая служила нам стульями, столами и всем, что есть в приличных земных офисах. Не то чтобы нас что-то не устраивало, нет: так у всех. Бумаги заполнять не надо: одна вспышка звезды, несколько реплик, вежливое указание в нужную сторону – и работа сделана, следующий! Время тянется не хуже фунчозы, так что авралов и очередей тоже не бывает, даже когда люди вдруг умирают массово… в общем, если Лорд вдруг пришел просто с инспекцией и сейчас спросит, всем ли мы довольны, буду кивать. Так я решил, но он спросил другое:

– Войны… революции… рождения уникальных людей… идут?

– В штатном режиме, – заученно повторила Гонерилья, не сводя с него глаз голодной кошки.

– Хорошо. – Он поднял голову к мигающей надписи. Вздохнул, чинить почему-то не стал, хотя мог бы, и снова повернулся к нам. – Лиловый… плохо. Но это ненадолго. Я с новостью, мои дорогие Гонерилья и Рубироуз, – он назвал нас полными именами, да еще так проникновенно и мягко, что я окончательно понял: влип капитально, и никакой кофе с зефирками этот стресс не снимет. – Завтра у вас снова стартуют «добавочные поколения». Соответственно, будут сюрпризы. – То ли мы ментально совпали, то ли он и прежде был тут невидимый и за нами следил, но он кривовато, хотя и по-прежнему солнечно усмехнулся. – Ведьмы… динозавры… пришельцы… что вы там еще любите?

Вопрос – риторический, впрочем, – повис в воздухе, а мы переглянулись. Не найдя реакции лучше, я смиренно вздохнул, вынул из кармана тот самый ежедневник, по которому недавно выверял потрясения, и подкинул в воздух. Гонерилья его так же смиренно сожгла взглядом. Лорд рассмеялся.

– Ну-ну. Не нужно так драматизировать.

Он сложил руки шпилем снова, и я зацепился взглядом за покрывающие их шрамы. Мда, невесело… шутки шутками, а «добавочные поколения» – это даже для меня, любящего разнообразие, невеселый сигнальчик. Сигнальчик «Будешь работать как ишак все следующие лет сорок». Сигнальчик «Жопа! Приключения! Жопа!»

– Везде? – безнадежно уточнил я, и, к моему облегчению, Лорд покачал головой.

– Да нет, в нескольких странах, где сейчас и так много всего меняется. Будет… закономерное продолжение: новому времени – новые люди.

Новые люди. Ну да, да, примерно так. Опция «добавочные поколения» для того и существует – чтобы насытить застоявшееся пространство революционерами, колдунами, гениями, спасителями, творцами всяких красивых и полезных штук… Так-то они сами рождаются в нужном количестве, но бывает, что-то застревает и из перспективной души вырастает не столь перспективное существо: либо другие мешают, либо сонастройка обстоятельств у разных отделов сбоит, либо мало ли. Тогда-то «добавочных» и запускают. Хотя не только. Бывает, что…

– Насколько новые? – вкрадчиво уточнила Гонерилья. Даже она, настроенная к Лорду лояльнее всех лояльных, хмурилась. Скорее испуганно, чем сердито. – И не хотите ли вы случайно…

– Нет-нет. – Лорд в шуточном страхе приподнял ладони, тоже все в шрамах. – Что я-то там забыл, у меня на ближайший век все командировки распланированы, ну только если будут какие-то исключительные обстоятельства…

Мне не понравилось, как он это произнес. Вот тем зыбким тоном, из-за которого на месте «если» мерещится «когда». Я понадеялся, что не прав, хотя логика была: еще одна опция «добавочных поколений» – под шумок с ними к смертным иногда пробираются… несмертные. Те, которым по тем или иным причинам нужно вмешаться. Кто порой принимает такие решения сам. Вроде мелких богов или охотников из Шестого отдела. За Лордом по молодости такой кейс был, и не за ним одним. Ничем хорошим не кончилось, люди… не так чтобы терпимы к тому, чего не понимают, кого-то и на кострах в свое время сожгли.

– Ясно, – только и сказал я. – А… зачем?

Теперь и Лорд нахмурился. Но что поделать, в отличие от Большого Босса, взгляд «Начальство не спрашивают, начальство слушаются» ему недоступен, пока или вообще. Так что я не стушевался, наоборот, заулыбался как можно шире и начал перечислять:

– У нас в одной стране правительство сменилось без танков. Другая от страшного оружия собирается отказываться. Еще две враждующие подружились. Все вроде…

– Да, – перебил Лорд. Нетипично для него, он обычно дослушивает. – Земной департамент молодцы, и вы молодцы. Я все знаю. Но дело не в этом.

– А в чем? – Я закусил губу. Ох не нравилось мне все это. – Что-то форсируете?

Так тоже бывает, да, с отстающими цивилизациями. И у нас разок было, ну когда люди застряли в том самом увлечении кострами, тяжелыми доспехами и игрой «Кто дольше не помоется». Пришлось их немножко пнуть. Но сейчас вроде все наладилось.

– Нет, – снова покачал головой Лорд, и наконец я понял: он абсолютно точно не даст сейчас конкретных ответов. Все-таки начальники все одинаковые. – Просто поверь, так будет лучше. У нас есть… старые долги и проблемы. Первые нужно в ближайшей перспективе отдать, а вторые решить. Я устал ждать. Это мой выбор.

Мутно звучало. Я пожалел, что сжег ежедневник. Гонни грустно посмотрела на пепельный след у наших ног.

– Что мы упустили? – все, что она выдавила. Вот-вот начнет просить прощения.

Лорд покачал головой и сказал то, от чего мне захотелось спрятаться… да хотя бы за крошечное оливковое деревце.

– Не вы. Я. Но разбираться придется людям.

Гонерилья облизнула губы. По лицу читалось: «Засыплю вопросами и не отстану». Я ее поддерживал. Под ложечкой противно сосало, съеденные зефирки ворочались внутри, словно собирались зажить собственной жизнью. Но ничего спросить я не успел: оглядев нас особенно пристально, Лорд деловито опустился на камень с видом «А теперь вспомните, что я важная птица». Ему это даже шло: куда чаще он похож на стеснительную булочку.

– Ну что… – устало спросил он, – может, кто-нибудь принесет мне кофе? Только не из Ада, пожалуйста, от него сплошная головная боль.

Надпись над его головой – «Умерли? Не расстраивайтесь…» – приветливо мигнула. Опять лиловым. А мне вдруг показалось, что «головная боль» была какой-то метафорой.

Теперь я знаю, что оказался прав, а лиловый – это очень плохо.

Пролог Земли

Тетрадь общая. А4. 120 листов, клетка.

Правило первое: чужие секреты – это чужие секреты.
Правило второе: не забирать Сокровище из Дупла.
Правило третье: не исправлять. Лучше не будет.

– Тут же будет и личное всякое. Так что не смейте!

– Спорим, Ника, что ты первая же нарушишь собственное правило? А так по рукам.

– Какой ты вредный, Максик. Ника никогда не нарушает правила, тем более собственные. Я знаю ее с пеленок. И я такая же.

– Ну-ну, Марти.

– А ты не ухмыляйся, Крыс! Такая же, такая же!

– А давайте, когда она заполнится, спрячем ее в капсулу времени и зароем… Чтобы лет через сто кто-нибудь правда-правда нашел и прочитал? Я в кино такое видела.

– Что за дичь эти капсулы, Ась? У нас их никто не закапывает, это все на Западе.

– А вот и не дичь. Серпентинка говорит дело. Лёв, ты у нас самый престарелый и умный. Подбрось мне парочку аргументов.

– Oh well. Египтяне возвели здоровенные пирамиды – и остались в памяти поколений. Средневековые европейцы построили огромные соборы – и остались в памяти поколений. А что останется от нас, переселяющихся во всякие интернеты? Небоскребы развалятся. Электронные тексты не сохранятся. Бумага истлеет. И что будет? Древние с пирамидами – Средневековье с храмами – огромная дыра нашего времени? Дыра в виде нас? Сашка, Дэн, my fucking geniuses, am I right?³

– Да! Если мир еще будет стоять, если люди не разучатся читать, им будет интересно! Какой ерундой мы страдали!

– И Вселенная будет держаться крепко.

– Крепче, чем на самом лучшем скотче.

– Тогда давайте попробуем.

Ну привет тебе, человек будущего. Хотя не уверен, человек ли ты. Удивительно: двести-триста-четыреста лет еще не прошли, а мне уже любопытно, кто ты: парень, девчонка, разумный зеленый слизень, горячая крылатая инопланетянка или огромный робот, прилетевший уничтожить Землю. Если последнее, то хорошо подумай, приятель. Тут здорово.
Раз ты читаешь это, значит, мы мертвы. А может, повзрослели. А может, ты вообще участковый, которому пожаловались на странных личностей, регулярно ошивающихся у старого дуба и прячущих что-то в его дупле? Да-да, этого самого дуба на детской площадке, у него еще ствол кто-то покрасил в синий. Если так, привет тебе от одной из нас, тоже из органов. И каждый из нас гарантирует: на этих страницах нет ничего опасного.
Только записи про нашу жизнь. Наш город. Глупости в наших головах.
Однажды нас не будет, не будет и тебя. Как не стало ацтеков, этрусков и Атлантиды. Некоторые писали на глине и хрупких свитках – и все пропало. Некоторые не писали вообще – от них ничего не уцелело. Теперь ученые даже сомневаются в их существовании. А мы не хотим, чтобы в нас сомневались. Мы есть. И пока пишем, даже немного верим, что будем всегда. Кто знает?
Макс, Ника, Ася, Марти, Лева, Саша, Дэн, Крыс. 26 апреля 2006 года

* * *

Тетрадь в темной шершавой обложке лежала в дупле, пахла клеем и старой бумагой. Широкие клетчатые листы с нерасчерченными полями пустовали, все, кроме одного.

Пока.

Арка 1. Девочки-амазонки, мальчики-паладины

01.05.2006. Максим Гордеев

– А все потому, – назидательно сказал Зиновий Радонский, мешая в стакане дешевую бесхитростную «Кубу Либру», – что «Бараний клык» – нервный узел мира. Так и записывай, умник. Прекрасное начало для вашей повести, или что у вас там? На.

Максим не стал спорить. Просто отпил из стакана и снова взялся за ручку.

Что у нас там. Правда, было бы глупо начинать в другом месте. Третий год ходим сюда по вечерам, а иногда и днем. Это наш штаб (если думать о нас как об отряде), салун (если думать о нас как о ковбоях!) или даже второй дом (если по сути). Насколько может быть домом такая, прости, Зиновий, дырища. Ой, что это я? Обещал же себе писать красиво, как большой автор. Ну ладно, попробуем с другого бока.
Дубль два. Разводим пафос, и никаких дырищ.
Зеленый вокзал в асфальтовом венке транспортных колец – особенный. Под здешним мостом не живут тролли и феи, но чудес хватает. Например, тут словно никогда не спят. Днем и ночью вокзал шумно дышит человечьими потоками, поездами и надеждами. Здесь правит западный ветер. Он дует в Европу вопреки всем страшным сказкам о ней, дует от Минска до Венеции.
Наверное, я понимаю, почему «Бараний клык» именно тут, на Белорусском, а не на Казанском, Курском или, прости господи, Савеловском. Вот есть такие загадочные порталы: тихо-мирно прячутся в коридорах, а потом раз – выпрыгивают на тебя, и ты уже там. Типа… последний мостик между квартирой, купе и неизвестностью. Да, Зиновий, дружище, ты прав. Не это ли узел мира? Особенно учитывая, что сваливают от тебя в прекрасные места: Париж, Вену, а то и Ниццу. На вот тех самых трансъевропейских ветрах.
Хотя все равно представляю, как люди с тебя офигевают. Идут такие по галерее магазинов, книжных и кафе, ежатся от кондиционеров, вдыхают кофейную вонь из-за чистых стеклянных дверей. А в конце, перед самым выходом на перроны, вдруг покачивается под потолком деревянная табличка, где выжжено изображение огромного барана. И вместо двери – черная, почти театральная портьера, к которой только руку протяни.

Макс поднял глаза и начал грызть ручку: опять, опять кончились слова, да что ж такое. Все-таки быть первым ужасно, нужно было отдать это право кому-то еще, у кого язык лучше подвешен… ан нет! «Кто писатель? Ты писатель». Писатель, блин… В Великолепной Восьмерке было как минимум две писательницы помаститее, но они прямо сейчас, хихикая, попивали винишко на другом конце стойки под бдительным присмотром курсантки академии МВД, ведьмы, химика, медика и художника. Макс вздохнул.

– Ты пей лучше, – пробасил Зиновий и пододвинул стакан к нему поближе, потом потер лысую, как бильярдный шар, голову. – Чего? Прокрастинируешь?

Макс едва не расхохотался: ну откуда в лексиконе братка – а Зиновий выглядел как типичный браток – подобное слово? И ведь без запинки выговорил. Не скажешь, что большую часть времени беседует с сомнительными личностями или разнимает драки, вспыхивающие у дальнего бильярдного стола. Что может взять двух ругающихся за шеи, ласково столкнуть лбами до кровавых мальчиков в глазах, а потом столь же ласково плюхнуть на стулья и каждому вручить по стакану крепкого. Что его уважают даже уголовники и милиция, раз до сих пор не заставили ни дверь поставить, ни изъять из меню крепкий алкоголь, ни дробовик – может, сувенирный просто? – снять со стены над стойкой. И вот…

– Ничего я не прокрастинирую. – Макс грустно посмотрел в тетрадь, на свой крупный почерк. – Не знаю, о чем писать.

– Обо мнэ-э! – бармен гордо ткнул себя кулачищем-тыквой в грудь.

– О тебе уже есть и, думаю, еще будет.

– Тогда о них! – Он махнул на остальную компанию. Белокурая головка Аси сияла на фоне черных грив Марти и Ники. Лева хохотал так, что зубы едва не светились. – Вы в конце концов… для чего затеяли-то это? Вести общий дневник? Только для потомков?

– Не думаю, – признался Макс, но осадил мысли, как норовистых коней.

– Вот и не думай, а пиши, – важно заявил Зиновий и удалился: кто-то из новоприбывших очень хотел излить ему душу.

Проводив его взглядом, Макс и правда глотнул рома с колой, в который раз страдальчески вздохнул и склонился над страницей. На самом деле… идея у него была. С чего начинается книга? Время, место действия и… герои?

В душе не знаю, что и кто должны тут быть первыми. Может, суровая Ника с роскошной фигурой Лары Крофт и потомственной тягой ловить преступников? Или бестия Марина-Мартина-Марти, с которой они вместе росли и которая на «ты» как с разной паранормальщиной, так и с черными готическими шмотками? Или моя Ася-Асёна-Серпентинка, чьи хвостики в стиле принцессы из «Бременских музыкантов» – просто свет в конце тоннеля, а игра на саксофоне божественна? И вообще, почему сразу дам вперед? Может, первым должен быть я? Макс Гордеев, «мастер, спортсмен и ученый», ха-ха-ха? Это Марти – любительница творчества Стругацких – так меня окрестила, смешав трех героев «Экспедиции в преисподнюю». И это никак меня не характеризует, так как на следующий день она обозвала меня петухом. Нет, с себя начинать точно не комильфо. А вот дамам можно и уступить.
В умных книжках по писательству советуют давать героям пару метких характеристик, а не размазывать описания на километровые абзацы, – чтоб читатель не уснул. Выше я попробовал, так и продолжу. Последняя дама из нашей Великолепной Восьмерки, которую я пропущу вперед, – Сашка. Сашка Пушкина, да-да, так ее и зовут, не сомневайтесь, это не псевдоним. Сестрица моя духовная – русая, кудрявая и в знак мира во всем мире носящая на голове зеленую ленточку. А еще пишет. Сказки пишет… и эх как пишет…

Макс поднял глаза и, кажется, поймал Сашкин взгляд. Не понял, так ли это: подруга отвернулась, они с Асей опять чокнулись пузатыми бокалами с рыжим грузинским вином. У Марти был такой же. Крыс забрал его, хлебнул и перекосился так, будто в него плюнули.

– Ма-акс, иди уже отмечать! – повернулась Ася; голос ее колокольчиком прозвенел в пьяном прокуренном гвалте. Сердце привычно екнуло от нежно растянутой гласной.

– Да-да, я дописываю! – уверил он и опять заставил себя сосредоточиться. Вздохнул: нет, правда, надо было доверить первую запись Пушкиной. Та никогда не боялась неправильно подобранных слов – и может, поэтому с легкостью подбирала нужные.

Сашка, в отличие от меня-дурака, правда ухитрилась вырасти в классного автора. Все доводит до конца, а сюжеты словно с неба берет. Кстати о «с неба»! Асёна и Саша тут написали сборник, «Сказки Заблудших Душ», основанный на их снах, и победили с ним в конкурсе. Летом напечатают. Интересно, когда мои курочки станут звездами, они задерут носы? Здесь должна быть минутка зависти, меня-то не печатают. Но это глупо, я слишком верю в моих курочек (ай!). И к тому же – эй, бедные мои незаконченные, сто раз переписанные книги про космонавтов и рыцарей-эльфов с кошмарными ошибками… – чего меня печатать?
Пока я не самозакопался, переключусь-ка на особей посимпатичнее и поумнее. На Дэна, например. Данилу. Нашего Левитана. Почему Левитан? Это первый художник, которого я вспомнил. Я вообще в художниках не разбираюсь, но Данька талант. И удивительно, как талант умещается в таком… эльфийском теле. Но Дэн не обидится, если я даже ткну его пальцем и посоветую: «Иди качайся, рисовальщик». И не нарисует на меня шарж с ослиными ушами. Это болтовня, что художники – существа мстительные. Некоторые почти святые. На святого он похож: спокойный и упорный. Чего стоит один факт: каждый день Дэн встает в шесть утра, чтобы к занятиям добраться в Москву от Наро-Фоминска. А после школы еще работает в художественном магазине. Носится как бельчонок, но будто и не устает. Впрочем… художники. Кто знает, на каких батарейках они работают?

– Hey, dude⁴. – На плечо легла тяжелая теплая рука; первым в поле зрения попал хромированный «Ролекс», поймавший корпусом свет из потолочного окна. – Меня тут парламентером позвали. Мы же празднуем издание девчонок, нет?

Макс прикрыл текст ладонью, поднял голову и внимательно посмотрел в темные глаза Левки, полуприкрытые длинными каштаново-рыжими патлами. Лева оправдывал свое имя: рычал даже сейчас, когда говорил максимально дружелюбно.

– Да-да, я тут… экспозицию делаю, вот.

– Что? – Широкая, почти прямая бровь приподнялась. Левка был химиком-фармацевтом, с литературой общался формально. Тем более с литературным мастерством.

– Это, знаешь, такая штука, из которой ты узнаешь общую обстановку в книге.

– И какая у нас будет обстановка? – Лева покосился на тетрадь. Опасливо немного.

– Огонь-пожар! – пообещал Макс со смехом и дернул плечом. Левка понял, ладонь убрал. – Сейчас вот тебя увековечу и Кира, остальные все есть уже…

– Жду. – Лева деловито скрестил на груди руки, но глаза отвел – стал наблюдать то за посетителями, то за птицами, пролетающими над окном.

Оно в баре было необычной формы – в виде то ли розы ветров, то ли звезды. Большое, светлое, всегда идеально чистое, хотя, сколько Макс помнил, в баре никто не устраивал генеральных уборок. Зато он почему-то не сомневался: на плане вокзала этого окна нет. А может, нет и самого «Бараньего клыка».

Что ж, мою любовно выстраиваемую четвертую стену беспощадно ломают! А значит, я нагло нарушу порядок и расскажу о Леве, хотя он примкнул к нам последним. Но раз поговорили о Дэне, как не сказать о Леве?
И как только они поладили? Во-первых, один Ленский, другой Ларин, но это спишем на каверзы Сашкиного курчавого предка. Во-вторых, один – художник, другой – сын владельца холдинга, производящего лекарства, иммуноповышающие йогурты и биодобавки. Однажды Лева получит всю эту махину. Но дело в том, что Лева не любит получать, он любит добиваться, а интересуется чем угодно, кроме бизнеса. Отсюда в семье «буржуинов проклятых» вечные разборки: акула побольше, акула поменьше, а мамы-акулы, чтобы всех успокаивать, нет.
Гадать, почему Левка с Дэном дружат по-особому близко, можно вечно, чем и занимается Ларин-батя, Самуил, мать его, Иваныч. Но вы посмотрите на них. Дэн – худой, белобрысый, в вечно измазанных краской джинсах. Левка – по-львиному лохматый, с трехдневной щетиной, не то байкер, не то панк. Черная брутальная куртка – вещь, которая его батю особенно раздражает: он сам до золотых бандитских 90-х носил ее в походы. Сизиф (это погоняло Ларина-старшего поминает иногда отец Марти и его коллеги из ОВД) не любит вспоминать советское прошлое. Акулы вообще стараются не вспоминать времена, когда не имели зубов.
Ладно, расфилософствовался опять. Пора заканчивать. Осталась одна неординарная личность, которую так просто, в двух словах, и не опишешь. Кирилл Романов. Он же Крыс.
Что о нем сказать? Странные глаза цвета красного дерева и цинизм, цинизм, цинизм. Вот правда, он не обидится. Впрочем, однажды моя мама, литературовед по образованию, сказала: «Все врачи – гуманнейшие на свете циники, и Чехов тому первый пример». С Антоном Палычем я знаком не был, но в отношении Кирилла, который будущий врач-реаниматолог, точняк. Он вообще вроде… клевый. Его любит Марти. И он любит Марти. Я их отношения не совсем понимаю, с другой стороны… может, у такой «дружбы с привилегиями» свои фишки. Я-то консервативен. И так или иначе люблю всех друзей. Пусть и без привилегий! Вот как-то… так. Боже, уже хочется все переписать.

– Так, я тебе перепишу, – мрачно изрек Лева и закрыл тетрадку. – Пошли. Oh my God, неужели и я вот так буду тужиться?

– Ну кто тебя знает, – философски изрек Макс. Он-то давно понял: Левкина «негуманитарность» не порок, и пусть читает он избирательно, рассказчик из него мог бы выйти крутой. – Может, ты полюбишь наше Сокровище.

– Сокро-овище… – вздохнул Лева. – Сокровище – это лекарство от рака и ВИЧ.

– Которое еще изобретать. – Макс слез с барного стула и в который раз с неудовольствием вспомнил, что смотрит на Левку снизу вверх. Шириной плеч он друга превосходил, как, впрочем, и всех остальных, кроме Ники, а вот ростом был на третьем месте с конца. После Аси и Саши. – В общем, это… будешь вторым?

– NO! – Левка широко махнул рукой. – Я как-нибудь потом. И явно не сегодня.

– Угу. – Макс перехватил тетрадь под мышку и первым зашагал через толпу. Поймав взгляд Аси, расцвел: – Мои курочки? Простите, что задержался!

Задержался, правда. Зато все больше надеялся, что из затеи правда что-то получится. Не для потомков. Скорее для них самих. Великолепную Семерку из того самого вестерна объединяло большое общее дело. А Великолепную Восьмерку объединит дневник.

03.05.2006. Ника Белорецкая

Мы. Раздражало всегда это слово, что-то в нем есть от коровьего мычания. Жизнь так устроена, что почти любое «мы» превращается в «я», стоит запахнуть жареным. И я это знала с детства. Поняла, еще когда мать, волчица наша гордая, свалила к новому ёбарю в Германию. Подцепила его в каком-то театре, а он возьми да и влюбись всерьез, так всерьез, что теперь детей у них трое. Родня ее быстро от нас отвалилась, у папы никого не было. Только я и осталась.
Как, оказывается, трудно вести дневники: мысли, о которых не подозревал, просятся на страницу вместо нормальных, да еще из памяти лезет всякое. Я стреляю лучше, чем пишу. Тройка за сочинение – предел. Ну, была. Пока я не свалила из школы после девятого. И правильно свалила, школа у нас дерьмище.
Так. Похоже, я придумала. Точнее, нашла. Не знаю, чего там от нас хочет Макс, но точно знаю, что читать про дерьмовые школы, всякую там травлю и прочее всем интересно. Может, и потомкам, если они случатся, будет?
Вот оно, начало всего. Когда мы пришли в 1-й класс, учительница кое-что про нас сказала. Завучу, в коридоре: «У меня вот в новом классе целых трое ментовских волчат…» Тоном не то «Блядь, за что?», не то «Бедные дети». Завуч только головой покачала. Я пересказала папе, он посмеялся. И отвел глаза.
«Ментовские волчата». Сначала я думала, нас двое: я и Марти. Но оказалось, Макс тоже, правда, отец у него не из милиции, а военный. Хотя для учителей все одно, для детей тоже. Чем больше взрослею, тем больше понимаю: так будет всегда. И «приличные люди погон не носят» тоже. Для мира без формы вся на свете милиция, прокуратура, армия состоят из злобных пришельцев. Или оборотней, да, скорее так. Рожающих ментовских волчат.
А завучиха вообще-то про нас не знала ничего. Не знала, например, что меня из садика вышибли, когда я пацана побила. Ебанутый был – раз в пару дней выпускал какой-нибудь чужой плюшевой игрушке кишки, загребал набивку пальцами и под рев хозяина бубнил: «Кишки-и, смотри-и». Ну а я что? Заломала ему руки и пообещала сломать. Ну да, мне года четыре было. Ну да, мои игрушки он не трогал, я только машинки любила, а машинки были неприкосновенны. А что? Теперь-то в академии, на предметах вроде криминальной психологии, я знаю, что правильно сделала. С игрушек многое начинается. А пацана я поймала, когда он нашел розочку от бутылки и решил повторить фокус с живой кошкой. С Джулькой нашей, которая при садике жила и рожать собиралась. Марти потом сказала: «Ты, может, лишила мир целого маньяка!» Я люблю порядок. Спокойствие. Тишину. И уничтожу все, что это нарушает. Всех тех, кто трогает других живых существ. Такая я, тоже ебанутая.
Ну черт его знает. Я зубрю как не в себя, но даже у профессуры моей пока нет ответа на вопрос, откуда маньяки – и просто жестокие люди – вообще берутся. Вроде «Все от семьи», а вроде не всегда. У Марти вот папа, даром что тоже МВД-шник, как мой, – лапочка. И тетя Вероника – лапочка, я ее и своей мамой считаю, до сих пор помню, как она в перерывах между репетиторством и сеансами гаданий варила нам тыквенную кашу. Отпад был: она вся такая в образе ведьмы, с ногтищами и стрелками, с набеленным лицом помахивает деревянной ложкой, а параллельно кому-то по телефону объясняет про do, did, done. 90-е, ух. Всратое время. Вообще, наверное… хорошо, что папа, получив из садика свою «злобную гарпию» (то есть меня) и поняв, что ее (да-да, меня) надо днем девать куда-то, вспомнил об однокласснике. О папе Марти. И мы стали расти вместе. Нас так и звали – «МартиНика» и принимали за сестер: мы даже одевались похоже. Ведь одежду мне на папины деньги покупала тетя Вероника. А к чему я это вспомнила-то? А. Да. К тому, что Марти, при том что родители у нее добрые, стервозина. Это я любя, но все же.
Короче, ментовские волчата. Слова эти означали порванные тетрадки, разбитые носы, выброшенные в окно портфели. Мы еще не знали об этом, но нам сразу в школе не очень понравилось, все казались ну… тупыми. Кто-то читать едва умел, кто-то в носу ковырялся, кто-то верил в призрак Кровавой Училки и прочую хрень. Мы и не играли ни с кем, сидели на подоконнике и болтали – о мультяшках в основном, типа за кого из черепашек-ниндзя вышли бы замуж. Когда компанию стал составлять Макс, не помню. Подоконник казался высоченным, и Макс помогал нам туда влезать. Замуж за Лео или Рафа он не хотел, но в Эйприл О’Нил был немного влюблен, как все. Потом мы стали убегать на переменах во двор, играть в баскет. Макс стал нас провожать. Он всегда ходил один, отец за него не боялся. Помню, тетя Вероника однажды встретила нас у подъезда, пригласила попить чаю и, смеясь, заметила: «С таким кавалером я вас хоть в горы отпущу». Макс, видимо, запомнил: теперь увлекается скалолазанием.
Но насколько на него правда можно положиться, мы поняли только классу к третьему. Когда тупенькие детишки начали потихоньку превращаться в звезданутых подростков. Нет, я и про себя так говорю, но это факт.

– Машка-а, Машка-а!

Семенов остановился у парты, за которой Марти и Ника решали примеры из домашней работы. Наклонился, дыхнул мятной жвачкой в лица. Была продленка, классная отошла, задание подвернулось просто засада: ну кто сует в эти цифры столько скобочек и дробей? У Ники кипел мозг. Марти, которой явно хотелось отвлечься хоть на пару минут, смилостивилась и подняла глаза.

– Ку-ку, – голос у нее уже тогда был тягучий и низкий, хотя она еще не курила, – напомню для идиотов: я Марти. Что?

– Списать дай, – буркнул Семенов. – Машка.

Ника тоже посмотрела на него. Вечно так – всю продленку выцарапывает на партах слово «жопа», а потом клянчит домашку. Чтобы спокойно гонять мяч и пялиться в телик.

– Сам решай, – бросила она. – Времени еще полно.

Семенов сощурился. Он вообще-то был довольно симпатичным: светленький, плечистый, остроносый, всегда в чем-то спортивном, но чистом и опрятном. Да, он был мальчиком мечты. Пока не открывал рот.

– Не тебя, Белорецкая, спрашиваю, захлопнись, – осадил он.

Давно знал: у Ники не списать, она пошлет как пить дать. А вот Марти бывала добродушнее, пусть и сопровождала щедро раскрытую тетрадь неизменным «Ла-адно, тупым надо помогать». Но сейчас Марти среагировала предсказуемо: завелась. Как всегда, когда «сестренку» обижали. Она оглядела квадратное Димкино лицо, фыркнула и демонстративно закрыла тетрадь.

– Вали в туман. Эти дамы дают только джентльменам. И списать тоже.

В ряду справа кто-то радостно захихикал, в ряду слева по воздуху пронеслось тягучее «Ш-шала-ава». Ника все-таки прыснула: вот Марти, как сказанет, ухохочешься. Но вкрадчивый голос из-за спины мигом выбил смех из ее горла:

– Дима-а… Дим, ну так же нельзя. Ты правда тупица, что ли?

Алина Остапова сидела за спиной Марти и поглаживала длинную косу, перекинутую через плечо. Этим вычурным колоском Ника всегда любовалась, хотя Алинку не выносила. Он приковал взгляд и сейчас, все внутри зашлось от зависти: Нике вот кос не плели, хотя волосы тоже были длинные, густые, блестящие, да еще кудряшки. Коса день за днем напоминала: некоторые семьи полные, у некоторых девочек есть не только папа с пистолетом, который так занят, что его как бы и нет.

– Ась? – недопонял Димка и, похоже, хотел посоветовать захлопнуться ей тоже: знал, что Алина с математикой не дружит, ловить нечего. Но та, поймав Никин взгляд, с удовольствием закончила:

– Ты дай им денег. И они тебе все решат. У нас вся милиция так работает.

И снова эти звуки: хихиканье с одного бокового ряда, тягучее «С-су-ука» с другого, в этот раз ряды поменялись местами. Димка хмыкнул, а потом заржал в голос, так, что выпавшая изо рта слюнявая жвачка шлепнулась на тетрадь Марти. Точно на лицо зеленокожему Леонардо, выставившему навстречу невидимому врагу катаны.

– Ой, прости. – Димка сделал невинные глаза. Но не перестал ржать. – Это че, парень твой?

В этот раз предательски заржали на обоих рядах. Марти не повела ухом, с костяным перестуком опустила ручку на стол. Но жвачка, казалось, ее не волновала: обернувшись, она пристально посмотрела только на одну обидчицу – на Алину. Та усмехнулась:

– Чего пялишься, чучундра лохматая? Тоже не поняла?

«Чучундра» была за дело: Марти, как и Ника, носила длинные волосы, тетя Вероника их отрезать пока не давала. Говорила, что в них вся сила. Как у какого-то библейского, что ли, героя. Но волосы были пусть прямые, зато жесткие, густые. Правда, ведьминские. Марти расчесывала их на каждой перемене. Это не помогало.

– Да. Еще раз. – Говорила она мирно, даже слишком, и Ника уже догадывалась: это плохой знак. – Ну-ка, помоги тупым понять твои намеки. Мне, – она осклабилась, подняла изгаженную тетрадь и показала Алине, – и моему парню.

Как и всегда, Ника восхитилась ее иронией. Алина ничего пояснять не стала: ухмыльнулась, вынула из кармана десятку и помахала в воздухе. Пропела:

– На чипсы хватит вам обоим! Так что, примерчик решите?

Марти вздохнула и вернула тетрадь на стол, но только скрипнула зубами. Повернулась снова – и продемонстрировала два средних пальца. Ника решила добавить два своих, но не успела: Алина махнула купюрой у Марти перед носом, потом и перед носом Ники.

– Ну?.. – не унималась она. – Чипсы с укропчиком. Или с сыр… ААА!

Следующее, что Ника запомнила, – это хруст. Приятный такой хруст, с которым Марти, намотавшая чужой колосок на кулак, приложила Алину лицом об парту. Очень быстро, очень сильно, и тут же, вскочив, надавила ей на затылок.

– Мразина! – зашипела она. – Сопли свои лучше жри!

Раздался визг; на тетрадку и купюру потекла кровь. Алина задергалась, но освободиться не могла. Марти была невысокой, худой, но очень сильной. Вряд ли из-за волос. Просто родители давно купили ей шведскую стенку и гантели.

– Мой. Папа. Не. Берет. Взятки. – Пальцы Марти сжались крепче, она уже выдрала Алине клок волос. – Он всех спасает, поняла? И нет никакой «всей» милиции, есть разные милиционеры, нормальные и козлы, поняла? Повтори!

– Ой! – взвизгнул кто-то в боковом ряду.

– Эй! – воскликнул и Макс. Он, слушавший плеер и, похоже, успевший задремать, почуял неладное только сейчас, подорвался. – Марти! Ника!

Ника видела: у Марти стали холодные, пустые, незнакомые глаза, но не чувствовала привычного желания заступиться за «того, кого обижают». Скорее хотела обидеть сама. И обидела – Димку, стоящего столбом. Схватила жвачку, отлепила от тетрадной обложки и сунула ему в волосы. Была готова, что получит в челюсть, но не получила. Димка, кажется, ничего особо и не заметил, только отмахнулся. Ему было на что посмотреть.

– Ебанутые… ебанутые, – повторял он с нелепым восторгом.

– Повтори! Повтори! – требовала Марти, вдавливая Алинино лицо в парту, а та пыталась расцарапать ей лицо, но не дотягивалась.

– Брейк! – Подбежал Макс, схватил Марти в охапку, оттащил, приговаривая: – Тихо, тихо, Шредер просит пощады!

Грохнула дверь – Димка выскочил из класса. Остальные либо продолжали сидеть, втянув головы в плечи, либо подходили, собирались в гудящий злой кружок. Алина с трудом выпрямилась. Она хныкала, ее нос был здорово разбит, губы тоже. Капало на кофту, на юбку, на парту. Так же завороженно, как недавно на колосок, Ника смотрела на кровь и по-прежнему не чувствовала… ничего. Шутки шутками. Но сегодня они вышли на какой-то новый уровень, от которого тянуло блевать.

– Дура! – наконец обрела дар речи Алина и тоже вскочила, сжала кулаки. – Батя тебя убьет, да у него друзей на рынке нашем… – дальше ничего понять не удалось: Остапова закашлялась от попавшей в горло крови. Подбежала Умка – Лизка Наумова – и принялась вытирать ей лицо, подобострастно вторя:

– Да этих всех убьют рано или поздно! Или посадят! Или…

– Я папе скажу… – надрывалась Алинка. Ее коса тоже была в крови и напоминала теперь пожеванную веревку. – Вы нормальные вообще? Вы…

– А не он у нас наркотой на районе барыжит? – не выдержав, выпалила Ника. – Может, его посадим? И тебя с ним? По кругу пойдешь…

Алина задохнулась и рванулась из рук Умки.

– Да вас в клетки, вы ментовские волчата!!!

– Дай я ей въебу! – заорала в унисон Марти, пытаясь отпихнуть Макса. – Ну дай!!!

К счастью, сцепиться опять они не успели. Ника за себя не ручалась.

– Что здесь происходит? – На пороге появилась кругленькая запыхавшаяся Людмила Ивановна. Из-за ее плеча выглядывал Димка. – Это что, я вас…

Сама все рассмотрела. Охнула, навалилась на дверь и закусила ярко накрашенные губы. Наверняка вспомнила то, что сказала завуч. «Наплачешься». Ну правда, каково это, когда входишь ты в свой класс, а там все в крови? И десятка два злых или испуганных глаз.

– Марина, – собравшись, заговорила классная руководительница. Теперь она нервно расправляла невидимые складки на зеленой блузке. – Подойди-ка сюда.

Марти подошла: взгляд в глаза, гордо поднятая голова и дрожащие острые коленки. Кулаки то сжимались, то разжимались. Марти трясло. И Нику, приросшую к стулу, тоже.

– Это что такое? – Классная прижала руки к груди. – Ну что сегодня? То Белорецкая, то ты… что опять? С таким славным папой такие выходки…

– Алина сказала, что мой замечательный папа взяточник, – бесцветно ответила Марти. – Поэтому она сука.

– С-стукачка! – прошипела Умка. – Сама с-ука!

Людмила Ивановна молча уставилась на Алину. Поняла, что спрашивать бесполезно: та рыдала и истекала кровью. Остальные одноклассники тоже молчали, ничего не подтверждая и не опровергая. Быть просто суками было лучше, чем быть суками-стукачами – это правило усвоили все. И терпеть это дальше было невозможно.

– Ребят… – начала было учительница. – Ну как так…

– Да вы сами виноваты! – зло вмешалась Ника, вставая. – Вы первая нас так назвали. Волчатами, мы слышали! Почему вам… кажется, что с нами что-то не так?

– Я? Мне не… – заблеяла было она, но Макс ровно перебил:

– И если вам так кажется, зачем стыдить Марти ее папой? Это что вообще? Наши родители как бы родине служат, защищают всяких… – он произнес такое умное слово, что у Ники голова кругом пошла, – плебеев, а вы…

– На хуй пошел, – зашипела Остапова. Может, она тоже уже знала, кто такой плебей.

– Ребята, я… – Но тут учительница осеклась, заливаясь краской от шеи до ушей. Она никогда не умела врать и оправдываться, одна из немногих во всей школе, поэтому Ника ее запомнила. Если Людмилу Ивановну вдруг ловили даже на маленьком вранье, она просто краснела и теряла дар речи. Такое редко бывает со взрослыми.

– Слушайте. – Макс, похоже, совсем распалился. – Если мы какие-то «волчата», то вы – коровы, бараны и козы! – Он махнул кулаком в сторону Алины, потом со шмяком впечатал этот кулак в свою же вторую ладонь. – Заткнитесь уже, а? – Он вышел к доске и повернулся к классу. – Займитесь собой. Кто еще про предков вякнет – отпиздим!

– Гордеев! – схватилась за сердце Людмила Ивановна. – Ты… что за слова? Вон! – Она спохватилась: – И мать! Мать в школу! Какие плебеи, у вас еще истории не было!..

Но Макс, нисколько не смущенный, просиял и вдруг отвесил ей шутливый поклон.

– Историю лучше учить пораньше. Целее будешь. И умнее.

Он подошел к парте и сгреб в рюкзак Марти все тетради. Закинул его на плечо, подхватил сначала Никин портфель, а потом и свой и вразвалку направился к двери.

– Мои курочки? Гулять! Хотите мороженого?

И мы реально просто взяли и ушли под вопли, визги, слюни и сопли «плебеев». За нами так и закрепились «волчата», но докапываться до нас побаивались, выбрали тактику попроще. Нас не существовало. Как и Норки, звезды олимпиад по математике. И полной застенчивой Снежи, сочинявшей стихи. И Васьки, рисовавшего комиксы. Он рисовал здорово. Правда, заикался – и его дразнили дебилом. Так и жили. Дебилы, ботаники, жирдяи, волчата и «нормальные». Плебеи.
В пятом классе пришла Ася. Тихоня-музыкант с легкими, нелепо высоченными белыми хвостиками, перетянутыми детскими резинками hello kitty. Эти резинки с рынка орали о нищебродстве громче, чем тусклые свитера с катышками. Железняковы переехали с Урала. Переезд, видно, стоил дорого.
К тому времени в классе уже все произошло. Это в биологии называется «географическая изоляция». Ну, третий ряд состоял из ботанов, дегенератов и страшил. Там сидели, например, мы трое, Снежа, Вася, Дрыщ (Вова, маленький и бледный, какая-то болезнь сосудов) и жидовки (хотя и христианки!): Норка и Лорка Герц. В ряду было всего одно свободное место. За второй партой, рядом с Максом.

– Ребята, принимайте! – Анна Петровна, новая, еще почти не пуганная руководительница пятого «А», улыбнулась. Она держала смуглую, унизанную кольцами руку на плече невысокой блондинки в блузке и юбке. – Ася Железнякова, новенькая. Приехала к нам из краев изумрудов, аметистов, руд…

– Железяка! – тут же заржали в среднем ряду. – Руда – это ж железо, да?..

– Надеюсь… – у классной побелели губы, но она, стойко игнорируя вопрос, продолжила: – Ей будет тут хорошо, и она найдет друзей. Асенька, садись.

Девчонка испуганно заозиралась. Наткнулась на взгляд Андрея Шанского, Шакала. Тот плотоядно улыбнулся и ухитрился даже сидя изобразить пару возвратно-поступательных движений тазом. Алина и Умка захихикали. Четверо парней их поддержали. За всем этим с интересом наблюдали висевшие на желтых стенах портреты писателей. Гоголь хмурился, Пушкин сочувствовал, Достоевский осуждал. А впрочем, он все осуждал, без разбора.

– Ася, выбери место. – Анна Петровна прошла к столу и взяла журнал. Руки у нее дрожали. Ника видела это по тревожному переливу камешков в кольцах.

Казалось, новая классная ничего не сделает, только взглядом умоляла не быть скотами хоть раз. Ее нам и дали-то, потому что она преподавала уже пятнадцать лет, надеялись, что она-то нас усмирит. Не-а. Она неважно себя чувствовала с нами. Как на минном поле: где рванет? Кто кому сломает челюсть или подожжет волосы? Никогда не угадаешь!
Но это поначалу. Мы при ней расслабились, поняли, что ничего, в принципе, не поменяется. Можно как раньше: получать хорошие оценки и петь военные песни на праздниках, а под шумок бить друг другу морды и выдумывать обидные прозвища. Быть образцовым классом, где шесть отличников и всего один двоечник, – ну, в общем, во всем образцовым, кроме адекватности.
А зря. Есть штука в учителях, которая мне очень нравится, кстати. И кажется очень справедливой. Разок прогулявшись по минному полю дерьмового класса, они сами становятся минами. Такими же, как мы.

– Садись ко мне, свободно! – позвал девочку Макс и убрал на пол рюкзак.

Ася нерешительно прошла к нему. Присела на краешек стула, начала доставать из сумки тетрадку, учебник, старый пенал. Макс удержал ее ручку, покатившуюся с парты. Девочка случайно задела его ладонь своей и вздрогнула. Макс улыбнулся.

– О, железяка примагнитилась! – пропел Шакал. – Штаны спускай, Петух!

В лицо ему тут же прилетел учебник – от Марти, острым углом в щеку. И испачканная мелом тряпка – от учительницы, чьи кольца ярко вспыхнули в солнечном воздухе.

– Знаешь, что, тварь малолетняя? – устало спросила она, расправляя сухощавые плечи и вытирая руки о юбку. – Закрой-ка рот, а то тебе штаны спустят и выпорют.

– Плебей, – добавил Макс.

Над классом зазвенел привычный злой смех, и только Ася вжала голову в плечи.

07.05.2006. Саша Пушкина

Привет, тетрадка! Два имени, которые придумал тебе Макс, – Сокровище и бред-коктейль – тоже ничего, но я буду звать тебя просто «тетрадка». Не люблю я пафос. И слово «бред».
О чем бы таком тебе рассказать… Придумала! Сегодня же 7-е! 7 мая. Это знак. Семерка – мой амулет. По нумерологии, одно из главных чисел. И мама, и папа у меня родились 7-го – он в апреле, она в январе. А я родилась 9-го, в мае, но все равно. Люблю семерку. И расскажу я, тетрадка, о лете после 7 класса.
Короче. Когда я была мелкая, ну, поменьше, чем сейчас, я, как и многие знакомые, мечтала о крутом детском лагере «Остров приключений». Он выезжал на лесистый островок на Волгу. Каждую смену он превращается в отдельную планету, где можно бегать, устраивать дискотеки, плавать и веселиться. Нетландия, только вместо пиратов и фей вожатые и бобры.
Путевки были дорогущие, но школа дарила их лучшим ученикам. Узнав об этом, я с начала 7 класса поставила цель. Сократила годовое количество четверок с семи (роковая цифра!) до трех штук. Провела несколько праздников: все почему-то считают, что я создана быть ведущей. Ну и еще я выиграла пару районных соревнований по бегу, бегаю я, как говорила физручка, лучше страуса. И я получила путевку! Я почти всегда добиваюсь того, чего хочу. Ну если правда хочу, конечно. И если сама Вселенная мне говорит: «Давай, Санька, давай, тебе это надо!» А мне явно было надо. Ведь именно там, в лагере, я нашла Аську, Нику, Марти и Макса, в класс к которым потом перешла.
Смена началась с того, что нас разделили на отряды со смешными названиями: «куницы», «кролики», «медведи», «волки», «совы», «ласточки». Зоопарк расселили по корпусам. Знамена напоминали знаки факультетов в «Гарри Поттере», только их было больше. Мне не одной так показалось, соседка, едва мы заселились, сказала: «Интересно, а Слизерин есть? Слизерин – это самые гады». Гадов мы тогда не нашли, все казались милыми. Здесь я бы пошутила, что мои гады ждали меня впереди, но они – мои гады, особенно одна гадючка, которая точно все прочтет, – меня сразу побьют!
На самом деле шучу, конечно. Просто вот это – почему я сюда так рвалась – стало понятно почти сразу, на первом же крупном событии «Острова». Это было традиционное ориентирование: ну, вожатые завели всех глубоко в лес, дали каждой группе по компасу и по карте с маршрутом и удалились к берегу реки – как говорили знающие, «бухать». А нам предстояло пройти чащу, несколько оврагов, бурелом и найти флаг с эмблемой отряда. Глава нашего, одиннадцатиклассник, очень хотел побыстрее присоединиться к вожатым, там вроде была его девушка. В результате оказалось, что карту он второпях держал неправильно. Мы забрели в болото. К тому времени уже стемнело.
С этого обычно и начинается все самое интересное. Так и вышло.

Саша прихлопнула комара на коленке и перепрыгнула на очередную кочку.

– Антон! Танька! Нам же сюда!

В ответ – только тяжелый всплеск где-то далеко и пара «ку-ку». Стараясь удержать равновесие, Саша оперлась на деревянный шест, но он тут же начал уходить в жидкую грязь. Болото недовольно забулькало, точно сетуя: «Не буди меня, не буди-и».

– Э-эй?! – позвала Саша еще раз. Продолжая держаться одной рукой за шест, она достала из бокового кармана рюкзака фонарик и посветила вокруг. Никого. – Вот блин!

Шест уже утоп наполовину. Саша выдернула его и снова посветила фонарем, выбирая кочку понадежнее. Один из широких бугорков, поросших черникой, привлек ее внимание. Она оттолкнулась, прыгнула… и нога провалилась в холодную мерзкую топь. Хлюп!

– Вот бли-и-ин… – Саша выронила фонарик и наугад ткнула шестом вперед.

Нащупав почву, попыталась подтянуться и поняла, что вторая нога тоже теряет опору. Решив не тратить силы на вопли и не задумываться, насколько болото глубокое, Саша налегла на шест посильнее. Ну-у, она же спортсменка! Захрустели ломаемые кем-то ветки, но затем все снова стихло. Видимо, лесные духи не сочли такую неуклюжую спортсменку достойной помощи. Ну и козлы!

– Ничего, партизаны справлялись – и я справлюсь… – пробормотала Саша, сосредоточенно выдергивая ногу из грязной жижи. Она пока не паниковала, только очень сердилась на нелепость всего происходящего. – Вот же… Антон… чтоб тебя…

– Справишься, – ответили вдруг ей, и с довольно близкого расстояния. Ветки хрустнули снова, и совсем рядом нарисовалась фигура. – Ну или… хех… утонешь!

Лесной дух? Тогда у духа была железная хватка: Сашу взяли за подмышки; от неожиданности она даже не успела испугаться и повторить «вот блин» в третий раз. Ее уверенно потащили вверх. Она выпустила шест и совсем успокоилась: от спасителя вполне по-человечески пахнуло жевательными конфетами, чем-то вроде «Скитлз».

– Ну… привет, а? – заговорил спаситель. Оказавшись на твердой почве, Саша попыталась рассмотреть его, но без особого успеха: парень как парень, на полголовы выше, широкоплечий, в непромокаемой куртке. – Все хорошо?

– Да, спасибо. – Она попыталась очистить кроссовки, но тщетно: они теперь сами напоминали грязные кочки. Спохватилась: – И вообще спасибо, я правда чуть не повторила судьбу Лизы, то ли Бедной, то ли Бричкиной. – Она вгляделась в него еще раз. – Ты кто? С лагеря?

– С лагеря, ага, – закивал он и оживился. – Я Макс! – Помедлил. – «Зори», кстати, тоже люблю, вещь мировая! А вот Карамзин усыпляет.

Невольно Саша улыбнулась: в ее классе парни не то чтобы любили читать, максимум – осиливали краткое содержание. Подумала еще раз. Нет, она точно не помнила этого Макса. Она вообще мало с кем пока успела познакомиться, как-то не клеилась дружба, хотя обычно Саша легко со всеми ладила. Она утешала себя тем, что все дело времени. Это же тяжело – вливаться туда, где многие давно друг друга знают.

– Потерялась? – сочувственно уточнил Макс. – А мы того, отдыхаем. – На последнем слове он прихлопнул комара на руке. Получилось грозно.

– А где все наши? – не поняла Саша. – Уже с вами?

– «Наши» – относительное понятие! – философски изрек Макс.

– Ну, команды… – растерялась Саша.

– А-а, да фиг знает! Наверно, еще ориентируются. – Прозвучало довольно снисходительно, как «малыши резвятся». Макс потянулся, убил еще одного комара и как ни в чем не бывало предложил: – Ну, почапали?

– Куда?.. – теперь растерялась Саша. – Надо же дистанцию продолжать.

Но его это, судя по скептичному «Хм…», явно не вдохновляло.

– Не. Давай лучше посидишь с нами, посушишь кроссовки, перекусим… – Не дожидаясь даже кивка, он вручил ей фонарь и взял за другую руку большой шершавой ладонью. – Тут можно споткнуться, посвети. И это, не навернись.

Ну, он хоть не собирался исчезать, как леший, это радовало. Да и в обуви хлюпало так, что Саша решила правда послушаться – не хватало еще заболеть! Макс явно был опытным лагерником. Умнее казалось пойти с ним, чем искать остальную команду наудачу.

Лес спал, влажно поскрипывая ветками и вздыхая порывами ветра, – точно почесывал себе во сне бока. Бормотали лягушки в топи, шелестели листья. В остальном была тишина, и Саша с Максом шли, не нарушая ее. О чем думал парень, Саша не знала, а сама гадала, к какому отряду он может принадлежать и почему все-таки пренебрегает правилами. Все вон с картами бегают, знамена ищут, а ему… пофиг? Она даже решилась спросить об этом, но не успела: впереди замаячил теплый рыжий свет, послышались голоса. Девчачьи вроде, несколько. Такие же уклонистки?

– Кто там? – спросила Саша, пытаясь через заросли разглядеть фигуры у костра.

– Мои курочки! – радостно и громко сообщил Макс, смахивая кустарник с пути. – Две курочки-чернушки и одна курочка-хохлатка!

Одна из фигур сделала резкое движение – и в парня полетел кусок коры. Он уклонился, снаряд упал в траву. Удовлетворенный приветствием, Макс потопал на поляну, Саша за ним. Костер горел бодро, плюясь в небо снопами искр. Отблески плясали на траве, на стволах деревьев, на лицах сидевших у огня девчонок. Их и правда было трое.

– Мы думали, ты заблудился, – строго сказала та, которая кидалась корой. – «Курочки», блин… Детский сад, трусы на лямках!

Она устроилась, подложив под спину рюкзак, а сейчас приподнялась на локте. На поляне было светло, и Саша разглядела: глаза у нее темно-зеленые, а ресницы длиннющие, угольно черные. Накрашенные или свои? Вообще красивая: высокая, с кудрями до поясницы. Выглядела на шестнадцать, старше остальных. Особенно из-за груди, которая… которой… как с такой живут вообще? Бегают, например, или спят?

– Ма-акс, где ты был? Мы же волновались! – Это пролепетала вторая девочка, кутавшаяся в свитер. Ее высокие светлые хвосты колыхались при каждом движении. Серые глазищи остановились на Саше, девчонка открыла рот для нового вопроса, но Макс уже уселся рядом и начал отвечать на первый:

– Я занимался работой, которая не нравилась еще Маршаку.

– Чего? – не поняла та, но рядом тут же раздался хрипловатый голос:

– Ох, нелегкая это работа – из болота тащить бегемота. Только это не Маршак, это Чуковский. И бегемот на бегемота не похож.

Третья девчонка сидела ближе всех к костру и жарила сосиски на шампурах. Она обернулась и улыбнулась тонкими, ярко накрашенными губами. В зрачках играло пламя, придавая острому лицу безумное выражение. Впечатление довершали встрепанные, жесткие темные волосы и худые руки с непропорциональными кистями. Инопланетянка какая-то, бр-р. Внешность броская… вот ее Саша вроде видела, но когда?

– Да, правда, Макс, это еще кто, из какого отряда? – лениво поинтересовалась первая девушка, садясь и откидывая за плечо прядь. – Диверсантка? Барсучка? Сова?

Ну хоть кому-то тут еще было дело до разделения на команды и дистанции!

– Я куница, – подала голос Саша. – Привет. А вы все кто?

– Ласточки, – отозвалась та и сощурилась. – Что ты здесь делаешь, палишь нас, что ли? Мы же сейчас тоже должны мерзнуть в потемках с этими идиотами.

Она явно наезжала. «Идиоты…» Саша смутилась и хотела ответить, что никого не палит, а идиоты скорее те, кто не соблюдает правила вожатых и разводит в лесу костры, но не успела: за нее вступилась «инопланетянка», добродушно попросив:

– Никусь, ну расслабься уже, а? Не пугай человека, это новенькая, наверное. Ты от своих отбилась, да, куница? – Она отодвинулась от костра, начала снимать сосиски и раскладывать их на куске фольги. – Есть хочешь? Устала? Я вроде тебя уже видела где-то, не? Ты не из 363-й школы? Как тебя зовут?

Ух как она тараторила. Саша выгребла из потока слов вопросы, представилась и подтвердила:

– Вообще да. Я учусь в седьмом «Б», в 363-й.

Девчонка без удивления кивнула.

– А мы из седьмого «А».

Вот тут я выпала, помню. «Адские ашки»! Ух, многие мои одноклассники ненавидели их, и учителя, и завучи. Говорили о них мутно, наша классная, Сюзанна Геннадьевна, попросила к ним не приближаться после того, как на замене они довели ее до слез. «Колония и психбольница», – бормотала она, капая себе валерьянку. Что я знала про ашек? У них была успеваемость лучше, чем у нас, а еще они, как всем казалось, здорово пели на праздниках. Правда, здорово: до сих пор помню их «Нам нужна одна победа», на 9 мая того года, мурашки по коже от голосов, будто эльфы или призраки. Но тут хорошее заканчивалось. Ашки дрались и ругались; их девочки, самые богатые, стебали всех, кто плохо одевался; мальчики до всех домогались, а еще были какие-то (если б я знала!) «ментовские волчата, которым всех лупить можно!» Ну… такое. Мы с ашками и не общались, отлично дружили между собой, параллели сторонились, хотя несколько наших парней забили их парням стрелку из-за Сюзанночки… судя по их расквашенным лицам на следующий день, зря.
А я вот не вникала, даже в лицо ашек особо не запоминала, кроме Марти: она так красилась и одевалась, что трудно не заметить. А теперь вот: сидят рядом, предлагают мне сосиски!

– Я Мартина, – оживленно продолжала инопланетянка, явно не замечая, как Саша насторожилась. – Ну, по паспорту Марина, но я с детства привыкла, поэтому можешь звать меня Марти. Вот это, – она кивнула на сердитую подругу, – Ника. На самом деле она добрая, просто замкапитана. Это Ася, она зайчик и наш свет, – она указала на светловолосую девчонку. Та робко улыбнулась. – Ну и Максик, наш Пэтух. Вечно всех спасает, хохмит и вообще страшно бесит общественность.

«Пэтух», потянувшийся за сосиской, подмигнул. В свете костра Саша наконец рассмотрела лохматый ежик русых волос и серо-голубые глаза, прямой нос и невыразительное, но живое лицо. На шее висел крестик. Саша вспомнила почему-то одну из любимых книг, «Алые паруса». В издании было много картинок, даже портрет Грея. Тот утонченный аристократ мало напоминал Макса, но Саша-то видела Грея другим. Грей в ее воображении был похож на этого веселого парня. И хотелось улыбнуться ему в ответ.

– Ты замерзла? – сочувственно нарушила тишину Ася, и Саша очнулась от наваждения. – Дрожишь… сними кроссовки, поставь к огоньку.

Нет, не скажу, что они сразу мне понравились и я поняла: ага-а, вот мои друзья до гроба. Ничего подобного. Подумала я другое. Ника – задавака, смотрит противно. Я позже поняла, что другого выражения лица у нее почти не бывает – из-за тяжелых век, глубоких глаз и четко очерченных губ. Ася – пугливая тихоня, чего она жмется к Максу, боится, что украдут? Я еще не знала, как ей трудно заводить друзей. А Марти странная. Ведьма с летающей тарелки. И чего на троих один парень? Симпатичный, конечно, но один. А с другой стороны, «адским» мне никто из них не показался. Я вообще не уверена, что ад существует, а если и существует, вряд ли из него вылезают, чтобы ходить в школу. И я решила присмотреться. Посушить кроссовки. Поесть. Смело взяла сосиску, нереально вкусную и пахнущую елкой!

Марти была в сережках-ключиках. Их латунные спинки ловили блики костра. Она перехватила задумчивый Сашин взгляд и сказала:

– Людям почему-то нравится этот символ – ключ. Даже если они понятия не имеют, какой замок этот ключ открывает. Может, просто надеются, что хоть где-нибудь такой замок есть и за дверкой лучше, чем в окружающем дерьме. Забавно, да?

– Наверное, замок правда есть, – неловко пробормотала Саша. Она удивилась, что разговор так резко повернул в какое-то философское русло.

– А ты так уверена, что за дверью что-то хорошее? – Марти прищурилась.

– А ты уверена, что плохое? – Саша потерла лоб. Она плохо понимала в абстрактных дверях.

– Я всегда верю в худшее. Так удобнее жить, меньше разочарований. – Марти улыбнулась, полезла в рюкзак и извлекла сначала термос, потом стаканы и, наконец, бутылку и штопор, которые вручила Максу: – Ну, кому что? Кагор хороший, крымский.

– Мне чай! – попросила Ася. – Вдруг еще кто-то придет, а мы тут…

– Пьянствуем, – хохотнул Макс, продолжая жевать и передавая открытую бутылку обратно. – Аська трусиха! Марти, мне винища. Как подлинному Цезарю!

– Сам ты!.. – обиделась Ася, и Саше стало ее жалко. – Я просто… ну…

– Нет уж, давайте сначала разберемся. – Ника продолжала рассматривать Сашу как врага народа. Вот ни капельки не расслабилась, пусть и отвлеклась на еду. – Скажи, с тобой есть кто-то еще? Что ты здесь забыла, на болотах? Их же вообще нет в маршрутах.

Теперь и остальные уставились с любопытством. Ух, только бы не прогнали. Но, похоже, они просто ждали какую-нибудь увлекательную историю.

– Да наш главный – придурок просто, – честно ответила Саша, шевеля пальцами ног: носки тоже сняла, положила к огню. – Я вообще не знаю, где все остальные. Наверное, уперлись в другую сторону. Я заблудилась.

– Наоборот, это они лошары, собаки Баскервилей на них нет! – рассмеялась Марти, передавая ей стакан с вином. – Ну давай!

Саша торопливо отказалась:

– Спасибо, я много не пью. А почему наоборот?

– Так лучше? – Мартина одним глотком осушила стакан наполовину и снова протянула. – Ну, для согрева, как мой папа говорит! Если что, я без герпеса и ВПЧ.

Было неловко: опять они все пялились, будто экзамен какой-то принимали. Саша решила больше не выбиваться и сделала глоток; кагор оказался сладким и правда согрел. Но горло защипало, сразу захотелось водички.

– О-ой! – Если вино такое, то водка-то какая? Зато экзамен «зачли»: Марти и Макс заулыбались, даже Ника оттаяла. Саша прокашлялась и торопливо закусила вино сосиской. – Так почему наоборот-то?

– Потому что вожатые бухают на левом берегу, в полукилометре отсюда, через опушку, – сказал Макс, с удовольствием вытягивая ноги. – Вы кругами ходили. Так специально маршруты строят, чтоб подольше шастать. Но есть и короткие, пусть сложные, пути. Вроде этого, через топь. Мы его давно отыскали.

Саша повертела головой, пытаясь хотя бы понять, откуда пришла. Нет, темно уже.

– Отлично, куницы опоздают и не найдут флаг, – заявила Ника злорадно.

– Не, последними будут медведи, как всегда! – возразила Марти.

– Я бы поставил на кроликов, – прокомментировал Макс. – У них Белкевич капитан, а он даже в баскетболе кольцо свое забывает.

– А какими будут ласточки, если вы вообще не проходите маршрут? – резонно поинтересовалась Саша, но Ника только фыркнула:

– А ласточки всегда будут первыми, Саш. Мы ездим на «Остров» уже третий год, а капитанша Катя – девушка вожатого Яши. Флаг мы нашли за пятнадцать минут.

– И где остальные ласточки? – допытывалась Саша. В каждом отряде было человек по восемь. – Надеюсь, не утонули, как я могла? – Она неловко засмеялась.

Ника и Марти переглянулись. Кажется, им было забавно объяснять простые вещи.

– На берегу, – пояснил за них Макс. – Мы привыкли, что команды блуждают долго. Сейчас еще посидим и пойдем туда, начнут подтягиваться волки и олени. А когда все допрутся, будем топить проигравшую команду в речке!

Все рассмеялись, предвкушая веселое зрелище, а Саша вздохнула. Если честно, ей и самой задание «пройдите маршрут и найдите флаг» показалось скучноватым. Теперь она и вовсе чувствовала себя глупо. Одни по болотам с мокрыми ногами бегают, другие вон, сосиски едят и вином запивают. Нормально разве? Честно?

– А вам не кажется, что тупо – такие соревнования делать? – спросила она. – А если что-то случится? Мы без присмотра ходим…

– Да не нагнетай, все всегда путем! – Макс пожал плечами. – За всеми смотрят на самом деле, и мы друг друга не бросаем! – Порывшись в карманах, он вытащил мобильник. Набрал номер и, дождавшись ответа, радостно забасил: – Алё, Яш, куницы, походу, заплутали, вышли кого, а? Одну мы, кстати, в плен взяли, че нам за это будет? Ниче? Обидно! – Он нажал отбой и снова развалился на траве. – Кайф! Весь лагерь бы так… не люблю самодеятельность. Всю эту пионерскую хрень…

С этим Саша была частично согласна. Если бы флаг хоть нужно было украсть у противника или сделать еще что по-настоящему соревновательное… а так? Хотя дальше обещали несколько больших и интересных штук вроде конкурсов на самое красивое ожерелье из шишек, самую крутую постановку «Питера Пэна» и самую большую пойманную рыбу. И лучшую лунную походку на дискотеке, конечно же. Она улыбнулась.

– Не валяйся на земле! – Ася сердито дернула Макса за руку.

– Хочу и валяюсь, нечего командовать, – вяло трепыхнулся он.

– Яйца отморозишь! – заявила она, и Марти дурашливо протянула: «О-о-о!»

Саша едва ее не поддержала: Асю она знала минут двадцать, но уже удивлялась тому, что слово «яйца» может сорваться с ее губ. Ася ткнула Макса в бок, и он все-таки поднялся, буркнув:

– Вечно ты ко мне пристаешь. Ну не будет у меня детей, тебе-то что?

Так я и поняла, кто в этой компании кому нравится. Нет, не скажу, что загрустила, я ожидала подобного. Это просто. Я не гений в психологии парней, но наверняка когда дружишь с тремя разными симпатичными девчонками, в одну неизбежно влюбишься… не знаю. Может, в универе мы изучим теорию вероятности, и я предложу преподу такую задачку. Самой мне ее не решить.

Марти вытащила из кармана пачку сигарет.

– Никто не против? – Она выудила одну и принялась прикуривать от костра.

– Ты куришь? Давно? – удивилась Саша. В «Б» никто еще не курил.

– Она пафосничает. – Макс зевнул и схватил очередную, кажется, пятую сосиску. – Выпендривается, короче. Хотя у нас многие по-крупному дымят.

– Не выпендриваюсь я. Расслабляюсь. – Марти затянулась и с наслаждением выдохнула дым к небу. – Ба-а-алуюсь.

И она улеглась на траву, закрыв глаза. Вид у нее стал более мирный: ни дать ни взять вождь команчей на отдыхе. С очень маленькой трубкой мира, но все-таки.

– Я еще съем, ладно? – Ника хищно впилась зубами в сосиску. – Они вау!

– Толстей, Ника, толстей! – хихикнула Ася и поежилась. – Холодновато.

Макс снял куртку и набросил ей на плечи. Она благодарно улыбнулась и прислонилась к нему. Высокий хвост защекотал Максу щеку, тот, фыркая, сдул его вбок. Саша почему-то засмотрелась на это зрелище. Что-то в нем было… почти киношное. Красивый кадр.

– Знаете, ребята, – снова подала голос Марти, – в такие вечера я понимаю, что иметь друзей прикольно. Да и жить вообще… ничего так.

Она все лежала и не сводила глаз с вылетавшего изо рта сизого дыма, почти даже не моргала. Вождь краснокожих явно впадал в транс и заговаривался. Ника, которой это не понравилось, подползла к ней, отобрала сигарету и, кинув в костер, строго велела:

– Хватит, подруга. Сядь, не кури, тебе еще рожать и все такое. Давай допьем вино.

Марти сморщила нос, но все же села и потянулась к бутылке.

– Макс, будешь?

– Не, – отозвался он, опять сдувая Асин хвост. – Хочу жить не только хорошо, но и долго, а для этого мера нужна в возлияниях!

Марти, хихикнув, разлила остатки вина пополам и чокнулась с Никой, затем слегка коснулась своим стаканчиком стоявшего рядом с Асей термоса.

– За нас. И за тебя, Сашка. – Девчонки, все трое, вдруг отсалютовали ей.

Саша как-то опешила. За нее еще никогда не пили, не считать же тосты взрослых на днях рождения? Тем более странно, когда за тебя вдруг ни с того ни с сего пьют незнакомые люди. Твои ровесницы. Твои странные ровесницы. И это было… приятно? Но она даже не успела пролепетать «Спасибо».

– Звезд много, – задумчиво сказала Ася, подняв голову. – Лето хорошее будет.

– Когда повзрослеем, перестанем смотреть на них, да? – Марти ответила невпопад, грустно и, вылив несколько капель вина в костер, добавила: – Жаль. – И как ни в чем не бывало принялась за сосиску. По подбородку потек блестящий жир.

– Хрю-хрю, – сказала Ася.

Мартина расхохоталась, запрокинув голову, а потом дурашливо завыла волком.

Разговоры у них тоже были странные. Не привыкла я к таким, только в книжках герои-подростки рассуждают о звездах. Бэшки мои чаще говорили о фильмах, о шмотках, о музыкальных группах и журналах. Эти ребята любили другие темы. Может, в ад их записали и из-за этого тоже? Тех, кто думает иначе, ведь часто боятся.

– А ты хочешь повзрослеть? – Марти убрала в рюкзак пустую бутылку и теперь, усевшись по-турецки и слегка покачиваясь, внимательно смотрела на Сашу. Она казалась пьяной – но только казалась. Скорее проверяла что-то.

– А что значит повзрослеть? – растерялась та. Не удержавшись, поинтересовалась напрямик: – Ты, наверное, взрослая, раз куришь и пьешь?

Мартина усмехнулась. Вряд ли обиделась, но взгляд у нее стал изучающий, колючий. «Ага, значит, будешь мне дерзить?» Не привыкла к такому, и друзья ее не привыкли: Макс даже рот приоткрыл. Но ответила она просто и неагрессивно:

– Наоборот. Это оттого, что я еще «рэбёнок», как говорит физик. – Она улыбнулась, раскинула руки с видом победительницы. Крайне довольной победительницы. – Я как раз смирилась, Сашка. Мы малявки, потому и правила нарушаем, и считаем это крутым. Не искать флаги, таскать в рюкзаках кагор, курить и трахаться раньше, чем в школе расскажут про никотин и половое воспитание. У каждого должен быть вот такой годок-два, на «перебеситься», так мама говорит. – Она сощурилась и пошла в ответную атаку. – Так что, хочешь? Быть большо-ой взрослой тетей?

– Не знаю, – честно сказала Саша. Она никогда об этом не задумывалась. – Я… ну всегда считала, что идет как идет. Повзрослею – что-то пойму, неважно, буду я этого хотеть или нет. А что-то понимать перестану. – Невольно взгляд обратился к небу. Оно правда было сегодня невероятно красивым. – Но про звезды постараюсь все-таки не забывать. Они ведь всегда рядом. Единственное, что всегда рядом.

– Я тоже, – сказал вдруг Максим. Саша поймала его серьезный взгляд, и краска прилила к щекам и ушам. Ох… – Все говно оттого, что забывают важное. Звезды. Или истории всяких Лиз.

– Хотелось бы мне быть так в этом уверенной, – покачала головой Марти. Она отчего-то вдруг расстроилась или напряглась. – А ты, Ника, как думаешь?

– Я думаю, – сказала Ника, откладывая шампур и вытирая губы, – что причина всего «говна» – человеческий долбоебизм. Забывать нельзя только про окружающих, про остальное – сколько душе угодно. А вообще, хорош пиздеть, а? – Она дотянулась до термоса и хлебнула чая. – Собираться пора, правда ведь спалимся.

Она была права: по ощущениям, времени прошло немало. Макс вытащил большую бутылку с водой и начал заливать уголья, Марти, Ника и Ася тем временем запихивали оставшиеся вещи в рюкзаки. Саша торопливо шнуровала кроссовки.

– Гоу! – скомандовала Ника, вскочив. – Пошли, куница!

Она двинулась вперед первой, Макс и Ася тоже ускорили шаг. Марти задержалась: подняла голову и посмотрела вверх. Саша услышала, как она тихо сказала:

– Однажды я буду совсем взрослая, буду сидеть на причале у моря и смотреть… и все будет не так. Возможно, совсем. Но я не забуду.

Звучало вовсе не романтично. Как-то жутковато и тревожно. Еще и ветер опять поднялся, Саша от него поежилась и обхватила себя руками за плечи. Марти тем временем сделала еще несколько шагов от костра и обернулась:

– Шевелись, чего стоишь? – Тут она поняла, что ее услышали, и натянуто рассмеялась. – Если бы сейчас с неба упала звезда, получилось бы совсем как в паршивом кинце вроде «Загадай желание», а? С обменом тел. Хорошо, что жизнь не Голливуд делает, а какие-то ребята посерьезнее, да? Пошли.

Саша подождала, пока Марти скроется за елями, и пробормотала:

– Я тоже не забуду. Что бы это ни значило.

Уходя, она еще раз глянула вверх. Все звезды прочно сидели в своих небесных гнездах, но почему-то от этого было скорее спокойно, чем грустно. Одна звезда вдруг блеснула особенно остро и таинственно подмигнула лиловым. Саша отвела глаза и пошла за остальными.

14.05.2006. Мартина Лукина

Ну, сюда и я дорвалась. Не удержалась, как всегда плюнула на правила и прочла, что понаписали остальные. Не мое это – быть честным игроком в мире шулеров. Представлюсь еще раз: Мое Величество Мартина-Марина-Марти, гадючка, ведьма, ментовский волчонок и много чего еще.
Звучит дико, да, но про меня вечно говорят противоположное. Так, будто я – франкенштейнов монстр, сшитый из десятка людей: хороших, плохих, умных, глупых, честных, лживых, талантливых, бездарей. Но правда ведь, всё это я. Такая вот. И мне ок. В отличие от большинства друзей я воспринимаю свой характер как форму ушей или носа, не пытаюсь менять, нежно люблю и лелею каждого тараканчика в голове. И на судьбу, в общем-то, не жалуюсь. Бог сказал – я живу. Как могу. Что-нибудь еще?
Хотя не буду скрывать, некоторые тараканчики здорово мешают. Но проблема в том, что именно такие, как правило, и не вытравливаются.

– Марти, какого цвета моя аура? – спросила Сашка.

Был октябрь; они прогуливали школу в зоопарке. Ника откололась: ушла провожать к воротам заблудшего ребенка. Ася с Максом кормили голубей у пруда, а Саша с Марти стояли возле каньона с макаками. Марти нравились макаки, их кривляние как стиль жизни. Духовные сестры, не иначе. Услышав вопрос, она криво усмехнулась и потушила сигарету. Ее часто спрашивали о подобном, а она это не любила. Могла бы повернуть время вспять – не призналась бы никому в талантах и Нику заставила бы молчать. Но при всех талантах время Марти подчинять не умела и продолжала расплачиваться за детскую болтовню. Тогда ведь это казалось чертовски привлекательным – быть в глазах подруг помесью Прю Холливелл⁵ и Сабрины Спеллман⁶.

Марти вздохнула. Листья вокруг были слишком рыжими, небо – слишком синим, а обезьяны – слишком веселыми. Настроение располагало к честности. Саша ждала. И Марти, слегка откинув голову, лениво ответила:

– Морская волна. Красивая.

– А что это значит? – Глаза Саши возбужденно заблестели. Было видно: волнуется. Долго подступалась к вопросу, ведь не так давно примкнула к компании.

– Ничего. – Марти зевнула, сощурилась и постаралась улыбнуться. – Значит, что ты счастливчик. И хорошая.

– А еще? – не отставала Сашка.

– Творческий потенциал. Здоровую щитовидку. Стойкий характер.

– А еще? – Саша пощупала свое горло.

– Скорее всего, долго проживешь и никогда не останешься одна.

– А… – начала Саша, и Марти потерла веки. Та самая «аура цвета морской волны» реагировала на эмоции: расширялась, сокращалась, рябила. Вообще бурно себя вела в сравнении с ровненьким цыплячьим ореолом вокруг Аськи и красным – вокруг Макса.

– Или просто у меня глюки, – заявила Марти, чтобы как всегда свернуть разговор и сделать как можно несерьезнее. – А на самом деле аура у тебя розовая в желтый горошек. И кстати, у человека вообще много разных полей, кроме ауры. И нитей, которые от него идут к другим. И демонов над головой.

Мда. После такого нормальный человек к тебе вообще не подойдет или начнет креститься. Но Марти все больше убеждалась: нормальных людей на свете маловато, а среди ее друзей и знакомых – так точно. Они осаждали ее, то спрашивая про сглазы, то прося вызвать дух умершего родственника, то украдкой подсовывая кулон или колечко и опасливо уточняя: «Можешь посмотреть, есть проклятье? Мне вот подарили, а я себя стал чувствовать плохо». Даже учителя так делали. За снятый сглаз или «очищенную» от «дурной энергии» квартиру можно было получить пятерку по физкультуре или истории. Не то чтобы Марти была против, мама велела помогать… одно расстраивало: это постоянное «А может, у меня глюки?» Хотя людям вроде становилось лучше.

– Все равно здорово, – задумчиво сказала Саша. – Ты много видишь. Да, Марти… это круто. Даже если у тебя глюки.

– Ты тоже много видишь, – отозвалась Марти. – Вон какие истории сочиняешь!

– Это же другое, – удивилась Саша. Марти энергично мотнула головой:

– Знаешь, я вот тоже вижу истории. Много-много, разных-разных. Как яркие фильмы в голове. Но сажусь – и не могу записать.

Правда: истории вокруг Марти роились. Почти все были жуткие, про каких-то ведьмаков и мертвецов. Они приходили сразу целиком, готовые сюжеты, над которыми не надо было думать, но Марти отмахивалась. Проблема ее историй была в… реальности. Например, однажды ей увиделся проклятый капитан на корабле-призраке, а потом она ввела такой запрос в Сети и нашла почти в точности похожую легенду. Это повторялось. Мама говорила: «Не бойся, все мы немного в контакте с мертвецами, главное не… задерживаться рядом». Марти не особо и хотела.

– Можешь попробовать снимать кино тогда, – улыбнулась Саша.

– Угу… – Марти опять потерла веки.

Они замолчали. У пруда Макс засмеялся и бросил кусок хлеба к ногам Аси. Туда устремилась стая жирных, круглых, как антистрессовые мячики, голубей. Одна птица даже попыталась атаковать Асину руку: в руке был пирожок. И тут Саша заговорила снова:

– Слушай, Марти… а можешь сказать, за кого я выйду замуж?

У меня замечательные ДруЗьяШки. Мне вообще удивительно везет на хороших людей, и если они задерживаются рядом, я быстро начинаю их любить. Когда оказывается, что мои друзья в чем-то запутались или во что-то вляпались, мне страшно. Это одна из немногих моих слабостей. Но самая сильная.

– За незнакомца. – Марти взяла Сашину руку, вгляделась в довольно красивый рисунок линий. – У тебя тут несколько многообещающих веточек на сердце. Видишь?

– Какая главная? – Саша наклонила голову. Она-то на своей ладони видела максимум дерево, а не сложный набор жизненных развилок.

– Не знаю. Так получилось, что любовь – последнее, что меня интересует, когда я гадаю. Одно могу сказать точно. – Марти заставила голос звучать шутливо. – Макса тебе не видать. Не бойся, это счастье написано на руке у Аськи.

Едва ли хорошая шутка, скорее наоборот. Но Марти устала молча наблюдать за тем, что происходит у новой подруги в голове. Не ее дело, и… все-таки. И Ника говорила: «Как бы не поругаться». Все-таки они четверо были, в том или ином виде, семьей, а Сашка – ее новым членом. Хотелось, чтобы она, такая замечательная, осталась, чтобы скорее забыла, что пришла позже, чтобы чувствовала себя счастливой. Но как это было трудно! Марти и сейчас затаила дыхание, готовясь даже извиняться. Но Сашка, поправив ленточку в волосах, ровно ответила:

– Я знаю. – Она помедлила, потупилась и все же спросила: – Наверное, я веду себя глупо, да? Они ведь… обалденная парочка.

Красивая, да. Аська как села к Максу в пятом классе, все там стало понятно. Толстый белобрысый купидончик витал над ними без перерывов на сон и обед, примеривался, чтобы поразить одной стрелой, – и поразил в последние зимние каникулы. Конечно, в этом союзе Марти тоже многое напрягало – например, почти полное нежелание Аси иметь увлечения, отличные от увлечений Макса, а также его тотальная слепота на этот счет. С другой стороны, пока они были счастливы. А завтра будет завтра.

– Ну, мне Пэтух тоже нравился, – вздохнув, решила подбодрить Сашку Марти. Уточнение «лет в восемь» она замяла. – Недолго, правда. Сейчас смешно даже, он вообще не мой типаж, мне… – Она посмотрела в сторону. Там прошел мужчина в брендовом плаще, с потрясающей выправкой. Марти залюбовалась.

– Эй! – одернула Саша. – Что «тебе»?..

– Мне нравятся мужчины за тридцать, – рассеянно откликнулась Марти, – похожие на папу. Хотя вообще здорово это – быть влюбленной. Даже несчастливо.

Сашка не кивнула, но и не заспорила. Ее аура горела сейчас ровно и печально.

Ого. Вроде что-то получается. Лучше, чем с сюжетными историями. Может, не зря я решила поступать на издательский факультет вместо киношного: конкурс попроще, а сферы пересекаются. Да и Аська с Сашей туда собираются, а я… ну что скрывать, я тоже зависима от друзей.
Но сейчас, если честно, дотянуть бы до выпускного. Нет, не то чтобы я ненавидела школу, но от всего, от нее в том числе, мы рано или поздно устаем. Я так и вовсе устаю быстро; может, мне нужно было драпать вслед за Никой после девятого, не знаю. С другой стороны…
С другой стороны, нет. В десятом классе я многое поняла.
Забавно, но вывернулось-то все – и «ментовские волчата», и наши драки, и всякие идиотские шутки – не так однозначно, как можно было ждать из-за записи Никусика. Никусик – злючка, но история у нее немного своя. Точнее, наши истории разошлись. Ника права: много школьных вещей заслуживают того, чтобы их похоронили. Но не все. У нашего адского класса были разные дни. Из дней нашей жизни можно было бы сложить витраж.
Есть, например, там розовый кусочек, который Ника не помнит, – это яблоки. В саду у нас, знаете, растут яблони, большие, красивые. А мы раньше обожали те яблоки трескать, делали это вплоть до урока про радиацию, когда нам сказали, что от «городских» фруктов может случиться рак или вырасти хвост. Но некоторые, я, например, и после этого иногда ели, потому что вкусно. Сладко, сочно, похоже на чупа-чупс.
А еще есть черный кусочек витража, черный-черный, обугленный и огромный. Об него мы все порезались. И о многом задумались. Черный кусочек – это Лора и Нора.

Стайка девчонок выпорхнула из школьных ворот и помчалась по улице. Цокало несколько пар каблучков, бухало несколько пар платформ, смешивались разные духи в одну волну, вился шлейф сигаретного дыма. Лорка набросила на плечи куртку и, продолжая разговор, выпалила:

– Это уже точно. Мы с Русланом поженимся в мае!

Нора энергично закивала. Сестры взялись за руки и переплели пальцы. Свет блеснул в тонком колечке у Лоры на безымянном и в ее темных глазах.

– Но тебе нет восемнадцати! – ахнула Аська. – А ему есть… давно.

Марти молчала. Руслана она помнила: парень лет двадцати пяти, русый, с пирсингом в носу. На зеленом «ягуаре» часто приезжал забирать сестер. Вроде они познакомились с Лоркой перед каким-то киносеансом. Да, точно, зацепились языками возле плаката «Хроник Нарнии» и стали обсуждать библейские мотивы.

– А можно пораньше, если родители разрешат, а мне разрешили! – улыбнулась Лорка, и веснушчатое лицо ее зарделось. – Он же хороший такой.

Хороший. А еще держит свой ночной клуб, прилично зарабатывает. Марти знала: Лоркины и Норкины родители без «гаррипоттеровских» заморочек насчет чистоты крови. Вообще приятная, понимающая семья. Мама как-то раз гадала маме близняшек, была в их доме, так ее там даже ужином накормили. Только вот…

– А тебе… – начала Ася озадаченно.

– Шестнадцать! Мне уже шестнадцать! – Лорка помедлила. – И… секрет, ладно?..

Она замялась. Девочки с любопытством ждали, даже те, кто не очень с ней дружил. Удивительно, но близняшек никогда не обижали по-серьезному, не задирали, классу к восьмому перестали звать жидовками. Есть такие люди, которых почему-то любишь, даже не общаясь близко. От них идет что-то такое светлое, приятное… живое. К тому же было интересно: чужая почти-взрослая, почти-настоящая-большая жизнь. Парень-бизнесмен, как из сказки. Свадьба. Платье. Марти тоже ждала, но параллельно продолжала вспоминать, что нагадала этой семье мама. Лора неуверенно произнесла:

– Я же беременна. Норка крестной будет. А вас… вас я на свадьбу позову, ладно?

Некоторые девочки даже завизжали, другие запрыгали. Ася опять ахнула, хватая Марти под руку – и кубарем вышибая из мыслей.

– А-а-а! Лорка, поздравляю!

– Что бы тебе подарить… – Марти посмотрела Лоре в глаза, беззаботные, счастливые. «Горя я много увидела, Маришка, горя. Но, может, это меня прошлое их сбивает, у них же родные в лагерях умирали, а такое не стирается. Свадьбу я нагадала. И внуков ранних. Вот. А про горе промолчала, непонятное оно, черное и мутное. Может, и не случится. Попросила только внимательно следить за проводкой и газом».

– Главное, приходи. – Лора улыбнулась в ответ. Марти поборола порыв взять ее за руку и вглядеться в ладонь. – Весь класс хочу, мы ведь семья, да? И мальчишек! Позовете мальчишек?

Оберег. Нужно подарить ей оберег. Какой-нибудь камешек заговоренный.

– Позовем, Лор. Постараемся. А хочешь, папа… папа вам еду со скидкой продаст для свадебного стола? Под ним же рынок уже весь, у нас там и кошерный ларечек есть.

Это ответила Алинка Остапова. Она, нежа красивое лицо на солнце, тоже улыбалась. Сильно выросла за последний год, привычным осталось только то, как поглаживала толстую, длинную пшеничную косу. Лора подскочила к ней и… чмокнула в щеку. Алина не поморщилась, а хихикнула и обняла ее в ответ.

– Скоро перекрашусь обратно в рыжий, – сказала Лорка, подкрутив свой черный локон. – Хочу быть настоящей. Снова. Собой. Здорово быть собой…

«Здорово быть собой». Марти тихо повторила это про себя. Компания свернула во дворы и притормозила у выкрашенной в канареечно-желтый многоэтажки; Лора и Нора побежали к подъезду. Нора скрылась первая, а Лорка, прежде чем последовать за сестрой, обернулась и помахала рукой:

– До понедельника, девочки!

Солнце играло в ее густых волосах. В субботу эти волосы превратились в угольки.

Ее труп в гробу закрыли черным брезентом: лицо не уцелело. Никто так и не узнал, почему тот дом сгорел, но он сгорел весь. Обугленная желтая канарейка… полная мертвецов. Какое-то проклятье, правда, из всей семьи только Нора и выжила: ночевала у друзей. А мы… да крыши у нас поехали, что еще скажешь? Мы все были на похоронах, все принесли цветы и почти все поцеловали Лорку – ее скелет – сквозь этот брезент. А потом мы стали дружить. Ну, почти дружить. Прекратили оскорблять и стебать друг друга. Курить теперь бегали вместе, табуном. И… яблоки. Мы вспомнили те яблоки, они как раз созрели и начали падать.
Когда мы из церкви вышли, один наш парень, Дрейк, все ходил туда-сюда и повторял: «Я буду верить, что она просто улетела. На Бали. Пьет там коктейли и катается на серфе». Мы все кивали. Уверена, многие думали о том, что Лорка на Бали никогда не хотела, она хотела только в Иерусалим – все время шутила, что разбудит свою внутреннюю еврейку и отправится туда, потому что слышит зов. И Руслана увезет.
Я не знаю, куда все мы попадаем после смерти, даже мама не знает. Может, каждого вообще ждет какое-то свое место. И может, все наши прижизненные странствия – из садика в школу, из школы в институт, из института на работу, а оттуда в какое-нибудь страшное место, например на войну, – это только репетиции последнего путешествия.
Я жду свою. Мы все ждем. Скорее бы школа кончилась.

20.05.2006. Данила Ленский

Не знаю, как мне-то начать. Может, с того, что я тут лишний? Немного лишний, что ни говори. В школе. И даже в городе.
Нет, Москву я люблю. Полюбил еще в детстве, когда родители брали меня на работу в театр, полюбил со всеми пробками, взрывающим голову шумом и какими-то особенно грязными, наглыми воробьями. С яркой листвой и Кремлем. С недовольными лицами автобусных обитателей, просящимися на карикатуры. Наверное… я бы хотел тут жить. Когда-нибудь. Но зачастил сюда я только потому, что год назад решил сблизить нужные мне точки, прочертить линию между учебой, курсами и работой. Самый простой способ был сменить класс.
Школу свою я все равно не любил, с детства слыл там блаженненьким («Да че ты, Даник, все художники – педики! И батя твой – педик, а ты вообще откуда тогда взялся?»). Привязываться к новой не собирался, на старости школьных лет не заводят неземную дружбу. Старшие классы – время сплотившихся стаек, куда тебе вход уже воспрещен. Особенно если ты «педик», «блаженный» и «лимита». Я знал это и потому не переживал. Такой он – путь джедая.

Вряд ли первый понедельник в новой школе мог начаться хуже: Дэн проспал, опоздал на электричку, приехал после звонка и только тут обнаружил пятна краски на джинсах. Красные, на коленях, – будто он кого-то убил, а потом еще поползал по окровавленному трупу. Ожидаемо охранник не захотел пускать его – горой преградил путь на лестницу и собрался читать нотацию. Даже начал: раздулся как бульдог, ткнул под нос часы.

– Ну и где мы были?

Дэн всмотрелся в пухлое, вроде доброе веснушчатое лицо. Извинился, неловко забормотал про электричку, но вскоре потерялся в словах и по-детски уступил:

– Я больше не буду. Правда. Я никогда не опаздываю.

– Все вы так говорите, – начал напирать охранник, почуяв слабину и уперев руки в бока. – Говорите, а потом лохматые являетесь, в непотребном виде, вот ты…

– Это краска, не кровь! – сглупил Дэн, и маленькие из-за пухлых щек глаза стали еще меньше:

– Кр-ровь? – Охранник будто услышал только последнее слово. Оглядел запачканную джинсовую ткань и спохватился: – Та-ак, может, мне вообще милицию…

Дэн скрипнул зубами, затравленно осмотрелся – и опять наткнулся на этот бульдожий взгляд. Он не любил спорить, не умел, как говорила мама, «качать права», а потому просто старался все всегда делать правильно. А еще он прекрасно видел, что опаздывает все больше. Как бы вообще не пропустить первый урок…

– Ну пропустите, пожалуйста, у меня контрольная! – попробовал он снова.

– У кого? – «Бульдожий» настрой только усилился, а Дэн, вот досада, от волнения забыл имя учительницы.

– У… – оставалось только назвать кого-то наугад, в надежде, что выгорит, но, к счастью, тут ему пришли на помощь, да так, что он подпрыгнул. Охранник тоже.

– Отста-авить! – прогремело на весь вестибюль, сочно и басисто. – Беспреде-е-ел!

К лестнице подошел высокий мужчина лет пятидесяти, в защитной рубашке. Она напоминала скорее гимнастерку: с большими карманами, широким поясом, только портупеи не хватало. Тяжелой была и обувь, явно не сменка. Солидные боевые берцы.

– Человек рвется к знаниям, зачем задерживать? – уже тише изрек мужчина с важным видом. Отзеркалил позу охранника: упер в бока руки. Да, не бульдог уже. Овчарка. Немецкая. – Иди, Слав, судоку разгадывай. Я тебе «Крота» свежего вон на стол кинул.

Пока Дэн гадал, кто это может быть, выбирая между обжшником, трудовиком и физруком, охранник вдруг завял, буквально вытянулся в струнку и, энергично сдавая назад, пробормотал:

– Так точно, товарищ директор, Анатолий Викторович… сэр! Спасибо!

Вот это «сэр» Дэна и добило. Даже больше, чем «товарищ директор».

Мужчина кивнул, властно отмахнулся и двинулся к лестнице. Шел он быстро, чеканно. Дэн подумал – и увязался за ним, надеясь выяснить, где обитают десятиклассники, ну и, может, поблагодарить. Новая школа неприветливо обступила его зелеными стенами; по ступеням шаги зазвучали как-то гулко, словно каждый падал в невидимый колодец. Бр-р… хотя дома было круче. В старой школе из стен местами что-нибудь высыпалось, например известка, окурки или дохлые мухи.

На середине первого пролета директор соизволил-таки оглянуться, заметил преследование и даже первым завел беседу:

– Что-то я тебя не видел. – Глаза его, темно-карие и мерцающие под густыми бровями, словно угли, сузились, но вроде беззлобно. – Новенький, да?

Дэн представился, назвал свой класс, сказал неловкое «Спасибо» и под ленивый кивок все-таки уточнил:

– А вы что, всех знаете в лицо?

Тут же он спохватился: может, для нормального директора это и обычное дело. Это его старенькая Марьлеопольдовна из Наро-Фоминска путала даже спортивный зал с актовым, не то что учителей и учеников.

– Допустим, – кивнул Анатолий Викторович, не углубляясь в подробности. – И… что привело?

Вопрос был, может, и с намеком: то ли «Большой уже лось, чтоб школу менять», то ли «Вид у тебя немосковский», но Дэн решил не обращать на это внимания:

– Ну, я здесь недалеко работаю, езжу вот из своего города…

– Кем работаешь? – продолжился допрос. Даже странно. Шпионов, что ли, ищет?

– Курьером. – Дэн помедлил. – И продавцом. В художественном магазине.

– Продавцо-ом… – протянул директор тоном пооживленнее и вдруг радостно фыркнул. – Думал, скажешь, «менагером», у нас теперь все, кто что-то впаривает, – «менагеры». Менеджер по впариванию кисточек, ась, как тебе? – Он подмигнул и словно стал еще на пару градусов добрее. – Сам рисуешь небось? Штаны все в краске…

– Есть немного. – Дэн чуть выдохнул. Хоть не спросили «Кого зарезал?»

– Маковое поле рисовал?.. – Директор возвел к потолку глаза, прокашлялся и продекламировал: – «Качают маки головами над тихой Фландрии полями…»

Что удивительно, угадал. Маки Дэн и рисовал. И усатого длинноволосого офицера среди них. Но от деталей он решил воздержаться: кому это интересно?

– Штаны почисти. И не носи джинсы, у нас уже год форма, хоть всем плевать. И будешь стенгазету выпускать, во! – Безапелляционно заявив это, директор подкрутил ус. – Так, десятый, говоришь, «А»? Четвертый этаж. Пойдем провожу, все равно надо проведать, как они там…

Прозвучало странно. Будто путь лежал как минимум в больничную палату. Дэн притих.

В кабинетах, мимо которых они шли, кипела жизнь: учителя опаздывали, ученики болтали. Кто-то орал во всю глотку, и явно за кем-то бегал, и ржал конски. Играла музыка. Ничего необычного. Ничего тревожного. А вот за дверью, у которой директор остановился, оказалось тихо. Как-то… могильно.

– Контрольная? – спросил Дэн уныло. Накликал. Когда охраннику соврал.

Анатолий Викторович… директор… сэр… промолчал и открыл дверь. Его напряженная спина была очень прямой.

В классе сидело двадцать ребят, и все молчали. Никто не открыл окна, воздух казался спертым. Жужжала одинокая муха, громче самолета. В тон ей жужжали лампы под потолком.
Заметив директора, все встали, по кивку – сели. Некоторые посмотрели на меня, но во взглядах не было вообще ничего, чего я ждал, – ни враждебности, ни симпатии, ни просто любопытства. Наверное, они не шелохнулись бы, даже будь на мне клоунский наряд или, например, если бы я был Чубакой. Все выглядели… пустыми. Будто у них было уже уроков восемь.

– Молодежь! – Директор прокашлялся. – Это Данила Ленский, и он будет учиться с вами. Прямо от Пушкина пришел, да? Вот у вас на параллели есть девочка… родственница его, Сашей зовут! Родственница Пушкина в смысле, не Данилы!

Звучало забавно и дружелюбно, но никто не улыбнулся, скорее наоборот – повеяло холодком. Решив не ждать приглашения, Дэн пересек класс и сел у окна, рядом с высоким брюнетом в балахоне. Тот безучастно смотрел вперед. Рука, сжимающая карандаш и исчерканная длинными свежими порезами, машинально чертила уродливое граффити на листе. Имя какое-то, все из углов и терновника. «Ло-ра»…

– Ребят, ау? – Директор нахмурился. – Где Наталья Сергеевна-то, красится опять? Плутовка моя…

– Вышла, – хрипло ответила сидящая за первой партой худая девушка с длинными всклокоченными темными волосами. – За нашими тетрадями для сочинений.

– Сочинение? – почему-то удивился Анатолий Викторович. – Сегодня? – Последовало несколько нестройных кивков. – И какое произведение вы сейчас изучаете?

– «Завтра была война», – тихо сказала соседка лохматой, блондинка с хвостиками.

– О как. Хорошая книжка! – Но что-то в тоне директора по-прежнему было неправильным. – Тема какая? Героизм? Коллективная память?

Дэну показалось, губы у блондинистой девочки – к слову, красивой, очень – задрожали. Да и брюнетка помрачнела еще сильнее, даже голову в плечи втянула.

– Мы пишем о Вике Люберецкой. И ее смерти.

Повисла тишина. Анатолий Викторович прошелся туда-сюда и начал дергать себя за ус.

– Интересно, – процедил он наконец в пустоту. – Подход-то какой, а? Гуманный, прогрессивный!

Сдвинулись брови; лоб треснул морщинами. Дэн подумал, что зарисовал бы это занятное лицо, определенно не кабинетное, скорее командирское. Вот кому самое место на полях Фландрии. Или…

– Можно выйти? – крикнул вдруг кто-то, и тишина будто взорвалась.

Дэн вздрогнул, а директор не успел ответить. Из-за последней парты выбралась рыжая девушка в черном длинном платье, пробежала по классу и вылетела прочь. Одноклассники не провожали ее взглядами. Большинство таращились на свои руки. На пеналы. На дневники. Не удивились. Знали, почему убежала. А тишина сердито зазвенела по новой, более ровным и вкрадчивым голосом:

– Так, кто ее отпустил? Что это еще такое?

В дверном проеме появилась моложавая белокурая женщина, прижимающая к груди стопку тетрадей, окинула класс взглядом из-под прямой челки. Дэн ее легко вспомнил: тетя Наташа, Наталья Сергеевна, мамина подруга. Это она за пару контрамарок хлопотала, чтобы его зачислили поскорее.

– Кто отпустил Нору Горскую? – Учительница сердито зыркнула на аккуратные золотые часики. – И так времени много потеряли, не резиновый урок! О… – Она осеклась. Заметила, что дети не одни.

– Здравствуйте, Наталья Сергеевна. – Директор странно смотрел на нее, так, будто… укусить хотел? Шагнул навстречу. – Ой, тетради, спасибо. Как раз хотел проверить их прошлые сочинения, знаете ли, сантименты заели.

– Извините? – теперь она испепелила взглядом его. То есть вряд ли правда хотела испепелить, просто такие у нее были глаза – синие, строгие. – Что проверить?

– Ну. – Он потеребил ус снова, но продолжил жестче и угрюмее, протянул руки: – Должен же я знать, чем живут наши десятиклассники. Давайте, давайте сюда.

– Что? – Она удивленно отшатнулась. – С чего вдруг? У нас сейчас еще…

– Нет-нет, это потом, – с нажимом возразил директор и почти выдрал у нее из рук тетради. – Тем более на эту тему. Перенесите, пройдите сегодня что-то еще или повторите материал. – Он подумал. – Да. Что-нибудь о милосердии. «Чудесного доктора», например, почитайте. Или «Кусаку».

Дэн все гадал, из-за чего ссора. Правда, чушь какая-то, точно и так-то странный «сэр» внезапно помешался. Но парень рядом вдруг сломал карандаш, черноволосая девушка и блондинка почти одинаково сжались, да и остальные стали переглядываться – не тревожно, скорее… замученно? Зато тетя Наташа явно была зла. Несколько секунд она медлила, потом сощурилась, глубоко вздохнула – и пошла в атаку:

– Анатолий Викторович, я понимаю, но уже достаточно понимания. Надо бороться и переживать! – Поняв, что ответа не будет, она всплеснула руками. – И потом, вы срываете мне план! Они должны были писать еще раньше, а вы освободили их от…

– Какой план, милая моя, ну какой? – процедил директор сквозь зубы. – Вы сами, что ли, не видите? Вот то… оно что, по плану было?

Тетя Наташа мягко, почти по-кошачьи отступила, но тут же расправила плечи. Она не пробовала отобрать тетради, только сжимала губы до белизны. В те два или три раза, что она была в гостях, Дэн не помнил у нее такого лица. Она всегда улыбалась.

– Каникулы им устроим тогда? – процедила она уже не зло, устало. – На девять дней? На сорок? А ее парту оставим как памятник всем бедным девочкам на свете?

– Нет, конечно, – смягчился и директор. – Но все-таки давайте как-то без разорванных на груди рубашек и разговоров о стойкости. Не солдат растим. Надеюсь.

– Да это вы ее рвете! – Она покачала головой, но на последних словах будто вспыхнула. – Это вы на что намекаете? Что я жестокая? Вот не надо этого, я одного не хочу: чтобы пустых парт прибавлялось. Детей отвлекать надо от всяких ужасов. Дальше вести, а не идут – так толкать! Раз сами раскисли! И…

Кто-то зашипел, то ли зло, то ли отчаянно. Директор довольно громко цокнул языком. А сосед Дэна вдруг вскочил и сжал порезанную руку в кулак. Он оказался очень высоким, тощим и сутулым. Напоминал то ли всадника смерти, то ли очеловеченного ворона.

– Замолчите! – Его лицо побелело и перекосилось, но смотрел он прямо, тете Наташе в глаза. – Прекратите хуйню нести, сейчас же, или я…

– Дрейк! – пугливо зашептала девочка сбоку.

Дэн не успел к ней повернуться. Тетя Наташа уже взвилась и шагнула вперед. Директор пристально смотрел на ее спину. Но не вмешивался, не вмешался, даже когда она прорычала:

– Угрожать мне надумал? Милости прошу! Давай, Вертер юный, давай!

А он закричал. Просто взял – и закричал, горько так, на одной ноте и коротко. Уже через несколько секунд закрыл лицо руками и упал на стул. А тетя Наташа… тетя Наташа сама к нему кинулась, обняла, как если бы была его мамой, и начала шептать. Что ей жаль, что она не хотела, что все это вообще несправедливо. Парень впился в нее. Испачкал кровью ее белую блузку, потом сам отстранился – и тоже стал просить прощения. Никто не лез. А когда мы все очнулись, оказалось, что директора с тетрадями след простыл.
Остаток урока – когда этот Дрейк успокоился – она правда читала нам, стихи. Цветаеву, Ахматову, Есенина. Потом спросила, не хочет ли кто-то тоже что-то прочесть, и вызвалась та черноволосая девчонка, что сидела с блондинкой, имени ее я еще не знал. Она читала Гумилева. Самую жуткую вещь Гумилева – «Пять коней подарил мне мой друг Люцифер». Хорошо читала, с выражением, а я все смотрел то на нее, то на учительницу и не понимал, куда попал, что происходит. Меня ткнули в бок. Я повернул голову и увидел злые, усталые глаза Дрейка, шепнувшего:
– Не садись сюда больше. Это ее место.
Чье?..
– И отчаяние было имя ему, – закончила черноволосая, и прозвенел звонок.
Все стали собирать вещи. Со мной никто так и не заговорил, кроме тети Наташи: когда я выходил – последним, – она удержала меня и вдруг тоже обняла, хотя мы не так чтобы близко друг друга знали. Но она пробормотала:
– Прости, пожалуйста. Что же вы все хрупкие такие…
И выпустила меня в коридор.

В столовой Дэн сел один. Он пил сладкий чай, оглядывался и с удивлением отмечал, что хотя по расписанию завтрак, почти никого из десятого «А» нет. Только малышня бегала да сбившиеся в кучу одиннадцатиклассники флегматично жевали что-то за дальним столом. У самого Дэна, хотя он даже не позавтракал, аппетита не было. Как и всегда, когда так портилось настроение.

– Эй! – окликнули его вдруг. – Новенький! Не спи, замерзнешь!

Едва не подавившись, Дэн вскинулся. К нему шла лохматая девчонка, читавшая стихи. Угловатая нескладная готка или что-то вроде того: темная одежда, перстни-когти на средних пальцах. Явно из тех самых – которые, по словам «сэра», плевали на форму.

– Привет еще раз, что ли? – Она приблизилась вплотную. От нее пахнуло крепким парфюмом, который подошел бы скорее старушке. – Можно к тебе?

Дэн молча подвинулся, но даже улыбнуться не успел. Девчонка плюхнулась рядом, шумно поставив стакан с кофе, подперла кулаком подбородок и без обиняков спросила:

– Ну как ты? Пересрал? Не надо.

– Чего?.. – Он даже растерялся. Что имеется в виду – урок или ее наряд?

Девчонка подняла тонкие черные брови.

– Ну, как тебя приняли… я бы точно пересрала, решила бы, что в дурку попала. Хотя в каком-то смысле так и есть.

Медля, Дэн рассматривал ее. Еще одно интересное лицо, просящееся на рисунок: немного татарские глаза, выразительные темные губы, тонкий нос и сама форма – будто по плавному овалу вхолостую, неаккуратно прошлись в последний момент резцом. Стесали что-то и не стали поправлять.

– Что у вас такое случилось? – наконец просто спросил он. – Тот парень… с которым я сидел… у него руки в крови.

– А у тебя коленки! – натянуто хохотнула она, но тут же посерьезнела и просто объяснила: – У нас, Дань, одноклассница погибла. Не знаю, что там за козлы и где недосмотрели, но дом сгорел. Целая многоэтажка с жильцами. Как уголек. Вот.

– Слышал в новостях. – Дэн даже вздрогнул невольно, вспомнив тот выпуск. И особенно какой-то бред испуганных очевидцев про то, что пламя в первые несколько секунд было ослепительно лиловым. – Какой ужас.

– Ужас, – вздохнула девчонка. – А Дрейк, Андрюха… нравилась она ему. За другого замуж собиралась, теперь и гроб заколотили, а он все не перегорит, режет себя. Только ты тихо. Ладно? Мы… мы посмотрим, чтобы все было с ним хорошо. Он стойкий. Мы все. И никакие кони Люцифера нас не… – Она запнулась. Рвано вздохнула. И быстро уткнулась вдруг в свой стакан. – Не затопчут.

Она теперь косилась на него украдкой, сердито, с немым «Начнешь жалеть – убью». И Дэн не стал, в конце концов, «Мне жаль» – слова банальные и довольно бесполезные. От того, что тебе жаль, никому не легче. Поэтому он сделал иначе: достал из сумки скетчбук, карандаш и принялся за работу. Девчонки надолго не хватило.

– Вау! – выпалила она, опять распрямляясь и жадно всматриваясь в лист. – Вау, вау! Похоже… ты мне нравишься, Данила Ленский. Познакомимся? Меня зовут Марти.

Уже во вторник Дрейк извинился, Марти позвала меня делать лабораторку по химии, а остальные перестали так дичиться. Они только были тусклыми, много курили и раз за разом ударялись в разговоры вроде «А вот помните, Лорка?..», «А Лорка бы…» Потом перестали: от этого очень плохо было выжившей близняшке. В четверг я осторожно, украдкой нарисовал ее портрет и показал. Девочка – рыжая, круглощекая, но при этом очень худая – несмело улыбнулась и попросила: «Пририсуй рядом такую же, и пусть она улыбается. А сзади башни Иерусалима». Я пририсовал. Она взяла листок и прижала к груди. А к пятнице забрала документы и ушла из школы.
– Наверное, – сказала Марти в тот день, – не вынесла. Ну, решила, что мы безнадежны.
– Почему? – не понял я, а она посмотрела не так чтобы недобро, а будто брезгливо. Не на меня, а на свои ногти.
– Думаешь, все по Лорочке до сих пор скорбят? – вздохнула. – Андрюха – да. Алинка – да, она в последнее время сильно переживала из-за того, какой еще год назад была сучкой. И Аська, она добрая очень. А остальные… мы… – Глаза она все же подняла. – Мы испугались, Дань. В этом скорее дело. Каждый представил себя на ее месте. В гробу. И не захотел туда. Это только кажется, что смерть все время где-то шляется. На самом деле она рядом.
Мне нечего было ответить, смерти я особо не боялся. Мне в каком-то смысле повезло: семья полная, все здоровы, дедушек и бабушек я не застал. Наверное, впервые смерть по-настоящему ужаснула меня, когда… когда Квай-Гона Джинна из первых «Звездных войн» зарубил Дарт Мол. Но не потому, что я представил себя или близких на его месте. Просто потому, что по нему очень сильно убивался молодой Оби-Ван.

Он сидел на школьной крыше и думал об этом. Думал, а на лист скетчбука неровно и пестро ложились закатные мазки. Не то чтобы Дэн любил пейзажные этюды, люди привлекали его больше. Но этот вид – зеленая горжетка парка, радужные самоцветы многоэтажек, инопланетный шпиль Останкинской башни – ему нравился. Он пообещал себе вылезти сюда еще накануне. Сам не узнавал себя: где его желание неукоснительно соблюдать все на свете правила? Как-то быстро новая школа его изменила.

Правда, изменила. Он даже готов был признаться, что слегка влюбился в нее. В ее необычные лица, в зеленые стены и свет на плохо положенном линолеуме. В столовские бутерброды с колбасой, которые обожала Марти. В дурацкую стенгазету «Голос». И…

– Красиво! – раздалось за спиной. – Очень-очень! А вот это кто?

Дэн едва не подпрыгнул и обернулся, в первый миг порываясь дать деру. Замкнуло: голос был девчачий, а в мозгах панически мелькнуло: «Неужели Славик?» Нет, не охранник-бульдог, который тоже, кстати, оказался ничего. Это Ася стояла рядом и рассматривала страничку скетчбука, уперев руки в колени. Ветер развевал ее светлые, пахнущие лимоном хвостики, кидал правый Дэну прямо в лицо. Он не смел пошевелиться. И зачем только Ася сюда влезла, как?

– Это, – повторила она и ткнула пальчиком в две сидящие на ближней крыше фигуры. – Что за… дядьки?

Дядьки. Дэн улыбнулся. Он действительно это сделал – бездумно пририсовал на скетч сторонних персонажей. Собственно, Квай-Гона и Оби-Вана. Они сидели и смотрели на Останкинскую башню.

– Джедаи, – осторожно пояснил он. Ася моргнула. – Рыцари света. Из кино. «Звездные войны». Там еще мечи такие лазерные.

– Ой, да, слышала, – задумчиво сказала она. – Надо тоже посмотреть…

– Посмотри! – От волнения Дэну самому неловко стало. – Могу тебе диск дать, там все части, и старые, и новые, и…

– Угу, – Ася сказала это с запинкой. – Если Макс захочет, я попрошу. Он вроде тоже собирался давно. А у меня даже проигрывателя нет. – Она опять помедлила, явно жалея, что призналась. – Кошмар, да? Я будто нищенка какая-то…

– Что ты! – поспешил возразить Дэн. – Да и зачем вообще он? Так… у нас есть, но стоит пылится, мы мало пользуемся. Я купил диск, просто потому что это мое любимое кино.

Ася улыбнулась тепло, благодарно, но с тем самым взглядом, где «Я не хочу про это больше говорить» не прочтет только дурак. И Дэн замолчал. Ох, как же нравилась ему эта девчонка, похожая на хрустальную фигурку… он пока не понимал, какое это «нравится» – когда хочется встречаться или рисовать. И старался не думать.

– Можно посмотреть, что у тебя там еще? – Она кивнула на рисунок. – Давно попросить хотела, стеснялась.

Дэн поспешил передать скетчбук, и Ася, присев рядом, зашелестела страницами. На каждой задерживалась взглядом, приметила и «электричечные» виды, и Чубаку в цветочном венке, и Оби-Вана с мечом, и свой портрет, и портрет Марти. «Класс, класс…» – завороженно повторяла она. Одна из страниц вся была изрисована портретами директора – в профиль, в анфас, в полный рост. Почему-то Дэн рисовал его всегда в форме красноармейца, а один раз изобразил даже на коне, с шашкой.

– Ничего себе, – сказала Ася. – Мне кажется, ему бы понравилось. Но с чего ты вдруг… его? Ну вообще? Он даже по коридорам редко ходит, тот раз был исключением.

– Просто кажется, он мировой дядька, – ответил Дэн, подумав. – Хорошо понимает детей. А мне захотелось понять его. Мой способ такой.

Ася посмотрела на него вдруг очень серьезно, даже испуганно. Как на колдуна.

– Правильно понял. У него самого семьи нет, – тихо произнесла она, дергая себя за хвостик. – Не завел, в Чечне был долго… Он нас любит. Не то что Наталья Сергеевна.

Дэн вздохнул. Ася не знала о дрожащих объятиях тети Наташи. Как и о том, что у нее, по словам мамы, дочка умерла в восемь лет. Поехала в лагерь на море – и утонула.

– Она хорошая, – сказал он. – Просто другая. И она вас, кажется, тоже любит.

Ася потупилась. Ей это шло: опущенные ресницы, склоненная голова, румянец. Тоже просилось опять на бумагу, особенно рядом с резкими, отталкивающими чертами Марти. Поняв, что слишком пялится, Дэн торопливо уставился на свои кроссовки. Дурак…

– Она считает, – вдруг горячо заговорила Ася и почти силой сунула скетчбук обратно ему в руки, – что мы должны быть жутко сильными. Вопреки всему. Идти вперед, как эти все пионеры и комсомольцы из «Завтра…», все быстро позади оставлять. Девочки-амазонки, мальчики-паладины, даже если…

Она замолчала, споткнувшись о какие-то слова. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями, но, видимо, она с ними не собралась. Сказала только:

– Она вела у нас с пятого класса. Лорку знала, Лорка рассказы писала…

Дэн понимал: Ася просто хочет выговориться. Наверное, ей все равно, что прозвучит в ответ, и лучше промолчать. Возможно, Ася говорила за весь класс, как самая чувствительная. Пусть так.

– На похоронах она была. – Голос дрогнул. – У нее такая шляпка – с вуалью. Я стояла рядом, видела, она плакала. Но потом она… с сочинением этим… – Она резко встала и даже топнула ногой. – Такая жестокая! Зачем так?

Да, отвечать было бессмысленно. Есть вещи, которые лучше просто пережить, как грозу или шторм, и сохранить в себе, но осмыслить позже. Что-то подсказывало Дэну, что Марти не так далека от правды. Что с этой погибшей девочкой дело не только в скорби по человеку, еще недавно сидевшему за соседней партой, но и в шестом коне.

– Прости! – Ася точно очнулась. – Загрузила тебя, да? Зря я. Я вообще-то к тебе поднялась, чтобы вытащить, боялась, ну, вдруг тебя поймают… А сама ною.

Как она заблуждалась! Это не было нытьем. А сердце от бесхитростного «Я к тебе поднялась» потеплело так, что и до щек жар добрался. Нет, сейчас ничего дурацкого, влюбленного. Просто по-человечески стало хорошо. Как когда Марти в день знакомства, после четвертого урока, вдруг сунула ему в руку тот самый, явно у кого-то стащенный бутерброд и грубовато спросила: «Не жрал небось сегодня?» Или когда ее приятель Макс на первой физре, видя, что у Дэна нет пары, чтобы перекидываться баскетбольным мячом, сам встал с ним, а Асе сказал: «Ты, зай, в стенку покидаешь немного, хорошо?»

– Не переживай, – он улыбнулся. – Заканчиваю скоро. Проводить тебя?

Очень хотелось услышать «да», но Ася помотала головой.

– Не надо, спасибо. Я Макса жду вообще. У него баскет.

– А-а-а… – Призрачное тепло схлынуло, а Ася как ни в чем не бывало продолжила:

– Потом мы на дачу, ну, шашлыки, последние груши на деревьях…

– Осенняя красота. – Новая улыбка вышла натянутой.

– Осеннее обжорство! – Ася этого не поняла, засмеялась и мило сморщила нос.

– Ну кому что. – Дэн все не сводил с нее глаз. Не мог. – Ладно… привет ему.

Ася глянула на маленькие часики-жучка на цепочке. Дэн вспомнил, как грустно она стояла в уголке и кидала мяч в стенку, пока Макс Гордеев не давал ему, Дэну, чувствовать себя совсем ущербным лохом. И устыдился.

– Да, передам. – Ася поправила хвостики. – Пора, ладно. Удачи, Данила!

В этот раз он все сделал, чтобы она тоже почувствовала тепло его слов.

– Спасибо. И тебе удачных…

– Обжорств?.. – хихикнула Ася.

– Красот! – рассмеялся Дэн.

Она побежала к люку, а Дэн еще долго слышал ее звонкий удаляющийся смех. Ничего не мог поделать, было досадно, что она уходит, уже думая о своем, и что ее не нужно провожать. Дэн закрыл скетчбук: больше не рисовалось. Да и становилось прохладно.

Он встал и опять глянул на теряющий краски город. Хлопнула школьная дверь, вскоре из ворот вышли Ася с Максом. Он поцеловал ее в нос и накинул ей на плечи куртку. Ася крепко обняла его; они двинулись по улице, счастливо растворенные друг в друге. По пути они спугнули хромого ворона. Тот отпрыгнул, разразившись карканьем.

Карканьем, похожим на голос Марти.

* * *

…Птица тяжело взлетела, села на провода и внимательно, по-человечески уставилась на Дэна. Но едва ли тот обратил на это внимание: он сейчас видел лишь размытую полоску фонарей и светлые развевающиеся волосы Аси.

26.05.2006. Кирилл Романов

Честно, я испытал экзистенциальный ужас, услышав все это: про дупло, капсулу и тем более, простите, этрусков, пришельцев, храмы – в общем, нетленность нашей графомании. Мое мнение глубоко непопулярно, но вот оно: пытаясь создать что-то такое нетленное, до фига важное, люди и плодят мусор. Вечные вещи – немного про другое, поэтому я, подумав и поняв, что Макса все же (пусть и довольно неуклюже) люблю, решил относиться ко всей этой задумке с дневником попроще, примерно так…
«Окей, мне для выработки неразборчивого врачебного почерка тоже нужно где-то тренироваться».
Начну с того же, с чего Марти (окей, признаюсь, я тоже жулик-засранец, который счел необходимым прочесть предыдущие записи). Обо мне тоже ходит по миру много разных историй. Я их коллекционирую. Бойтесь, ребята, самые ценные экспонаты могут оказаться правдивыми. А могут и нет.
Есть, например, вот та, что я гей и тайно хочу сменить пол.
Или та, что Его Честь (то есть мой отец) чуть не забрал меня из института, узнав, что я с парой приятелей пытаюсь повторить эксперименты Демихова, то есть сделать из двух живых собак одного двухголового пса. Или две еще школьные байки: в одной я синтезировал забористую дурь в кабинете химии и распылил на дискотеке, из-за чего все стали изображать зомби и кусать друг друга, а в другой, вместо того чтоб решить проблему травли словами, а не кулаками, поймал кого-то из обидчиков, приковал в туалете к батарее и пригрозил отыметь ручкой от швабры.
Конечно же, я не буду их рассказывать, потому что это дичь. Как минимум в том туалете не было швабры, ее держали в подсобке, от которой у меня не было ключа. И вообще насилие, тем более ректальное, – не метод. Но я увлекся.
Моя любимая история безобиднее. Она про то, что Марти, вот та самая Марти, которая одним гадает на жениха, а других кормит колбасой, – моя невеста. Насколько она правдива… думаю, только потомки и узнают, я ведь сам еще не в курсе. Но ее я расскажу.

– А почему нет? Ты же с детства про них говорил! Созданы друг для друга!

Отец вещал горячо и убежденно, пыхтя и, может, даже в кресле подпрыгивая. Кирилл подслушивал лениво и равнодушно. Разговор напрямую касался его судьбы и не представлял собой ничего ценного. Как и все подобные разговоры.

– Слав, это ж не значит, что я сейчас ее замуж отдаю, – вяло отбрыкивался собеседник. Голос у него был низкий, рокочущий, но очень растерянный. – Она в десятом! И потом… Табличка «Моя жена ведьма» тебя не пугает? Вы верующие вроде…

– Моему такая и нужна, чтоб дурь выбила! – горячился отец. – А ведьма… ну, не темная же. Вероника по-доброму ворожит, знаю, она коллеге моему помогала, и вообще…

На другом конце провода отчетливо вздохнули.

– Сла-ав… ну что ты вообще подорвался? Да, бывают в жизни огорченья: рождаются дети с мозгом. Но Кир у тебя что надо. Я не так чтоб понимаю всю эту современную вседозволенность, но он вполне себе мужик! Клятву Гиппократа вон соблюдает…

– С преподавателями – спорит! – Отец явно начал загибать пальцы. – Девушки постоянной – нет! Вечно подписывается на какие-то мутные авантюры и эксперименты! – Кирилл мысленно закатил глаза, вспомнив, что Шерлок Холмс вообще лупил трупы тяжелыми предметами. – А эти их студенческие оргии в стиле древних греков? Каждую пятницу! Он там сосется невесть с кем, я фотки видел…

Фотки. Подсунул кто-то из завидовавших «несправедливым» пятеркам. Мрази.

– А то ты молодым не был и я тебе пиздюлей за курение травы не вламывал! – расхохотался собеседник. Кирилл окончательно понял, кто это, и теперь пытался вспомнить имя. Лукин. Дядя Вова? Дядя Дима?

– Владушка, – прозвучало столь нелепо, что Кирилл едва не фыркнул, а может, и фыркнул. – Ну… попробуем, а? Ему правда надо. Какая-нибудь положительная девушка. – Он не дал перебить. – Ну или не положительная, а хоть такая же твердолобая.

– Э-э, – «Владушка» – точно, Владимир Петрович! – явно опешил. – Слав… я, конечно, понимаю, что ты двести лет судействуешь и света не видишь, но вот то, что ты описал, – твердолобая плюс твердолобый – коктейль Молотова наживую.

Кирилл представил, как Его Честь рвет волосы воображаемого судейского парика. Обычно добиться желаемого у него получалось куда быстрее. Наконец отец вздохнул, явно посчитал немного в уме и сделал то, что делал крайне редко, – заюлил:

– Ну-у-у-у-у… эх. Тогда, Владушка, я вас просто приглашаю на дачу. Всех. Мы дом новый отгрохали, а ты не видел еще, думаем даже пруд копать попозже…

– Не могу, – довольно нервно отрезал Лукин. – На делах сижу. Сложные фигуранты. Надо оперов прикрывать и следаков за яйца держать, а то прессуют суки всякие, чтоб своих подследственных отмазать…

– А ты мне сук списочком, – отец понизил голос, и снова Кирилл едва не хмыкнул. – А ну как с кем помогу, ниточки подергаю… – Голос крепнул: он сел на своего конька. – И да, раз ты в такой жопе, чего жену-то не вывезти да дочку?

И все-таки да. Отец умел убеждать.

– У нас охрана, – сладенько продолжил он. – И воздух! Машка моя рада будет, она же с тоски загибается без подруг. Речка, шашлычки, клубника, все такое!

– Хм. – Ну все. Лукин определенно уже реагировал иначе, прикидывал варианты. – Я поговорю, Слав. Может, правда выпну красавиц. Но ты там сильно не напирай, а то…

– Не буду, обещаю! – Отец врал. Кирилл это знал. – Но если сойдутся… если сойдутся, то это будет…

Кирилл, небывало раздраженный всеми этими «если», хотел было повесить трубку и выматериться в стену, но не успел: телефон буквально завибрировал от смеха.

– Ох, Славка… судя по тому, что ты не заметил, как сынко пыхтит, мне лучше дополнительно послать к тебе спецназ для охраны. На них-то шашлыка хватит? А клубники?

Они заржали уже хором. Кирилл почувствовал себя лишним и трубку все-таки повесил. Вот же клоуны… Он устало пересек комнату, завалился на кровать, стряхнув с нее пару медицинских книг, – и стал смиренно ждать. Кара не задержалась: дверь распахнулась уже минут через десять, без намека на стук, и отец – в любимом халате «а-ля буржуй», с благородной пепельной сединой в бакенбардах и недобро похрустывающими кулаками – показался на пороге.

– Ты подслушивал – я не постучал, – безапелляционно отрезал он. Ну сразу же ясно: судья.

– Ты там пытаешься меня с кем-то страхать – я не желаю слышать об этом, – не шевелясь, откликнулся Кирилл.

Отец скривился: обожал вот эти ханжеские «не матерись», «полегче», «что за слова, ты же мужчина», «стыдоба». Но отвечать – не ответил, и Кирилл попытался атаковать сам:

– Слушай, это новое что-то. Когда тебя учеба моя волновала и то, что я иногда позволяю себе развлечься на вечеринках… Всего раз в пару недель. Нельзя же вечно зубрить.

– Вы там обжимались-лизались, – тут же набычился отец и соизволил-таки зайти, прикрыть за собой дверь. – В простынях расхаживали, как кучка психов, вино…

– В хитонах, – мирно поправил Кирилл. – По заветам Гиппократа. И во внеучебное время. А обнимашки-поцелуи – ну сыграли в бутылочку разок, детство заиграло…

Они с отцом вздохнули хором – хотя и по очевидно разным причинам. Посмотрели друг на друга, и тот завел пластинку по новой, только уже тише и как-то… просительнее, что ли? Словно все понимал-принимал. Но для Кирилла это дышало скорее опасностью.

– Мне не нравится твой досуг. Не нравится твоя упертость и юмор висельника. Не нравится, что ты приползаешь с засосами на шее. И… – он помедлил, вздохнул более шумно и вдарил-таки по больному. – Мне не нравится, сын, что у тебя нет друзей. Вот главная вещь, которая меня бесит. И беспокоит.

Здесь ему разумнее было бы надеть каску или хотя бы судейский парик, но он не надел – стоял так, с седой головой и торчащими всклокоченными баками. Смотрел вишневыми глазами в такие же вишневые глаза. Кирилл поморщился: накатила откуда-то иллюзия, что он видит свое постаревшее отражение. Которое жалеет для него даже восклицаний, какими сыпал, беседуя с любимым-обожаемым одноклассником.

– Ты не можешь судить об этом, – глухо отозвался он, но отвести глаза очень хотелось. Предательски хотелось.

– Могу. – Отцу было что противопоставить, и Кирилл услышал ровно то, что ожидал. – Если слышал наш разговор с Владушкой… – Кирилл усмехнулся, собираясь просто из вредности заявить, что звучит по-гейски. – Сам понимаешь. Друзья приобретаются не на попойках и не в тупых развлечениях вроде «пришить собаке вторую голову». Только в бою, в том или ином виде. Про любимых я уже не…

– Не твое дело, с кем, где, когда я… подружусь. – Упрямство взыграло. Хотя Кирилл знал, что даже звучит это унизительно. – И уж точно – где я буду искать жену, мужа…

Он надеялся хоть последним спровоцировать отца на новую вспышку, чтобы самому перестать чувствовать себя так загнанно. Снова просчитался. Отец сощурился, оглядел плакаты с Фредди Меркьюри, в изобилии украшающие комнату, и ответил:

– Мне вот эти все западные заскоки вообще никуда не уперлись. В зале суда, знаешь, кого только не повидал. Когда я сказал тебе о засосах, я просто имел в виду, что такие вещи должны быть по любви. А не как у твоих греков. Ну-ка расскажи мне, с кем из однокурсников ты поехал бы… – Он подумал. – В Чечню? В Афган?

– Типа в разведку пошел? – умилился Кирилл этой попытке переобуть советскую идиому. – Ни с кем. Но дело не в них, дело в том, что я в принципе не рвусь на войну, пока на мою страну не нападают. И тебе не советую, отвоевался.

Отец молчал, потирая осколочный шрам на левом запястье. «Я про другое», – читалось в глазах, но вместо злости там теперь была жалость. Он знал, что прав. Реально друзей у Кирилла среди однокурсников не было. И со школы не осталось. Плохо он сходился с людьми, они все казались ему либо скучными, либо тупыми. А если честнее, он просто считал их заведение слишком… энергозатратным. Точно так же он ненавидел покупать новые телефоны, компьютеры, любую технику – ко всему этому приходилось изучать инструкции, прежде чем пользоваться. А с людьми еще и инструкции нередко противоречили функционалу.

– Может, тебя просто напрягает, что я тебя однажды могу опозорить? – Впрочем, это тоже был удар в пустоту. – Хитоном или еще чем… вот и лезешь куда не надо?

Отец сделал шаг ближе. Он смотрел так, как умел смотреть только сам Кирилл: с непередаваемой уверенностью в собственной правоте, втаптывающей собеседника в пыль.

– Если бы ты имел какое-то отношение к моей профессии… – Он помедлил. – Может быть. Но ты выбрал свою судьбу, на свою голову, – он сделал логическое ударение, но дальше опять смягчился: – И у тебя… у вас, у врачей… там свое понимание позора, свои «хорошо» и «плохо». Надеюсь, ты справишься с этим сам.

И это тоже был удар по больному. Который Кирилл никогда не мог отбить.

– Все, ладно. – Отец, похоже, понял, что внятного ответа не добьется, и махнул рукой. – Давай по фактам. Мои друзья приедут и будут отдыхать на даче с тобой и мамой. А ты будешь с ними общаться. Потому что иначе я отберу твою машину и буду трахать твой мозг весь следующий год. А то и обряжусь в простыню и припрусь к вам.

По фактам, ничего не скажешь. Даже риторику подхватил. Кирилл закрыл глаза, старательно притворяясь мертвым. Лучше так, чем скрипеть зубами.

– Альтернатива? – Он даже губ почти не разомкнул.

– Нет. Это автократия. Крепись. Ночи.

Скрипнула дверь – кажется, отец вышел. Кирилл открыл глаза, убедился в этом – и взвыл на всю комнату. Повернулся на бок. Прикрыл глаза.

«У тебя нет друзей. Ты ничего не понимаешь. Тебе не с кем идти в разведку, поэтому ты пойдешь туда с теми, с кем я скажу. И врач из тебя будет хреновый, потому что ты козел». Ну что ж…

Материться почему-то больше не хотелось. Вместо мата пришел план.

Итак, меня ожидала очередная блажь Его Чести, дуревыбивалка неожиданного происхождения. Но было даже интересно попробовать этой блажи помешать и кое-что доходчиво разъяснить. Например, что династические браки – безнадежное морально устарелое дерьмо и что вообще от меня пора отстать. Не скрою: я злился больше, чем стоило, и решил, что раз так, разбужу и врублю своего внутреннего «плохого подростка» на полную катушку. Родители же это обожают. Ну чтоб их детки никогда не взрослели.

Выглядеть перед «невестой» максимально непрезентабельно получилось без усилий: Кирилл элементарно проспал приезд Лукиных, и доносившиеся с веранды голоса его разбудили. Впрочем, спать в семь утра на каникулах было для него естественно. Он догадывался: на практике, не то что на работе, спать будет некогда, вообще. Ни зимой, ни летом. Отсыпался впрок.

Мама, приоткрыв дверь в дом, сладко рявкнула: «Кир, иди сюда!» Он вяло оторвал лицо от подушки, встал, накинул халат со следами химических экспериментов на рукавах, у зеркала старательно взъерошил мышиного цвета (отлично, уже грязноватые) волосы и криво ухмыльнулся отражению. Так он и вышел, не забывая почесываться.

На веранде, помимо кудахчущей мамы и отца, выволакивавшего на улицу удочки, обнаружилась фигуристая женщина с густыми медными волосами. Она вынимала из большой сумки продукты – преимущественно мясо, вино и конфеты. Увидев Кирилла, она выронила пачку мармеладок, совершенно не по-ведьмински просияла и взвизгнула:

– Кирик, как я соскучилась! – Она подскочила, сгребла его в объятия, сильнее взлохматив волосы. – Ого, ты вырос!

Кирилл улыбнулся вполне искренне: «будущую тещу» он помнил лучше, чем ее мужа. Такую не забудешь, слишком много кипящей энергии.

– Здравствуйте, тетя Вероника, – сказал он, отстраняясь. – Хорошо выглядите.

Это была правда: будто и не постарела лет за восемь, что он ее не видел.

– О-о-о. – Она заметила на шее Кирилла деревянный кулон в виде звезды жизни⁷. – Носишь! – Пальцы схватили подвеску, провели по металлической вставке в центре – жезлу Асклепия.

– А то, – снова не стал ерничать Кирилл. Свой талисман он правда любил. – Может, и удачу принес, поступить помог. Ну и вообще… прикольный.

– Прикольный… – повторяя это, тетя Вероника всмотрелась ему в лицо.

Взгляд ее Кириллу и в детстве не нравился: чисто рентген. Впечатление не поменялось: кем, кем тетя Вероника его видела? Скелетом в мареве цветных полей? Но наконец она улыбнулась, отпустила кулон и потрепала Кирилла по щеке когтистыми пальцами. Маникюр был ведьминский, черный. Противоположность маминым бесцветным ноготкам.

– Быстро время летит. – Тут же она перевела тему: – А ты что такой сонный?..

– Да он с петухами встает… – буркнул Его Честь, наградив сына фирменным взглядом для устрашения подсудимых, адвокатов и прокуроров. «Как ты посмел выйти в таком виде?» было написано на лбу, но так и не прозвучало. – А тут обленился.

– Ничего, молодежь – сплошные совы, – усмехнулась тетя. – Моя тоже носом клюет. – Она постучала кулаком в окно и крикнула кому-то: – Эй! Отлепляйся от стенки-то! Иди к нам!

Ее услышали. На крыльцо поднялась и остановилась, опершись о дверной косяк, худая растрепанная брюнетка ростом чуть выше хоббита. Дочь Лукиных, ага. Вот она в гости никогда не приезжала, ее Кирилл видел в первый раз.

– Вымахала, я двухлеткой тебя помню! – радостно польстил отец. – Красава!

Девушка даже не моргнула и не потратила сил на вежливую улыбку.

– Знакомься, Мариночка, это Кирилл! – так и просияла мама.

Он изобразил заготовленную кривую ухмылочку и уточнил:

– Лучше «Крыс».

– Кир! – предсказуемо рявкнул отец. – Ну что за детский сад, ты совсем что ли…

– «Крыс», – повторил Кирилл, вызывающе глядя на девушку. – Привет, Мышонок.

«Мышонка» он выдумал на ходу, хотя девушка походила скорее на облезлую птицу. Гордую птицу: взгляд оливковых глаз скользнул по лицу Кирилла, темные брови приподнялись, но больше никакого удивления или возмущения «невеста» не выказала.

– Прикольно. – Она зевнула. – А я вот предпочитаю «Марти». Привет, Мэлман.

Повисла долгая неловкая пауза. Родители не смотрели «Мадагаскар», а зря. Как минимум с командой пингвинов-параноиков они бы поладили.

– Так, ну… вот и встретились! – Отец отмер первым и даже усмирил грозу во взгляде, расплылся в улыбке. – А мне на рыбалку пора! – И он почти пулей вылетел за дверь, бросив напоследок: – Тут слышал, щуки пошли, здоровенные!..

– До свидания, Ваша Честь. – Марина проводила его взглядом и улыбнулась. Интересно… отец ей, что ли, рассказал об этом семейном прозвище своего бестолкового и назойливого друга? А он откуда знал?

Мама собралась: воинственно мотнула пепельными кудрями и взяла быка за рога. Ей нужно было срочно разрулить столпотворение на веранде, добившись одновременно хитрых матримониальных целей, – и она это сделала:

– Ну что ж… прекрасненько! Верочка, я покажу тебе участок: где у нас что, там такие лилии распустились, красота! А молодежь… Мариночка, детка, ты устала с дороги?

– Нет, на мне вполне еще можно пахать. – В противоположность словам девушка даже не отлепилась от дверного косяка и зевнула особенно широко. Мама закивала:

– Отлично! Значит, молодежь отправим в магазин в Светловку. Пусть купят себе мороженое! И нам надо бы картошки, не могла же я просить вас из Москвы…

Марина опять ухмыльнулась. Крыс задумался: а может, дома она тоже подслушала родительский разговор? Или мысли читает? С такими-то генами…

– Кир. – Мама приблизилась вплотную и нежно зашипела: – Если немедленно не приведешь себя в порядок и не будешь милым, я тебя убью. – Она отошла и снова ослепительно улыбнулась. – Я напишу тебе список, иди одевайся. Мариночка тебя подождет. Детка, на улице холодновато, я тебе сейчас найду какую-нибудь ветровку.

– Спасибо, – расцвела гостья. Кирилл, чертыхаясь, отправился одеваться.

На приведение в порядок ушло минут десять: только влезть в джинсы и толстовку с максимально нецензурной надписью. Когда он вернулся на веранду, там была только Марина, которая трескала соленый огурец прямо из стоящей на холодильнике банки и довольно эротично слизывала рассол с пальцев.

– Не, я пока не беременна. – Она вытерла руки и сняла с вешалки куртку Его Чести. Прочла принт на груди: – «Ваша жопа – ваши проблемы»? Одобряю. Идем?

– Идем, – мрачно ответил Кирилл и направился к двери. – Просто летим.

«Мэлман». Надо же такое придумать…

Ходил он довольно быстро и ожидал, что уже за калиткой девчонка отстанет или, еще лучше, разозлится, потребует, чтобы сбавил скорость. Но она как прилипла, так что ему непрерывно приходилось ускорять шаг. Они промчались мимо десятка домов и вышли на главную дорогу – к мосту через реку. Крыс собрался еще поднажать, но тут Марина положила руку ему на плечо. Он не дернулся, только брезгливо на нее покосился. Взгляд споткнулся о перстень-коготь на среднем пальце. Побрякушка нелепо выглядывала из-под длиннющего рукава отцовской военной ветровки. Нелепо, но импозантно.

– Крыс. – Марина спокойно обратилась по кличке, даже улыбнулась. – Тут не ралли. Тебе еще картошку тащить. А также два десятка яиц, три пакета муки, масло…

Он оборвал ее тяжелым вздохом, перетекшим в горестный стон:

– А ты зачем?

– А я девчонка. – Она весело фыркнула. – Ты не потащишь на руках еще и меня, и в этом будет моя помощь.

Кирилл невольно рассмеялся. Тонкий довольно сарказм-то.

– Да у тебя доброе сердце, я смотрю.

– Добрее некуда, – уверила она и понизила голос. – Большое, как у слона. Так что донесу половину, не парься.

Она улыбнулась – на этот раз вполне дружелюбно, мирно – и отвернулась. Кирилл проследил ее взгляд. Улицу окутывал сонный туман, из которого высовывались светлые домики; вдоль реки и заборов росли поздние нарциссы и тюльпаны, а садовые гномы, утки и олени казались даже симпатичными. Все словно парило. В траве блестела роса.

– Потрясно, да? – тихо спросила она, и Кирилл по новой включил подростка. Просто потому, что сам растерялся от этой внезапной красоты.

– Да обычно, Марин. Пойдем? – И он первым сделал шаг дальше. Вскоре девчонка последовала за ним, снова поравнялась. И все так же мирно сообщила:

– Кстати, меня действительно можно звать «Марти». И «Мартина». Да даже и «мышонок». Только не «Мариночка».

Почему-то он снова засмеялся.

Накануне я планировал вести себя так, чтобы к вечеру «невеста» запросилась домой. Изменилось все со скоростью, с которой в крови распространяется яд гадюки. Полудня не было, а я решил, что пусть Мартина Лукина запросится домой попозже. Папа, конечно, сам себя обманул и подсунул мне интересную личность не в бою… но все же.

– Ты вообще-то не очень на него похож, – заявила Марти, когда они, уже нагруженные продуктами, вернулись на мост и сели передохнуть, свесив ноги к речке.

– На кого? – отдуваясь, спросил Крыс. Он занимался карате, порой даже бегал по утрам, перед институтом успел сходить в армию, но от таскания сумок всегда ощущал себя измочаленным. И начинал тупить.

– На Крыса из «Ветра в ивах», – безапелляционно продолжила Марти, и Кирилл даже немного растерялся.

– Читала? – Скрывая это, он усмехнулся и напомнил: – А ведь были еще Крыс и Весельчак У, у Булычева, кажется. Так как ты догадалась?

– Ну, с тем придурком из космоса у тебя общего точно нет, – фыркнула Марти. – Что бы ты там из себя ни строил, не желая на мне жениться.

Вот так, в лоб. Он поднял брови, а она торжествующе рассмеялась.

– Не думай, что я за тебя хочу. Ты сопляк.

Ни черта себе. Она младше на… три года? Пять лет? И вообще, она хоть знает, что «оргии в стиле древних греков» он придумал? На миг даже обуял порыв жениться на ней просто из вредности. Или хотя бы для начала…

– Ну ладно, ладно, целуешься неплохо! – смилостивилась Марти примерно через полминуты, отцепляя его руки от своей талии и вновь изгибая в улыбке припухшие губы. Она тоже целовалась хорошо. О боги, как хорошо она целовалась, жар внизу живота говорил об этом довольно красноречиво. – И все-таки. Тот Крыс… у него все было очень хорошо с внутренним компасом. – Кончиком пальца она, как совсем недавно ее мама, тронула кулон у Кирилла на шее. – С пониманием, чего он хочет.

– До момента, пока не позвали дальние странствия, – глухо напомнил Кирилл. – Знаешь… всегда злило то, что Крот его удержал, не дал уйти с Крысом-Странником. Для меня это самая мерзкая сцена в книге.

– И для меня. – Удивительно, но Марти ответила серьезно и грустно, будто они не о персонажах говорили, а… не о персонажах, в общем. Спохватилась, ухмыльнулась наглее: – И все-таки смирись, дорогой доктор. Барсук нравится мне больше. Особенно вот в том фильме, где его сделали горячим таким дядечкой с ружьем.

– Где Стивен Фрай играл судью? – легко догадался Крыс, радуясь, что с самой «неудобной» темы они слезли.

– Он самый, – энергично закивала Марти, и опять захотелось ее поцеловать. Увы, снова из вредности, а не на радость Его Чести. Ну и потому, что это было охрененно.

– Папики нравятся? – сдержавшись, просто подколол он, конечно же, впустую.

– Кому-то папики, кому-то красивые блондины, кому-то инопланетные формы жизни или девчонки. Что-то не так? – Но ответ вряд ли был ей интересен, и она спросила другое: – А тебе кто нравится?

«Ты», – чуть не сорвалось с языка. Черт, стоп, стоп сейчас же, они познакомились полтора часа назад и успели только вместе сходить в магазин. Ну и поцеловаться разок, но это ведь так, взаимная проверка на вшивость.

– Яркие личности, – уклончиво ответил он и посмотрел на голубую ленту реки под ногами. – С Кротом из «Ветра» я бы скончался в первый день совместной зимовки.

Марти расхохоталась и подмигнула.

– Тебе со мной на даче жить… месяц. Не меньше. Не переживай, я точно не Крот.

Хорек. Скорее хорек. Именно из тех, киношных, которые играют спектакли, делают страшные глаза и вкрадчиво поют на ухо: «Только так в безумном мире сможешь выжить ты, дружок!» Ей не хватало лишь круглых темных очков и шляпы-котелка.

Ненавижу весь этот философский треп, но то, как Марти меня чувствует… серьезно, она будто под кожу мне пробралась и в кровь. И без пафоса заговорила о главном, о чем я часто думал (спасибо Его Чести, но не только): а хороший ли из меня врач будет с таким, не побоюсь этого слова, мразотным характером? Не зря ли все? Тут можно было бы послушать совет отца: «Работай над собой, если тебе что-то в себе не нравится». Я работал, но в какие-то моменты просто не понимал, чего не хватает. Почему во мне нет «крысиности» в духе Грэма – рассудительности, умения всех заземлять и спокойно на все реагировать. И почему так страшно от мысли, что однажды я очнусь в окружении перепуганных Кротов, которые будут только хватать меня за руки, жалобно заглядывать в глаза и твердить: «Ты должен нам помочь. Своей жизни у тебя быть не может. Ты сам это выбрал».
А Марти говорила так, будто боится того же. Или чего-то похожего. Будто и она что-то из себя вытравливает. Так, стоп. Это пройденный этап. Надеюсь.
В общем, в конце августа я сказал отцу, что перевожусь в Москву. Ради Мариночки, любви всей моей жизни. Мне нравилась мысль сменить обстановку, да и вуз меня привлекал: престижнее, в столице. Кто-то умный сказал: «Нельзя бесконечно откладывать все на потом». Ах да, это был я.
Отец был счастлив сразу по трем причинам: избавлялся от необходимости внимать слухам про меня, был уверен, что я влюбился в правильную девушку, а еще знал, что у этой девушки много крутых друзей, которые, возможно, примут в свой круг такое высокомерное ничтожество, как я. На радостях даже подарил новую машину – чтобы я катал их? Догонял, если они начнут панически разбегаться? Чтобы что? Неважно. Неплохое дополнение, учитывая, что сам я собирался подарить себе новую жизнь.
Впрочем, как я вижу… все вы тоже.

05.06.2006. Лев Ларин

Oh well. Сразу скажу, безнадега. Я никогда не вел дневников, а человек сугубо не творческий. Что обычно здесь пишут? Стараются красиво и интересно? Так хочется сжульничать, списать у остальных, в школе я вот списывал сочинения, точнее, договаривался на бартер: с тебя, my dear classmate, разбор мотиваций Базарова, а с меня – решенные уравнения по химии. Ну ладно. Попробуем. У нас на работе суровое издевательство над мозгом называется «brainstorming». Будем «стормить». Я же не хуже всех?
Попробую просто уцепиться за какую-нибудь мысль. И уцеплюсь за ту, которая опять мелькнула сегодня, когда мы поругались с отцом. Да, ребята. Мы опять. Вы в курсе, как это у нас бывает; глупо ныть здесь, тем более можно позвонить любому из вас и поныть вслух. А лучше просто выпить пивка и как всегда забить, что я и собираюсь в скором времени сделать, но…
Shit. Он будто специально взрывает все мосты между нами. И ладно бы просто взрывал, но потом ведь строит заново и минирует. Сегодня вот предложил внепланово закупить новое оборудование в лабораторию, в том числе крутейшие хроматографы⁸, которые и в Америке-то только появились. Но при условии: я выступлю на какой-то там сраной конференции для молодых бизнесменов. Я. Totally not a businessman.
С другой стороны, не многовато ли я требую, учитывая, что у меня самого с пониманием других особей моего вида неважно? Мне бы твое умение, Дэн. У тебя-то проблем нет. Хм, может, познакомить тебя с отцом? А, shit. В наш прогрессивный век он меня не так поймет. Да, опять это слово. А ведь так все однажды и началось. Помните? Вы поняли меня, когда он – не.

Все исследовательские департаменты корпорации «Асклепион» по-своему назывались, еще с девяностых. Были ответственные за бифидобактерии – «пастеры» и фитотерапевты – «шичжэни». Были специалисты по успокоительным – «павловцы». Были противовирусники – «кохи» и, конечно, были исследователи широкого профиля, периодически кочевавшие к коллегам на разовые проекты, – «галены». Департамент № 3 – Левин. Тот, который, по словам его же отца, «вечно бесоёбит».

Ничего они не бесоёбили – просто у начальника был день рождения. Пятьдесят лет человеку, и десять – тут! И они немного (шесть-семь бутылок вина на десять сотрудников да еще полбутылки коньяка) накатили. Ну, скромно. Тихо. Ученые же.

Посидели часика два. Расползались поодиночке: кто-то держась за стены, кто-то проклиная спирты как класс. Несгибаемый Лева – спокойно и гордо. Посматривая по сторонам (некоторых предметов почему-то стало по два), он попрощался с охраной (сиамские близнецы? Когда наняли?), потом – с очаровательными рыжими секретаршами с ресепшена (сестры-близняшки?). В лицо подул свежий ветер с улицы, свобода была близко. И…

Выход преграждала гора. Не в прямом смысле, хотя сложение у «горы» было атлетическое благодаря спортзалу. Но дело не в этом. Просто Леву ждал ужасный пик Мордора, в огне которого плавились кольца, карлики и надежды на спокойный вечер. Отец (а чаще «Самуил Иванович» или «Сизиф», даже в мыслях) тоже собрался домой.

Случись встреча в стерильно-строгих коридорах, в царстве делового этикета и должностных инструкций, начальник-папа мог бы вежливо приподнять бровь, проводив глазами прямую, пусть и шаткую, фигуру сына-подчиненного. Но встреча произошла на улице. Регламентирующие документы и нехитрая мудрость о соре в избе уже потеряли власть. Отец прощально улыбнулся охране через стеклянную дверь, взял Леву за плечо, не по-родительски затолкал на переднее сиденье своего автомобиля и сел на водительское место. Машина тронулась. Мир закачался.

– Ну чего, сын мой? – Голос был как у разбуженного медведя. И никаких вам ласковых плюшевых панд, настоящий сибирский монстр.

– What? – ровно спросил Лева, прикрыв рот рукой. Зря, такое амбре не скроешь.

– Когда же ты, черт возьми, начнешь серьезно относиться к жизни? – В «жизни» отец выделил первый слог так, что показал все зубы. – Менделеев ты недоделанный!

– Я и так серьезен. Totally, – Лева поерзал. Под задницей что-то мешало. Он надеялся, что не пистолет, рачительно зашитый в сиденье. Бывали у отца такие заначки.

– Ты уж определись, кстати, – не переставал ворчать отец. Глаз от дороги он не отрывал. – Менделеев или вшивый англичанин. Заебали твои энго… англи… иностранщина.

Лева решил не обогащать его словарный запас «англицизмами» и не уточнять, что Менделеев был специалистом немного из другой оперы. Не стал и говорить, что руководителю такого холдинга не помешало бы это знать, прочесть хоть статейку в энциклопедии «Я познаю мир» для малышей. И вообще стало обидно: лучше бы его сравнили с кем-то другим. Впрочем, у отца даже «Пастер»⁹ и «Флеминг»¹⁰ прозвучали бы оскорбительно, примерно как «козел» и «баран». Лева устало откинул на спинку сиденья голову. Слишком затянулась подводка к лекции о пьянстве на работе.

– Мы просто… – Он решил сразу оправдаться. Раньше сел – раньше выйдет.

– О, поверь, – Сизиф только скривился, – мне похуй, что вы бухали. Меру вы знаете. Только бы без травы, это не на работе.

– Артем Витальевич не… – Леве стало даже обидно за шефа. Тот был ЗОЖником, довольно упертым. Ну только перед коньяком устоять не мог.

– По-хуй, – повторили по слогам.

Автомобиль забуксовал в потоке собратьев по пробке, а Сизиф нетерпеливо щелкнул пальцами – привычное немое «заткнись», которое Лева усек с детского возраста. Заткнулся с великой радостью, препираться не хотелось.

– Конечно, если ты расхерачишь тачку или башку… или вы изгадите перспективную формулу… – продолжил отец, – я вас всех где-нибудь, скорее всего, прикопаю. Или будете у коллег подопытными, а то у нас нехватка макак, мне сказали…

– Как ты гуманен, – умилился Лева. Сизиф парировал с явным удовольствием:

– Генетика. – Какие-то умные слова он все же выучил. – В кого тебе еще идти?

Оба знали в кого, но никогда об этом не говорили. Вот и сейчас к горлу подкатил вязкий кисло-горький комок.

– Жаль только, что ты такой тупой во всем, кроме своих баночек, и что на тебя совсем нельзя положиться.

С этими словами отец достал из бардачка сигареты. Заметив, что он ищет зажигалку, Лева вынул из кармана свою – в виде небольшого антикварного револьвера – и нажал на спуск. Будь это настоящее оружие, пуля попала бы отцу в голову, пробила череп, забрызгав стекло мозгами, и избавила его, Леву, от множества проблем. Едва вспыхнула эта мысль, Сизиф усмехнулся. Прочел ее в глазах? Нет, вряд ли.

– Положиться? – Впрочем, подтекст был понятен. А следующие слова угадывались дословно.

– Твое будущее, которое ты проебываешь прямо сейчас, – величественно изрек отец, зачем-то поводя в сторону сигаретой, – в моем кресле.

Лева едва сдержал стон. Хотя он слышал это не раз, впервые пришла в голову ассоциация. Был такой мультик, «Король Лев», а там – сцена, где большой лев вдохновенно впаривал мелкому львенку, что «вот, Симба, это земли Прайда, и все, на что падает солнечный свет, – твое». Львенок вроде был счастлив. А Лева…

– А не среди микробов, – вещал Сизиф, как старая пластинка. – Думаешь, мне просто было? Думаешь, я на горло собственной песне не наступал? Ты Ларин. Тебе на роду написано – управлять. Зашибать. И все, что я сколачивал…

Твое. Твое. Твое. Подавись. Лева убедился, что можно не слушать, и уставился в окно на еле ползущий поток машин. Нехотя бросил столь же заученные слова:

– Когда я поступил на фундаментальную медицину сам, я вроде все сказал.

Отец пожал плечами. «Подумаешь, МГУ», – читалось в глазах. Он предпочел бы простенький колледж, но обязательно специальность «Управление бизнесом». Не какую-то там фундаментальную херню. Эх… огреть бы его той самой энциклопедией «Я познаю мир».

– Никогда не поздно учиться новому, – началась новая атака. Странно, но пока без ора. Наоборот, широкое лицо в обрамлении густых рыжеватых волос приобрело смиренное страдальческое выражение. Машина тронулась с места. – Слушай… я же не собираюсь на покой в ближайшее время, я не говорю: «Бросай лаборатории прямо сейчас». Но, например, случись что со мной…

Лева раздраженно выдохнул:

– Ты здоров как… да блин, как Муфаса! И стая разъяренных травоядных тебе не грозит, сейчас не девяностые, окстись!

Проехать удалось немного. Пробка стала еще гуще. Отец тихо клацнул зубами.

– Печально, – пробормотал он, – но кроме тебя, Симба, у меня львят нет.

Надо же. Понял шутку и даже по именам запомнил героев?

– Так заведи, – хмыкнул Лева. – Раз не спешишь. Я, наверное, правда какой-то дефективный, чего со мной вязаться, раз на твои активы и прочие богатства мне…

– Да ты тупой просто! – опять завелся Сизиф, ухватил его за ворот и притянул ближе. Лева мог отчетливо различить сетку красных прожилок, покрывающих белки его глаз. – Тупой малолетний долбоеб!

Леве было двадцать шесть, но он только тяжело вздохнул: папе знать лучше.

– Настолько тупой, что меня на последнюю «вирусную» конференцию в Пекин позвали и в Бостон звали в лабораторию? – Вырываться он не стал, но тоже оскалился и глаз не опустил. – И вообще, у тебя и Артем Витальевич тогда тупой? Что не хочет с исследовательской работы на организаторскую и двойной оклад его не прельщает?

Отец только зарычал. Это был еще один его камень преткновения, пусть помельче.

– Уймись, – одернул Лева. Вот теперь он правда сердился, пьяное благодушное терпение заканчивалось по мере того, как крепла тошнота. – Башкой подумай, а, кто будет ебашить, делая твою шарашку такой крутой, если ты всех ученых…

– Ладно! – резко капитулировал Сизиф. Все-таки мозги ему пока не отказали, а может, просто не хотелось драть глотку. Лева надеялся на первое. – Тут я хватил, конечно, вы у меня золото и молодцы, и я ценю вас, что бы ты там ни выдумывал, но…

– Так не ценят. – Лева все-таки отстранился. – Нет, пап. Так – не ценят.

Секунду казалось, что Сизиф, мнущий скрюченными пальцами воздух, подумывает об убийстве. Характер у него правда был взрывной, а конкретно эта тема с каждым разом провоцировала взрывы быстрее. Лева ждал, украдкой осматриваясь: если машины двинутся, это чудовище хоть можно будет отвлечь. Но все стояли как влитые.

– Лёв, слушай, – прозвучало на полтона ниже. – Ну. Ученых крутых у меня много. А сын один.

Точно даже извиняясь, он пожал плечами. Пробка все-таки начинала рассасываться, метр за метром, и машина снова тронулась. Сизиф сжимал руль и кусал губы, Лева вглядывался в развязку. Они въезжали на мост, неподалеку маячил Белорусский вокзал.

– Я устал. – Сизиф рассеянно взглянул вперед, потом ненадолго возвел глаза к потолку. – Ты ко мне все время придираешься.

– Я… – Лева аж подавился. – Я что?..

– И еще затираешь об обесценивании. – Его не услышали. Сизиф буквально зашипел сквозь зубы: – Я вам зарплаты плачу! Гранты и тендеры выбиваю! С хмырями из минздрава по баням хожу, чтоб все на мази было! – Он ударил кулаком по клаксону. Какой-то жучок-фольксваген спешно удрал подальше. – Да я…

«А вот я все это не смогу, понимаешь? Я лучше буду тем, для кого стоит выбивать гранты». Но говорить это было бессмысленно. Лева уже пробовал, не раз.

– Ты… – Сизиф на него все же глянул, беззлобно, но словно с легким отвращением. – Я знаю. Ты боишься повторить судьбу этого своего тезки из «Жука в муравейнике».

Вот же блядь. Иначе не скажешь. Вот куда вырулили.

– Не бойся! – Cнова он посмотрел вперед, заходили желваки на скулах. – От Абалкина у тебя только имя. Он был, при всех его лихих миссиях, рефлексирующей рохлей. Весь из себя «дохуя необычный». А ты у меня уже сейчас волк. Нет, не так. Лев.

Лева молчал. Слова отца – при всей общей серости фаната качественной советской фантастики – не были лестью. Они действительно трактовали гениальную повесть Стругацких совсем по-разному, как и всю жизнь. Если Лева в «Жуке в муравейнике» видел историю личности, у которой буквально украли право быть собой, то Сизиф – скорее последствия бесполезных бунтов. Инфантильную неготовность ни рычать, защищая свои права, ни, приземленно выражаясь, ходить по баням, чтоб все было на мази.

– Он не был рохлей. – Лева посмотрел отцу в глаза. – За него просто все решил Мировой совет. Увидел в нем опасность, стал манипулировать, не давая права…

– Ой, да плевать! – Снова нетерпеливый щелчок пальцев: «Заткнись, я все сказал, а тебе не надо».

– Нет, не плевать! – вспылил Лева. Машина опять замедлила ход. – Подумай-ка. Он долгое время не замечал, что им кто-то рулит. Все было цивильно. Прекрасное будущее, светлый мир. А потом вот, «стояли звери около двери…»

Сизиф поежился. Надо отдать ему должное: наверное, понял и представил в красках.

– Брось, – пробормотал он и даже фыркнул. – Дичь, особенно после твоих «не девяностых». Мы живем все-таки не в антиутопии. И я не собираюсь тебя…

Лева покачал головой. Разговоры о «Жуке…» оставили от его и так подпортившегося настроения дымящиеся развалины.

– Заставлять? – закончил он сам. – Что ты тогда никак не отъебешься?

Сизиф тяжело посмотрел исподлобья, но Лева опять не отвел глаз. До секунды, пока губы не расплылись в усмешке:

– Англичанин мой, приятно от тебя такие словеса слышать.

Извиниться не захотелось. Давно не хотелось. Русский матный часто становился языком их внеофисной коммуникации. Сизиф отвернулся. Машина продолжала ползти, за окном, под мостом, маячили золотисто-голубые огни в зеленых башнях. Лева засмотрелся на них. Возможно, просто хотел отвлечься. Возможно, не знал, куда спрятаться.

– Я вас всех, – снова услышал он голос Сизифа, но не повернулся, – понасобрал из разоренных НИИ. Схлопнувшихся больниц. С засранных био- и химфаков.

– Не меня, – ровно возразил Лева, поворачиваясь. Отец опять сжимал губы. – И объясни, к чему ты опять ведешь.

– К тому, что я требую уважения! – Сизиф рявкнул это. Так рявкнул, что крестик, подвешенный к потолку, закачался. – К тому, что нехуй нос воротить, будто я тебе кусок говна на лопате предлагаю, а не свое кресло! К тому, что я прошу тебя подумать, а не…

– Да ты фармацевта-то ни одного знаменитого не назовешь! – перебил Лева. Сам не знал, что вдруг потянуло за язык. – Ты не знаешь, что по-русски значит in vivo, in vitro и in silico и чем эти этапы отличаются, а во все суешь морду! Что ты мне можешь…

– А это тут при чем? – Но плечи Сизифа напряглись, руки впились в руль, на виске запульсировала жилка. И Лева понял, что не сдержится.

– При том, что хватит мерить все деньгами! Любой толстосум может открыть такой холдинг, но не любой специалист с «засранного химфака» сделает тебе хорошее лекарство, вакцину, сыворотку, биодобавку, это…

– Я мог тебя за волосы из МГУ выволочь, – вкрадчиво возразил он. Правдой это не было, оба они знали, но Лева также понимал, почему это прозвучало. Оба перегнули.

– А я могу просто послать тебя на хуй окончательно, и посмотришь, как без меня будут чувствовать себя «галены». Сейчас.

– Ха! – Сизиф даже не расхохотался, а заржал. Зубы опять засверкали во всей красе; особенно кидался в глаза щербатый левый клык, который ему отбили в какой-то разборке. – Ха-ха-ха, Левка! Ну ты хоть себя-то трезво оценивай, раз меня не можешь! Светило… блядь… это не лаборатории без тебя загнутся, а ты без моей зарплаты, и я… я… – Он глубоко вздохнул. Будто злобный механизм, втягивающий кислород, чтобы вращаться на полную катушку. Так и вышло: веселье из глаз ушло, они стали узкими и ледяными, улыбка сменилась привычным оскалом. – Значит, так. Еще немного – и я тебя на хрен уволю. Мои друзья арестуют твои счета. И ты…

И я все-таки сказал это, да, теперь признаюсь. Я сказал: «Пошел на хуй!», получил затрещину, а через несколько мгновений понял, что не сижу в салоне, а благополучно лежу на тротуаре, у вот той очаровательной кованой решеточки. Тачка стремительно удалялась: пробка рассосалась. Что ж… Thank God, ряд был крайний. «Крутые дела требуют крутых разборок, Симба», ну-ну. Сизиф мой как был в девяностых, так там и остался. Но… и я далеко не ушел, пожалуй.

Попялившись в небо минуты полторы, Лева попытался приподняться, но голову расколола боль, замутило сильнее. Дело было не в ударе об асфальт – надо отдать должное, отец вышвырнул его почти нежно и прежде, чем газануть. А вот гнев, бессилие и разочарование – да, разочарование, deal with it¹¹ – как и нередко, заставили давление резко скакнуть на заоблачные высоты. Лева опять посмотрел в темные вечерние облака. Они встретили его жирными черными мошками и свернулись в воронку.

– Старею… – пробормотал он неясно кому.

Пешеходы обходили его по дуге; тетка в цветастом сарафане пробормотала: «Развелось пьянчуг…» Так Лева – в своих вполне приличных брюках, сравнительно немятой рубашке, при галстуке и в начищенных ботинках – пролежал еще минуты две. Безучастно слушал стук в висках и размышлял, действительно ли похож на бродягу. Только из-за рыжей гривы до плеч? Или из-за того, что, как всегда, забыл побриться?

– Ой… молодой человек, вы в порядке? – вдруг раздалось рядом. Значит, все же не совсем похож. Или кто-то сердобольный жалеет бродяг.

Лева с усилием сел и встряхнулся. Над ним стояла русая девушка с большим тортом. Смотрела она сочувственно, чуть склонив голову к правому плечу. Симпатичная. С мелкими веснушками на носу. Ленточка была зеленая – и на торте, и у девушки на лбу.

– Да… почти, спасибо, – прокашлявшись и обнаружив, что успел в кровь прикусить щеку, ответил наконец Лева. – Не волнуйтесь. Но раз уж вы остановились, у вас нет случайно чего-нибудь от… – он отмахнулся сам от себя, – в общем, гильотины нет?

– Ой, нет, извините. – Девушка моргнула. Шутку она явно поняла. – И таблеток тоже с собой нет…

– Жаль. – Лева снова растянулся на асфальте. Стало уже совсем на все плевать. – Ну, значит, не повезло. Have a good… хорошего вечера, вот.

Но девушка все не уходила. Топталась рядом, рассматривала его. Спросила, помедлив:

– Может, вам скорую? У вас немного… ну, кровь на волосах.

Она выглядела все более напуганной. Леве от этого становилось все более неловко.

– Ну вот еще. – Он подложил левую руку под голову. – Это не кровь, это кетчуп.

Девушка прищурилась. Конечно, не поверила. Лева, собираясь с силами, стал внимательнее рассматривать ее: милая, стройная, лет семнадцати. В джинсовых бриджах и светлой футболке, с принта которой криво улыбается Гоголь или кто-то похожий на Гоголя. Ножки ого-го, но это Лева оценил машинально: положение было удобное.

– Ну что вы? – снова заговорил он, видя, что она молчит. – Не видели людей, у которых случилась жопа? Это бывает, и это проходит. Вот и вы проходите-ка мимо.

Он надеялся, что не нагрубил. Вроде нет: на лице девушки все еще читалось сочувствие, а не возмущение.

– Слушайте. – Она подошла еще на шажок. – Я вас не могу так оставить, даже… – Она помедлила и по слогам, крайне скептично произнесла: – В кетчупе. Я иду к друзьям, и у них наверняка есть аптечка… – Тут она даже пальцами щелкнула. – Ах да, и новый парень моей подруги же врач! Посмотрит вашу голову. Идемте со мной, это недалеко.

«Недалеко» располагалось где-то в башнях вокзала: девушка махнула рукой именно в ту сторону. Лева задумался. Навязываться в незнакомую компанию он не хотел, на ногах стоял неважно, но… Просто поймать такси и поехать домой? Ненавидеть мир, отца и прежде всего себя за то, что никак не отстоит право быть собой? Ожидать расплаты? Да, придется, придется. Но, может, не сейчас?

– Ну, если вы так беспокоитесь… – Лева хотел из вежливости все же еще немного поотказываться, но девушка уже посмотрела на часы и нетерпеливо его перебила:

– Идемте, а? Я уже опаздываю, Ася и Ника меня слопают вместо торта!

Она энергично протянула руку. Лева предпочел не обратить на это внимания, поднялся сам, отряхнул одежду. Девушка устремилась к спуску с моста, Лева смиренно побрел следом. Шагала незнакомка быстро, явно спортсменка или, по крайней мере, ЗОЖница. С гудящей головой было тяжеловато за ней успевать, но Лева старался.

– Как вас зовут-то? – пропыхтел он, наконец ее догнав. – Хотите, понесу ваш торт?

– Саша, – отозвалась она, кинув на него новый взгляд. – Нет, спасибо, торт я вам не дам, вдруг вы…

– Сбегу с ним? – неловко сострил Лева.

– Упадете, вы же шатаетесь, а там такие фиалки красивые из крема… – Она лукаво прищурилась и все-таки спросила прямо: – Что с вами случилось-то? От вас…

– Спиртным пахнет, знаю, – покаялся он, видя, что ей неловко задавать вопрос «Насколько вы бухой?». – Но это так, несерьезно, а потом я… well, как раз упал. – Проблемы Прайда он разумно опустил. – Кстати, я Лева… – бог знает зачем добавил: – Ларин.

– Ларин, брат Татьяны?! – Она вдруг засмеялась и будто расслабилась. – Круто как! Прикиньте, моя фамилия – Пушкина. Теперь неудивительно, что я вас нашла.

– Александра Пушкина? – тут не поверил Лева. – Ого. А вы тоже пишете стихи?

Куда-то не туда он влез: девушка слегка потупилась, стала созерцать фиалки и желтую малину на торте так, будто выискивала тайное послание внеземной цивилизации.

– Пишу, – наконец призналась Саша. – И не только стихи.

Она все еще вела себя с ним как patron saint of dummies¹², но он чувствовал: тему лучше перевести, что-то тут не то. Поэтому Лева с охотой подхватил беседу, когда речь зашла о компании. Успел по пути узнать, что у одной из Сашиных подруг день рождения, что другая учится в милицейской академии, что их знакомый врач – каратист, что занавеска в баре черная, а бармен – браток. И еще многое. Но все это время, пусть фоново, Лева думал.

Что ему делать, когда этот упоротый вечер кончится?

«Бараний клык», действительно отгороженный от мира тяжелой черной портьерой, впечатлил меня: окно-звезда, деревянная мебель, широкая стойка. Колоритный бармен с татуированным черепом и дробовик на стене красиво дополняли антураж. Я знал много баров в Москве, как же пропустил этот? Было в нем что-то такое… в духе добротных вестернов. Саша лавировала в толпе, я ковылял за ней. На меня косились без любопытства: своих и чужих здесь явно не разделяли.
– Сейлор Мун снова с нами! Сюда, сюда! – На этот внезапный девичий голос мы протиснулись к стойке. – Ни фига себе! Это кто?
Сидевшая здесь компания поздоровалась с Сашей: три девушки и парень, затем подошли еще двое парней. И все они тут же заинтересованно обступили меня. Дружелюбно… как аборигены Кука. Ну, мне так показалось.
Компания была weird. Старшая девушка, Ника, – высокая, фигуристая, – попросила у меня документы. Марти – эпатажная, в коротком платье, – протянула надушенную руку и томно сказала, что Ларин – это по-онегински. Ася рядом с ними смотрелась ангелом из-за белого сарафана и невесомых хвостиков, она посматривала на меня, точно не определившись, пугаться или жалеть. Марти – самая общительная – представила мне парней. Одетый по-спортивному Макс сильно пожал мою руку, Кирилл улыбнулся подчеркнуто нейтрально. Пафосом от этого яппи веяло за километр. Тем не менее именно яппи, представившийся Крысом, деловито осмотрел мой череп, проверив, нет ли сотрясения, а бонусом дал пару советов, как справляться со скачками давления. Наконец я познакомился с третьим парнем, Дэном. Меня сразу зацепил его взгляд: глаза были большие, серые, светлые. Очень неземные и холодные глаза, хотя он много улыбался.
– Даня, между прочим, из вашей с Сашей семейки! – подмигнул Макс.
– Какой семейки? – Я едва не подавился минералкой, которую щедро налил мне сочувствующий бармен. Нет, понятно, «законы жанра», по которым мы с милой Сашей просто обязаны друг в друга влюбиться… но она на меня в том самом смысле не посматривала, а я не посматривал вообще ни на кого, потому что плохо соображал.
– Онегинской! – подхватила тему Мартина. – Данька-то у нас Ленский!
– Как? – Я все еще откашливал попавшую не в то горло воду.
– По паспорту, – пожал плечами «Данька», хлопнув меня по спине.
– А-а… – Я перестал кашлять скорее от удивления: не ожидал такого удара, Дэн вовсе не выглядел машиной для убийства. Спина приняла удар довольно болезненно.
Вскоре бармен принес коньяк (опять этот яд, опять!), и стало весело: оказалось, что в этой незнакомой компании я чувствую себя ничего так! Мне торжественно доверили нарезку торта, но курсантка Ника сбежала, едва съев кусочек, и я ясно увидел: всех это расстроило. Они выпили еще. Я уже не стал, заказал кофе. Смотря, как Марти и Макс расстроенно переглядываются, я мог только пожимать плечами. Так бывает: ты приходишь в дом, который кажется тебе очень крепким, красивым и уютным, а потом в одной из комнат случайно наступаешь на прогнившую половицу или видишь выбитое окно.

– Крыс, пошли трахаться в сортир, – сказала Марти, когда коньяка почти не осталось, и за рукав потянула Кирилла в коридор. Тот не особо возражал. Их пальцы крепко переплелись. Лева, слегка окосевший после новой дозы алкоголя, проводил парочку взглядом, прикидывая, не была ли фраза плодом его воображения. Похоже, нет.

– Ага, пойдут они в сортир. Небось опять в каком-нибудь вип-зале, хуевы эстеты, – благодушно буркнул Зиновий, протирая стакан.

Лева вытаращился на бармена. Тот зевнул.

– А может, и без траха. Просто наделают фоток в стиле Адама и Евы на фоне всех этих фонтанов, скульптур и золотых подсвечников.

– Тут и такое есть? – изумился Лева. За границу он предпочитал летать, поэтому на Белорусском никогда не был. Обстановка, пока он шел с Сашей, показалась ему простоватой, скорее современный минимализм, чем барокко.

– На каждом вокзале, – бармен таинственно понизил голос, – есть блеск и нищета. И свои тайны. Но не для каких попало глаз.

Лева задумчиво посмотрел на Сашу, сидящую через два стула от него и дремлющую, потом на Макса с Асей, играющих в бильярд в дальнем углу. (Бильярд? Откуда? Лева мог поклясться, что минут десять назад стола не было и никто его не вносил!) Наконец он поискал глазами Дэна. Тот нахохлился в углу, за пустым столом, и рисовал в скетчбуке.

– А они?.. – задал Лева глупый вопрос, и бармен ожидаемо хохотнул:

– Нет, нет, групповуху они не ценят. И вообще странненькая дружба выходит, как по мне… – Он вздохнул. – Их не всегда хватает друг на друга. Ну, не всех и не на всех.

Казалось, здоровяк расстроен. Видимо, у него с ребятами были какие-то долгие отношения. Лева промолчал: о чем ему-то судить? Снова он посмотрел на Дэна – тот особенно притягивал взгляд. Хрупкая фигура буквально светилась в полумраке.

Бармен флегматично осушил стакан и почесал бок. А потом словно в никуда сказал:

– Может, кто-то мог бы их всех расшевелить?..

Отчего-то Лева принял это как знак. Взял со стойки бутылку, слез со стула и направился прямиком к Дэну. Ноги буквально сами понесли.

Когда над ним нависли, Дэн смутился, потупился и быстро накрыл лист ладонью. Светлые прямые волосы – недлинные, но пышные – упали на лоб.

– Можно к тебе? – Вот теперь Лева смутился – а ну как помешал? – За музу сойду?

– Да, – непонятно на что ответил Дэн и смахнул прядь с глаз. Улыбнулся, до конца осознав слова, и спешно добавил: – Садись, конечно, уважаемый муз.

– Будешь? – Лева махнул бутылкой. Всратое остроумие продолжало переть. – Хорошие музы с пустыми руками не приходят!

Дэн подумал, кивнул. Взгляд был вроде приветливым, но у Левы возникало необычное ощущение, что его скрупулезно и с интересом… зарисовывают? Он поскорее налил коньяка в стоящий поблизости стакан. Дэн проследил за движением.

– А мне он был нужен для красок…

– Чего? – растерялся Лева. Дэн молча указал на стакан. – А, чтоб воды налить? У тебя и тут краски есть?

– Коробочка акварели, почти всегда со мной. – Прозвучало виновато, почти как «У меня почти всегда с собой наркотики». Дэн даже опять отвел глаза.

Лева завис. Ох, не привык он общаться с творческими людьми и не имел понятия, с какого боку к ним вообще приближаться. Да и стоит ли? Он все же попытался:

– Ого, ну с таким подходом точно прославишься! Очнусь – а у тебя уже выставка в каком-нибудь Метрополитен-музее…

Оживить беседу получилось не очень: Дэн смутился только сильнее, подцепил измазанными в грифеле пальцами косичку, заплетенную из единственной длинной пряди волос. «Падаванская коса» – так, кажется, это называлось. Лева замечал у некоторых эту моду, еще с премьеры первого эпизода «Звездных войн».

– О выставке я не думал, – наконец отозвался Дэн. – Но… – Он кивнул на что-то, прислоненное к столу. – Вот. Я рисую примерно такое, если тебе интересно.

Зелень, золото, синева весеннего неба. Облака, липовый цвет, корабли. Все это – над головой светловолосой девушки, все это – миры. Там же лебеди, принцесса, лиловый дракон. Смуглый музыкант с увитой терновником скрипкой, стайка нетопырей, лягушка с фонарем. И полумесяц с лицом девы, и одноглазый великан, и воины, и лошади, и сам Всадник Смерти. И почему-то особенно броско – серая чайка, крыльями обнимающая пирата.
– Это Ася, – пояснил Дэн. – И разные истории. Ася с Сашей пишут сказки.
– Если они пишут, как ты рисуешь… – не мог отойти я, залипал на детали. Все больше офигевал.
– Лучше, – твердо сказал Дэн.
– Amazing. – Неловкий вопрос так и просился, я не сдержался. – И ты это… ну, без наркоты все это рисуешь? На веществах не сидишь?
Дэн не то что не возмутился, даже не удивился, только плечами пожал:
– Не сижу. Зачем? От этого, думаю, голова скорее туманится.
Я вздохнул. Вот они, гены Сизифа. Похоже, я даже хвалю так, что человек обижается. Захотелось извиниться, но я не стал, поняв: ему это не надо.

– Сходство, кстати, поразительное. – Лева помедлил. Было неловко, но он произнес первую пришедшую в голову мысль: – И видно, что с любовью рисовал.

Теперь вздохнул Дэн. Длинная белая косичка толщиной с мизинец лежала сейчас на его плече. Вид стал совсем печальный, он пробормотал: «Да, я… как все… очень ее люблю». Как все? Или как Макс? Лева, решив скорее перевести тему, спросил:

– Чего ты не с ними-то?

– Не «в сортире»? – слабо усмехнулся Дэн.

Лева в эту минуту увидел, как Ася подошла к стойке и села, положив голову на плечо Саше. Макс принялся, изображая хлопотливого официанта, разливать им минералку. Посетителей в баре было сейчас мало, и три ярких силуэта здорово притягивали взгляд.

– Ну не знаю… – растерянно пробормотал он.

– Я… – Дэн помедлил, отпил из стакана. – Все просто. Я немного из другого мира, мира, куда им нельзя вмешиваться. Так они думают. – Он кивнул на большую работу, потом на скетчбук, все еще прикрытый ладонью. – Из-за всего этого. Что когда я, например, беру карандаш, от меня лучше отстать.

– А ты не разубеждаешь? – Этого Лева не понимал. Дэн закусил уголок губы.

– Ладно. Дело не только в этом. Мне… – Он тоже посмотрел на ребят. – Кажется, что в больших компаниях, особенно таких разношерстных, редко живет по-настоящему крепкая «дружба на всех». Рано или поздно каждый выбирает кого-то одного, самого-самого. Это не обязательно отношения, просто… – Он накрутил на палец косичку. – Cвязь крепче, что ли. Остальные обычно это видят, но тут ведь ничего особенного. И ничего не поделаешь. В нормальной семье ребенок не ответит на вопрос «Ты кого больше любишь – маму или папу?» Не ответит – но почти всегда будет знать ответ.

– А ты? – прямо спросил Лева и тут же спохватился: ну куда лезет?

– Кого люблю больше? – Дэн прищурился, но раздражения во взгляде не было, скорее лукавство. – Лёв… посчитай нас. Не сейчас, а вообще. Нас семеро. Было шестеро, но вот…

Кирилл. Крыс. Он был, оказывается, новеньким, Марти стала встречаться с ним – или не встречаться, непонятно, но так или иначе привела в компанию – только летом.

– Мы не так чтобы с ней были близки, тоже не так долго дружим, как, например, она с Никой. – Дэн развел руками. – Но да, все и так было сложновато из-за Саши и ее… – Но договаривать он не стал, явно спохватился, вспомнив, что человек напротив чужой. – Теперь и Ника напряглась – она тоже с Крысом только познакомилась – и я…

– Не расстраивайся, – тихо попросил Лева. Что думать о Крысе, он не знал, но Дэн определенно нравился ему все больше. В шутку он подался ближе, понизил голос и заговорщицки спросил: – А хотите, буду восьмым? Или вообще заберу тебя себе?

Чересчур прозвучало: коньяк, видимо, взыграл, но если начать вопить «Нет, я не то имел в виду!», еще и половина бара уставится в упор. К счастью и не пришлось, Дэн все понял. Тепло улыбнулся и покачал головой.

– Давай без «забрать», у нас и так такое ощущение из-за Марти и Крыса. Ну… что рано или поздно он ее заберет. Но так или иначе, – очень медленно он убрал руку со страницы скетчбука, – мы тебе рады. Ты кажешься классным.

Оказалось, что Дэн нарисовал меня. Набросал карандашом, но портрет выглядел живее меня настоящего. Я вальяжно сидел вполоборота за стойкой и держал бутылку коньяка, а у моих ног лежал лев. Почему-то у льва на лбу были солнечные очки, и часть гривы заплетена в афрокосы. Breathtaking!
– Я иногда добавляю что-нибудь странное, – признался Дэн. – Особенно когда мне нравится то, что я рисую. А еще… – Тут он резко встал, поднял руку, помахал – и вся банда, включая вновь вынырнувших из-за портьеры, раскрасневшихся, чем-то довольных Марти и Крыса, мигом заметила жест, начала к нам подходить. – Мы придумали, как тебе помочь, Лёв. Ну, чтобы твой отец понял, что таких сотрудников надо ценить.

Лева не успел ни рассыпаться в благодарностях, ни расспросить подробнее: запоздало сообразил, что счета скоро начнут блокировать, и ломанулся к банкоматам. Сизиф не шутил, фокус проворачивал не впервые. Такие рычаги у него были, видимо, за счет еще каких-то походов по баням. Выпотрошить удалось две карты, до которых добраться не успели. Распихивая пачки денег по карманам, Лева вернулся в бар. Компания с любопытством проследила за исчезновением купюр. Марти флегматично изрекла:

– Вот и не верь, что богатые тоже плачут.

– Плачут… – процедил сквозь зубы Лева. – Завтра свалю из квартиры, ее холдинг снимает. – В нем опять заклокотал гнев, застучало в висках. – Сам поплачет!

– А где тогда ты будешь жить? – испуганно поинтересовалась Ася.

– Хостел какой-нибудь или отель, – отмахнулся Лева устало.

– Разоришься, – хмыкнул Крыс. – Сизиф, полагаю, выдержит долгую осаду.

– Откуда ты знаешь-то? – мрачно поинтересовался Лева, понимая, что Кирилл прав. – Да еще по кличке…

– Мой отец принимал участие в одном из его старых дел, которое и на Питер прогремело. Лихие девяностые, все такое… – Кирилл усмехнулся. – В общем, слышал я о вас. И даже понимаю, чего ты так психуешь.

Лева уныло кивнул.

– Жаль, менты его не нагнули как-нибудь пожестче.

– Не говори так, – вдруг одернула его Мартина. Лева уже заметил: и она, и Ника довольно болезненно относятся к словам вроде «менты», «мусора» и прочее. Но дело было в другом. – Мой тоже его знает. И криминал у него далеко-далеко в прошлом.

Саша поддержала подругу:

– Правда. Еще помиритесь. Родители все такие – американские горки, тут проще стиснуть зубы и держаться за сидушку.

Леве не хотелось грубить, но эти девочки вряд ли понимали, о чем говорят. Едва ли их вышвыривали из машины, едва ли про их полезные разработки говорили: «Это и без тебя бы сделали», едва ли их вещами и деньгами распоряжались как своими. Наверное, он все же ответил бы не слишком сдержанно и обрушил бы на Сизифа пару проклятий, если бы не увидел внезапно улыбку Дэна и не убедился: улыбка как-то успокаивает.

– Мы даже нашли тебе работу на это время, – сказал он.

– Помощником к Зиновию? – вяло пошутил Лева. – Мечтаю.

– Беру! – подал голос из дальнего конца помещения Радонский и махнул тряпкой.

– Лучше! Нам нужен учитель химии на месяцок-два! – сияя, заявил Макс.

– А раз ты шаришь, да еще из МГУ… – продолжила Марти, теребя бретельку, – справишься. Это ненадолго: пока наша химоза не вернется из больницы, у нее реабилитация после операции. Мы скучаем по кальцию, йоду, углеводородным соединениям и прочим чудесным вещам, которыми «Асклепион» народ травит.

– Мы никого не травим, – возразил Лева. – И между прочим, углеводородные соединения…

Марти усмехнулась:

– Я образно выразилась. Ты согласен? Директор наверняка ухватится за эту возможность, мы завтра с ним поговорим. С учителями швах.

Не то чтобы я был в восторге и не то чтобы верил в свои силы. Дети – страшные существа, маленькие еще ладно, но старшеклассники… с другой стороны, хороший способ кое-что доказать отцу и навсегда расставить некоторые точки над всеми матерными буквами. Я могу справиться с чем угодно, пап. И мне не нужны никакие земли Прайда, пап. Это тебе будет без меня погано, пап. Так не ценят, пап.
Я согласился. Они оживились и принялись придумывать, где бы мне пожить, будто я был их общим родственником. Кирилл жил в общаге, Ника – в казарме, Марти, Макс и Ася – в маленьких квартирах с родителями. Саша жила в просторной «трешке», но я просто представил – вот я прихожу к ее родителям и говорю: «Здравствуйте! Нет, я не жених вашей несовершеннолетней дочери, но она меня на улице подобрала, и я поживу у вас, ладно?»
– Ну ясно, – подвел итог Дэн, когда Саша закатила глаза и уверила, что все ерунда, если я не против спать на раскладушке. – Значит, живешь у меня.
Это даже вопросом не было.
– Соглашайся, он владеет особняком! – быстро ввел меня в курс дела Макс. – Ну то есть старым домищем в Наро-Фоминске, его дядя подарил, когда в Австралию эмигрировал.
– У нас классно, – уверил Дэн. Он, кажется, все-таки немного смущался. – Правда, на эл-ках придется ездить… Для меня они уже тоже как дом.
Ew-w-w. К тому времени я пять лет ездил только на собственной машине. Такого зверя, как общественный транспорт, я позабыл напрочь. А то, что кто-то может звать вонючие, трясучие, грязные вагоны домом… но ты, дружище, видишь красоту всюду. Я привык.

– Могу тебя на машине подвозить, – Лева все еще чувствовал себя максимально неловко от этого гостеприимства. – И предков твоих, если…

– О! – Дэн рассмеялся. Да и остальные даже не захихикали – зафыркали. – Машина у них есть. А вот я буду благодарен.

– Ну… – Лева оглядел их снова. Понимание, во что за считаную пару часов превратилась привычная и довольно комфортная жизнь ученого, накатило только сейчас. – Ладно, я вообще обещаю, что в долгу не останусь… Но сегодня в любом случае возвращаюсь к себе, забираю самые ценные вещи. Штольца, Усаги и Орихиме.

– Кого? – переспросили хором Саша и Марти. Лева спохватился.

– Моего ару и двух кошек. Пристрою у коллег, они присмотрят.

– Зачем? – удивился Дэн. – Мама обожает животных. Десять лет назад она некоторое время жила в Африке, вид попугая ее только порадует. А почему Штольц?

– И почему кошка Усаги? – добавила Саша. – Ты аниме смотришь?

– Смотрит аниме, читает классику… – Марти подмигнула Леве. – Ну просто мужчина-мечта.

Примерно так герой «Жука в муравейнике» рванул на Землю. Но если он не знал точно, куда там идти, то у меня уже были отличные варианты.
«Спасибо за новую интересную работу. Съезжаю. Поливай орхидеи, заберу их позже, если не сменишь замки. Абалкин».
Такую записку я оставил отцу на холодильнике. Глупый подростковый бунт, но почему нет? Вскоре я уже был торжественно представлен педсоставу школы № 363. И тогда же поселился у Дэна.

Дом недалеко от железной дороги и вправду не был типовым для русского пригорода. Башенка, окна-арки, тенистый сад, полный кленов и лип. Таких в Наро-Фоминске больше не было, как не было, впрочем, и таких чудаков, как Гоша Ленский, всю жизнь мечтавший изучать австралийских аборигенов. И вот дядя Гоша уехал. А его «особняк» вполне заслуживал того, чтобы стать памятником. Архитектуры. Лучшего времени. Планеты, на которую можно сбежать. Другой жизни.

Деревья роняли цветные листья, похожие на крупное конфетти. Вода в заросшем пруду отражала свинцовое небо, шла трепещущей рябью. На крыше медленно, скрипуче поворачивался флюгер – морской конек, довольно необычный знак. Никаких петухов.

– Не бойся, шагай! – Дэн, уже стоявший на крыльце, обернулся.

Лева все еще шел опасливо, а кошек, выпущенных из переносок, держал на руках.

– Да пусти ты их, не бойся. – Дэн улыбнулся. Солнце вызолотило беспорядочную копну его волос. – Собак у нас нет, и вообще.

Лева послушался: рыжая Орихиме и черная Усаги устали, явно были недалеко от того, чтобы начать царапаться. Оказавшись на траве, они тут же принялись хозяйски осматриваться. А вот Штольц по-прежнему сидел у Левы на плече и явно нервничал: то и дело впивался в рубашку крепкими когтями, что-то кряхтел на своем языке. Леве приходилось держаться поувереннее, хотя он тоже беспокоился.

– У нас хорошо, – сказал Дэн. – Правда.

– Верю, – просто ответил Лева. – Но согласись, я могу быть в шоке от…

– Ну да, примерно в таком, в каком мы оттого, что успешный ученый любит «Блич» и «Сейлор Мун», – подколол его Дэн, и Лева, усмехнувшись, признался:

– Не так, как «Короля Шамана». Просто кошки завелись раньше. А то были бы Джун и Анной. – Лева всплеснул руками. – «Будь шама-аном-королем!»

– Всех шама-анов королем! – смеясь, подхватил Дэн и открыл дверь. Кошки синхронно подняли головы и двинулись к крыльцу.

– Рефлекс. Жрать хотят, – прокомментировал Лева, и его явно услышали.

– Проходите! – раздался бодрый женский голос. – У нас есть карри и колбаса!

Он обернулся. От ворот приближалась женщина лет сорока – коротко стриженная, рыжая, в красных мешковатых брюках и салатовой блузе. За спиной женщины стоял, почихивая, старый микроавтобус, раскрашенный во все мыслимые и немыслимые цвета сразу, пестрящий пятнами, шашечками и цветами. Ага. Та самая «машина предков».

– Привет! – помахал Дэн. – Это Лева, ну, я говорил. Ты из театра?

– Спектакль поздний, в Москву поеду. Здравствуйте, Лев. – Она подошла и важно пожала ему руку. – Я Инна, мама Дани. А так и не скажешь, смотрюсь как сестра, да? – Она, дурачась, покрутилась перед ним, обдала запахом пряных индийских духов.

– Да, – честно ответил Лева, разглядывая цветную нитку бус у нее на шее. – Вы…

– Попугай! – Она заметила Штольца и засюсюкала: – Ух, какие мы пушистые и упитанные! А ну-ка иди сюда, иди! – Она артистично протянула руку, и попугай перекочевал к ней. Тут же клюнул Инну в мочку уха – всегда так выражал симпатию.

Дэн засопел и даже лицо ладонями прикрыл. Лева, мысленно усмехаясь, поискал сходство между ними и все-таки нашел. В Инне тоже было что-то… успокаивающее, несмотря на всполохи красок. А машина… он пригляделся. Черт, черт! Это же не рандомный рисунок! Это раскраска «мистического автобуса» из «Скуби Ду»!

– Вы художница? – спросил Лева, хотя если честно, хотелось по-детски завопить: «И фанат мультяшек?»

Инна поднялась на крыльцо и, встав рядом с сыном, чмокнула его в ухо – совсем как увеличенная копия Штольца. Дэн сердито пробормотал: «Ма-а-ам!», а у Левы защемило в груди от мысли, которую он никогда не позволял себе произносить вслух.

– Я костюмер, – ответила она, умиленно наблюдая, как Штольц пытается тяпнуть ее за палец. – А вот муж – художник по декорациям, мы работаем вместе. Сейчас, например, готовим постмодернистскую «Белую болезнь» Чапека. И одну авторскую мистерию с молодым режиссером. И…

– Пойдемте уже в дом! – нетерпеливо позвал Дэн. Определенно компания мамы его смущала, а особенно прилюдные поцелуи. Ну хоть что-то могло его рассердить.

Поднявшись и переступив порог, Лева двинулся по коридору. Ноздри щекотал запах смолы, яблок, газет, красок и старого дерева. Лева дотронулся до дощатой стены.

– Cool… – сорвалось с языка само.

– Что, нравится хибарка? – раздался из темноты голос Инны. – Ни за что не продам, душевная. Правда, cool!

– Я хотел бы жить в такой, – улыбнулся Лева и вошел в просторную светлую комнату, заставленную разномастной мебелью – плохо сочетающейся, старой, но уютной. Под ногами лежал синий, как море, ковер.

– То, что у вас называют гостиной, – хмыкнул Дэн, остановившись в дверях.

– Мальчики, пойду разогрею вам поесть. – Инна появилась рядом. – Вообще, Дань, в магазин бы надо, все покончалось… смотаетесь, а? Пара рук не помешает.

– О! Хотите, я вам буду продукты покупать? У меня есть деньги! – предложил Лева. – Я…

– Деньги? Представь себе, у нас тоже. – Инна дернула свободным от попугая плечом, оттеснила сына бедром и удалилась, бросив не без внезапного недовольства: – Дань… ты там что ему такое наболтал? Фу на тебя.

Лева проводил ее недоуменным взглядом, но переспрашивать в спину не стал. Дэн кивнул, вошел в комнату и опустился в глубокое старое кресло у окна. Его лицо тоже стало почему-то отталкивающе напряженным. Ни разу еще таким не было. Лева, склонив голову, опасливо спросил:

– Ну-ка… где я проебался?

Дэн вздохнул, а при последнем слове поморщился: видимо, не очень любил мат. Уже привычно он затеребил тонкими пальцами падаванскую косичку. Действительно, ни дать ни взять – юный джедай. Учится проявлять терпимость к дуракам. Прямо сейчас.

– Холдинга у нас нет, – отстраненно начал он, не глядя Леве в глаза. – Деньги, которые ты вчера распихивал по карманам, мы зарабатываем за… несколько лет? Наверное. Но родителям в театре платят, и мне платят. У нас были проблемы, когда они только пробивались. Голодные художники, бешеные девяностые и все такое. – Он наконец поднял глаза. – Теперь – нет. Не надо игр в «богатенького Ричи», ладно?

Так Лева узнал о вроде незаметной, но острой черте своего нового друга: болезненной, явно не из пустоты возникшей гордости. Хлопнул себя по лбу, вспомнив разговор по пути: мол, у Ленских были финансовые проблемы, пока таланты родителей не оценил кто-то из прогрессивных московских мэтров. Сизиф бы посмеялся и закатил глаза, заявив: «Поднялись? Ну вот и молодцы, чего губы дуть, если дают – бери?» Но Лева понял, почему даже косвенное упоминание «подачек» здесь недопустимо.

– Извини, пожалуйста, – просто сказал он. – Я… ну обузой не хочу быть. Меня даже если бы президент взял к себе или голливудский актер, я бы бабки предложил.

Неужели то предложение правда выглядело настолько высокомерно? Он готов был даже чем-нибудь поклясться, но не пришлось. Секунд пять Дэн смотрел на него все так же хмуро, но потом глаза прояснились, и он вкрадчиво спросил:

– Кто?

– What do you mean? – растерялся Лева. Дэн фыркнул, уже совсем развеселившись.

– Кого предпочтешь? Джонни Деппа? Анджелину Джоли? Джорджа Буша?

– Да тебя, тебя, клянусь! – Лева поднял руки в знак того, что полностью капитулирует, энергично замотал головой и, подумав, предложил компромисс: – Слушай, со жрачкой я тебя понял, ну… а выпивку? Выпивку-то можно? Вы любите хорошее вино?

Дэн сдвинул брови, открыл рот, наверняка собираясь опять возмутиться и отказаться. Лева не позволил и, понизив голос, вкрадчиво выпалил:

– Очень хорошее вино. Запредельно. И… ну, пармезан, например? Вы же художники, вы должны его любить! Окей, окей, вы зарабатываете – я превращаю жизнь в праздник!

И наконец Дэн перестал смотреть на него так, будто вот-вот запустит подушкой в голову. Наверное, что-то понял.

– Вино и сыр?.. – Он улыбнулся. – М-м-м. Вино и сыр – это другой вопрос.

– Мир за сыр? – шутливо, но на самом деле с опаской уточнил Лева. Дэн кивнул.

– Мир за сыр. Вон и парламентер идет.

Усаги действительно подошла и потерлась пушистым боком о ноги Дэна. Она мурлыкала; ей явно нравился этот дом. И этот художник тоже.

Отца хватило ненадолго: почти одновременно с выходом настоящей химички в школу Абалкин вернулся на свою планету. Его даже попросили по-человечески: мол, разработки просели, младшие сотрудники в постоянном стрессе, Артем Витальевич начал ругаться матом – матом!
Я сжалился. И даже не сделал вид, что мне жаль возвращаться в старую жизнь. Но черт возьми… отец так и не знает, как благодарен я ему за ту омерзительную поездку в машине. И за наше общее неумение решать проблемы Прайда.

12.06.2006. Ася Железнякова

Если честно, мне страшнее, чем в самых крутых горах. Не знаю, что делать: боюсь нашей затеи, вот этого чистого листа, который сейчас передо мной. А еще «писательница». Ха-ха. Марти из-за меня проиграла блок сигарет Левке: думала, я сделаю запись сразу после Макса. Вообще не понимаю, почему она в это верила. Что вообще я могу написать «для потомков», кому я нужна?
Ну правда. Сашка смелая, Дэн талантливый, Марти зажигалка, Крыс умный, Макс… петух, и этим все сказано. А я – просто я. Может, мне было бы проще писать нотами? Нет, не проще. Я подбирала бы их вечно, черкала бы, марала, как Сальери. Не настоящий, конечно, а только пушкинский дурацкий персонаж, у настоящего-то не было проблем с творчеством. И он, кстати, здорово писал, не хуже Моцарта, я играла его, еще когда думала, что стану скрипачкой. Не стала. Перешла на саксофон.
Любовь к музыке у меня давняя. Я из странных детей, которые со слезами умоляют родителей отдать их в музыкалку и не отлынивают. Я как увидела джазовый оркестр по телевизору – мне года четыре было, – так и поняла: мое. Хочу. Мама переубедила: давай лучше скрипку. А потом я переубедила ее обратно: со скрипкой не подружилась, она какая-то плаксивая, визгливая… будто дергаешь за хвост кота, а не мелодии играешь.
Может, если стану писательницей без кавычек, напишу роман о мире, где все-все музыканты-волшебники. И чтобы они музыкой сражались, лечили людей, строили дома и вообще. А еще – чтобы инструменты были уникальные, как патронусы в «Гарри Поттере». Ведь он – инструмент, на котором захочется играть, – у каждого свой, как, кстати, и спорт. Я теперь поняла: пока не найдешь, что именно тебе подходит, не вести тебе здоровый образ жизни, как бы ни хотел. У меня было так до крымских гор. А прежде я даже физкультурой занималась из-под палки. И то не всегда.

Ася сидела рядом с Василисой Васильевной на скамейке и наблюдала, как Макс, Ника и Марти играют в баскет: Пэтух против девчонок. Они то висли на нем, как обезьяны, то пытались обойти, но Макс почти не выпускал мяч и вскоре виртуозно забросил трехочковый. Мышцы играли, зубы сверкали… ух! Ася обожала эти блиц-таймы на переменках именно за возможность украдкой, без хихикающих подружек, полюбоваться на парня, по которому сходила с ума.

– Хорош! – довольно заявила физручка, которую интересовало совершенно другое. – Не зря кубок отхватили! Пойти, что ли, помочь девочкам…

Сама ВасВас – так имя физручки сокращали ученики – тоже была девочкой. Девочкой лет сорока, но мало кто это осознавал. Она легкомысленно одевалась, пошло шутила, громко смеялась и носила пирсинг в языке. На уроках снимала. Вместо того чтобы напыщенно дуть в свисток и командовать, обожала играть с учениками, не щадя маникюра. Когда Ася только пришла в пятый класс, ее это поразило: дома никто из учителей не держался настолько неформально.

– Хотя нет… сегодня лень! – Она зевнула, поправила золотистую копну налаченных волос и посмотрела на Асю. – А почему никогда не играешь ты?

– Не умею…

– Научись. – Судя по тону учительницы, для нее это была вообще не отговорка.

– Не мое, – вздохнула Ася и захотела провалиться сквозь землю.

Марти впилась в локоть Макса, оба рухнули на пол. Ника увела мяч и бросилась к противоположному кольцу. Макс вскочил, ринулся за ней, но Марти энергично принялась мешаться под ногами. ВасВас расхохоталась, увидев досаду у Макса на лице, подбодрила Марти зычным «Да, детка, вали его, вали!», а затем опять оценивающе посмотрела на Асю.

– Знаешь, увлечения друзей лучше разделять, такое веселье сближает. – Она помедлила. – А то за бортом останешься!

– Они же не занимаются музыкой, – возразила Ася и даже улыбнулась. – Нас сближают другие ве…

ВасВас посмотрела на нее как на идиотку – совершенно неповторимым взглядом из-под густых наращенных ресниц. И не сочла нужным даже дослушать, просто отбрила:

– Для музыки нужен талант, а для спорта – только руки-ноги. Лови момент!

Ника бросила мяч в кольцо, девчонки победоносно заверещали, и тут раздался звонок. ВасВас поднялась, снова хохоча и одобрительно хлопая. Когда Макс прошел мимо, ущипнула его за щеку, так, будто тоже сблизилась с ним за десять минут бешеной игры. Ася закусила губу, думая о неправильном: хорошо, что хоть Сашка, девчонка, с которой они летом познакомились в лагере, сегодня задержалась переписывать контрольную.

За бортом. Каково это – за бортом?

Я до сих пор злюсь на ВасВас, но, наверное, правда не бывает приятной. Мои друзья были веселые живчики, а я – сомнамбула со своим саксофоном, тетрадками, заданиями. «Почему вообще они со мной общаются?» – спрашивала я раз за разом. Не находила ответа и шла играть что-нибудь из Эллы Фицджеральд, мечтая прожить ее жизнь. До сих пор не понимаю, почему одни рождаются яркими, сильными, притягательными, а другие – как я.
Такая я и была – аморфная, инертная. Но на каникулах после 8-го класса Макс с семьей вдруг позвали меня в поход в горный Крым. Я была уверена, что либо умру с тяжелым рюкзаком, набитым едой, либо свалюсь в пропасть и умру уже там. Но я пошла, выжила и… мне понравилось само чувство покорения высот и преодоления себя. Дома Макс затащил меня еще в бесплатную секцию, и там я тоже прижилась. Прежде всего потому, что на стенке он смотрел на меня другими глазами, как на какую-то супергероиню, а потом обязательно звал в кофейню поесть лимонных маффинов. Он ненавидит лимоны. И маффины. Но в тот год он всегда брал то же, что и я, пока я жалобно не попросила: «Не мучай себя, пойдем есть твои любимые шоколадные эклеры».
И все-таки у Макса всегда была куча энергии, девчонки – ему под стать. Я с детства боялась, что он влюбится в Нику – самую классную на свете, с грудью, с мозгами, с железными принципами. Или в Марти – интересную, как это называют, экзотическую. Потом появилась еще Сашка – веселая, творческая, несгибаемая, чем-то на самого Макса похожая. Я не сомневалась: вот-вот все случится, он придет в школу, нежно держа кого-то из них за руку… А он влюбился в меня – обычную. К счастью, в нашей дружбе с остальными так ничего и не изменилось. Ну… мне так казалось. Первое время.

Саша быстро шла по карнизу, ветер трепал ее густые русые волосы. Даже не шаталась – спокойно двигалась к хлипкому водостоку. Ася, задрав голову, с беспокойством наблюдала, как падает иногда щебенка из-под голубовато-зеленых кроссовок подруги. Вот из кого получилась бы отличная скалолазка… но ревнивая мысль меркла перед простым щенячьим ужасом.

– Сашка, ну слезай уже! – непрерывно скулила Ася. – Ну-у-у!

Отвалился еще кусок щебня, Ася аж подпрыгнула. Три каменные девы, похожие на горгон, сурово глянули на нее из-под треугольной, в античном стиле крыши. Марти говорила, это Мойры – богини судьбы. На это намекали и орнаменты-нити, тянущиеся по всей верхней части фасада. В обветшалом корпусе до революции находилась гимназия, в советское время – ДК. После перестройки здание опустело, его не благоустроили, но и не снесли. Ходили слухи: там кто-то застрелился еще до 17-го года или вообще красные расстреливали детей врагов. Ученики располагавшейся неподалеку 363-й школы верили: бывшая гимназия населена призраками и проклята. Иначе почему простаивает?

В этом глухом дворике Ася часто встречалась с друзьями. Потом они покупали что-нибудь вроде колы и чипсов и либо садились на раскрошенных ступенях, либо брели гулять. Вот и сейчас Ася с Сашкой ждали добытчиков – Макса, Марти и Нику. Заговорили как раз о скалолазании, Саша лукаво сверкнула глазами и, бросив: «Кое-что покажу»… ловко полезла по пожарной лестнице на второй этаж заброшки. Она собиралась преодолеть карниз и спуститься по водосточной трубе, и все под девизом «Раз даже я могу так, ты точно однажды заберешься на Эверест, так что не бросай». Сашкина доброта не знала границ. Энергия порой тоже выходила за рамки.

– Са-аш, ну не надо! – заканючила Ася, продолжая следовать параллельным курсом. – Оно разваливается! А еще… – она беспомощно схватилась за последний аргумент, – Марти сказала, у дома плохая аура! Ты превратишься в кошку! Нет, в мышь! Нет, в…

– Чайку! – Саша остановилась и опасно качнулась. – Отличный сюжет!

Она дурачилась – и рассмеялась, когда Ася в ужасе взвизгнула. Уточнила:

– Я же в него не зашла! Хотя можно и влезть, посмотреть, что внутри. – С этими словами Сашка продолжила путь. – Да не волнуйся ты, я гимнастикой занималась, у меня чувство равновесия не хуже твоего! И вообще…

Ася, кивая на каждое слово, терпеливо следовала под карнизом. Даже руки вытянула, готовилась в случае чего ловить подругу. Обе, конечно, переломают ноги, а может, и шеи, но надо хоть попробовать. Сашка увлеклась. С ней бывало. И…

– Эй! – Тут с улицы показались Макс, Марти и Ника; последняя помахивала пакетом с чипсами и бутылкой кока-колы. Ася, кинув очередной сердито-встревоженный взгляд на Сашу, все-таки решилась отвернуться и сделала пару шагов навстречу друзьям:

– Ну наконец-то, скажите ей! Мы…

Она не успела закончить: Макс обмер, перестал улыбаться и ринулся мимо нее вперед. Одновременно раздался крик, и Ася обернулась. Саша, стоявшая на карнизе у окна, буквально в полуметре от трубы, пошатнулась, шарахнулась и стала падать. Как в фильме ужасов, в жестокой замедленной съемке. Точно ее толкнул призрак. Страх на лице был именно таким, и… показалось или окно злобно мигнуло лиловым? В ушах уже стучал топот – собственных и чужих ног. Марти, Ника, Ася – все неслись к заброшке.

Макс вовремя поймал Сашу на руки. Она, конечно, обхватила его за шею, на несколько секунд прижалась, тяжело дыша. Она жмурилась, была белее полотна, шевелила губами, но ничего не говорила. Такой Ася ее никогда не видела. Подлетевшие Марти с Никой буквально наступали друг другу на пятки.

– Сань, ау? – Убедившись, что она не в обмороке, Макс облегченно улыбнулся. По кивку осторожно поставил Сашу на ноги, взял за плечи и заглянул в глаза. – Дыши.

– Что на хрен случилось? – Ника опять бестолково махнула едой. – Ты как?

– Н-норм, – только и выдала Саша, стуча зубами. – Я… там в окне…

Она все еще казалась будто оглушенной. Колени подрагивали.

– Дура! – бросила Марти. Она отошла на пару шагов, вскинула голову, но смотрела не на уродливых каменных Мойр. – С ума сошла? Какого хрена ты там забыла?

– Просто хотела… – Саша встряхнулась и осеклась. Только сейчас она, кажется, поняла, что Макс почти прижимается лбом к ее лбу. – Так, ничего…

Заметила и Ася, отругала себя за секундную тревогу по этому тупому поводу, но даже не успела на ней сосредоточиться. Марти задумчиво посмотрела на свой перстень-коготь на левом среднем пальце, опять вскинулась и вкрадчиво спросила:

– И что же ты увидела в том самом окне?

– Каком «том самом»? О чем ты? – Макс тоже вскинул голову. – Окно как окно! – Опять он посмотрел на Сашу, подмигнул ей. – Цела хоть? Хорошо шла!

Та кивнула, попыталась слабо улыбнуться. Перехватила Асин взгляд и, явно что-то там заметив, отстранилась сама. Асе стало стыдно – и за то, что это случилось, и за свое облегчение, и за подспудную мысль: а не полезла ли Сашка на карниз, чтобы Макс увидел ее там? Благо увязнуть Ася не успела: Марти с усилием отвела взгляд от темных провалов окон и облизнула ярко накрашенные губы. Поглядела на небо, точно прикидывая, не поразит ли ее молния за разглашение волшебных секретов – в последнее время она поднимала такие темы все реже. Все-таки пояснила:

– Первого убитого мальчика-гимназиста обнаружили вот в этой комнате. Растерзанное тело лежало в платяном шкафу, точнее, его туда втащили только наполовину. Преступника не нашли. Он успел убить еще двоих. Тогда школу и закрыли. Ко времени, как начали разбираться, многие уже вообще сомневались, что убивал человек.

Ася вздрогнула. Этого не хватало! Она терпеть не могла Мартинины страшные истории и внезапные откровения, знать ничего не хотела про заброшку!

– Ого, а чего ты раньше не рассказывала? – спросила Саша, забирая у Ники бутылку с колой. Открыла, отхлебнула, забыв, что не пьет газировку, и скривилась: – Фу, гадость!

Вроде она была уже пободрее: на веснушчатые щеки вернулся румянец, плечи расправились. Марти окинула ее взглядом и снова обеспокоенно уставилась на здание. Ничего хорошего на лице не отражалось, жуть брала. Вряд ли придуривалась или пугала. Ася почувствовала укол раздражения – опять из-за Сашки. Вот же устроила… и все как с гуся вода!

– Можно подумать, ты бы не полезла, – Марти поморщилась. Она, возможно, думала что-то похожее. – Саш, карнизы детям не игрушка, а тут…

– Прости, мамуль, – Саша неловко рассмеялась, но тут же посерьезнела. – Нет, нет, забей, это я так! И… ты права, наверное, я зря. Мне там такое приглючилось!

– Что? – Марти спросила скорее устало, чем раздраженно. И Асе показалось, что в интонации много скрытой паники.

Саша неопределенно пошевелила в воздухе рукой.

– Черный сгусток по ту сторону стекла. Оно… было похоже на собаку. И оно как-то так… – Тут она аж вздрогнула. – Улыбнулось мне как будто. Во всю пасть. Я не боюсь собак, просто вышло неожиданно, вот я и упала.

На нее странно посмотрела Ника, все это время молчавшая. Открыла рот. Закрыла. Уставилась под ноги. У Аси голова пошла кругом.

– Это не собака, – мрачно отрезала Марти и опять посмотрела на свое кольцо.

– Кошка тогда? – предположил Макс и хохотнул: – Ну или макака сбежавшая! Из цирка! Сашку испугалась, и…

– Это не собака! – Марти развернулась и двинулась к зданию. – Блядь…

– Эй! – позвал оторопело Макс, а потом закатил глаза. – Вжух, блин…

Марти молча дошла до крыльца. Остановилась, украдкой осмотрелась и… осторожно сдвинула каменную плиту, служившую нижней ступенькой. Снизу обнаружилась рыхлая земля, которую Марти принялась разгребать прямо руками. Быстро. Нисколько не заботясь о том, что запачкала и наверняка поломала ногти. Ника побежала к крыльцу первой, остальные за ней. Ася опасливо подошла последней. В нос пахнуло мшистой сыростью.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Макс, наклоняясь. Он оставался спокоен как слон, и только это немного успокаивало Асю, сердце которой почему-то колотилось все чаще. – После этого ты не сможешь есть чипсы.

Марти не ответила, она уже откинула последнюю горсть земли. В черных разводах виднелся большой кусок стекла, под которым что-то переливалось.

– Секретик? – удивилась и Ника, присаживаясь на корточки рядом. – Твой?

– Марти, только не говори, что ты тоже этой девчачьей хренью баловалась и там фантики! – фыркнул Макс. – Или блесточки? Стразики? Крышки пивные?

– Внимательнее, – процедила сквозь зубы Марти.

Под стеклом лежал старый крест. Не дешевый, не простой: голубая эмаль в обрамлении потемневшего серебра. Из светлого металла был и распятый Христос, объемный, словно живой и почему-то не тронутый ни влагой, ни временем. Ниже лежали две скрещенные косточки. Ася постаралась не думать о том, что они похожи на детские.

Марти, выдохнув, закопала «секретик». Водрузила плиту на место, выпрямилась, отряхнула руки. Она не проронила ни слова, но девочки, переглянувшись, пришли к одним догадкам. Когда твоя подружка – потомственная ведьма, пусть без метлы… тоже научишься понимать кое в каких вещах, для своей же безопасности. Макс как ни в чем не бывало вскрыл чипсы: он как раз в этом ничего не понимал и понимать не собирался. Но Асю его безмятежность больше не успокаивала.

– Марти, это… защита? – осторожно спросила Саша. – На дом? Ты ее делала?

– Только проверяю. – Марти поставила на плиту ногу, обутую в тяжелый ботинок. – А делал прапрадед, сыщик, расследовавший то дело. Он был спиритуалист и что-то заподозрил нехорошее… – Она осеклась, не стала заканчивать и лишь уточнила: – Нет, Саш, не на дом. На город. От того, кто здесь заперт. И мама говорила, один раз его уже выпускали, не так давно, лет… десять назад? Кто-то обошел защиту дедушки. Мама восстанавливала. Но мы очень тревожимся.

Ася поежилась, опять переглянулась с Сашей. Ника спросила прямо:

– А кого – его? Ну, выпускали? Кто тут сидит?

Мартина закусила губу.

– Не знаю. И мама не знает. В записях прадедушки нет его имени. Зверь… да и всё.

– А ты говоришь: «Не собака, не соба-а-ака»! – Макс дурашливо фыркнул. Неожиданно для себя самой Ася на него шикнула: «Перестань!» Он пожал плечами, буркнул: «Да подумаешь», – и запустил руку в пакет с чипсами.

Ася подняла голову. Мойры наблюдали из-под крыши; их лики казались равнодушными. «Чудовища? Ха. Вы еще Минотавра не видели». Если это и вправду были греческие богини, они наверняка думали что-нибудь такое.

– Если кто-то выпустит это, – продолжала Марти, – мы сразу узнаем. Впрочем, – она улыбнулась, обведя всех взглядом, – это байка. Может, прадед просто спер этот крест, когда мелкий был, и зарыл. А потом забыл. Он в детстве обожал воровать. Так-то вот. – Она энергично вытерла руки об одежду. – Салфетки у кого есть? Чипсов хочется.

Теперь и она казалась безмятежной, но Ася не слишком ей верила. Совсем перестала, когда перед следующей прогулкой Марти отказалась встречаться на старом месте.

Больше они никогда не сидели на этих ступенях. Но в тот день Ася, вся голова которой была занята видом Сашки у Макса на руках, даже не попыталась предположить причины.

Конечно, я дура, сама знаю. Сейчас вспоминаю… мы вообще были такие глупые, ненормальные с 7-го по 9-й класс. Боялись надуманной ерунды, все друг перед другом что-то изображали и при этом сильно-сильно друг за друга цеплялись. Потом отрезвила пощечина – когда Ника убежала. Мы ведь все вчетвером собирались в один вуз. Мы с Сашей и Марти хотели быть издателями, Ника думала о журналистике, жесткой, настоящей. В итоге она выбрала что-то еще более жесткое и настоящее. МВД. Мы не отговаривали, но я до сих пор не привыкла к тому, что в школе у меня две подруги, а не три. По-детски звучит, но когда в младших классах друзей совсем нет, а потом внезапно появляются и все классные, ты переживаешь за каждую трещинку в дружбе. Даже если в чем-то вы расходитесь, ты держишься за этих людей как можешь. И лично для меня это правильно. Я буду держаться, пока смогу.
Слышишь, Макс?

Ася была хрустальной куколкой – королевой какого-то бала. Стоя на самоцветном постаменте, под стеклянным колпаком, она наблюдала, как кружат мимо ряженые пары, а особенно следила за мужчиной в старомодном сером сюртуке. Интересное лицо – не то буддийского монаха, не то монгольского хана. Он тоже кидал на Асю взгляды, но танцевал с другой – одетой в черно-алое, скрывшейся за маской чумного доктора. Мужчина был не Макс, а незнакомка не Саша… но почему-то Ася ревновала, нет, даже злилась. «А я? Я?!» – закричала в какой-то момент она, прижала к стеклу ладони – и оно пошло трещинами, разлетелось, запело звоном…

В тон запел лежащий на тумбочке телефон. Ася проснулась и схватила его, едва не кувырнувшись с постели. Родной голос приветствовал ее где-то далеко или близко:

– Доброе утро, Асёна, заспалась?

– Доброе… – Она улыбнулась, убирая с лица волосы и выглядывая в окно, из которого било в глаза ослепительное солнце. – Так, немножко…

Асёной ее не звал больше никто, они с Максом даже не помнили, откуда взялось прозвище. Как и другое – Серпентинка. Но это вроде было просто что-то из Гофмана.

– Если собираешься в школу, вставай, через полчаса урок!

– Я встала, – сказала Ася совсем не сонно, спустила ноги с кровати, рассеянно потрепала своего спящего прямо на подушке щенка. Рублик только подергал толстыми лапами, преследуя воображаемых кроликов. – Правда-правда!

– Врешь-врешь! – Макс рассмеялся. – А ну шебуршись, жду через десять минут.

– Ла-адно… – Ася глянула в зеркало на свою лохматую голову. – Скоро выйду.

Десять минут. Сказать такое девочке. Старшекласснице. Он дурак, что ли?

Ася побрела в ванную. Умываясь, пыталась лучше припомнить, что ей снилось. Вроде ничего особенного. Только клетки на кафеле показались странными… ах да. В бальном зале пол напоминал шахматную доску.

На улице Асю встретили солнце, зелень и щебет птиц – все как в уютном романтическом кино. Макс ждал на перекрестке, под светофором. Улыбнулся Асе, сделав несколько шагов вперед, ловко подхватил ее, поцеловал в щеку и взвалил на плечо.

– Опоздунья! Завтра возьму альпинистское снаряжение и влезу к тебе на балкон!

– Все девочки опаздывают! – смеясь, привычно оправдывалась Ася и легонько колотила его по широкой спине кулаком. – У меня платье задерется, хватит!

– Поделом! – назидательно сказал Макс и ступил на полоску зебры, продолжая нести Асю на плече. – Как там? Улыбаемся и машем!

Смотрелись они, наверное, феерично, хотя за свой джинсовый сарафан Ася правда опасалась. Некоторые водители высовывались из окон, наблюдая, как Макс гордо, высоко подняв подбородок, переходит дорогу. Может, завидовали, а может, и жалели. Или…

– Что я вижу… – раздалось, когда он уже ступил на тротуар. – Шрек Фиону спасает?

Знакомый голос, ехидный и мелодичный одновременно. В паре шагов притормозила серебристая «хонда», которую Ася безошибочно узнала. За рулем сидел Кирилл, рядом развалилась Марти, нагло забросив ноги ему на колени. Она хихикнула, села нормально и гостеприимно открыла дверцу.

– Опаздываете? Карета подана!

– Да, залезайте, – предложил Крыс уже другим тоном. – Скоро звонок.

Как удачно! Ася хотела поблагодарить, шмыгнуть в салон и спросить у Мартины, как дела, но Макс опередил ее с каким-то натянутым смешком:

– Не-а, спасибо, Шрек не любит тачки. Так успеем, езжайте.

– Не думаю, – робко возразила Ася с его плеча и опять постучала по спине: ну опусти уже, хватит. Ноль внимания. И спина какая-то напряженная…

– Спорим? – Это Макс бросил Крысу. – Человечьи силы быстрее лошадиных!

Кирилл поднял тонкие брови, но промолчал. Прищурился, будто резко перестал понимать, что происходит. Ася встретилась с ним взглядом и, не выдержав, потупилась. За год она так к нему до конца и не привыкла: к сочетанию вишневых глаз и пепельных волос, к колким интонациям и пряному одеколону, к нескрываемой… взрослости, пожалуй. Чувствовала себя мелкой рядом с ним. Даже сейчас, накануне выпуска.

– А смысл? – наконец уточнил Кирилл, так вежливо, что захотелось спрятаться. – Может, я вас просто подвезу? Как делают друзья, и все такое…

– У нас и кофе есть, маковский! – Марти кивнула на четыре стакана в картонной держалке, всегда напоминавшей Асе скорее упаковку для яиц. – Два ваши…

Макс в отличие от Аси взгляда не опускал. Словно молнии из глаз летели. Правда, у Кирилла молнии были острее. Сама Ася едва не заскулила: кофе ей страшно хотелось, а вот гадать, что нашло на Макса, – нет. Он отрезал:

– А вот так. Вместо утренней пробежки, а то я сегодня проспал. Кофе потом попьем.

Крыс, к счастью, не стал докапываться, просто пожал плечами. Ася удивилась его тактичности: Макс даже не поблагодарил за то, что ему купили кофе в McCafe вместо гадкой столовской бурды! Взгляд Марти вопил о пожарной тревоге: она тоже все заметила, и молнии, и явное… хамство, что еще? Но почему-то пока не выступила с довольно ожидаемым «Пэтух, ты там как, с насеста поутру не упал?» Нет, молчала. Просто смотрела, только губы поджимала так, что местами помада смазывалась.

– Ну давай. – Крыс вздохнул. – На что спорим?

– На пивас?

Теперь и губы Крыса поджались, но скорее сочувственно, чем сердито. Ася понимала: бутылка пива, которое он пьет, стоит как пять бутылок того, что пьет Макс, да и все остальные из компании. Но наконец Кирилл милостиво кивнул.

– Идет.

– Эй, Максик, ну хоть Асю нам оставь! – Марти встревоженно высунулась из автомобиля. – Сам можешь бегать, сколько душе угодно!

Повисла неловкая тишина. Ася, едва ее спустили на асфальт, почувствовала себя загнанной в угол: Марти с Максом глядели на нее, пока Кирилл что-то там рассматривал на приборах. С кем… к кому… кого… остаться… пойти… успокоить? Ася одернула сарафан, просто чтоб не стоять столбом. Глубоко вздохнула, решаясь, и произнесла:

– Нет, я тоже пройдусь! Куда я без своего трубадура? – И она как можно бодрее улыбнулась Марти и Крысу. Ей было… не совсем весело, мягко сказать, но что делать. Вздохнув еще раз, она добавила: – Но кофе можно сейчас?

– Трубадуры, скалолазы, лошади, – заворчала Марти, выуживая из держалки один стакан и передавая ей. – Зоопарк какой-то.

– Спасибо, – шепнула Ася, надеясь, что это звучит как «извини». Но Марти уже взяла себя в руки: разваливаясь опять на сиденье, хлопнула дверцей и заявила:

– Ну ладно! На старт… внимание… вперед!

Хонда лениво тронулась и снова начала пристраиваться на полосу. Макс молча взял Асю за руку. Они быстро зашагали вперед.

– Что это было? – поинтересовалась она, набравшись смелости. В горле было сухо, но кофе немного помог. С корицей, как она любит.

– Все по Высоцкому! – голос Макса звучал уже вроде весело, обыденно. – «Прочь влияние извне, привыкайте к новизне». – Он свернул во двор и еще ускорил шаг. – Срежем тут? Они точно у светофора застрянут.

Ася возражать не стала, хотя дорога проходила через то самое место. С крестом. Запретный вот уже несколько лет уголок, и показалось вдруг, что даже этот путь Макс выбрал неспроста. Некоторое время они шли молча. Миновали гимназию, синхронно подняв глаза к ликам Мойр, прошли еще немного – и увидели вдруг рытвину в асфальте. Глубокую – здесь точно рухнуло что-то большое да еще пропахало несколько метров. Взрыло поверхность. Смешало асфальт с землей.

– Метеорит, что ли? – Макс задумчиво окинул рытвину взглядом.

Ася не ответила: рассматривала маленькие, точечные впадины рядом. Они напоминали следы лап с крепкими когтями. Такими крепкими, чтоб пробить асфальт? Но нет, это не интересовало Асю так, как «утренняя физкультура». Она снова отпила кофе – и острее почувствовала мерзкую неловкость, к которой, если честно, не хотела иметь отношения. Конечно, она бы не бросила Макса, но… раз так, разве не имеет она права на объяснения?

– Крыс не любит бессмысленные споры, – осторожно сказала она, разглядывая следы. Какое-то время они тянулись цепочкой, потом резко пропали.

– Тебе не плевать, что он любит? – буркнул Макс.

– Ты их вообще-то тоже не любишь, – напомнила Ася, увидела, как Макс покраснел, и нервно рассмеялась. – Ну правда. Больше похоже на… «Ты меня бесишь, понял?»

Причем на пустом месте. Да, Максу Крыс не стал закадычным приятелем: маловато общего, да и разница в возрасте – лет пять – давала о себе знать. Но кое-что их роднило: начитанность, например, и специфичные семьи. Сын судьи просто не мог не понимать генеральского сына в некоторых заскоках… Или в заскоках и дело?

– Нет, ты чего! – Макс улыбнулся, кажется, искренне. Они прошли детскую площадку, миновали голубятню и снова вышли на улицу. – Честно, все хорошо! Я просто решил… – Он отбежал к кусту сирени и сорвал несколько белых соцветий. – Прогуляться с тобой, вместо того чтобы ехать в прокуренной тачке! Вот! – Вернувшись, он протянул букетик Асе и нагло добавил: – Но достаточно быстро, не останавливаясь каждый раз, когда тебе надо поправить ремешок босоножки!

Слабая отмазка, что сказать. Ася прижала к себе кофе: стало вдруг прохладнее. Макс никогда ей не врал, даже по мелочам. С другой стороны, еще сильнее портить ему настроение не стоило. Оставалось одно.

– Ах ты! – Хихикая, она топнула ногой, забрала букет и легонько хлестнула им Макса по щеке. – Я тебе отомщу, вот возьму и с горы сброшу, понял?!

Он, похоже, не заметил, что смех натянутый. На лице читалось наивное облегчение.

– Сначала догони! Последние сто метров бегом – ма-а-арш! – И тут он перешел на рысцу. Пришлось последовать его примеру.

Спор не выиграли и не проиграли: пришли одновременно с тем, как подъехала «хонда». К удивлению Аси, первой оттуда выпорхнула ВасВас, продефилировала мимо со словами «Физкульт-привет, молодежь!» – и унесла один из стаканов с кофе.

– Твой, Макс, – грустно, хотя не очень, прокомментировала Марти, выбираясь с переднего сиденья. Черное платье на ней оказалось, как обычно, чуть длиннее футболки, «только срам прикрыть», как сказала бы Асина мама. – Мы ее по дороге поймали, и она его отжала…

«А я не очень старалась отстоять» – читалось во взгляде. Ася поняла; Макс если и догадался, то не подал виду.

– Пофигу, обойдусь, припомню ей, чтоб какой-нибудь норматив зачла! – Он сверкнул привычной веселой улыбкой. – Ну что, Кир, без пива?

– Без пива, – ровно ответил Крыс. Он глядел с интересом натуралиста. Асю это напрягало, и она знала: Макса тоже. – Ладно, я поехал. Вскрытие.

– Смотри, не распускай там руки со всякими… трупами и трупессами, – хохотнула Марти, наклонилась и чмокнула его. Глубоко так чмокнула.

– Пока, – сказала Ася. Макс тоже что-то пробормотал, Марти выпрямилась, и «хонда» сорвалась с места.

На истории я все думала об «утренней физкультуре». Да что с Максом, что? Мелькали даже совсем глупые мысли: может, я смотрю не туда, может, он… Марти ревнует? В нее сложно не влюбиться; будь я парнем, я бы влюбилась. Она такая вся контрастная, живая, такая не такая! Но нет. Вряд ли.
На контрольной по геометрии я отвлеклась: последняя все-таки, только бы не получить двойку. Но когда мы с Дэном и Сашей, задержавшись в классе, пришли завтракать, Макс и Марти уже сидели за столом и ругались.
– Да ничего такого, я хотел… – Макс сутулился. Перед ним стоял граненый стакан, полный отвратительного бочкового кофе. Марти подавалась вперед всем корпусом и напоминала стервятника. Разве что не клевалась:
– Выставить себя идиотом! Так это выглядело! – Макс открыл рот, но она не дала перебить. – Если хотел проверить, врубит ли Кирилл сотку и рванет ли к школе, то говорю сразу, тащились мы на двадцатке! – Марти стукнула своим пустым стаканом и спросила уже мягче: – Ну что он всех вас так парит? Он классный. И… – Тут она увидела меня, быстро натянула улыбку и сказала громче: – О, наконец-то! Опять дают мерзкую овсянку. Я бутерброды взяла в буфете. Будете?
Мы с Дэном и Сашей сели, начали есть, а Марти как ни в чем не бывало заговорила об экзаменах. Макс прожигал глазами то ее, то нас. Вид у него был ужасный, будто вот-вот то ли взорвется, то ли под пол провалится. Не выдержав, я протянула руку через стол и коснулась его сжатого кулака.
– Хочу выйти на крыльцо, подышать. Пойдешь со мной?
Он поднялся молча, а остальные тактично не стали вмешиваться. Мы привыкли. Нам не надо говорить, чтобы понять друг друга. В горах, где не перекричать ветер и эхо, это иногда очень важно. В жизни тоже.

Макс, все такой же хмурый, уселся на перила крыльца и опять сильно ссутулился. Ася остановилась напротив и потрепала его по плечу. Решившись, спросила прямо:

– Ну что с тобой? Чем Марти провинилась?

Он опустил голову и выпятил нижнюю губу. Эту детскую гримасу Ася помнила с пятого класса, но сейчас не засмеялась. Нет. Больше она не уступит и не даст ему увиливать. Что-то он явно вбил себе в голову, но что?

– Видела ее платье? – проворчал наконец Макс.

Ася все-таки невольно улыбнулась. Обсуждать наряд подруги со своим парнем?

– Если это можно назвать платьем, – ответила она. – Но оно такое… симпатичное же. Это ее, ей идет. Мне бы не пошло. – Она попробовала тоже пошутить: – Как и тебе.

Макс начал раскачиваться взад-вперед, ну ни дать ни взять сердитый петух на жердочке. Нет, поднять ему настроение юмором явно не выйдет.

– Ты ее столько лет знаешь… – все же не сдалась она. – Тоже мне мамка-нянька.

Макс только хлопнул себя по лбу.

– Вот именно, я ее столько лет знаю и знаю всех, с кем она общается…

– И тут она привела кого-то со стороны, – строго оборвала Ася. Она не то чтобы начинала злиться, но все же нервничала. Зашевелилась вдруг неприятная догадка. – Красивого. Остроумного. С большими способностями. Успешного.

Макс глянул исподлобья – так, что даже стыдно стало. Ася облизнула губы, сглотнула. Глаза Макса спрашивали: «А я, выходит, не успешный?» Ответить было нечего, и она просто добавила слово, которое неразумно забыла:

– Взрослого.

– Левка еще взрослее, но другой совсем, – взгляд Макса смягчился, стал скорее задумчивым. – Открытый. Почти все на лице. Не… не пытается никого присвоить.

«А Дэна?» – чуть не спросила Ася. Для нее то, сколько эти двое бывали вдвоем, вплоть до того, что Дэн оставался у Левки на ночь и раз за разом что-то для него рисовал, было настоящим «присвоить». Ее это не смущало, просто удивляло: ну такие разные, так по-разному на все смотрят, и вот… но Дэн не был другом детства Макса, одной из его «младших сестренок» и «курочек». Возможно, тот понимал, что не может в это лезть.

– Красота! Среди бегущих первых нет и отстающих, – продекламировал вдруг Макс.

Ася хорошо поняла, что он имеет в виду, но допела нехотя:

– Бег на месте общепримиря-ю-щий. – Она заглянула ему в глаза. – Нет. Так не бывает, Макс, мы все взрослеем, и в нашу жизнь приходят новые люди. Ты не можешь вечно отгонять их вилами. – Она опять постаралась улыбнуться. – А Крыс еще и полезный. Кофе может напоить, со здоровьем помочь, дружить с ним надо!

– Может, я не хочу… – Макс только насупился.

– Ты сейчас как ребенок, – с легким раздражением бросила Ася. Она не понимала, куда вести разговор, чтобы в нем появился хоть какой-то смысл. – Какой-то… Питер Пэн немножко, вот.

– Фу! – Макс аж язык вывалил. – Омерзительный тип! – Он подумал, даже голову почесал и добавил: – Хотя ты права, Асён. Мне не должны на каждом шагу мерещиться Вэнди и Тигровые Лилии.

– Марти скорее фея Динь-Динь… – задумчиво возразила Ася.

– Которая в фильме спелась с капитаном Крюком! – Лицо Макса опять стало смурным. Ася поймала себя на спонтанном сердитом желании – спихнуть его с «жердочки», но только опять зазвенела неискренним смехом и велела:

– Не оскорбляй так Крыса! Он кто угодно, но не пират, он…

Она осеклась: в глазах Макса опять проступило то, что очень ей не понравилось. В первую секунду она даже приняла это за ревность, но быстро поняла: нет.

– Он такой, как ты описала. – Макс кивнул. Каждое слово точно тянули из него клещами. – Красивый. При деньгах. Успешный. И взрослый, в том самом смысле, в каком я, кажется, никогда не буду.

– В каком это? – Ася встревожилась, она-то имела в виду возраст. Макс вздохнул особенно душераздирающе, а ответил так глухо, будто кто-то мог его подслушать.

– Он прекрасно знает, что делает. Он будет помогать людям. Как, собственно, и все вы – издатели, химики, милиция.

– Дэн тоже твор… – начала Ася.

– Да не в творчестве дело! Оно – тоже полезная штука! Работы Дэна уже не перепутаешь ни с чьими больше, – отрезал Макс. – Он тоже себя нашел, это другое. А я… – Он спрыгнул с перил сам. Склонился к Асе и взял ее за плечи. – А я что-то все меньше понимаю, чего хочу, Асён. Точнее, не уверен, что хочу правильного. – Он потупился. – Я… я недоразумение какое-то. Например, опять вот космооперу переписываю. Не верю я сам себе. Чего-то не хватает, все картонное. И «Звездными войнами» воняет, спасибо Дэну, что подсадил меня на эту иглу.

Макс произнес последнее с таким праведным негодованием, что Ася все-таки улыбнулась. Но на душе, по правде говоря, скребли кошки.

С книгами Макса – сплошь «иномирными» – Асе было сложно. Она в принципе не любила эти жанры, предпочитала оставаться на Земле, если речь, конечно, не о сказках и подростковой литературе, а именно о чем-то «серьезном и взрослом». Макс претендовал на это. Писал про пришельцев и эльфов, а она их даже представить не могла, не то что понять. Сложными пафосными конструкциями. Высокопарными диалогами, лучшим в которых были редкие шуточки. Скомканными любовными линиями. Женщины – сплошь неженки, в которых Ася узнавала себя, ни одной Марти, Ники, Сашки… Еще тяжелее было оттого, что у романов «Огненные галактики» и «Я разрушу твой замок» существовало уже по шесть недописанных версий. У героев менялись имена, расы, возраст, пол. И вот… пошел седьмой раз. Седьмое умножение на ноль.

– Сын генерала Гордеева, – тихо, горько продолжил Макс, – может пойти в Горьковский. Батя так и говорит, мол, поддержим, по офицерским делам у тебя брат с сестрой, а ты давай, дерзай! Но… – Руки его опустились. – Сейчас ощущение, что я никогда ничего не допишу. Не смогу. Скорее всего, и не поступлю. Там творческий экзамен, во время учебы всякие сраные публичные чтения, где все друг друга говном мажут, я… – Он всмотрелся в Асино лицо и легко угадал вопрос в ее глазах. – Нет, Серпентинка, ты права. Крыс ни при чем, Крыс просто напоминание, каким можно быть после восемнадцати. А я – пример, каким не надо.

– Макс, – пролепетала Ася. Быстро шагнула ближе, обняла его, уткнулась лбом в грудь. – Дурак! Прекрати! Ты – как раз пример того, каким надо быть, а он…

– В нашем курятнике не может быть двух петухов, – сказал Макс поверх Асиной головы. – Вот я и бешусь. Забей, а?

Ася подняла глаза, расцепила руки. На губах Макса играла улыбка. Ненастоящая.

– Не забью. Буду помогать тебе. С творческими заданиями, с чтениями, со всем…

Прозвенел звонок. Прежде чем Ася бы закончила, Макс подхватил ее на руки, чмокнул в макушку и ринулся к дверям.

– Ну… тогда не пропаду! – выдохнул он не очень уверенно, но уже веселее. – Помчались! Алгебра!

– А мы еще… – начала она, но Макс уже выносил дверь плечом.

Они не договорили. Ася это чувствовала. Но настаивать не решалась.

Смерть первая. Цветочная колдунья

– Ларочка…

Она побежала быстрее.

– Ларочка, славная моя…

Глянув на свои запачканные землей руки, она заскулила от ужаса. Когда? Зачем?..

– Ларисонька… – промурлыкал знакомый голос в третий раз, а окна домов, мимо которых она бежала – всех домов до единого, – замигали лиловым. – Стой! Стой, детка! Дай мне тебя поблагодарить!

Но останавливаться было нельзя. Остановится – и все. Остановится – и будет как тогда, как с теми. В университете. В те годы, когда она еще во что-то верила.

– Ну же, Лариса… Персефона… – мигающие окошки зажигались фиолетовыми цепочками, словно преследуя ее вместе с голосом. – Теперь тебя ведь зовут так?

Почему не домой? Почему не в участок? Не в магазин?.. Но она бежала, бежала по заданному кем-то маршруту, и набережная уже маячила впереди. Блеснули фонари – снова лиловые. Ватные ноги наконец подкосились. Она очень устала. Она бежала слишком долго, от самого мертвого дома, из-под крыши которого таращились каменные девы, плетущие нити судьбы. Мойры. Первая лиловая вспышка нашла ее там.

– Умница, – шепнул голос. – Умница, а теперь давай. И мы снова будем дружить.

И она подчинилась – будто не могла не. Вынула старое распятие из кармана куртки. Задержала в руках, цепляясь взглядом за костяную фигурку Христа. «Спасите. Спасите…» Побелевшие губы шептали совсем тихо. Но голос услышал и только рассмеялся.

– Он? Тебя, детка? Нет, не спасет. Они там любят чистеньких. Бросай.

Любят. Крест упал в воду, течение стремительно поволокло его по дну. Она не видела, но чувствовала. И чем дальше уносило распятие, тем гуще наливалась тьмой московская ночь, грязная от выхлопов, брюхатая от звезд и обезлюдевшая. Клубилась тьма и внутри. Такая, какой не было, даже когда глупая юная девушка окружала себя черными свечами.

– Молодец, – голос стал удаляться, но напоследок пророкотал: – А теперь фас.

Кажется, он коротко свистнул. Фонари мигнули и из лиловых стали багряными.

Когда тяжелые челюсти сомкнулись на горле, а лапы врезались в ребра, она просто зажмурилась под оглушительный хруст и обвисла на резных перилах. Мелькнула одна мысль: он бы обязательно спас и от голоса, и от Зверя. Если бы не погиб. Из-за нее.

Одна из Мойр щелкнула ножницами.

Бар «Бараний клык». Сложное утро

Бежевый плащ висел на спинке стула, а хозяин уткнулся в ноутбук и не обращал внимания на барный гул. В его внешности – широкая кость, седеющие виски, курчавые волосы – не было ничего неординарного. Не было и в компьютере, на котором красовался логотип – надкушенное яблоко. Ну разве что надкусить его успели дважды, не только справа, еще слева. Двое. Хозяин ноутбука отлично это помнил.

В приоткрытое окно влетела бабочка, опустилась на сжимающую компьютерную мышь руку. Кожа на запястье была смуглая, грубая, но колючие лапки явно защекотали ее, мужчина улыбнулся. И добавил в таблицу пару записей. Возможно, о бабочках.

– Приперся, расселся, да еще игнорируешь? Засранец! – Зиновий опустился напротив, шумно поставив на стол две стопки и бутылку. – Здорово, братишка.

Семейное приветствие. Тоже ничего неординарного.

Гость поднял глаза – карие, теплые, пытливые. Совсем не как у сына, сын пошел в мать. Зиновий должен был уже привыкнуть и все равно бесконечно удивлялся, насколько они отличались друг от друга: спокойный, статный, бесконечно усталый отец и вечно чего-то ищущий сын с тайной в глазах.

– Заработался, извини. – Брат улыбнулся и сам разлил водку по стопкам. В колонке вместо Михайлова вдруг заиграл Бах. – Здравствуй. Как дела?

– Процветаем, не жалимся! – Зиновий не без злорадства огляделся. Завсегдатаи не понимали, куда делась нормальная музыка. И все же статус требовал принять оскорбленный вид: – А ты мне этим кошачьим концертом народ не распугивай! – И все же менять музыку он не стал, поднял стопку. – Ну… за свиданьице?

Они чокнулись, выпили и одновременно поставили стопки на стол. Стоило и о закуси подумать, но Зиновий понятия не имел, чему брат сейчас порадуется. Салу? Финикам? Блинам? Или вообще конфетам? Его вкусы менялись с эпохами. Гурманом он был тем еще, и если не понимал какие-то людские ритуалы, так только посты.

– Ты много времени проводишь здесь, – тем временем заговорил он. Намек был ясен. – Больше, чем раньше. Что… необычный контингент подобрался?

– Ну, не все же мне просиживать в офисах, – пожал плечами Зиновий и встал. Семейного общения расхотелось резко. – Извини, отойду, клиенты. Я…

– Да, тут занятные люди. – Брат будто не слышал, взглядом пригвоздил к месту. И ничего было не сделать. – Очень, очень… вестерн один вспомнился, знаешь? «Великолепная Восьмерка».

– Семерка. – Зиновий поморщился. Своими маленькими слабостями он предпочитал не делиться. – Так то кино звать. И вроде они в конце все… умерли?

– Восьмерка, – непреклонно поправил брат. – Не помню. Вроде кто-то выжил.

– Кто-то, – процедил сквозь зубы Зиновий. Глаза брата сузились. Угрожающе или предупреждающе?

– Да, я вспомнил. Отличный фильм. Рад, что ты наконец увлекся правильными сюжетами, а не теми, где коты чинят примусы и голые толпы бегают по улицам.

Шутка уровня «бог», хотя постойте… Зиновий расхохотался, поднял ладони, сдаваясь:

– Грешен, грешен, но нет, и не подумаю такое вытворять. А ребята… – он даже почти решился сказать «славные». Правда так думал. Решился попросить кое о чем, хотя давно ни о чем не просил, но его опередили:

– Смотри за ними. Кто-то полезен. Кто-то опасен.

– Ага. – Игра в иносказания начинала утомлять, но все же приходилось спрашивать непрямо, без настоящих имен. – Кальвера¹³. Да?

Брат глубоко вздохнул. Похрустел широкими пальцами, помассировал виски. Когда он заговорил, тон был тусклее пыли на потолочных плинтусах.

– Как видишь, все настолько плохо. Зверь на свободе. И он тоже недалеко. Прорывается, ищет лазейки. Жертвы вспоминают его, чародеи тоже. Он вот-вот сможет ненадолго воплощаться, и я не знаю, что он тогда выкинет.

– Нагнетаешь? – фыркнул Зиновий, хотя желание выпить усилилось примерно вчетверо. – Нашел к кому идти. Сами намудрили со всеми этими прок…

– А твои отмороженные сотрудники за ним не уследили! У вас Ад или проходной двор?! – Бросив это, брат захлопнул ноутбук. Зиновий парировал упрек привычно:

– Половину моих «отмороженных» ты уволил сам. Это даже отражено в паре религий. – Он усмехнулся. – Ты отдаешь мне все кадры, которые тебя подвели, и ждешь, что они не подведут меня? Почему ты считаешь, что мне проще?

Таких «почему» за долгое существование Вселенной у них накопилось много, иногда сдержаться было невозможно. Но вопросы всегда оставались риторическими: заедались, запивались, замаливались, замалчивались – не более. До следующего дождя из падших ангелов, не умеющих даже составлять докладные записки.

Брат поднял руку, на которую снова села бабочка. Некоторое время задумчиво созерцал трепещущие крылья, затем снова вскинулся. Сам понимал, что наехал зря: можно подумать, его сотрудники не упускали опасных существ, не теряли информацию, не влюблялись в смертных, не попадались в ловушки. Офис есть офис. Все косяки общие.

– Белые, – сказал он, щурясь. – Есть идейки?

– Нет. – Это не был ответ. Зиновий сжал зубы. – Нет, ты не посмеешь. Лорд же…

– Почему нет? – Очень медленно брат поднялся. Тронул стопки – и они пропали. – Лорд, как вы его зовете, поймет, простит…

– Да он делает все, чтобы вестерны не сбывались! – Зиновий повысил голос. Под тихий хорал Баха к нему повернулось несколько голов. – Помяни мое слово, нет ничего чудовищнее вестернов! На Земле время того, что там творится, прошло. И…

– Время того, что там творится, – отрезал брат, – никогда не пройдет. Нигде. К сожалению. Видимо, плохо мы все работаем. Слышишь? – Он прикрыл глаза. Бах смолк, вместо него пришел Морриконе. И стало холодно до боли в ребрах. – Слышишь… но не бойся, фигуры придется расставлять еще долго.

– Я тебя!.. – начал Зиновий, но замолчал. Что, если разобраться, он мог возразить?

Когда-то Кальвера слишком хорошо их обоих обхитрил.

– Присматривай. Наблюдай. Береги. – Брат улыбнулся той улыбкой, за которую ему прощалось все, – и медленно растаял в воздухе. Но главная тема из «Хорошего, плохого, злого» продолжала играть.

Арка 2. Чайка, Принц и Монстры

13.06.2006. Ника

Кто-то ищет себя годами, кто-то находит лет в десять. Как нашла я – помню хорошо, даже дату – эту. 13 июня ровно два года назад. Потом были документы в академию, и нормативы, и бесконечный срач с отцом… но сначала вот то 13 июня. Тогда я поняла две вещи:
В детстве я не была больной.
Взрослая я вот-вот сверну не туда.

Семилетняя Ника понимала: висящий на стуле халат – не монстр, отгрызающий головы, а стучащая в окно ветка – не лапа дракона. Еще лучше она понимала, что, когда вырастет, перестанет все это даже замечать, будет сразу засыпать без задних ног, зарывшись в подушку. Но какая разница, что будет потом? Ведь сейчас ей страшно. И кажется, ей не дадут повзрослеть. Те, кого съедают монстры, не взрослеют.

Ника впилась в одеяло, зажмурилась. Жаль, не спасет от скрежещущих ударов: ветка била о стекло, била, оставляя мокрые следы. Дождь шипел. Нет, рокотал. И даже в рокоте был слышен скрип, с которым открылась дверь. Нет, не дверь. Дверца шкафа. На щелку. Пока на щелку.

«Бред-бред-бред! – отстукивало у Ники в висках. – Нет. Нет. Нет».

Но щелка становилась все больше, и из нее лился недобрый лиловый свет. А потом в комнату начало забираться что-то – длинное, черное, со вздыбленной шерстью. Когти драли ковер на полосы. Рокот дождя тонул в низком рычании. Ника не могла закричать. Никогда не могла. Кто-то крал у нее голос. Всегда крал.

Постепенно существо, похожее на облезлого пса, меняло облик: выпрямлялось, вставало на две ноги. И вот это уже человек или что-то вроде: улыбается, наклоняется над кроватью – глаза вареные, кожа серая. С волос капает: вода и что-то красное, липкое.

Здр-равствуй…

Рот растянулся, пахнуло гнилым мясом. И у Ники прорезался голос:

– ААААААААААААААААААА!

Я видела тучу фильмов разной степени ужасности, ну где ребенка преследует монстр из шкафа, из-под кровати. С тучей разных концовок, где ребенок эту тварь побеждает, и где его сжирают, и где сжирают заодно его семью. Я таким засматривалась, и потому папа, когда я заорала ночью впервые, мне не поверил. Даже стал стыдить, типа: «Большая, в школу скоро, а ведешь себя как трехлетка». Я не осуждаю, сама бы офигела. И надо отдать ему должное, пару раз он даже влетал в комнату с табельным оружием (ха, надеюсь, не меня думал пристрелить). Но дверца шкафа всегда захлопывалась одновременно с тем, как распахивалась дверь в комнату. Ковер был цел.
Отец мне не верил, а еще у него был «сложный период принятия». Ну, того факта, что Марти не совсем обычная дочь не совсем обычной матери. Они с Владимиром Петровичем только три года как снова начали близко дружить, и «ведьминские делишки» папе не особо нравились. В хорошем настроении он звал тетю Веронику шарлатанкой, в плохом мог и затереть про сатанизм, хотя не так чтобы упарывался по религии. За глаза бухтел: понимал, что девать меня некуда, что к Марти я привязана, ну и что Лукин ему сломает челюсть, если такое услышит про свою ненаглядную. Короче, с друзьями папа был паинькой, а вот про «почистить квартиру от демонов» даже пикать не давал. Вместо этого тиснул меня к врачу. Ну а тот, ясно, выявил «легкую тревожность». Гладя меня по голове, сказал:
– Типично для этого возраста! Скоро в школу, волнуется ребенок. Попейте витаминчиков. И поменьше смотрите телевизор.
Он был добрый. Я даже поверила. Но это продолжалось. Лиловый свет, зверь, превращающийся в разлагающегося мертвеца, когтистые лапы, тянущиеся ко мне. Он ни разу ничего не сделал. Но мне было достаточно. На третью неделю мне выписали успокоительные посильнее, но и это не помогло.
Я долго не решалась, но в конце концов все же рассказала Марти. Упросила не впутывать маму: боялась, что если тетя Вероника начнет настаивать на помощи, наши семьи поссорятся. Просто попросила совета. И она, подумав, предложила:
– Попроси защиты от этой гадости. У кого-то хорошего. У Бога, например.
Марти не носила крестик, я тоже, и о Боге мы не разговаривали. Я не знаю, что дернуло меня за язык спросить:
– А он точно есть? Вы верите?
Марти пожала плечами и удивила меня еще больше:
– Ну, да, как и все белые ведьмы. – Она помедлила. – Нет, мы не уверены, что он просто добрый бородатый дядечка, думаю, он и сердиться может, но…
– Не хочу ему ябедничать. – Тут я, кажется, покраснела как рак. А Марти расхохоталась.
– И не ябедничай! Просто… ну пообещай что-нибудь, не знаю. Быть хорошей. Помогать другим. – Она сделала страшные глаза. – Нести справедливость! Ты и так все это делаешь.
– А так будет похоже на какой-то торг, – с сомнением возразила я. – «Я съем кашу, если ты купишь мне шоколадку».
– Мне больше нравится, – важно заявила Марти, – «Я куплю шоколадку тебе, а ты – мне». Равнозначные вещи. А иначе какая-то глупость.
В этом был смысл. И я решила попробовать.
Тварь пришла в следующую же ночь, хотя я заклеила шкаф скотчем. Обратилась, нависла и будто почуяла, что я что-то придумала: зарычала громче, вдруг посмела схватить когтистыми пальцами за лицо.
– Хорошенькая девочка… дай поцелую?
Я сжалась, но открыла глаза, хотя обычно жмурилась поскорее. Не в этот раз. Я пялилась, пялилась в мерцающие глазницы, не дергалась и не морщилась, хотя оно все ниже наклонялось и все сильнее воняло. Я понимала, что меня сейчас вырвет какао, которое я на ночь выпила, но я упорно, остервенело повторяла про себя:
«Послушай, я не самый бесполезный ребенок. Послушай, я же так стараюсь. Послушай, как он смеет меня трогать? Помоги… спаси… и я буду делать так, чтобы никто не смел тронуть никого. Клянусь. Клянусь».
Тварь почти коснулась синюшными разлагающимися губами моих губ, когти впились мне в виски, точно она собралась сдавить мой череп. Но тут я увидела это – ослепительную солнечную вспышку под потолком. И кажется, чьи-то светлые спокойные глаза в пустоте. Из этой пустоты мне ободряюще улыбнулись и… я осталась одна. С удивительно спокойным сердцем.
Следующие девять лет меня не беспокоили. Я вообще забыла о тех кошмарах. Вспомнила один раз – классе в 8-м, когда мы гуляли возле заброшки, Санька влезла на карниз и в одном из окон ей померещилась чудовищная собака с широкой улыбкой. Я тогда много думала. Пыталась понять, могла ли это быть моя тварь. Отмахивалась от этой мысли: нет, конечно.
Вроде я жила так, как обещала: всем помогала, за всеми присматривала. Но что-то шло неправильно, я сама чувствовала. Когда, например, открывала сайт своего будущего факультета в университете печати. Или видела в криминальных передачах жестокие убийства. Я все лучше понимала, что не хочу писать об этом, даже так храбро и сильно, как Политковская. Нет. Я хочу уничтожать тех, кто убивает таких, как Анна. Она потрясающая, и ее однажды могут убить, как Хлебникова¹⁴. Уже пытаются.
Не говоря уже о стариках, бездомных и детях, чьи смерти даже не будут громко расследовать. Таким оно было – мое «купить шоколадку тому, кто уже купил ее тебе». Но приняла я это не сразу. Только после одного сна.

Ветки стучали в окно. По асфальту с рокотом бежали потоки дождя. На стуле висел длинный прорезиненный плащ – занял место папиного халата.

Ника спала у Марти. Лукины уехали в отпуск, и подруги ночевали вместе: Марти загорелась сделать ремонт в комнате, Ника помогала. Как всегда, вместе они делали все. Цеплялись за время, которое могли проводить вдвоем. За каждый день. Вот и сегодня все вымыли после переклейки обоев, частично вернули на места мебель, надулись винища и завалились по разным комнатам дрыхнуть. Ника не сомневалась: отрубится, едва упав на подушку. Так и вышло. Сны навалились мутные, душные. В них красивая женщина лет сорока корчилась от боли на сиденье в самолете, а окна его покрывались черной плесенью. Ника возилась, стонала сквозь зубы, рычала от ярости, силясь очнуться. И смогла.

Так-так-так…

Будто воткнули в живот раскаленный крюк и дернули. Ника просто открыла глаза, уставилась в потолок. В комнате горел ночник-полумесяц, который она забыла выключить, на улице шелестел ливень. Тепло. Спокойно. Нормально.

Нет. Ни хрена.

Ника пролежала минут пять, не понимая, почему ей страшно, почему она не может уснуть снова, и, главное, что ей это напоминает – такое отвратительное, скользкое, странное? Объелась пиццей? Вино было плохое? Или…

«Беги», – прошептало вдруг что-то внутри, и Ника аж подпрыгнула.

Раскололся надвое ночник, точно кто-то сдавил его в кулаке. Розетка чихнула снопом лиловых искр, смеясь над украшающей дверь табличкой «Мордевольт¹⁵ не пройдет!» А потом дверца старинного резного шкафа Марти открылась.

У Ники снова не было голоса. Она не смогла закричать, когда в комнату вылезло сначала черное существо, похожее на собаку, а затем мужчина – совершенно обычный, среднего роста, плечистый. Он двигался так непринужденно, будто прогуливался по чужим шкафам каждый божий день. И был очень рад месту, в которое забрел. Он даже на мгновение руки раскинул, как для объятий, а потом воскликнул:

– Ника. Ника. Ника!

Черноволосый, смуглый, не старше пятидесяти. Ника различала черты так ясно, будто мужчина и темнота существовали отдельно. На отвороте пиджака даже виднелся блестящий значок – два каких-то переплетенных цветка на алой эмали.

Тварь опрометью пересекла комнату, прыгнула на кровать и улеглась у Ники в ногах, не переставая низко рычать. Тепла от нее не чувствовалось, наоборот – острый холод. Мужчина остался стоять: опершись спиной о шкаф и закинув руки за голову, оглядывал комнату. Вид был поэтически-задумчивый, будто он попал в знаменитый музей, где шедевром был каждый предмет, включая стулья смотрителей.

– Ника-Ника… – нараспев повторил он в четвертый и пятый раз.

Голова опустела. Ника… не удивлялась. Не удивилась она и когда мужчина прекратил созерцать цветную люстру с подвесками и улыбнулся. Улыбка была странная: скалящаяся, скошенная – такие рисуют злодеям в мультфильмах. Ника вспомнила Бориса Баденова из «Шоу Рокки и Буллвинкля»: кажется, он улыбался так, а еще у него была шляпа, буквально вопящая о коварстве. Мрачный плащ. И помощница, напоминающая обглоданную летучую мышь. У этого человека – человека ли? – не было ни шляпы, ни плаща, ни помощницы, только собака, мультяшная улыбка и значок на пиджаке. Но от него пятилась сама ночь. Незнакомец посмотрел Нике в лицо и заговорил:

– Вот кого мой дружочек так любил пугать. – Он кивнул на лежащее чудище. – Кстати, зря вы его боялись, малышка. Пока он в заточении того чудака, только и может ходить через шкафы да рычать. Никакого пожирания младенцев. Эх.

– Кто вы? – сдавленно спросила Ника. Она продолжала ощущать тяжесть и холод покоящегося в ногах существа. Оно теперь скалилось, обнажая крупные клыки. Улыбалось. Так же мультяшно, как хозяин.

Мужчина не ответил и продолжил:

– Смелая лишь на словах. – Улыбка стала еще неестественнее, злее, а взгляд цепче. – Ну же. Почему опять не предложите Ему шоколадку? Давайте посмеемся вместе?

Ника замерла. Одной фразой незнакомец вышвырнул ее в прошлое, в ту ночь, когда тварь, ныне и не думающая обращаться в мертвеца, пыталась ее поцеловать. Да откуда он знает? Она же ничего даже вслух не говорила! Язык одеревенел, прилип к нёбу. А мужчина, не отрывая от нее взгляда, вкрадчиво сообщил:

– Я пришел проверить вашу память. Пора, думаю.

– За… зачем? Что пора? – прохрипела Ника и дернула ногой. Существо лязгнуло зубами. Мужчина строго погрозил пальцем сначала ему, а потом и Нике.

– Сами знаете, такие времена, все нужно проверять. Знал бы Он, какую я ему оказываю услугу… И бесплатно! – Он даже руками всплеснул. – Бесплатно, милая, а что ныне бесплатно?!

Стало тошно и еще более холодно, захотелось отползти и забиться в угол. Теперь она точно знала: у шкафа не человек. Даже не мультяшка. Рокки и Буллвинкль не помогут.

– Вы… – у нее была только одна догадка, кто – кроме галлюцинации, конечно, – это может быть. Стало жаль, что крестик она так и не носит, даром что крещеная. Мужчина округлил глаза в комичном ужасе:

– Нет! Нет, что вы, моя девочка! Я хуже. Ну а вы? – Тут он подался поближе всем телом, как борзая, почуявшая дичь. – Куда идете? Статейки писать? За подружками? Полезно… куда полезнее того, о чем вы подумали, когда решили, что вас скушают!

Он, нисколько не скрываясь, читал ее мысли. Читал, но не спешил осуждать, просто констатировал, чему-то про себя радуясь. Именно это было омерзительно. Нику затрясло. Она вдруг подумала: а что будет, если к сегодняшнему рассвету она сойдет с ума? Если Марти найдет ее трясущимся обделавшимся комком под кроватью? Если…

– ВЫ КТО?! – громче повторила она в пустоту.

Незнакомец не ответил: беседа явно ему наскучила. Прошел к столу, стал ворошить тетради Марти. Периодически он цокал языком, восторженно покачивая головой:

– Ах, как чудно-то… какие сочинения! Про Воланда, значит, пишем, про его необходимость в мироустройстве? О-о! – Он обернулся к Нике и, окончательно переходя на «ты», спросил уже с нескрываемым нетерпением: – Ну? Что, узнаешь меня? Конечно, узнаешь, это же я! И подруга твоя меня наверняка знает, хотя ее я бы просто придушил вместе с мамками, няньками, дедами… – Лицо исказила жуткая гримаса ненависти. – Отродья ведьм… Впрочем, ладно, с этими позже поквитаемся. – Он бросил тетрадь обратно на стол. – Так что там с твоим обещанием? Оформляем возврат?

«МАРТИ, МАРТИ!» – отчаянно звало что-то внутри, но Ника молчала. Не звать подругу. Не надо. То, что происходит, похоже, касается только ее. И пусть она пока не понимает, что именно происходит, придется разбираться. Как всегда. Но сначала…

– Вали, – собираясь, шепнула Ника. Она всеми силами старалась не отвести взгляд. Мужчина выгнул брови:

– Что-что?.. – Своей мерзкой рукой он теперь пытался отковырнуть маленькую иконку, которую Марти пришпилила к полке над своим письменным столом.

Ника повысила голос:

– Вали! Тебе я ничего не обещала! Ты точно не от Него! Убирайся!

Она окончательно собралась, дернула ногами, сбросив собаку на пол. Поняла, что все делает правильно: вместо того чтобы броситься, тварь взвыла и с легким чавканьем превратилась в дым. Черный сгусток поплыл к шкафу. А в сердце даже не всколыхнулся вопрос, которым прежде она задавалась не раз: «Так что, Ник? Есть Бог? Или только шоколадки?» Мысленно она готовилась к бою. Прикидывала, что может использовать. Поблизости были подушки, телефон и последнее ведерко с обойным клеем. Сойдет, чтобы метать в голову, но не задержит надолго, и…

– Ай, умница! Умница! – Ее мысль оборвали. Мужчина совсем не выглядел расстроенным из-за того, что его питомца прогнали, наоборот, неприкрыто торжествовал. – Да только «мы», «они»… есть ли разница?

Он усмехнулся и хлопнул в ладоши. Оставил в покое иконку, аккуратно водрузил в органайзер разбросанные карандаши и тоже проследовал к шкафу. Взявшись за дверцу, приоткрыв ее и комично задрав ногу, он обернулся в последний раз, неестественно вывернув голову под углом сто восемьдесят градусов. На Нику глянули ослепительно голубые, с совсем крошечными лиловыми искорками раскосые глаза.

– Ну, еще сразимся. Поймай меня, если сможешь. А пока спокойной ночи, милая.

…Утром ночник был цел, карандаши – разбросаны. Ника помнила, что ей вроде снился треш, но какой? Зато другое она вспомнила отчетливо и через несколько дней, собираясь от Лукиных домой, наконец решилась кое в чем признаться:

– Марти, я… не пойду в Полиграф. Мне в детстве другого хотелось.

Незадолго до сна мне в ящик как раз бросили буклет одного из новых колледжей МВД. Место гордо звалось академией, как в старых американских комедиях. Попасть туда было непросто, особенно после 9-го: сдавались более сложные экзамены. Но с буклетом лежало письмо от ректора: он приглашал меня как дочь старого сослуживца. Мне понравился герб – два скрещенных меча и орел с лилией в клюве, понравился бодрый приветливый тон письма. И я решилась.
Меня взяли. Я собрала вещи, и вот тут-то Антону Львовичу взбрело в голову позвонить папе. Поздравить, мол, «Смена достойная растет!» Вышло неловко: папа же ничего заранее и не знал. И никакого восторга, мягко скажем, не проявил. В итоге я уехала не очень-то счастливая, да и его оставила злым и встревоженным. Но поскольку училась я как целевик, помешать папа не смог и постепенно смирился. «У нас же династия», – до сих пор подлизываюсь я. «Хренастия», – огрызается он.
Одно херово. Я в академии уже второй год, но так и не обзавелась друзьями. Не считать же членов «Клуба фанатов сисек Белорецкой». Ну и плевать, ведь у меня есть Семерка. Тьфу… Восьмерка ведь. И что бы я там ни бухтела, это круто.

– С вареньем! – поздравила Ника Асю. Довольная именинница сидела на барном стуле и покачивала серебристой туфелькой. – Покоряй вершины, красота моя!

Ника вручила подарок – новые карабины, «кошки» и в придачу мощные, стилизованные под стим-панк защитные очки. Взвизгнув «Спасибо!», Ася слетела со стула, обняла ее и чмокнула – в нос ударил цветочно-цитрусовый запах. Ника улыбнулась: успела отвыкнуть. Курсантки в большинстве своем благоухали потом, а если пользовались парфюмом, выбирали тяжелые, взрослые запахи или мужские одеколоны.

– Ник… – Ася заискивающе глянула ей в лицо: – Надолго вырвалась? Нет смотра?

Академия была экспериментальной, продвинутой и потому довольно демократичной. Можно было иногда уезжать домой, не то что отлучаться на час-два, но с незыблемым условием: построения и прочее утром, днем и вечером, обязательно к посещению. Нике нечем было порадовать подругу.

– Нет. Зато ночное ориентирование есть. Так что еще часик побуду с вами и…

– Ясно. – Ася нахмурила тонкие брови. Нике стало неловко, но тут же в серых глазах подруги ожил лукавый огонек. – Пришла знакомиться с этим, да? Ну, с Крысом?

– Ну… – неопределенно повторила Ника и завертела головой. В таком количестве пьющих и разговаривающих людей обнаружить кого-то конкретного было проблематично. Оставив попытки, она поинтересовалась: – Что за парень-то? Марти все уши прожужжала, что классно целуется, умный и вообще какой-то едва ли не принц.

– Знаешь… – Ася задумалась. Было ясно: назвать загадочного Кирилла принцем у нее язык не поворачивается. – Он не то чтобы мне не нравится, и не то чтобы я его боялась, но он тако-ой вредный! Плохо, что я так говорю, но… вон, вон они, кстати!

Она махнула куда-то Нике за спину. Там был бильярдный стол; Зиновий иногда, под настроение, ставил его для гостей. Сквозь дым Ника различила Макса, Дэна, Марти и незнакомого парня, который только что ловко загнал в лузу красный шар. Марти отобрала кий, наклонилась, выбирая «жертву», но тут заметила Нику и расплылась в улыбке. Передала кий Дэну, схватила незнакомого парня под руку и потащила к стойке.

Ника молча ждала, пока они проберутся через толпу: встрепанная Марти в коротком черном платье и этот подчеркнуто аккуратный тип в светлой рубашке и джинсах. Подруга наконец подбежала и первым делом повисла у Ники на шее. В этот раз вместо духов хлынула дурманящая волна эфирных масел: лаванда, жасмин, кориандр.

– Убью когда-нибудь тебя, совсем на нас забила! – завозмущалась подруга.

Она всегда делала это так, что сомнения в собственном выборе начинали беспокойно скрестись в глубине сердца. Нике стоило огромного труда с ними справляться.

– Извини… ничего я не… жизнь такая! – Она погладила подругу по спине, потерлась щекой об ее волосы. Тут же наткнулась на изучающий взгляд парня, стоящего рядом. Ну и глаза… может, линзы? – Но я тоже очень скучала, правда.

Марти выдохнула, отлипла от Ники, привычно завела ей за уши черные вьющиеся прядки и бодро затараторила:

– Ну, знакомьтесь, что ли! Кирилл, это моя Ника, она же курсант Белорецкая. Ника, это мой Кирилл, он же доктор Крыс. Наконец-то вы видите друг друга, ура!

– Привет, – настороженно кивнула Ника. Повода для «ура» она пока не видела.

– Так во-от она, Вандервумен, – протянул Кирилл. – Похожа, правда. Привет!

Ника помнила мультик «Лига справедливости» и поняла, что это комплимент. Хмыкнула, расправила плечи, оглядела нового знакомого более цепко. Попыталась составить что-то вроде сводки примет, как учили. Высокий, спортивный, но не качок. Волосы жесткие, короткие, пепельные. Черты острые, лоб высокий, глаза яркие и насмешливые, часто щурится. Выбрит гладко, ногти подпилены, пахнет одеколоном – да и вообще слишком уж ухожен. Хорошо это? Плохо? Сволочь он? Нет?

– Что ж. Рада знакомству, – так ни к чему дельному и не придя, выдавила Ника.

Парень тоже разглядывал ее, но без особого интереса. Как смотрят на всем известную, красивую, но ничем не зацепившую статую в музее.

– Взаимно.

Нике не было обидно, но она удивилась: лет с двенадцати привыкла, что, знакомясь с ней, парни в среднем секунды по три задумчиво смотрят на ее грудь и только затем – в глаза. А Кирилл уже переключился обратно на Марти, усевшуюся рядом. Казалось, только она его и волнует, остальные так – приложение. Разве что на часы не поглядывал, слова цедил сквозь зубы. Нику кольнуло раздражение: нет, а что тогда он вообще тут делает? Она даже захотела доебаться – хоть поспрашивать что-нибудь про учебу, про медицину. Но забыла все слова: на ее глазах Кирилл вдруг отобрал у Марти сигарету, загасил, отправил в пепельницу. Ну сейчас получит, это же все равно что у дракона девицу отнимать! Ника злорадно усмехнулась, но зря. Марти не возгорела, расслабленно откинулась назад и уперлась затылком Кириллу в плечо. А он собственнически положил ладони ей на талию и посмотрел на Нику поверх ее головы очень красноречиво. Мое.

Наверное, звучит ебано. Ну, будто я ревновала в том смысле, в каком поет про это группа TaTu. У меня, как у многих, было время, когда я не совсем понимала, кто мне нравится: мальчики, девочки, и те и другие… но к тому моменту я уже разобралась. И все же мне правда жал факт, что вокруг Марти кто-то крутится, отпускает странные шуточки, цитирует фильмы и книги, которые она явно посмотрела и прочла без меня. Это отрезало меня. Поэтому я повела себя глуповато: накрыла руку Марти, лежавшую на стойке, и сжала, а она сжала мою – но Крыс продолжал ее тискать и жамкать за талию. Р-р-р. Хотелось стукнуть его и отогнать со словами «Дай нам вдвоем поговорить, блин!» Но я не успела совсем взорваться: Сашка пришла. И кстати, привела Левку, которого вышвырнул из машины собственный отец. Дальше все мы прыгали вокруг него. Может, за счет этого я никому не испортила вечер.
Накрыло меня только под вечер. Устала на ориентировании как собака, должна была вырубиться, как обычно, а вместо этого возилась, думала, возилась, думала – о том, куда мы все идем. Нет, за вечер Кирилл себя в моих глазах реабилитировал (ха, наверное, поржет, если прочтет это, и пошлет меня на хуй). Он Левке помогал, вполне нормально себя вел, я задала ему пару вопросов по судебной медицине, в которой он, оказывается, тоже немного шарит. И все-таки. Я себя как-то погано чувствовала. За бортом. Да. Так.
Загоняться было некогда. Пришли выхи – и я поехала к папе, проветрить башку. Думала, побуду наедине с собой. Кинцо посмотрю, все то, которое Марти успела нацитировать в баре. Про Шоколадную фабрику – это где «Все вокруг съедобно, даже я». Про Иерусалим – это где «Ты для меня ничто и весь мир». И ужасы всякие вроде «Ключа от всех дверей». А вот общаться ни с кем не буду. Пар спущу. Что вышло в итоге? Я сорвалась. Опять.
Почти как в детстве.
В нашем парке жил собачий табор. Мы это так и звали – «табор», сказать «стая» язык не поворачивался. Слишком много не дворняжек, а брошенных кем-то, явно породистых. Слишком часто они меняли один уголок на другой. И слишком по-человечески себя вели, не кусались даже. Не трогали ни пьяниц, швырявших в них бутылки, ни бегунов и велосипедистов, ни детей. Тихие. Ласковые. Довольно часто кто-нибудь забирал себе одного-двух псов. Мы тоже хотели, но родители не разрешали. И вот, сука, кому-то помешали. В ночь пятницы, когда я как раз шла домой, над парком гремела стрельба.

Нэна доплелась сама только до подъезда, по лестнице Ника перла ее на себе, чувствуя, что тащит теленка. Лифта не было. Открыв дверь квартиры, Ника опустила окровавленную собаку на ковер, повалилась туда же лицом вниз и в который раз порадовалась, что папа в командировке до завтра. Нет, она не жалела о своем поступке, только немного боялась. Не последствий. Себя. Балаклава липла к разгоряченному лицу, и Ника ее все же содрала. Подумала о новеньких белых найках, угвазданных кровью, – прежде всего о том, как трудно будет отстирать шнурки. Трясло и ломило, как в лихорадке. Так уходила ярость.

Нэна – большая помесь ньюфаундленда и, возможно, овчарки – вылетела Нике под ноги из густых парковых зарослей. А скоро вылетел и дрыщавый хер в камуфляже с ружьем наперевес. Слишком быстро, чтобы Ника успела подумать дважды и справиться с собой. Недостаточно быстро, чтобы не успела спрятать лицо. Наверное, сложная неделя. Наверное, невыпущенный пар.

Он был так разгорячен охотой, что даже не рыпнулся, когда она завалила его подсечкой. И не особо орал под градом ударов, потому что первым Ника свернула ему челюсть тяжелым берцем. И лупила, лупила, даже в гневе прекрасно отдавая себя отчет, как лучше не бить, чтобы никакой 105-й. Она и «тяжкие телесные» не хотела, сомневаясь, впрочем, что дойдет вообще до такого. Типа она знала. Живодерством он был известен на весь район. А стонал и корчился как обычный жалкий мудак, которому никогда не давали отпор. Когда он отрубился, Ника потащила спасенную собаку прочь. По пути ей попалось несколько тех, которых она спасти не успела. Маленькие и большие тела на окровавленной золотистой листве так и стояли у нее перед глазами. Даже сейчас.

Чтобы справиться с этим, Ника начала думать о шоколадках. И о том, что у Нэны в лапе глубоко сидит пуля и надо что-то делать.

«А вы точно уверены, что она без инфекций?» «Госпитализировать? Сами везите!» «Девушка, у нас по записи!» «Литры крови? Ошметки мяса? Ну, вы обеззаразьте пока, промойте, перетяните лапу тряпочкой и звоните завтра!»
Я ругалась с ветклиниками безрезультатно: никого не ебало бездомное животное. Нэна скулила, уже трижды потеряла сознание. Остался один выход, и он меня не радовал. Особенно потому, что было два часа ночи. Но я понимала: либо так, либо никак. Во взрослой жизни нельзя просто взять и перестать играть в той песочнице, куда повадился бесящий тебя мальчик.

Часы показывали четыре утра. Ника, сидя на полу, наблюдала, как аккуратно Кирилл делает перевязку. Пуля лежала на блюдце – раньше там была колбаса, которую хитрая Нэна не без удовольствия слямзила в процессе. Ника нервно погладила лохматую собачью шею, но Нэна, чем-то обколотая и давно переставшая умирать, выглядела более чем довольной: сопела, благодарно тыкалась носом Крысу в перчатку.

Его спокойные движения и запах медикаментов дурманили Нику, которая и так несколько ночей недосыпала из-за своих психозов. Она едва перебарывала желание просто свернуться клубочком с Нэной рядом. Но Крыса бы это не вдохновило. Он бы окончательно решил, что Марти выбирает себе весьма тупых друзей.

– Все. – Ровный голос наконец вывел Нику из небытия. – Вколол снотворное, пусть отдохнет. Куда пулю? – Он взял блюдце, потряс им с любезной улыбкой. – На память?

Он довольно странно смотрел на нее и не удивился кивку. Догадался о чем-то? Помедлив, поставил блюдце обратно на пол, прищурился и вкрадчиво посоветовал:

– С кроссовками так не делай. Советую забрать их отсюда и сжечь. И поскорее.

Ни вопросов, ни упреков. И все-таки Ника попыталась оправдаться, может, даже скорее перед самой собой:

– Это было за дело. Тот мужик… в общем, он догхантер, конченый.

– Окей, – просто откликнулся Крыс. – За дело так за дело. Тоже не люблю этих уродов, особенно с ружьями и которые такое на видео снимают. Так что я не осуждаю тебя, маленький воробышек. Но… – Он посерьезнел. – Ты не перегнула?

– Не знаю, – она неопределенно пожала плечами. Представила вдруг, как этот побитый козел идет домой и его видит мама. Хорошая, добрая мама, которая ничего о забавах сына не знает… Хотя это была фантазия. Мама могла быть и злобной алкоголичкой. Мамы могло и не быть. – Он живой. Если ты об этом. Может, пара трещин в ребрах и куча синяков…

– Часто ты так? – Кирилл все-таки спросил это прямо. Ника мотнула головой.

– Нет, конечно. Я же нормальная. Просто вот иногда срывает, я почему-то совсем не могу терпеть несправедливость, жестокость к тем, кто слабее. С детства.

Уточнять, что была на взводе в том числе из-за Кирилла, Ника, конечно, не стала.

– Ты потенциально страшный человек. – Но сказал он это скорее с уважением. – Впрочем, Марти так и говорила.

Ника улыбнулась. У нее много чего вертелось на языке. «Прости, что разбудила среди ночи», «Не говори никому об этом, а то Ася точно испугается», «Знаешь, а я думала, ты меня пошлешь». «Это и для Марти, Марти тоже этих собак любит». С другой стороны, зачем такое Кириллу? Он, кажется, не про это.

– Опознать тебя точно не сможет? – тем временем спросил он.

Ника кивнула.

– Вряд ли. Вряд ли и будет, отстрел-то не санкционирован. Наши мундепы против такой херни, мы к ним и раньше обращались, чтобы табор никто не обижал.

– Табор? – переспросил Кирилл, впервые с искренним любопытством.

Ника усмехнулась.

– Это Марти, кажется, придумала. Так их звать.

Она внимательно следила за его лицом: появится ли там что-нибудь вроде умиления, нежности? Да вроде нет, Кирилл лишь тоже усмехнулся уголком рта и повторил слово шепотом. Их с Никой глаза снова встретились, и он как ни в чем не бывало сказал:

– Окей, супергероиня. Я тебя понял. Засудят – зови моего отца, у него везде свои.

Класс. Ника кивнула, потупилась, потерла веки кулаками. Теперь уже Кирилл не сводил с нее глаз, и, решив, что он ждет благодарностей, Ника сказала:

– Слушай, спасибо огромное. – Она все же призналась: – Не думала, что приедешь.

Кирилл пожал плечами, аккуратно снял перчатки и поднялся.

– Ну, я умываю руки.

Ника вскочила. Она уже ругала себя на чем свет стоит. Ну коза! Марти точно узнает! Ее слова же равносильны «Я думала, что ты равнодушный мудила!» Она торопливо воскликнула, разве что не схватив его за свитер:

– Нет, не обижайся! Просто не каждый бросится на помощь незнакомой собаке и малознакомой девушке. Даже если у нее… у девушки… четвертый размер груди.

А последнее-то зачем? Будто это ее единственный козырь. Кирилл выслушал молча, наклонив голову, потом сочувственно, как полной дуре, улыбнулся и пояснил:

– Руки я умываю в прямом смысле. Где ванная? Знаю, что я там уже был, но в ваших хоромах легко потеряться. Пять комнат…

– А-а-а! – Ника оттянула ворот. Она краснела, но поделать ничего не могла. – Ну так вышло, папу этой квартирой наградили. И раньше еще мама была, и они еще детей планировали, но… – Она решила, что это лишнее. Кириллу, скорее всего, похуй на такие детали. И она просто уточнила: – Направо, вторая дверь. – Помедлила, спросила: – Слушай, ты не голоден? Могу что-нибудь приготовить.

Она хотела одного: упасть и притворяться мертвой хотя бы следующие часов шесть. Как можно скорее. Кирилл сжалился:

– Четыре утра, не хочется. Только если кофе, и я поеду, у меня пары.

Уши Ники загорелись. Сколько еще унизительных признаний ей сегодня предстояло?

– Я не умею его варить, – пролепетала она.

Кирилл, направившийся в коридор, обернулся и недоуменно изогнул бровь:

– А банку с растворимым открывать умеешь?

– Иди ты, – не выдержала Ника, надулась. Но Крыс и так уже ушел.

– Кстати, – донеслось из ванной. – Мы с Марти ненавидим вареный кофе. Ну, кроме маковского, он классный.

«Мы с Марти…» На кухне Ника в сердцах шлепнула ладонью по кнопке электрочайника. Этого было мало, и она топнула ногой. Тоже не помогло.

Ника всегда составляла мнение о людях сразу и почти не ошибалась. С Кириллом ошибки следовали одна за другой. Наглый ублюдок? Добрый Айболит? Мажор? Моралист? Свой парень? Вскипел чайник. Ника, чуть не разбив одну из чашек, открыла злосчастную банку «Жокея», принюхалась: сойдет ли? За спиной раздалось:

– Вот, отлично, справилась. Три ложки, кипятка на треть, размешать.

Она даже не огрызнулась. Сердце немного екнуло.

– Остальное – молоком? – уже зная ответ, спросила Ника и налила воды. – Надо же… ты даже кофе пьешь так же, как мы с Марти. В детстве ее мама всегда говорила…

– Что чистый кофеин вреден, а молоко его нейтрализует, – закончил за нее Крыс. – Тетя Вероника мне как-то сказала то же самое. Заблуждение, но засело в голове.

– Тебе и сахара… – она вопросительно обернулась.

Кирилл пересек кухню и сел за стол.

– Четыре ложки. Утром можно.

– Это… круто, – как-то по-детски и неожиданно для себя сказала Ника. Крыс улыбнулся. Она продолжила: – Ася и остальные считают, что так пить кофе могут только дураки. А ты будто рос с нами. Мы ведь с Марти как сестры.

– Хоть больше и не понимаете друг друга, – тихо ответил он. Захотелось спорить, спорить до хрипоты, но Ника не стала. И тогда он тихо добавил: – Но думаю, еще поймете. Заново. Так часто бывает у друзей.

– И у тебя? – прямо поинтересовалась Ника. Ей это показалось занятным. Теперь Кирилл отвел глаза.

– Не то чтобы они раньше особо были. Больше союзники. Единомышленники. Это…

– Другое, – кивнула Ника. Она ловила себя на ужасном осознании: то, что она слышит, ей все больше отзывается. – Понимаю. И… – Слова попросились сами. Она улыбнулась, сделала из чашки маленький глоток. – Могу быть одним из них.

А может, и другом. Если получится.

Они легонько чокнулись чашками. И темнота за окном стала теплее.

16.06.2006. Саша

Привет, тетрадка! Мне странно, но я не хочу об этом. Так бывает – мир берет и переворачивается с ног на голову, хотя ты его даже не трогал. Кто-то тронул, пока ты отвернулся. И ничего не поделать уже.
Буду жульничать: писать хочу, а мыслями делиться нет. Поделюсь чем-то, что мне тоже важно, а потомкам (Потомки? Эй!) может даже понравиться. Поделюсь свежей сказкой. Своей любимой. Последней, которая пошла в нашу с Асей книжку. Пусть живет тут. Ладно?

Сказка о Чайке и Принце
На западе Темного мира, в Стране У Моря, жили Принц и Принцесса – брат и сестра, близнецы. В детстве их даже путали, так они походили друг на друга: у обоих были светлые волосы и голубые глаза, оба были высоки, стройны и ловки. Оба не могли усидеть на месте – в своей золотой клетке.
Целые дни Принц и Принцесса проводили в дворцовых садах-лабиринтах, а иногда убегали в порт, смотреть на суда из других государств. Принц и Принцесса любили провожать их и каждый раз, глядя на удаляющийся корабль, мечтали оказаться на его борту и уплыть в необыкновенную страну, неважно какую – любая казалась полной загадок. Но Король и Королева, конечно, считали идею не очень хорошей. Замечтавшихся Принца и Принцессу нередко приводила назад во дворец перепуганная стража, для которой дети были просто наказанием.
Когда Принцу и Принцессе исполнилось по семнадцать лет, родители стали думать: как быть дальше? Кому отдать королевство: умнице-принцессе, доброй и справедливой, или мечтателю-принцу, храброму и умеющему слушать сердце? А у Близнецов были совсем другие разговоры. Принцесса начала замечать, что брат погрустнел, стал молчалив, а на корабли смотрит с еще большей тоской, чем раньше. Близнецы никогда ничего не скрывали друг от друга, и тем обиднее для Принцессы стало то, что Принц не хотел рассказывать ей о причинах тоски.
Однажды Принц не захотел в порт, и Принцесса направилась туда одна. На центральном рынке она увидела, что людей сегодня особенно много – и все спешат в одну сторону, оживленно переговариваясь. Вскоре на Главной Площади принцесса увидела смуглого, верткого как змея иноземца в расшитых золотом одеждах. Он стоял рядом с большим серебристым животным и зазывал народ:
– Эй, подходите! Мой слон из Страны Южного Креста ответит на любой вопрос и вылечит любую хворь! Одна болезнь – десять золотых, один вопрос – пятнадцать серебряных!
Люди поглядывали на него, а ближе подходить не решались. Многие смотрели только на животное – ушастое, с длинным носом-канатом и столбами вместо ног. Принцесса тоже рассматривала диковинного зверя, но с жалостью: слон был печальный, на шее темнел рубец от кнута. Принцесса рассердилась. Она хотела выйти из толпы и сказать незнакомцу, что в их стране обижать зверей нельзя, но едва сделала шаг, как, оттолкнув ее толстым брюхом, к слону приблизился местный богач – он славился веселым нравом и хромотой. Он сунул хозяину десять золотых монет и велел:
– А ну-ка, животина, вылечи меня!
Едва прозвучало это, как слон топнул правой ногой два раза. И волшебство совершилось – богач подскочил на месте и завопил:
– Правда, правда! Ноги-то как новенькие!
Тут уж горожане налетели на торговца: все, у кого были деньги, протягивали их. Принцесса достала из кошеля пятнадцать серебряных монет и подождала, пока люди успокоятся. Наконец убежали, пританцовывая, хромые, отзвенели колокольчики прокаженных, налюбовались солнцем прозревшие слепцы. И тогда Принцесса подошла.
– Пусть ваш слон ответит на мой вопрос.
Иноземец глянул на девушку, глаза его жадно блеснули:
– Что за вопрос, прекрасное дитя?
– Я скажу только слону, – твердо произнесла Принцесса.
Мужчина усмехнулся в усы и махнул смуглой рукой:
– Спрашивай.
Едва Принцесса подошла к слону, тот согнул передние ноги и наклонился, подставив большое ухо.
– Скажи, милый слон, почему мой брат все время грустит?
Слон вытянул хобот и достал из большой глиняной вазы, стоящей в стороне, у стены, свернутый листочек бумаги. Принцесса взяла его. Торговец тут же ее оттолкнул:
– Получила ответ – иди! Без тебя есть желающие!
Принцесса грустно посмотрела на слона и отошла. На листочке она прочла:
«Твоему брату снится девушка из Страны Южного Креста. Она в плену у чародея, который пытается превратить ее душу в черный алмаз. Принц не знает, как ее спасти, и поэтому грустит. Ты скоро его потеряешь, будь осторожна».
Принцесса очень испугалась и, забыв о слоне, побежала домой – чувствовала беду. Она застала отца в гневе, а мать – безутешной. Принц сбежал! Стража пыталась его найти, но безуспешно: никто не видел юношу с утра. Он как в воду канул. В воду… Принцесса сразу поняла, куда же отправился брат.
В порту стоял сегодня один корабль – старая шхуна Родриго. Ее знали все в городе: когда-то Родриго с лихой командой разбойничал в морях, но потом устал и осел в городке. Он жил прямо на корабле. К Родриго привыкли, а особенно его любили дети. Они часто прибегали на палубу послушать рассказы о приключениях и сокровищах. Однажды потерявшийся в море бриг благополучно вернулся в город только благодаря фонарю, который Родриго повесил на самую высокую мачту. Фонарь тот был, как говорили, волшебный: сам зажигался ночью и сиял красным светом, будто внутри макового бутона билось несколько десятков светлячков. Родриго гордился фонарем, говорил, что это подарок волшебницы из иномирья. После того случая стража перестала пытаться выгнать пирата из города. Его старый корабль стал для всех капитанов чем-то вроде маяка: яркий свет был виден за несколько миль, даже сквозь низкие облака. За такую странную работу Король с Королевой платили Родриго жалованье, на которое он покупал себе ром.
Большую часть времени старый пират проводил в плетеном кресле на палубе. Вот и сегодня он удобно устроился и развлекался тем, что плевал в пролетающих мимо корабля крупных чаек. Завидев Принцессу, он огладил седую клочковатую бороду и закричал:
– Доброго вечера, маленькая мисси!
– Привет, Родриго, какие корабли сегодня тут были? – спросила она, ступая на трап. Пират почесал в затылке и отозвался:
– Да множество. Все в гавань ушли, подальше, будет шторм. Чую его, кости ломит.
– А кто-нибудь ушел в океан? – Сердце Принцессы упало.
– Да вроде один какой-то, за пряностями да алмазами. Ему три моря надо миновать… И все же неспокойно на большой воде, надо было переждать.
Принцесса села прямо на трап и заплакала. Пират даже с кресла встал. Подошел, наклонился, начал неловко гладить ее по волосам:
– Ну-ну… чего же ты ревешь? Там капитан смелый и умный, не утонут.
– Там мой брат на борту!
Пират отвернулся и опять плюнул в чайку, буркнув:
– Вот молодые… прости, мисси, ничем я не смогу помочь твоему горю.
А тут и дождь пошел. Принцесса поблагодарила Родриго и побежала домой.
Дожди в Городе У Моря бывали редко, но если бывали, то сильные, долгие. Река выходила из берегов и затапливала улицы. Вот и сейчас по мостовым уже бежали потоки. Принцесса торопилась во дворец: очень не хотела, чтобы мама и папа тревожились. Добежав до площади, она увидела, что людей совсем нет, нет и противного торговца. Зато слон грустно дрожал на прежнем месте, прямо под дождем, хозяин даже не накрыл его рогожей. Принцесса подошла и пробормотала:
– Бросили бедного… почему ты никуда не идешь?
Слон показал хоботом на заднюю ногу, цепью прикованную к кольцу в стене. Принцесса задумалась: цепь была толстая, но замок можно было как-нибудь и сломать. В детстве Принцессу часто запирали в комнате, и она научилась легко открывать дверь заколкой. Вот и сейчас она вытащила золотую шпильку из волос и через несколько минут освободила слона. Цепь засветилась и растаяла.
– Спасибо, Принцесса. – Это слон сказал человеческим голосом!
Принцесса подпрыгнула от испуга: никогда не встречала говорящих зверей. Вот бы брат удивился! А брата-то нет… Слон увидел, что она плачет, тревожно тряхнул ушами и опять обратился к ней:
– Почему ты льешь слезы? И так много воды вокруг. Я знаю, куда отправился твой брат. Я сам в той стране жил и хранил ее от бедствий. А потом Раджа сковал меня этой цепью, колдовством лишив сил и голоса, и продал жадному человеку как ярмарочную вещь. Но ты меня освободила. И отныне я служу тебе.
Сказав это, Серебряный Слон поднял хобот и затрубил – низко и грозно. Тут же в небе загрохотал гром, будто кто-то там разозлился и принялся швырять валуны. Принцесса испугалась, зажала уши, но слон спокойно сказал:
– Не бойся, гром страшен лишь плохим людям вроде моего хозяина. Как жаль, что я не летучее животное, ведь нам нужно спешить. Раджа скоро совсем разрушит мою бедную страну и околдует нашу госпожу…
– А я чувствую, что с моим братом может быть беда, – ответила Принцесса и вдруг вспомнила: – Я знаю, кто может нам дать корабль!
Принцесса и Слон под проливным дождем пошли на свет волшебного фонаря.
Принцессу не обмануло сердце. Буря была такая, что мачты не выдержали ветра, вода затопила трюм, а капитана смыло за борт. Огромный фрегат утонул всего за несколько минут, и бедный Принц оказался в ледяной воде. Он отправился бы на дно, если бы не обломок мачты, за который удалось зацепиться. Деревяшку швыряло волнами, но юноша вцепился в нее и думал об одном: как бы не уснуть. Принц с грустью вспоминал родителей и сестру, теплый южный город, пирата Родриго и пленную девушку, чье сердце пытался обратить в алмаз страшный человек.
К утру шторм утих. Принц забылся сном, но рук не разжал. Проспал он недолго: неожиданно почувствовал, как маленький молоточек стучит ему по лбу – тук-тук! Принц открыл глаза. Перед ним на обломке сидела большая серая чайка с черными перышками на шее. Она-то и била Принца клювом по голове. Заметив, что он проснулся, птица успокоилась. Принц махнул окоченевшей рукой, чтобы прогнать чайку. Она некоторое время наблюдала за ним, наклонив голову. Потом хрипло крикнула, взмыла и умчалась.
Принц подумал, что птица приняла его за большую мертвую рыбу и решила позавтракать, а теперь разочаровалась. Но через несколько минут чайка вернулась – она держала в клюве только что пойманную, трепыхающуюся сайру с блестящей чешуей.
– Ешь, пока я умирать буду, – грустно предложил Принц.
Но вместо этого птица начала клювом счищать с добычи чешую, а потом рвать рыбу. Когда она протянула первый кусочек Принцу, тот от удивления чуть не выпустил доску.
– Ты волшебная?
Чайка не ответила, но тут же сунула рыбу Принцу в рот. Он никогда не ел сырой рыбы, но сейчас чувствовал себя таким усталым, голодным и закоченевшим, что проглотил ее спокойно и даже нашел силы поблагодарить:
– Спасибо тебе большое.
Чайка что-то сказала на птичьем языке – явно была довольна.
Так Принц и Чайка плыли долго. Но вот вода стала теплее, течение – быстрее. Ветер успокоился, выглянуло солнце. Принц забрался на доску и устроился удобнее – теперь было даже почти не страшно. Он стал оглядываться, пытаясь понять, куда его несет.
– Ты здешняя? – зачем-то спросил он Чайку. – Знаешь, куда мы плывем?
Она промолчала и снова взлетела. Через несколько секунд Принц услышал хриплый призывный крик. Он присмотрелся. На горизонте была земля.
Родриго очень удивился, когда Принцесса привела на корабль Слона. Даже попытался его прогнать – боялся, что корабль не выдержит и утонет. Но после того как слон вежливо поздоровался, извинился за позднее появление и попросил погреться под ненужным парусом, Родриго сжалился: специально для слона заварил два больших ведра чая и скормил ему три корзины фруктов, которые приносили дети.
Принцесса побежала домой: нужно было успокоить родителей. А утром – вернуться к Родриго, чтобы отправиться в опасное путешествие за братом… Ей было очень грустно оставлять семью, но она надеялась скоро вернуться вместе с Принцем и его загадочной возлюбленной домой. Мечтая об этом, она и уснула крепким сном.
А утром по волшебству Слона все прошло легко: Принцесса на всякий случай набрала две большие корзины с едой и вещами и ускользнула от стражи – прямо в порт.
Едва доску прибило к берегу, Принц рухнул на теплый песок и забылся сном. Сон был полон видений – то незнакомка с прекрасными черными глазами звала к себе, то слышались сабельный звон и песня на незнакомом языке. Открыв глаза, Принц увидел голубое небо. Солнце приятно грело, ветерок ерошил волосы… а над юношей склонилась красивая девушка. Она была совсем не похожа на Госпожу из снов: золотисто-карие глаза, серые волосы с черными кончиками. Будто оперение той птицы, которая…
– Чайка, это ты? – спросил Принц.
– Я не чайка, я – морская разбойница, капитан самого быстрого на семи морях фрегата! – ответила девушка с горькой улыбкой. – Однажды мы с моими пиратами напали на корабль Раджи, злого волшебника. Он превратил нас всех в чаек и альбатросов. Его слуги потопили корабль и убили всех моих товарищей, когда они пытались улететь. И только я осталась в живых. Когда я над морем, я – Чайка. На суше – человек. Увидев тебя, я захотела помочь. Мне ли не знать, как трудно потерпевшему крушение.
– Спасибо тебе, – ответил потрясенный Принц. – Так жаль тебя…
Ему очень хотелось отблагодарить Чайку, но он не знал как. Она гордо вздернула подбородок и сказала:
– Мне ничего взамен не надо. Разве что… – она подумала, – если бы ты убил Раджу. Он ужасный человек. И я слышала, он держит в плену дочь прежнего властителя этих земель, поверженного в нечестном бою.
– Ах, скажи, милая чайка! – У Принца сильнее забилось сердце. – Не черные ли глаза у той Госпожи? Не самая ли она прекрасная на свете?
Тень мелькнула на лице его спасительницы. Помолчав, она ответила:
– Этого я не знаю. Но я могу отвести тебя к замку Раджи, если ты не боишься.
– Я ничего не боюсь! – горячо воскликнул Принц.
И они отправились в путешествие – через джунгли, реки, долины и деревни. Принц всюду следовал за красивой спутницей и с замиранием сердца ждал встречи с Госпожой. Чайка тоже ждала чего-то – Принц ощущал это, глядя в ее печальные золотые глаза. Но что тревожило храбрую разбойницу, он понять не мог. А тем временем…
День за днем кораблик шел к Стране Южного Креста. Принцесса привыкла к морской жизни; вскоре уже лазала по мачтам, знала все о парусах и снастях, успела постоять у штурвала в шторм. Она полюбила ветры, бурные волны и гряду вольных облаков, бегущую по небу. А еще она по-новому полюбила Родриго, в котором прежде видела просто забавного чудака. «Малышка-капитан, – так стал ласково называть ее пират. – Ох, был бы я моложе!»
Принцесса потеряла счет времени, но сердце вело ее к брату. Она верила, что рано или поздно достигнет берега. И тут случилась беда, которой не ждали ни девушка, ни даже мудрый Серебряный Слон.
Одним утром небо потемнело, и черные тучи рассекли его ровную синеву: близился сильный шторм. Принцесса вышла на нос корабля и глянула на море. Показалось, что все оно окрасилось в темно-багровый цвет. Страшно стало Принцессе. Что такое?
А потом в воздухе закружились белые и серые перья. Такие же плавали на багровой воде. Принцесса испугалась еще больше, но не могла отвести глаз от горизонта. И вот – впереди корабль с черным парусами. Он покачивался, но не двигался. Корма была в нескольких местах пробита, мачты сломаны, и казалось, он давно должен был затонуть… А в воздухе по-прежнему кружились перья.
– Беда, принцесса. – Родриго приблизился, остановился рядом с ней. – Мы зашли в проклятые воды, которые нельзя пересечь.
– Но ведь кто-то доплывал до Страны Южного Креста.
– Другими дорогами, – вздохнул пират. – А мы попали не в тот ветер. Когда-то давно Раджа уничтожил здесь пиратский корабль. Превратил команду в пташек и убил. И теперь через эти воды нельзя пройти просто так.
– А что нужно, чтобы нас пропустили? – Принцесса снова посмотрела вперед. Мертвый корабль приближался к их шхуне, шелестя парусами.
Лицо старого Родриго стало мрачным и пустым; он отвел глаза.
– Заплатить.
– Я взяла золота, – начала Принцесса, – а еще бриллиантовые заколки, и…
– Эти воды берут одну плату, – вздохнул за их спинами Серебряный Слон. – И плата эта – жизнь.
– Я готова! – отозвалась Принцесса, хотя сердце ее упало. – Если вы спасете брата…
– Что ты, дитя, – со страхом посмотрел на нее Родриго. – Ты молода, и семья будет так плакать о тебе. И если не хочешь, чтоб сейчас я привязал тебя к мачте или запер в трюме, то не станешь спорить. Я стар, а старики должны умирать рано или поздно. Так почему мне не умереть пораньше, принеся этим пользу?
Принцесса сжала его мозолистые обветренные руки. Она все пыталась придумать что-нибудь, чтобы не приносить морю такую жертву. но не могла.
– Ты же волшебник! – В отчаянии сглатывая слезы, она обернулась к Слону. – Ты можешь спасти нас?
– Нет, дитя, – грустно ответил он, глядя на подплывший еще ближе остов корабля. У рулевого колеса никого не было. – Здешние силы мне неподвластны. Смирись.
– Не хочу! – крикнула Принцесса и отвернулась к морю. Она уже видела почерневшую носовую фигуру мертвого корабля. Он приблизился к легшей в дрейф шхуне и, встав совсем близко, ждал. Что-то заскрипело. Между бортами перекинулся полусгнивший деревянный мост. И Родриго сказал:
– Что ж, прощайте, друзья. Берегите корабль, пусть его старость будет спокойнее, чем моя. Бывай, малышка-капитан.
Пират поцеловал руки принцессы, кивнул Слону и ступил на мостик. Пройдя над багровой водой, оказался на чужой палубе, приблизился к рулевому колесу, от которого осталась лишь половина, и положил на него ладони. В тот миг что-то произошло: морщинистое лицо помолодело; седые патлы превратились в буйные каштановые кудри; огнем цветущей молодости зажглись глаза. Тень жизни, то волшебство Темного мира, коему нет конца-края и нет объяснения. Зачем дарить молодость тому, кто обречен умирать? Неужели лишь затем, чтобы еще больше страдали те, кто мертвеца провожает?
Принцесса тоскливо смотрела на Родриго. Слон крепко держал хоботом ее руку. Мост исчез. Пират в последний раз улыбнулся, а потом кровавый водоворот закружил фрегат, и вскоре на его месте уже не осталось ничего, кроме воды. Вода эта была обычного лазурного цвета, кристальная и прозрачная. Как и весь горизонт.
– Может быть, позже мы с тобой найдем тропу, чтобы вызволить его, – тихо сказал Серебряный Слон, но надежды в его голосе не было. Больше всего Принцессе хотелось спрятаться в каюте и поплакать. Но она помнила, что осталась единственным капитаном этого корабля. И должна привести его к берегу.
Дворец Раджи нежился у моря – не черный, как видел Принц в кошмарах, а нежно-песчаный, с золотыми крышами. Высокий, ажурный, он разбивал густую зелень и приветливо поглядывал на усталых путников цветными арочными окошками.
– Неужели?.. – Принц так устал, что едва дышал.
Чайка шагала нервно, крадучись, и держала обе руки на поясе – там в ножнах у нее покоились ножи.
– Будь-ка поосторожнее, – одернула она Принца, выступившего из укромных цветочных кустов на подъездную дорожку. – Думаешь, легко убить Раджу? Нам бы план!
И тут затрубили трубы, распахнулись двери. Толпа нарядных воинов и слуг выступила навстречу Принцу; все улыбались так, будто дождались наконец дорогого гостя. Чайка испугалась и дернула Принца в кусты, но он дернул ее в ответ и вытащил. Он уже заметил за толпой в тюрбанах и шароварах целый цветник черноволосых красавиц в кисее, а среди них – единственную златовласку с прекрасными черными глазами. Он узнал ее. Госпожа из снов!
– Ты здесь! – прозвенела она, покинула подруг, обошла прислугу и… просто упала Принцу на грудь, обняв его прелестными тонкими руками. – Ты пришел!
Принц ничего не мог поделать: сердце таяло. Госпожа пахла розами и корицей, лимоном и сладкими щербетами и вся дрожала, точно тайный ужас не отпускал ее. А когда кто-то дрожит, обнимая тебя, как не обнять в ответ? Принц прижал девушку к себе. Тут рядом раздалось:
– Эгей, куда это вы спешите? – Чайка оторвала его от Госпожи с наглой пиратской легкостью, и хотя была ниже на полголовы, ухватила за руку как непослушного ребенка. На смутившуюся Госпожу она смотрела мрачно и подозрительно. – Ты что, не пленница? Где злой Раджа?
Госпожа нахмурила подведенные черным брови, но тут же смягчилась. Вытянув унизанную браслетами руку, она поправила растрепавшиеся Чайкины волосы. Та тряхнула головой.
– Не будь такой злюкой, – одернул ее Принц, хотя тоже ничего не понимал. – Госпожа… – он снова встретился с красавицей взглядом, – правда, где же…
– Раджа умер, – произнесла Госпожа, и все заулыбались радостнее. – Не так давно наконец улетел на свою черную, как уголь, звезду. Я знаю, что ты, храбрый Принц, явился спасти меня, я сама звала тебя через сны, но не придется. Я свободна! – Она взяла Принца за правую руку, в то время как левую все еще держала Чайка. – Путешествием ты доказал, что достоин меня. Я люблю тебя и хочу быть твоей. Я…
Любит! Это прекрасное существо любит его! И пусть Раджу он не убил, но разве мало по пути было приключений? Слово – «люблю, люблю, люблю» – зазвенело бесценной монеткой в голове Принца, и ему непросто было услышать другие слова.
– Постой, – заговорила Чайка. – Если Раджа мертв, разве не должно было пропасть мое проклятье? Я все еще чувствую его… оно во мне.
Чайка перебежала дорожку, проскочила меж кустарников и камней, домчалась до места, где море лизало берег, и прыгнула вперед. Тут же облик ее переменился – и вот уже над волнами кружит серая птица. Чайка приземлилась, перекинулась обратно и подошла. Она не сводила с Госпожи глаз, а та глядела на нее.
– Мне жаль, дитя. – Госпожа не была старше, но сказала именно так. – Я не знаю, я не сильна в ворожбе. Все, что я могу предложить тебе, – дом. Ты друг моего жениха… – она ласково кивнула Принцу. – Разве вы желаете разлучаться?
– Жениха! – воскликнула Чайка и опять схватила Принца за руку. – Ты правда вот так просто возьмешь ее в жены? Ты не знаешь ее!
– Я узнаю ее сейчас, – ровно возразил Принц и улыбнулся и Госпоже, и Чайке. – И ты узнаешь. Вы станете подругами. Что вам делить?
Но Чайкины золотые глаза уже просто горели.
– Дурак! – крикнула она, а потом посмотрела прямо на Госпожу. – Тут что-то не так! С тобой не так! Я знаю!
– Что может быть не так в настоящей любви? – мягко спросила Госпожа.
– Черный алмаз вместо сердца?
Чайка с сожалением взглянула на Принца, отпустила его и вновь побежала к берегу. Прыгнула. Превратилась в птицу. И была такова. Потрясенный Принц окликнул ее, сделал пару шагов в сторону… но нежные пальчики не отпускали его.
– Она права, – сказала Госпожа, и в такт ей закивали слуги. – Многое не так в настоящей любви, например ревность. Идем в замок, мой Принц. А эта вздорная девчонка, думаю, еще одумается и вернется. Не печалься.
Принц смотрел, смотрел на море… но наконец сдался, вздохнул и сжал руку невесты в ответ. Он устал. Проголодался. И нужно было написать отцу о хороших новостях.
А птицы, может, на то и птицы, чтобы улетать от своих друзей?
Сердце Принцессы заполняла теперь багровая вода. Отрешенная, облаченная в старый алый камзол Родриго, вела она корабль. Почти не расспрашивала больше Серебряного Слона о его стране и не просила советов; даже мысли о брате проглядывали сквозь мутную толщу печали, не в силах всплыть к поверхности.
Однажды Слон сказал ей:
– Всякого меняет путешествие… жаль, я не знал, как изменит тебя твое.
Принцесса грустно улыбалась и заваривала мудрому другу чай в больших ведрах. Но говорить не хотелось. Она и сама чувствовала: что-то с ней не так, и это что-то, скорее всего, непоправимо. Так не лучше ли поправить хоть то, что можно, плыть к этой цели? Затопленное сердце не подводило, брат был все ближе.
По пути Принцесса подбирала потерпевших крушения на разных судах; их после проклятых вод было много. Попадались люди черные, белые, красные и желтолицые; узкоглазые и волоокие; молодые и старые; мужчины и женщины; даже маленький горбатый юнга. Каждого несчастного поднимали на борт, отогревали, кормили; у каждого Принцесса тщетно спрашивала о брате, а потом мягко задавала второй вопрос: «Будешь мне служить?» Она не требовала, но ей – красивой, радушной и скорбной – всегда говорили «да». И привязывались к ней быстро и крепко, хотя больше она почти не заговаривала с членами разномастной команды. Но все же любила бывать в их компании, когда они болтали и вспоминали приключения. Грелась у чужого огня.
К концу путешествия, когда на горизонте замаячила земля, Принцесса набрала четырнадцать человек. А в последний день, на крохотном каменистом островке поодаль от зеленой полоски материка, взяла пятнадцатого. То была златоглазая красавица с серо-черными волосами. Она печально сидела на отвесной скале, обняв колени раненой рукой. Принцессе отозвался ее пустой взгляд словно бы из глубины собственного сердца; она причалила поблизости и позвала незнакомку с собой. Та мрачно улыбнулась:
– А не испугаешься?
– Чего бояться? – просто спросила Принцесса. – Я видела злого погонщика слонов, и бегство брата, и гибель товарища, и кровавое море, полное перьев…
На последних словах незнакомка вскрикнула, вскочила и… вроде сиганула в море, но, не упав, превратилась в чайку. Вспорхнула, подлетела к кораблю и села Принцессе на плечо. Та впервые немного испугалась: что за колдовство? Но Серебряный Слон, радуясь, что снова может помочь, успокоил ее:
– Не бойся. Веди корабль к берегу, и, кажется, мы услышим новости о твоем брате. Помнишь ты еще его?
Последние слова поначалу обидели Принцессу, но потом она их поняла и приняла.
– Да. Да, конечно, и все мои мысли о нем.
Стоило команде ступить на берег, как птица снова перекинулась в девушку. Она, бледная, усталая, подступила к Принцессе, схватила ее за плечи, заглянула в глаза.
– Ты – сестра бедного глупого Принца. – Чайка перевела задумчивый взгляд на Серебряного Слона. – А ты – мудрый бог, которого изгнали с этих земель, до того как ты понял бы правду.
– Правду… – медленно и гулко повторил Слон, но Принцесса, испугавшись снова, прервала его.
– Что, что с моим братом? Почему ты так сказала о нем?
Команда расселась на песок отдыхать. И Чайка начала историю.
Начала она со времен, когда Страной Южного Креста правил мудрый и добрый Султан, а советы ему давал священный Слон. У Султана была дочка, прекрасная, но капризная. Она мечтала не сиять подле отца, но затмить его и забрать власть; не мирно жить с соседями, но пойти на них войной. Она нашла союзника – Раджу, отцовского визиря, такого же жадного и недовольного судьбой колдуна. Вместе они отравили Султана, а потом избавились от Слона, прежде чем тот чему-то помешал бы.
Не все дошло до добрых соседей Султана, живших от него слишком далеко, чтобы выручить. Для них было так: Султан умер, Слон пропал, а Раджа получил трон и султанову дочь по праву. Он не гнушался быть в истории злодеем, а она притворялась пленницей и скрывала черный алмаз, в который давно обратилось ее сердце. Ей удобнее было выглядеть невинной: сколько же принцев приплывало ее спасать! Все погибали; их страны оставались без наследников. Радже оставалось только отправить туда флот.
Так было, пока Раджа не надоел султановой дочери. Она захотела молодого мужа, какого-нибудь особенно красивого и покладистого принца-вещичку. Выбрав, султанова дочь убила Раджу. Один-единственный слуга в замке – старый шут – видел ту смерть; он и рассказал Чайке правду, и только она ему и поверила. Но предупредить Принца, несколько дней уже пировавшего с Госпожой, она не сумела. Теперь, была ли она человеком на земле или чайкой над морем, стоило ей приблизиться ко дворцу – и по ней начинали стрелять. Птицей она иногда пробивалась к окнам Принца, но он не слышал зова. Однажды после этого ее чуть не убили, прострелили ей крыло.
– Я решила, что бессильна, и покинула его, – скорбно сказала Чайка, – хотя не хотела, ведь его ждет большая беда, чем прочих. Госпожа знает: ваши родители молоды и, потеряв сына, успеют еще родить новых детей. К тому же есть ты. Так что Госпожа ластится к Принцу и просится скорее в ваш город. Но боюсь, если он привезет ее туда, вашим отцу и матери, и всем умным советникам, и тебе, Принцесса, несдобровать.
– Ты права, – кивнула Принцесса. – Но что делать? Убить эту Госпожу?
– Боюсь, только у твоего брата, который так к ней близок, это получится. Но как донести до него правду? Его не выпускают из дворца. Мне не приблизиться, тебе и Слону – тоже.
Принцесса задумалась.
– А что, если мы? – вдруг тоненько пропищал кто-то рядом.
Принцесса повернула голову. Это был горбатый юнга.
– Всякий из нас может наняться в слуги, – продолжил мальчишка. – И не будет она от нас прятать Принца! Дайте кому-нибудь из нас кусочки правды: какова Госпожа, что сделала Госпожа и как увидеть правду о ее сердце. А мы уж ее донесем.
Принцесса посмотрела на Серебряного Слона. Тот вздохнул, раздул хобот и изрек:
– Плохая получается у меня служба: все делают другие. Ну что ж. План хорош. И я найду кое-что, чем тоже буду полезен.
На том и порешили.
Весело проходили дни Принца в светлом дворце. Госпожа была ласкова, каждый день устраивала праздники с музыкой, танцами и огнеглотанием, каждую ночь являлась к Принцу в комнату или звала его к себе. Госпожа казалась не по годам умной; иногда Принц не понимал ее и не успевал за ней; она смущала его улыбками и вопросами.
– Ты любишь меня?
Он всегда кивал, но никогда почему-то не размыкал губ.
– Ты будешь со мной до конца дней?
И снова он кивал и надеялся, что конец дней далек.
– Ты отвезешь меня к себе, познакомишь с семьей? Я так хочу повидать мир!
Этот вопрос казался самым безобидным, и тут Принц не только кивал, но и обещал: «Со дня на день!» Ему очень хотелось представить отцу, и матери, и сестре красавицу-невесту. Но кое-что заставляло его медлить: он все ждал, не вернется ли Чайка. Почему она так поступила? Глупая, глупая девчонка! Но исподволь он вспоминал мягкие, как перья, серые волосы этой глупой девчонки, и ее золотые глаза, и то, как еще птицей она кормила его… Вечерами Госпожа садилась рядом и подносила к губам Принца рубиновый виноград, а тому вспоминался вкус сырой сайры.
– Ты любишь меня? – снова спрашивала Госпожа, заглядывая ему в глаза.
Снова он кивал, а по утрам, сквозь сон, смутно слышал хлопки стрельбы. Госпожа говорила, это тренируется стража.
Однажды утром Принц гулял по саду, разглядывая диковинные иноземные цветы – розовые и белые орхидеи. Он с тоской размышлял о том, как они понравились бы сестре, когда увидел возле цветов большого, скуластого, краснолицего мужчину с садовыми ножницами. Принц не знал этого садовника, хотя гулял по дорожкам часто. Краснолицый мужчина прищипывал орхидеям почки и срезал отцветшие побеги. Он увлекся своим занятием, даже не поднимал глаз и оживленно разговаривал сам с собой:
– Ох-ох… как же плохо, что глупая златовласая девчонка спуталась со злым колдуном Раджой и отравила своего доброго отца Султана. А потом и Раджу прибрала.
Принц вздрогнул и остановился как вкопанный, что-то кольнуло его сердце. А мужчина крякнул, срезал сухой лист орхидеи, да и пропал в дальних кустах.
Принц побрел дальше: решил прогуляться не среди дурманно пахнущих цветов, а в компании красавцев-павлинов. Они обитали на восточном дворе, в просторном вольере из живой изгороди, и сейчас вовсю там разгуливали, тряся хвостами и перекрикиваясь. У павлинов было кормление. Среди них сновала маленькая, верткая желтолицая женщина с узкими глазами. Она как раз поймала одного павлина, только что выдравшего перо из хвоста другого, и стыдила его:
– Нехолосо, нехолосо! – грозил павлину сухонький палец. – Нехолосо, поцти как обманывать и убивать добрых принцев, а потом захватывать их страны!
И снова Принц оцепенел. Птичница заметила его, сморщила желтое личико, подошла к двери вольера и демонстративно ее захлопнула со словами «К птицкам низя, обед!»
К тому времени обед настал и для Принца. Госпожа занималась государственными делами, так что трапезничал Принц один в пустой зале, украшенной голубыми драпировками и золотыми светильниками. Подавали как всегда множество диковинных блюд, от косули до акульего мяса. В какой-то момент, когда Принц задумался, чего бы взять, опрятный бледный старик с седой шевелюрой – он подавал сегодня горячее – учтиво наклонился и спросил:
– Не желаете ли чаячьего мяса? Подстрелили, к сожалению, не ту златоглазую красавицу, которая вечно плачет под вашими окнами и за которой так охотится стража Госпожи, но этот экземпляр тоже ничего! Очень рекомендую!
Принц подавился шариком хлебного мякиша. Мужчина сильно хлопнул его по спине и, гордый и прямой как палка, удалился из залы.
Остаток обеда прошел спокойно, разве что кусок почти не лез Принцу в горло. Все услышанное крутилось в голове; он и сам не знал почему, но почти не обрадовался, когда уже на десерте – на сладостях и фруктах – в залу впорхнула прекрасная, воодушевленная Госпожа в синем полупрозрачном наряде. Она подошла к Принцу, присела рядом, погладила его по щеке.
– Ну как ты, мой хороший? – Другой рукой она отправила себе в рот виноградину. – Хорошо провел день? Жду тебя ночью…
Принц кивнул, не понимая, на что именно. Он все вглядывался в нежное лицо Госпожи, потом, протянув в ответ руку, погладил ее по золотым волосам. Они были шелковые, будто ненастоящие. Не как перышки.
– Ты любишь меня? – шепнула она.
Принц поднялся.
– Мне душно, и я объелся. Пойду-ка прогуляюсь.
Принц вернулся в сад, к орхидеям, надеясь увидеть краснолицего садовника и расспросить его о… о чем? Да он и не успел придумать: все садовники уже разошлись. И только горбатый мальчишка-слуга, сидя на корточках у фонтана, играл в странную игру: катал из стороны в сторону шесть блестящих черных угольков, а рядом громоздилась целая их кучка. Раньше Принц не видел во дворце детей: Госпожу они раздражали. А вот сам он очень соскучился по сорванцам, за которыми часто наблюдал дома, в порту. Он несмело подошел. Мальчик продолжал катать угольки.
– Что это ты делаешь? – спросил Принц, с улыбкой наклонившись.
Горбатый мальчик поднял большие темные глаза и серьезно ответил:
– Ищу самый большой на свете черный алмаз. Но, наверное, я его не найду.
– Где же его искать тогда? – из любопытства уточнил Принц.
Мальчик перевел глаза на дворец.
– Там.
– Где это там?
Мальчик вдруг хихикнул.
– Да в груди у Госпожи. Ты сам увидишь, если она сегодня уснет в лунном свете. Полная луна показывает все испорченные сердца.
С этими словами горбунчик бросил свою угольную горку, вскочил и сиганул в те же кусты, где днем исчез садовник. Принц бросился вдогонку, но обнаружил за кустами только кусок глухой ограды. Никакого подкопа, никаких дыр в кованом плетении.
Принц какое-то время стоял в раздумье. Что делать? Рассказать страже обо всех этих чудаках? Или самому поискать их еще? Не одни они ведут себя странно; видел Принц и шута, которого Госпожа заточила в темницу, сказав, что тот совсем сошел с ума и надоел ей. Что-то было во дворце явно не так. Чайка ведь тоже что-то похожее говорила…
«Черный алмаз вместо сердца?» – дрожащий злой голос снова раздался в голове. И, решившись, Принц отправился в спальню к невесте. Пора было понять правду.
Госпожа не дождалась его – крепко спала, лежа на спине. Как она была прекрасна: златокудрая, спокойная, с опущенными длинными ресницами и сползшим с округлых грудей тонким одеялом. Губы улыбались, румянец играл на щеках. И казалась она не только самой красивой, но и самой доброй на свете. Кого обидит такое хрупкое существо? И ради чего ей быть злой, когда весь мир и так уже у ее ног?
Принц улыбнулся, встряхнул головой, отгоняя все домыслы… и тут из-за тучки выглянула полная серебристая луна. Косые лучи ее пробрались в открытое окно, пронизали воздух и упали прямо Госпоже на грудь. Белая сорочка ее заискрилась… и под ней проступила мерцающая тьма. Лунный свет заиграл на гранях огромного алмаза. Алмаз тот был чернее всех угольков горбатого мальчика. Луна была беспощадна к испорченному сердцу. Оцепенело стоял Принц над ложем невесты. Если правда про алмаз… правда и остальное? Горе, разочарование, страх и понимание: права, права была Чайка! – все это обуяло Принца. Он и не заметил, как схватил с тумбы тонкий кинжал Госпожи, как занес его, начал опускать…
Госпожа открыла бездонные глаза и сжала его руку.
– Быстро же прошла твоя любовь, глупый мальчишка!
– А была ли твоя? – отозвался Принц, борясь с ней.
Госпожа ударила его, опрокинула рядом, попыталась выхватить кинжал.
– Ну почему же нет?.. – шипела она. – Твоя красавица-страна мне до сих пор очень нравится! Сколько у вас там хороших портов, и лесов, что можно вырубить, и людей, из которых выйдут славные рабы…
И вроде бы все уже понял Принц, но сердце сжалось. Как никогда понял он Чайку.
– А что же я?
Госпожа ухмыльнулась, и ни следа в той ухмылке не осталось от прежних улыбок.
– Красивые безделушки вроде тебя я тоже люблю…
Они долго боролись, но наконец Принц одной рукой сжал Госпоже горло, а другой пронзил грудь. Он боялся, что кинжал сломается о страшный алмаз, но такого не случилось: луна в эту ночь была необыкновенной, к свету ее примешалась добрая, но сокрушительная магия Серебряного Слона. Алмаз раскололся. Госпожа завыла, закричала и прямо в руках у Принца превратилась сначала в уродливую старуху, потом – в прах. И настала тишина: и в спальне, и в разбитом сердце Принца.
Тишина не длилась долго: раздалась стрельба. Это уже не стража тренировалась, это Принцесса спешила во дворец узнать, как там брат. Но как и в прошлый раз, никому не пришлось штурмовать двери с боем. Со смертью Госпожи спали все проклятья, в том числе то, что превращало султановых слуг в безвольных увальней.
Принц вышел на балкон. Сестра стояла на подъездной дорожке в окружении пестрого сброда, какой и не описать. Вроде это была она… но он ее не узнавал. И чтобы не думать об этом, стал смотреть на другую красавицу – сероволосую и с золотыми глазами. Та стояла дальше, у моря, на краю берега. Когда Принц окликнул ее, она отступила, подпрыгнула… но не превратилась в птицу.
Команда возвращалась домой. С собой она везла немного сокровищ, пряностей, благовоний и яств из Страны Южного Креста, но это было невеселое путешествие.
Чайка, хоть на словах и простила Принца, его сторонилась. Принцесса уже знала историю новой подруги и не пробовала вступаться за брата, да и сама мало говорила с ним. Их привязанность не остыла: разве возможно это для таких сердечных уз? Но брат с сестрой отдалились, и Принцесса со страхом думала, что будет дома. Ведь она совсем другая. Сердце ее затоплено кровавой морской водой. Она не захочет играть в лабиринтах и ходить в порт, не сумеет быть милой и вежливой на балах, а если именно ее родители пожелают сделать королевой… Принцесса плохо спала и почти каждую ночь выходила постоять у штурвала, где ей становилось легче. Иногда ей мерещилось, что вода багровеет, впереди маячит мертвый корабль с черными парусами, а на капитанском мостике – знакомая фигура. Родриго был то старым, то молодым, то живым, то мертвым, но никогда не говорил ни слова.
– Путешествие изменило тебя слишком сильно, – снова и снова повторял Принцессе Серебряный Слон. – И тебе пора принимать решение.
– Тебе тоже, ведь так? – отвечала она.
И они кивали, как старые, понимающие друг друга с полуслова друзья.
– Если вернусь такой поломанной, буду их всех мучить…
– Если вернусь сейчас, буду не нужен, ведь нет у моей страны султана. В нашей стране без султана не может быть и божества-советника.
– Слоник, милый… а помнишь, что ты обещал мне в день, когда мы принесли жертву морю?..
Серебряный Слон грустно улыбнулся.
– Я сказал лишь «возможно».
– Значит, пора попытаться.
И в небе загорелась синяя звезда. Звезда несвободной птицы, звезда героя и звезда одиночества.
Корабль вернулся в Город У Моря. Принц уже места себе не мог найти. Он очень скучал по дому; ему не терпелось обнять Короля и Королеву, а также рассказать им радостную новость: Страна Южного Креста, оставшаяся из-за коварного Раджи совсем без знати, просила у Страны У Моря защиты и патронажа, пока не выберет и не подготовит себе правителя. Слыханное ли дело – вместо невесты привезти домой целую страну! Принц не сомневался: родители будут довольны.
И вот корабль причалил. Принц, перекинув через плечо сумку важных писем от визирей Южного Креста, первым побежал к спущенному трапу. Он ожидал услышать за спиной топот сестры, ведь в играх она всегда бежала следом или рядом… но он не слышал ничего. Остановился. Обернулся. Сестра, и ее команда, и Чайка, и Серебряный Слон – все стояли поодаль и смотрели на него.
– Ну же! – воскликнул он.
Принцесса покачала головой и улыбнулась.
– У меня осталось другое дело. Мне пора в путешествие.
– Путешествие? – Принц не верил своим ушам. – Но оно только закончилось!
– Нет, – покачал головой дивный серебристый зверь, друг сестры, – лишь твое.
Принц понял наконец, что они серьезно, и жалобно посмотрел на Чайку. Та молчала. Сестра сделала вперед один шаг и тихо сказала:
– Пока мы плыли, ты не задал двух вопросов, брат. Чья это шхуна и где хозяин.
– Я знаю, это шхуна Родриго! – фыркнул Принц и задрал голову к мачте, где висел красный фонарь. – А сам он, наверное… – Теперь он принялся шарить глазами по порту.
– Нет, – ответила сестра, и глаза ее заблестели. – Все сложно, брат. И я не могу вернуться. Пока – нет; потом – может быть. Не знаю. Прости.
Принц беспомощно протянул руки к ней, а потом, когда она отступила, – к Чайке.
– Хорошо, – пробормотал он. – Обе вы прошли такой путь, выручая меня из беды, обеих мне никогда не отблагодарить… Но хотя бы ты, милая Чайка, не хочешь ли сойти на берег, познакомиться с моей семьей, стать моей…
Чайка грустно усмехнулась, и слово «невеста» застряло у Принца в горле.
– Я морская душа. Была ещё до того, как она, – Чайка кивнула на принцессу, – стала такой же. Море зовет меня, команда славная, а ты… – Усмешка пропала. – А ты сделал мне больно. Если кто-то не выбирает меня сразу, нам, скорее всего, не по пути.
– Это не так! – Принц подскочил к ней и взял за руки. – Да, я был глуп, но поверь, обычно я умнее. Ты дорога мне. Я хотел бы узнать тебя лучше. Если это что-то решит… – Он запнулся. – Я могу остаться с вами, помогать, защищать, делить все опасности и…
– Это ничего не решит, – возразила Чайка, но рук не вырвала. – Ведь тогда ты предашь родителей. А они и так намучились. Становись королем, славный Принц. А я, когда море надоест мне, может, вернусь к тебе.
Последнее обнадежило Принца, но предпоследнее – ужаснуло. Он охнул:
– Какой же из меня, доверчивого дурака, король…
– У тебя есть славное качество, мальчик, – подал голос Серебряный Слон, – ты умеешь слушать две вещи: сердце и хорошие советы. И если будешь стараться, король из тебя получится.
– А ты… – начал было Принц, но и Слон отказал ему:
– Нет. Пока я не буду твоим советчиком. Слушай родителей, они хорошие правители. Но позже, когда в Стране Южного Креста кто-то сядет на трон, я тоже вернусь. И ты всегда сможешь воззвать ко мне, ведь наши народы отныне – братья. Но пока я нужен твоей сестре, я поклялся служить ей. Мы отправимся на поиски капитана Родриго. Проклятья Раджи и Госпожи спали; может, и его отпустило злое волшебство. Хотя я не уверен. Ведь его забрало не оно, а уже сам Смерть, которому достались те обагренные кровью воды и все, что в них попадает.
– Так значит, вы плывете в никуда?.. – прошептал Принц, и руки его разжались. Чайка погладила его по щеке.
– Смирись. Неспокойные души всегда плывут в никуда. Но я буду по тебе скучать.
Она поцеловала его в щеку, сестра – обняла, команда – помахала, а Слон только кивнул. Так они и расстались. Принц сошел на берег, и сказка закончилась.

22.06.2006. Максим

Вот я пишу это, а вы все спите, пьяные, нагулявшиеся, навеки отпущенные из школьной тюрьмы на волю (ну, кроме Кирилла и Левы, которые на воле давно). Когда кто-нибудь продерет глаза, выпьет кефира и притащится сюда делиться впечатлениями о нашем зашибенном выпускном, меня уже не будет. Останется лишь эта запись. Моя последняя запись.
Что, испугались? Похоже на послание самоубийцы? Ха-ха. Запись последняя только на ближайшее время. На год-два. Ну а там как пойдет.
Я знаю, что поступаю скотски. Но я, понимаете, ненавижу долгие прощания, сомнения, вот это все… Меня бы стошнило, если бы вы скучковались рядышком и просили, просили: «Макс, не надо!» «Макс, это мальчишество!» «Макс, это сумасшествие, в нашей-то стране!» Все равно бы не убедили. Обещания, которые я даю (даже себе), я всегда держу. Как ты, Ника. Совсем как ты. Да, моя курочка-чернушка, я нарушил правила. Гадкий я урод.
Знали бы вы, как батя меня разубеждал. Месяц спорили, чуть ли не каждый день сшибались лбами, он говорил: «Ты же другого хотел! А жениться?» Уступил наконец. Даже помог. Он все-таки у меня золотой. Золотой… Вы их с мамой не забывайте. Забегайте в гости. Ты, Асёна! Ты особенно, слышишь?
Почему так вышло? Ну некуда мне приткнуться. Вот. А тут… у человека ведь всегда есть хотя бы одна дорога – семейная. Вот ею и пойду. Схожу.
Скоро в аэропорт. А сейчас лучший час: выпускники уже легли, нормальные люди еще не проснулись. И вот я сижу на разваливающихся качелях, придумываю, как бы так по-человечески сказать «пока», и вспоминаю. А надо мной светлеющее небо лыбится. Долгий сегодня был рассвет. Правда?
Ник, знаешь, я тут понял, каково тебе было. Уходить от привычного, всю себя переделывать. Поэтому первой я прощаюсь с тобой. Если у меня все выгорит, когда-нибудь нам придется бороться со злом, во всех смыслах, вместе. Ты такая красивая, я такой дурак. Не отличная ли команда?
Итак. Начну-ка официальную часть…

Прошла торжественная половина выпускного. Развлекательную запланировали в ресторане «Синяя чайка», на Поклонной горе. Там был не только огромный зал с танцполом, но и внушительный балкон. Родители решили максимально сократить передвижения: пусть там дети и встретят рассвет. Свой первый взрослый рассвет.

Администрация с облегчением выпроводила «ашек». На «банкет с детьми» (так мероприятие окрестили) отправились только полдюжины родителей и двое педагогов, по каким-то причинам привязавшихся к дурацкому классу: веселая ВасВас и, разумеется, зам химички, Лева. Крыс тоже примазался старшим сопровождающим вместо зарытого в работе отца Марти. Не хватало лишь Ники.

Съезжались рано, уже к девяти парковка заполнилась разномастным транспортом. Каждый выпендрился как мог: Алинка с Умкой наняли лимузин, Дрейк прикатил на мотике, а сам Макс прикола ради примчался на раритетном велосипеде. Одноклассники косились с любопытством, но молчали. Вообще царил почти мир, почти труд, почти май. Кто-то мило улыбался, кто-то беседовал. Взрослые солидные дети.

Подкатила «хонда» Крыса. Ему пришлось превратиться еще и в единственного водителя: «хаммер» Левы благополучно лишился тормозного шланга за пару дней до выпускного. Распахнулись дверцы, и Макс обомлел. Саша была в бирюзовом сарафане, с открытыми плечами и красиво обнаженной спиной; по контрасту с ней Марти красовалась в черном подобии пеньюара и красных туфлях. За ними из машины вылезла Ася в легком белом платье, с распущенными волосами.

– Серпентинка, – Макс машинально шепнул привычное прозвище и протянул Асе руку. Она подняла взгляд и улыбнулась:

– Постарели мы все, да?..

Он не ответил. Просто смотрел. И думал о том, что ему не идет костюм-тройка.

Хотелось запомнить ее такой. Чтобы новый образ занял место рядом с другими. С Асей-скалолазкой – раскрасневшейся, отдувающейся, упорно лезущей по веревке. С Асей-музыкантшей, склонившейся над нотной тетрадью. С любимой. Всегда любимой.

Асёна. Когда вернусь, ты будешь меня бить, даже, нелитературно выражаясь, «пиздить». Но сейчас ты мирно спишь – на левом боку, свернувшись калачиком и подложив под щеку руку, возле щенка, которого взяла из табора. Ты еще не знаешь, как я буду далеко. Банально сказать, что я буду очень по тебе скучать. Но я непременно вернусь, украду тебя и выдам за себя замуж. И мы будем счастливы.

– А Данька похож на приличного человека! – радостно заявила Марти, наблюдая за вылезающим из автомобиля Дэном. – Таким он станет, когда его картину купит Джордж Клуни! Ну или президент! Или…

– Перестань! – возмутился Дэн.

Макс не удержался и загоготал, хлопнув друга по плечу. Дэн тоже впервые надел костюм и выглядел странно. А впрочем, нет, пальцы у него были в краске.

Что-то не меняется. Никогда.

Дэн. Вообще не думал, что мы подружимся. Мне казалось, ты не от мира сего и далек от долбоебов типа меня, – такое у меня было предубеждение. Но ты замечательный и «свой». Я рад, что ты пришел. Именно когда нам очень нужны были поддержка, ясные глаза и ясное сердце. Желаю тебе… эх, не умею желать… человеческого счастья, машину, частную галерею и парочку муз. Как молодая Пэм Андерсон. Или как Лева.

– Как вы все влезли? – поинтересовался Максим.

– Сила йоги, – прокомментировал Крыс, убирая ключи в карман. – Я предлагал сплавить Марти в багажник.

– Я, между прочим, и так заняла мало места, потому что ехала на коленях у Дэна!

– Марти-Марти… опять перепутала посылку и следствие! – ядовито отозвался Кир и получил подзатыльник. – Ну что, идем? Я старался максимально опоздать, чтобы приехать вовремя.

– Кажется, удалось, – заметил Лева. – Кирилл, вопрос по делу: быстро косеешь?

– Вообще нет, – удивленно отозвался Крыс. – Только по собственному желанию, сегодня не собирался. А что?

– Если желание появится, развозить трупы придется мне. Дашь ключи?

– Тебя самого придется откачивать, – насмешливо возразил Крыс. – И даже не думай садиться за руль моей девочки! – Он любовно похлопал машину по крыше.

– Твоя девочка – я! – возмущенно вклинилась Марти.

– Не знаю насчет машины, но на тебя я точно не претендую, – хмыкнул Лева, задумчиво окидывая взглядом ее платье. – Хотя…

Марти подхватила под руку и Леву, и Кирилла. Она была совершенно довольна.

Лева. Знаю грустную правду: такие, как ты, редко находят друзей. Но ты ведь нас нашел! И ты единственный учитель, которого я бы никогда не посадил на кнопку, а ведь в нашем детстве через это многие прошли. Что бы тебе пожелать… ну, стать великим ученым и сделать крутое дело, чтоб Сизиф зауважал тебя еще больше. Да, больше, потому что он и так тебя уважает. Знай это. Ненавижу давать советы, и вряд ли они реально нужны. Но попробуй понять батю. Кстати, ты знал? Они с моим учились вместе в школе, хотя в разных классах! Так что наша встреча была предопределена!
Что, опять я загнул? Серьезно, батя помнит, как Сизиф прятал курево в той твоей любимой куртке! Прятал, а потом учителя допрашивали его с пристрастием, и все бесполезно! Хм… поройся за подкладкой, может, что осталось?

Идея посидеть в ресторане без строгого надзора была гениальной. Макс понял это, когда Марти с Кириллом удалились к барной стойке с крайне деловым видом. Вскоре к ним откочевали Лева, ВасВас, Дрейк и еще несколько ребят. Остальные болтали за столиками; особенно весело было у Алины и Умки: они заказали улиток («как обычно, мы каждые каникулы во Франции!») и почему-то позеленели при взгляде на них.

– Вот же дурехи… и ведь скучать буду, даже по ним.

Ответное молчание было укоряющим и красноречивым. Даже осязаемым, по крайней мере Макс его чувствовал, как мелкие-мелкие разряды электричества. Глотнув шампанского и набравшись мужества, он развернулся и посмотрел Саше, сидевшей рядом, в лицо.

– Эй.

Она не улыбалась. Грустно гоняла трубочкой клубничину в ярко-голубом коктейле.

– Ну… последний вечер в обществе моих «хохлаток»? – шепотом, чтобы не слышала Ася, спросил Макс. – Не злись, Сань. Пожалуйста, ну не злись на меня. Я…

Саша вскинула взгляд. Волосы от резкого движения упали ей на лоб, но она даже не смахнула пряди. Зеленые глаза сердито, безнадежно сверкнули.

– Дурак ты, Макс! – Тут же она добавила громче: – Я к ребятам.

– Погоди…

Но Саша только пихнула его локтем в бок, вскочила и пошла к стойке.

– Она какая-то злая сегодня, – тихо произнесла Ася, глядя подруге вслед. – Ты что, обижал ее? Про платье что-то брякнул? Оно же классное!

В горле встал ком, но нужно было улыбаться.

– Не брякал! Не обижал! Не знаю! Наверное, просто волнуется. Пойдем потанцуем?

Ася кивнула, но лицо ее осталось обеспокоенным. Макс приобнял узкие голые плечи.

– Брось. Ерунда, сегодня просто сложный день. А может, я просто…

Дурак. Действительно дурак.

Сань. Ты для меня навсегда останешься любимой курочкой. Ха, что, испугалась? Нет, о гареме я не думал. Просто хочу сказать, что я тебе доверяю. Именно поэтому не смог ничего скрыть. И… я дико благодарен, что ты не стала рвать на себе волосы. Не бросилась всем рассказывать. Не послала меня сразу к черту. Что ты поняла.
Ты – моя Чайка. Понятно тебе?

Она заскочила неожиданно, без звонка: хотела забрать забытую тетрадь с новой сказкой. Макс как раз вдохновенно разбрасывал вещи по комнате, соображая, что пригодится, кроме теплых носков. За этим занятием Саша его и застала.

– Ого-о, – протянула она, разглядывая разложенные в ряд ножи. – Куда собрался?

Макс замер пойманным кроликом. Саша продолжала расспрашивать:

– Вы же с Аськой вроде только в августе идете в поход. Нет?

– Никуда я не собираюсь! – Макс пинком отправил сумку к шкафу, с глаз долой. – Тут… завтракал. Колбаски захотелось, вот!

Боже, что он за идиот…

– Круто! – Саша усмехнулась, но это прозвучало почти угрожающе. – Кстати, я не обедала. Сделаешь бутербродик? Люблю сервелат «Вранье».

Говоря, она приближалась и осматривалась. Можно было не сомневаться: заметила и документы в углу стола, и аптечку, и несколько компанейских фотографий – их Макс собирался непременно взять с собой. Что делать? Он печально признался:

– Нет у меня колбасы. Я все съел.

Саша остановилась, повернулась.

– А консервы, которые на кресле, решил припрятать на зиму?

– Ага…

Пахло жареным, но он наконец придумал, как отвлечь подругу. Подскочил к книжной полке, схватил пухленькую тетрадку в собачках и потряс ею в воздухе, придавая лицу самое восторженное выражение из всех возможных.

– Кстати! Вот сказка, прочел за вечер, и… и… – это была правда, страшно болезненная, но сейчас и она шла в ход. – И это охуенно, Сань. Мог бы роман выйти, хотя и коротко здорово! Ты гений. Я обязательно куплю книгу, когда…

Сердце колотилось уже не только от страха быть раскрытым. Мысли, с которыми он перелистывал последние странички горького финала, вернулись: «Вот, вот так надо, это – божий дар, а у тебя яичница!» Но Сашка даже не стала слушать. Буркнув «Мило!» и выдрав тетрадь у Макса из рук, прижала ее к груди. Смотрела молча, исподлобья, упираясь острым подбородком в бумажный срез. И чего-то требовала.

– Сань… – почти жалобно позвал Макс.

– Ты куда поступаешь-то? – вдруг тихо спросила она. – Так и не сказал. Все-таки будешь Горьковский штурмовать?

– Я… – Слова потерялись. Макс зачем-то взял банку с тушенкой и начал разглядывать, потом торопливо бросил обратно в кресло и потупился. – Я…

– Ау, Макс, ты вообще тут?

Он вскинулся. Саша разглядывала его, будто врач, который заметил торчащую из уха пациента зубную щетку. Уже не прижимала тетрадь к груди, а держала в опущенных руках. Костяшки пальцев побелели. Еще не догадалась, но уже встревожилась.

– Я не работаю в милиции и прочла всего пять или шесть историй про Холмса, – медленно, выбирая слова, начала Саша. – Но твоя виноватая рожа и эти разбросанные вещи наталкивают меня на мысль, что ты собрался куда-то свалить, совсем как Принц из моей сказки. И по каким-то причинам забыл предупредить своих друзей и… – Саша помедлила, – свою девушку! Или это только я ничего не знаю?

Наповал! Наповал убила всю его хреновую конспирацию. Полный аут. Макс засопел, уселся на пол и подпер кулаком подбородок, еще надеясь обратить все в шутку.

– Санька-Санька… теперь придется ликвидировать тебя. Что же ты? – И он сделал вид, что собирается запустить в Сашу ботинком, угрожающе занес руку.

– Ага. – Саша, игнорируя жест, убрала тетрадь в сумку и снова посмотрела на Макса сверху вниз. – Тогда можно я еще предположу, что твоя мысль об армии жива? И валишь ты… на север? В море? Вот это совпадения.

А вот и контрольный в голову. Макс застонал и дернул себя за волосы:

– Да! – махнул на все рукой, добавил: – Да, да, я иду во флот, и да, я не собираюсь это обсуждать! Можешь нудить или орать, вперед, это бессмысленно!

И он с готовностью заткнул уши. Хватит, хватит, он только обрел призрачное подобие равновесия! К счастью, Саша не кинулась на него, а лишь покрутила пальцем у виска.

– Я тебе что, мама? Жена? – уже мягче спросила она, подойдя на шажок. – Большой лось, хочешь – иди. Но ты… Аське-то сказал?

– Нет, – пришлось признаться и тут. – И не буду. Она не отпустит.

Саша ожидаемо рассердилась сильнее:

– Макс! Ну ты что? Помнишь же, чем такое для моего Принца кончилось!

Он, продолжая сидеть на полу, ждал, пока она приблизится, пока, как и нередко, схватит его за шиворот. Так Саша и сделала, но вместо того чтобы продолжить возмущаться, только серьезно, испуганно заглянула в лицо. В этот раз Макс не стал отводить глаз. Перехватил Сашину руку, отвел и мягко, ровно попросил:

– Но мы не в сказке. Тут все выживут. Ты тоже не говори. Никому. Хорошо?

Саша вздрогнула. По крайней мере, дрогнули ее прохладные пальцы. Лицо сделалось и сердитым, и незнакомо, пугающе печальным, как у дам со средневековых портретов. Но это не продлилось и пары секунд. Сашка вырвалась и сильно треснула Макса по лбу.

– Какой же ты, Пэтух, дебил! – печально констатировала она. – Предупреждаю, если ты все-таки там помрешь или найдешь какую-нибудь отмороженную Госпожу, я…

Она многообещающе потрясла кулаком, но в ее случае это уже значило капитуляцию. С небывалым облегчением Макс встал, отряхнул джинсы и спросил:

– Значит, я могу на тебя рассчитывать? Чайка моя, Чаечка…

Саша отступила, присела на корточки и начала поправлять ремень сумки. Судорожно дернула молнию. Что-то отстегнула. Снова пристегнула. Глаз она не поднимала. И вдруг показалось, будто только что Макс что-то сломал. Не в ней. Во всем.

– Конечно, – шепнула она. – Конечно. На меня все могут рассчитывать. Всегда.

Санечка моя, Саня, я ведь и от тебя бегу, знаешь? Эти мои убогие эльфы, звездолеты, неизменно – влияние кого-то чужого, чего-то всем известного. Нет, это не плохо, жанры-то классные, но это надо уметь, а я, видно, не умею. А ты? Та сказка… Сань, я умер. Какое я дно… Куда лезу? Как и Асёна, я задался вдруг вопросом: как Бог так создает людей, кроит их характеры и таланты? Почему одним все, а другим ничего? Но ответ нашел другой: не дали – добывай. За службу точно дозрею до нормального романа – уже другого, о другом. А ты будешь его редактировать; больше никого к своим бесценным строчкам не подпущу, так и знайте, ничтожные женщины! (это я Асёне и Марти).
Санька-Санька… понимаешь, мне очень надо найти себя. И я найду. Или потеряю окончательно.

Гудеть на всю «Синюю чайку» одиннадцатый «А» начал только к четырем утра. Гудение росло пропорционально выпитому. Марти пару дней назад проиграла Крысу спор на желание, и когда в музыкальном центре заиграла знаменитая композиция из «Криминального чтива», она сбросила туфли. Забралась на стойку. Музыку врубили громче, и Марти принялась танцевать прямо там, обходя расставленные бутылки и бокалы.

– А самому слабо? – крикнула она, останавливаясь напротив Кирилла – разгоряченная, лохматая, смеющаяся. – Мне пара нужна, давай!

Лева и ВасВас поддержали ее хохотом и хоровым «Лезь!». Крыс, пожав плечами, тоже забрался на стойку прямо в начищенных ботинках. Двигался он не хуже Марти. Бармен, молодой и рыжий, наблюдал за ними со смесью удивления, ужаса и восхищения, именно в той пропорции, чтобы не пытаться мешать грандиозному действу.

Все захохотали, засвистели. Макс некоторое время тоже наблюдал за двумя силуэтами, напоминающими глянцевые киношные образы. Наблюдал, пока это не стало невыносимым. А потом поднялся с барного стула и ушел на балкон.

Марина. Мы дружим с 1 класса, но как ни старался, я не придумал, что тебе сказать. Вдруг оказалось, что я тебя не знаю. От слова вообще.
Я тебя люблю, просто знай. Я всегда старался защищать тебя, буду и дальше, если захочешь. Ведь я помню тебя малявкой – ты была такая тощая, что могла уместиться в папином рюкзаке. Сейчас ты туда уже не влезешь, зато на сиденье машины Крыса смотришься отлично. А еще пора принять неизбежное: как и Ника, ты вполне можешь защитить себя сама. И куда больше, чем петухов, любишь волков и леопардов. И…
Нет. Я знаю, что тебе пожелать. Пусть все будет так, как ты захочешь. Ищи свою команду и своего Родриго, моя храбрая Принцесса.

Ася подошла незаметно и прикрыла ему глаза ладонями. Макс сразу узнал ее по запаху духов – цитрусово-цветочному, очень-очень юному.

– Устал? – спросила она, становясь рядом. За спинами по-прежнему орало «Криминальное чтиво».

– Есть такое дело, – вяло ответил он. Сил говорить особо не было. – Что они там?

– Еще даже ничего не разбили! – Ася рассмеялась. Вот у нее настроение было явно на высоте. – Я бы не смогла! И господи, все эти движения ногами, это же нереально!

Невольно Макса передернуло.

– И вульгарно немного, не находишь?

Он понимал, что бухтит зря, что за словами снова бессильная зависть, немое «Они так уверенно держатся, и их ничего не ебет!» Вот дурак. Ася хмуро отвернулась к темнеющему впереди лесу. Пальцами она барабанила по перилам, отстукивая какой-то ритм.

– Почему? – наконец раздался ее напряженный голос, голос «Не порть мне праздник».

– Что почему? – виновато спросил он, просто оттягивая ответ.

Серпентинка закусила губу.

– Ты сам вечно прикалывался, дурачился, – наконец заговорила она. – Даже сегодня прикатил на велике. Откуда в тебе эта… – она долго подбирала слово, – душность?

Душность, она самая. Он сам это знал и потому не стал обижаться. Поискал правдивый ответ, но не был уверен, что нашел.

– Я… просто привык. Ну, прикалываться. Знал, что так не будут дразнить, например, за то, что с девчонками с первого класса дружу. И ростом не Киркоров. А впрочем, – он понял, как глупо все это звучит, и натянуто усмехнулся, – ты права, Асён. Каждый выбирает для себя, когда и зачем надевать маски. Но я свою снимаю.

Окончательно понял: правильно решил. Скорее бы отсюда исчезнуть. Скорее бы начать говорить только о маршевой ходьбе, видах крейсеров или о чем там придется?

На балкон через распахнутую дверь вылетела бутылка и, ударившись о перила в углу, разбилась. Ночь зазвенела осколками, громко, довольно и безмятежно. Ася, в первую секунду аж подпрыгнувшая, теперь хихикнула:

– Вот и разрушения! Спорим, это Марти идет к нам?

– Кто же еще! – Макс вздохнул, но добавить к словам шутку не успел.

– Почему чуть что, так сразу Марти? – раздалось за спиной, и подруга вальяжно вышла на балкон. Все еще босая, зато даже не шаталась. Хохотнула: – Ну ладно-ладно, это Марти! МарТерминатор! Вот! – Она покосилась на осколки и направилась к Максу и Асе. Приблизившись, нагло вклинилась между ними, обняла обоих за шеи, привлекла к себе. Дыша перегаром, заявила: – Я вас люблю! Чего убежали? Видели, как мы…

– Видели. Шумно просто! – Ася попыталась ослабить хватку и жалобно проверещала: – Ма-арти! Мои волосы!..

Макс молчал. У худой Марти была хватка удава. Но он старался и это запомнить.

– О… первые проблески, – сказала вдруг она абсолютно трезвым голосом, поднимая взгляд к небу. – Жаль, звезда не упадет.

– Поздновато для звезд, – заметил Макс. Подруга посмотрела на него с выразительным укором.

– Для звезд никогда не поздно, помнишь, как мы в лагере на них смотрели? – Она оживилась. – О! А хотите, я расскажу вам сказочку?

Когда она выпивала, ее часто несло. В том числе в попытки обезьянничать за Сашей и Асей, сочиняя что-то. И даже у нее это получалось круче, чем у Макса.

– Опять? – Он запротестовал: – Нет, не хотим! Хотим тишины и природы!

– Зря. – Марти надулась, но настаивать не стала. – Это была бы история про проклятого короля, который продал душу за одну победу в шахматах. Или про сэнсея, убитого учеником. Или…

– У тебя все истории какие-то грустные, – настороженно протянула Ася.

– Только грустные истории похожи на правду, – назидательно откликнулась Мартина. – «Долго и счастливо» – это американское кино.

Небо уже сильнее расцветилось розовым золотом. Лес налился чернотой. Марти вздохнула и снова глянула вдаль.

– Пойду наших звать. – Она вернулась к выходу на балкон и заорала: – Эй, товарищи! Кого интересует прекрасный рассвет? Всего одна штука, акция ограниченна!

Ей ответили смехом и топотом. Вскоре на балконе яблоку негде было упасть; он заполнился платьями и пиджаками. Поначалу одноклассники продолжали прежние разговоры, потом резко замолчали. Перестали чирикать даже Алина и Умка.

Шар солнца окинул Москву сонным взглядом. Некоторое время гигантская звезда будто сомневалась, стоит ли выползать, но наконец смилостивилась и поднялась еще на полсантиметра, и еще, еще… Макс смотрел на разливающееся в воздухе теплое золото и ощущал блаженный вакуум в голове. Почему-то стало легче. Легче от сонной звезды, легче от пятого бокала шампанского, легче оттого, что он в очередной раз позлился на Марти и в очередной раз понял, как дорога ему эта чудачка. Макс сжал и ее руку, и руку Аси. Ася положила ему на плечо голову, а Марти пьяно прохихикала: «Ах ты Казанова!»

Все молчали. Каждый прощался сейчас не только с ночью. Одиннадцать лет нужно было проводить в розовеющих лучах, как отправляют по морю погребальные лодки викинги. Кто-то уже бережно укладывал эти годы на дальнюю полку памяти, прикрывая для верности старым тряпьем. Кто-то сосредоточенно, строчка за строчкой, вычеркивал. Кто-то просто улыбался, стараясь разглядеть, что за поворотом. Макс не делал ничего.

Молча уходили в зал. Ушли Ася с Сашей и Марти, ушли Лева и Дэн. Макс все стоял, глядя уже не вверх, а на темную, поросшую чахлым кустарником поверхность Поклонной горы. Она стелилась сразу за перилами, шла резко вниз. Интересно… сколько вот таких молодых дураков видела эта гора с Древней Руси?

– Ну что? – раздалось вдруг рядом. – Как тебе обряд перехода во взрослый мир?

Вздрогнув, Макс поднял голову, просто чтобы убедиться: не глюк. Кир стоял рядом, вертя в руках большой осколок от выкинутой Марти бутылки. Вид Крыс имел праздный, скучающий и трезвый.

– Обряд… – протянул Макс, отворачиваясь. – У Марти нахватался?

– Торчишь здесь долго, – проигнорировал вопрос Крыс. – Почему бросил даму?

– Сам что не уходишь? – ответил тем же Макс. – У тебя тоже есть. Дама.

Крыс хмыкнул, не снисходительно, а понимающе и уже мягче спросил:

– О жизни думаем?

– Чего о ней думать? – напряженно огрызнулся Макс. – Вот еще…

Стало стыдно, будто его на чем-то поймали, и кто! Отсюда просилась и грубость, к которой в целом Макс склонен не был. Мама учила: «Говори вежливо, даже если потом дашь в зубы». Совет был неплох: определенно мог сбить врага с толку, заставить расслабиться. Но то враги… с Киром ничего такого не было. Ожидаемо Крыс не ответил, продолжал крутить в руках осколок. Косясь на него, Макс попытался сострить:

– Вот только не надо тут все кровью заливать. Иди резать вены в другое место.

– Зачем мне их резать? – Кирилл поднял брови и посмотрел совсем как обычно: будто собеседник – идиот. Макс поджал губы, все больше сердясь на себя же.

– Не знаю. Так, брякнул.

В зеленой глубине блеснуло солнце – ярко, как глаза Саньки. Крыс повертел стекло, явно стараясь удержать изумрудную искру. Поглощенный этим, он, казалось, забыл про Макса. Луч все-таки вырвался из плена, осколок померк, и Крыс равнодушно, даже брезгливо выбросил его. Жест был полон изящества, как и все его жесты.

– И все-таки что с будущим-то? – снова заговорил Кирилл. – Все прояснилось?

Прояснилось. С ним Макс, конечно, не делился тем, что грызло его, так и не объяснил, например, про дурацкий спор. Но он же не слепой. От Ники Макс слышал, что Кир сечет кучу вещей, далеко не лежащих на поверхности. А значит, есть ли смысл врать сейчас, когда скоро прощаться? Тем более учитывая, что о своих чувствах так хочется оставить прощальную запись в Сокровище? И Макс неохотно признался:

– Туманно что-то в Датском королевстве.

– А что так? – без удивления спросил Кир.

Самому бы знать. И он уныло сказал:

– Понятия не имею. В школе все казалось проще. Вот ты, когда заканчивал…

– Я знал, что буду врачом, класса с седьмого. – Крыс не дослушал. – Без вариантов. Ну, ты помнишь, я вроде говорил.

Макс не помнил, но признаться не решился. Стыдно опять стало, он ведь не особо слушал о жизни Кира, потому что думал: тот в компании ненадолго. А вот как вышло.

– А как так? – все же спросил он. – Ведь это у вас не семейное даже. Отец тебя…

Крыс рассмеялся, и это был совсем не колючий смех. Макс задумался: может, именно так у него проявляется опьянение? Одни песни начинают орать, другие плакать, третьи целоваться лезут, а Кир вот становился добродушным?

– Нет. Отец никогда меня не заставлял. Я сам. – Ловким прыжком усевшись на перила, Крыс продолжил: – Вначале меня привлекла возможность изучить физиологию, фармацевтику и кучу других полезных вещей, к которым запросто не подкопаешься. А потом… – он ненадолго задумался. – Классу к десятому я понял еще одно. Врач – одна из немногих профессий, которая всегда нужна и за которую никогда не будет стыдно.

– Чего-о, стыдно?!

Макс удивился слишком бурно. Но ему почему-то казалось, что Кир вообще не знает, что такое стыд. Ну, знает, но не заморачивается. Так он держался. Под стать Марти. Еще одна роднящая их черта. Макс даже смеха ждал, но Кир больше не улыбался. Очень серьезно он кивнул.

– Человечество охуевает все больше, иногда кажется, только и хочет само себя истребить. Мало у нас специальностей, в основе которых действительно лежит… как это пафосно называют… гуманизм. Простое умение и желание беречь людей. Этот принцип, в идеале, следует на груди у медиков выжигать в первый день учебы.

Ого. Да, он точно выпил. Вон, философствует, это уже почти как батя после водки.

– Какой принцип-то? – осторожно спросил Макс.

Кирилл склонил голову к плечу, пепельная прядь упала на лоб.

– Ну, какая у Гиппократа была первая заповедь?

– Э-э-э… не убий? – постарался вспомнить Макс.

– Не навреди, – поправил Кирилл, убрал волосы назад и скривился в усмешке. – Да, знаю я, что, глядя на меня, трудно даже предположить, будто я могу быть…

– Гуманным?

– Типа того.

– Ха. Пиздишь, – возразил Макс, хотя у него загорелись уши, сам ведь так думал задним числом. – То, какой ты… Крыс, не превращает тебя в монстра. Ты просто… странный.

«И я не уверен, что ты мне нравишься». В подобном Макс с удовольствием признался бы еще пару часов назад, но рассвет успел не только безвозвратно забрать прошлое, но и принести что-то новое. Оставалось понять, как с таким жить.

– Да, – повторил Макс. – Ты странный. Странный, но неплохой, а я просто не врубаюсь, что происходит в твоей башке.

Кир едва ли обиделся, даже не утешил снисходительным диагнозом: «Это потому, что ты тупой». Спрыгнув с перил, он лишь опять мягко, но все-таки иронично рассмеялся:

– Начни с себя. А со мной разберешься потом.

Кир. Как иногда хочется «озадачить» тебя по морде. Рано или поздно найдется кто-то, от кого ты по ней получишь, наверняка. Но это я не со зла, наоборот. Желаю уберечь свои смыслы, иначе ты станешь опасным для общества. И знаю, тебе плевать, но все-таки помни: один неоперившийся Пэтух, с которым дружит твоя девушка, очень тебя ценит. Уважает и признает, что ты говоришь и делаешь много правильных вещей. Может, сегодня я понял тебя чуть лучше. Хотя…
Нет. Не только ты, ВСЕ, все вы. Понимание – такая штука… ну вот, возникла мысль – и путается. А ведь крутилась давно.
Вот. Послушайте, дети мои, я должен сделать признание. Я вас всех люблю, буду любить всегда, но я никого из вас не понимаю. Даже тебя, Асёна! Да и не чувствую себя особо… понимаемым. И это нормально. Мы все с этим разберемся. Позже. Так, а к чему все было-то? Ла-адно… хватит кудахтать. На самолет, на самолет. Пока, моя банда. Всем добра.
Искренний и совершенно трезвый,
Ваш Макс

22.06.2006. Ника

Опять я. Странно, мне этот дневник оказался нужнее всех, хотя я громче всех орала, что затея тупая. Но сегодня я ненадолго. Просто пока ребята гуляли, я готовилась к экзамену, а теперь вот гудит голова. Не только из-за зубрежки. Мне плохо. На самом деле. Смешно, прошлую запись делала на таком подъеме, вся из себя уверенная решала! А тут эти… шмотки!

Ася сидела перед зеркалом, прикрыв глаза, а Ника колдовала над ее волосами: расчесывала, укладывала, заплетала, закалывала. Много вариантов было в голове, и все Ника уже перепробовала, остановившись на «чем-то шикарном и диснеевском». Парикмахер жил в ней с детства; она обожала красивые прически, может, потому, что самой ей их не делали. Мама считала копание в чужих волосах «гадостью обезьяньей».

– Все. Осталось полить лаком. У Марти крутой есть, с блестками.

Ася вынырнула из мыслей и глянула на отражение. Ника посмотрела поверх ее головы и встретилась глазами с незнакомой взрослой девушкой, действительно будто с диснеевской принцессой, сменившей принцессу из «Бременских музыкантов». У принцессы была высокая башенка на макушке. В башенке поблескивали звезды.

– Спасибо. – Ася дотронулась до игриво спадающего локона. – Изящно как…

– Да-а, шея-то шикарная у нашей Аськи, а я и не замечала! – отметила Марти, сидя на письменном столе и болтая ногами. – Ну даешь, Никусь! Попрут из органов – будешь стилистом!

– Красиво! – похвалила и Саша, вставая с кресла. – Как невеста!

Ася склонила голову, все вглядываясь в отражение. А потом вдруг подняла руки и резко вынула заколки. Волосы, еще не закрепленные лаком, рассыпались по плечам.

– Извини, – прошептала Ася одними губами. Казалось, она сама испугалась поступка и теперь ждала расправы. – Просто я подумала… для меня слишком… ну…

Смело. Непривычно. Взросло. Бесповоротно.

– Так еще лучше. – Ника, по-прежнему нависая над ней, натянуто улыбнулась. Сама не поняла, почему вдруг стало горько. – Ты же Серпентинка. А не какая-то там Золушка. – Она взяла расческу и провела несколько раз по волосам подруги. – Да. Так лучше.

– Настоящая Серпентинка! – подтвердила Марти, спрыгнув со стола. – Ну-ка встань и посмотри на себя в полный рост!

И она, прошествовав по комнате, царственно распахнула дверцу шкафа. Ася подошла, оправила белое платье. Рядом появилась сама Марти – в черном, коротком, кружевном, потом и Саша приблизилась к черно-белым подругам. Между ними она выглядела удивительно гармонично в сарафане аквамаринового цвета.

– Прелестны, – расцвела Марти. Заметив, что Ника так и стоит у трюмо, подошла, заглянула в лицо, мягко забрала расческу. – Эй. Может, тоже поедешь?

Почему нет? Ника тоже не какая-то Золушка, а скорее Мулан, ее никто не заставляет перебирать бобы и подметать дорожку, у нее нет злой мачехи. И все же…

– Нет, дорогие, это не для меня. Я не школьница, я мент! – Ника изобразила самую лихую усмешку и деловито посмотрела на часы. – Вам пора, ехать долго.

– Успеем. – Марти по-прежнему жгла ее глазами. Не верила, ну конечно. – Точно не хочешь? Почему? Тебя помнят, никто не будет против.

– Не хочу, и все. – Это Ника сказала жестче, но тут же опять улыбнулась. – Доучу юриспруденцию, сдавать же. Вернешься пьяная – уложу тебя на коврик.

– Но… – начала Ася. По ее взгляду тоже казалось, что она заметила неладное.

– Гуляйте, – упрямо перебила Ника и послала непонятно кому из подруг воздушный поцелуй. – Привет мальчикам. Все, все, у меня дела!

Они добавили к своим образам по последней детали – по бутоньерке из сирени. Лиловая у Марти, белая у Аси и Саши. Вскоре Ника проводила их до двери и мельком глянула в подъездное окно. Перед домом ждала машина Крыса; Дэн и Лева махали, стоя перед крыльцом.

– Пока, Никусь, – Марти обняла ее и направилась по лестнице. Оглянувшись, повторила как заклинание: – Ты всегда можешь приехать.

– Пока, Ник! – хором сказали Саша и Ася.

Дверь захлопнулась. Ника посмотрела на стол Марти. Там в беспорядке валялись шпильки, заколки, коробочки с тенями, сережки, запах сирени все еще витал в воздухе…

Блестящие предметы вдруг расплылись перед глазами. Ника зажмурилась.

Пока я помогала им готовиться, ко мне одна за другой возвращались мысли, которые я выбросила. Нашли дорогу обратно, совсем как тот монстр из сна. Может, мысли даже окутали мою голову черным нимбом, а Марти это видела. Почему еще она напряглась?
Я думала о том, что потеряла ради каких-то там мифических принципов, которые еще хер знает, смогу ли сохранить или буду уебком. Что в академии некому заплетать волосы: почти все стриженые, неухоженные мужички. И что классе в восьмом мы про выпускной уже договорились: кто в каком платье пойдет. Марти в черном, Ася в белом, Саша в бирюзовом. На мне должно было быть красное. Длинное. Открытое, как у Джессики Рэббит. Но меня нет. Меня нет на выпускном, о котором мы вместе мечтали. Меня. Там. Нет.
И когда я осталась одна в квартире Марти, где решила заночевать для экономии времени, мне сразу стало пусто. Точно я зашла в лифт заброшенного дома. Он почему-то заработал, поднял меня на несколько этажей и завис между девятым и десятым. А я уже не могу выйти, и не работает вызов диспетчера, и никто не придет. Потому что дом пустует много-много лет.

Ника лежала и ревела – то ли из-за витающих в комнате теней, то ли от усталости, то ли от тоски. Больше не было ни звука; она слышала только собственные хриплые всхлипы и стук крови в саднящих висках. Голова болела. Тело ломило. Хотелось сдохнуть.

Телефон на столе пронзительно зазвонил. Ника приподнялась, прислушалась к капризному верещанию. Трубку не брали. Заторможенно вспомнилось: Лукин на делах, а тетя Вероника вернется от родни только в среду. Упорхнула, едва к дочери приехали подруги. Дзинь. Дзинь!!! Телефон все надрывался. А ведь Марти попросила в случае чего отвечать, звонить могли папины коллеги или мамины клиенты. Ника сдалась. С трудом слезла с дивана, проковыляла к аппарату и, давя всхлипы, произнесла:

– Алло. – Отличный секретарь: гундосый, сопливый…

Ей ответил низкий, приятный, но ощутимо нетерпеливый мужской голос:

– Добрый вечер, прошу прощения за поздний звонок. Могу я поговорить с подполковником Лукиным? Срочные сведения.

– Он сегодня работает до утра, – сообщила Ника. – Позвоните на сотовый.

Незнакомец досадливо вздохнул.

– Ох, мог бы догадаться… опять. Спасибо, извините, я вас, кажется, разбудил?

То ли он был очень тактичным, то ли глухим. Ника сглотнула, попыталась собраться.

– Пожалуйста. Нет. Ничего страшного, хорошего вечера.

Глупое пожелание для следователя, опера или кто он там… хорошими их вечера не бывают. Вот коза! Ожидая, пока собеседник положит трубку, Ника не удержалась, подавилась очередным спазмом и громко всхлипнула. Хотела плюнуть на вежливость и отсоединиться первой: потом Марти, если как-то узнает, ведь не отстанет: «Чего ревела, чего?» Не ответишь же: «От дурости».

– Девушка, а почему вы плачете? – Голос смягчился. – Вам помощь нужна?

Помощь. Ника вздрогнула, чуть не выронила трубку и упрямо возразила:

– Я… нет-нет, и я не плачу. – Она опять хрипло вздохнула, мысленно ругая себя за расхлябанность. Ведет себя как малолетка, как идиотка. Как…

– Правильно, – с удивлением услышала она. – И не нужно. Слезы – это…

– Для слабаков? – выпалила она, пожалуй, сердито. Сама знала.

– Не выход, – с тихим вздохом отозвался загадочный собеседник. – Хотя в древнегреческом театре их, кажется, высоко ценили.

– Почему… в древнегреческом? – Ника невольно заинтересовалась. Тихий баритон ее умиротворял. К тому же человек определенно говорил что-то занятное, что даже помогало отвлечься от воображаемых заброшенных лифтов.

– Помните, что в философии античности означает слово «катарсис»?

Просто… что? Но Ника почему-то помнила из школьной программы.

– Очищение, – рассеянно пробормотала она. Судя по тону, мужчина улыбнулся.

– И новое начало. Даже если от него порой тяжеловато.

– А точно ли оно лучше… старого конца? – несмело спросила Ника. Сама не знала, почему решилась. Но черный нимб над головой словно бы стал меньше.

– Этого никто не гарантирует, – снова собеседник вздохнул. – Но без таких новых начал нас не было бы там, где мы есть. В весьма прогрессивном мире. Не так чтобы справедливом, но идущем к этому.

– Он полит нашими слезами, – пробормотала Ника. Ее начало вдруг клонить в сон.

– Иногда приходится лить слезы, чтобы лилось меньше крови, – отозвался незнакомец. И, кажется, это был ее ответ.

– Спасибо, – шепнула она и пожелала хорошего вечера еще раз. В трубке послышались короткие гудки. Ника вернула ее на рычаг, доплелась до дивана и, рухнув туда, немедленно вырубилась. Никакой юриспруденции. Сплошной катарсис.

Я не болтаю с незнакомцами. Да я даже на улице не знакомлюсь, а чтобы по телефону – вообще не мой формат. Но тот человек… Мы не знали имен друг друга. Поговорили минут пять о какой-то херне. Но мне показалось, будто мы знакомы триста лет, даже близки. Жаль, Марти не обзавелась определителем. Я ведь даже пересилила бы трусость, позвонила бы, попробовала… А что попробовала? Вот коза! Я не в курсе даже, сколько ему лет, по голосу не молодой дядя, и вообще… боже, куда меня несет?!

Ника перелистнула страницу назад, вгляделась в почерк Макса и застыла.

05.07.2006. Саша

Привет, тетрадка! Записей нет уже недели две! Соскучилась? Ну прости, Марти и Крыс греются на евросолнце и пьют винцо, Лева в работе, Дэн рисует, а Ника ловит условных тренировочных правонарушителей. Да и у меня полно дел. Аська-то все забросила. И нас, кстати, тоже.

Звонила всем Ника: прощальную запись Макса нашла она. Уже к восьми компания впервые с «торжественной закладки Сокровища в дупло» собралась у дуба. Все пытались отойти от шока: Ника с Марти громко матерились; Ася истерично плакала, не реагируя на утешения Дэна; Лева максимально глупо шутил и пытался настроить всех на позитивный лад. Крыс молчал, но сильно хмурился, ни во что не лез.

– Этого еще, блядь, не хватало, я только выдохнула! – непонятно сказала Марти. Хотела, видно, пояснить что-то, но передумала. Изнуренно бухнулась на скамейку, обхватила себя руками за острые плечи, будто замерзнув, и вяло зыркнула на Нику. – А у тебя до экзамена полтора часа, ехать пора.

– Подожду еще… чуть-чуть, – деревянно ответила Ника.

– Я подкину потом, тачку починили! – спешно пообещал Лева.

Он теперь утешал Асю вместе с Дэном. Было это максимально бестолково: оба просто прилепились к ней с разных сторон и бесконечно уверяли, что все хорошо, армия – это не страшно, Лева там был и выжил, и вообще… Саша отмалчивалась, стоя в стороне, ни с кем не встречаясь глазами, а особенно боясь заплаканных глаз Аси. Она-то понимала…

– Ребят, – прошелестела наконец Ася и мягко оттолкнула своих «рыцарей». Вытерла распухший нос, прошла вперед – к дубу – и полезла в дупло. – Дело же не в этом… точнее, не только.

Не в этом. Сашино сердце упало куда-то в желудок и словно начало растворяться в кислоте. Ася вынула тетрадь, открыла. Быстро пролистнула, нашла запись Макса и… стала читать вслух. Старалась ровно, потом голос задрожал, прорвались всхлипы. Но она упорно читала, а Саша ловила все больше взглядов. Не перебивал никто, но таращились все, и только Дэн – с пониманием. Закончив, Ася подняла голову и наконец тоже остановила взгляд на Саше.

– Как ты могла не сказать? – прошелестела она, бросив тетрадь под ноги с таким отвращением, будто это жирный слизняк. – Как?

– Действительно, – отчеканила Ника. Она была такая же сердитая, как в лесу, при первой встрече. Поджала губы, сощурилась не хуже Крыса. – Какого хера, Саш?

– Girls, calm down, – встрял Лева, явно боясь, что и Марти что-то добавит. Но смотрел Лева с удивлением, так, будто увидел Сашу впервые в жизни. – Ох, бли-ин…

Что ж, пора было взять себя в руки. Как там Макс сказал, она Чайка? Так вот, Чайки не трусят. И всегда знают, что делают.

– Он попросил, – твердо ответила Саша, заставляя себя смотреть только на Асю. – Ты же прочитала сама. Он знал, как вы отреагируете. Не хотел, чтобы его дергали, отговаривали… Ему и так было непросто.

– Опа-а, как он нас, оказывается, любил! – протянула Марти, медленно вставая. Саша немного выдохнула: ну хоть она не наехала на крайнюю в истории, а сразу взяла быка за рога. – Забавно. Одним завидовал, других считал тупее себя, третьими пользовался как… – она запнулась, покосившись на Сашу, и все-таки не продолжила. – Боже, ну дерьмище. А я ведь так и знала, что дневничара этот что-нибудь такое вскроет в нашем клубке целующихся змей.

Удивительно, но Крыс еще сильнее нахмурился, он явно не был согласен с тем, что слышал. Поймав его взгляд, Марти скривилась, но не стала развивать тему. Слава богу: так провоцировать ссоры, как она, не умел никто. А ссора и без того близилась.

– Да ничего он не вскрыл! – вступилась Саша. Она остро вспомнила, как Макс на нее смотрел, особенно когда хвалил сказку. – Марти, его пожалеть надо, нет? Он себя погано чувствовал. И открылся, чтобы не уезжать без объяснений! Ну-ка… – она облизнула губы, оглядела всех, – многие бы из вас на такую честность решились?

– Я – да, – просто ответил Лева, и Дэн тоже кивнул. – Well, я и так вечно ною про батю и свою карьеру…

– А ты сама? – от тихого Асиного голоса Саша мигом растеряла раж, а к лицу, кажется, начала приливать краска. Взгляды их снова встретились, и Ася прибавила непонятное: – Девочки-амазонки, мальчики-паладины…

– Не знаю, не уверена. – Саша все-таки решила быть честной. – Может, поэтому я… уважаю его поступок. Даже восхищаюсь.

– А чем еще ты в Максе восхищаешься? – Это тоже Ася спросила? Вопрос был резкий, предательский, болючий, как удар когтистой кошачьей лапы по нежному собачьему носу. Саша опешила и даже отступила.

– Так, – неожиданно влез Крыс. Даже поднял длинные бледные ладони на уровень груди, будто стеклянную стену выстраивая. – Вот это, пожалуйста, в шоу Нагиева «Окна». Не при всех.

Саша была ему благодарна, но Ася только разозлилась сильнее, бесстрашно рыкнула:

– Знаешь, тебя я вообще не спрашивала! – У нее из глаз снова полились слезы, и она закрыла лицо руками. – Господи… ну почему? Ну я же чувствовала… я…

– Он еще держался так хорошо, праздник не хотел портить, – грустно заметил Дэн.

– Праздник-хераздник… – начала Марти, но только махнула рукой. – Пидор!

– А ты, – снова Ася подняла на Сашу глаза, – ты… Чайка… Чайка же честная!

Но Саша не закипела, только оцепенело подумала, что в сериале Ася скорее обозвала бы ее сукой. Потом они бы впились друг другу в волосы, и визжали бы, и катались бы по земле. А через серию мирились бы в туалете, рыдая и обнимаясь, и сошлись бы на мнении, что нравящийся им обеим мальчик – идиот. Но это был не сериал.

– Я просто не знала, – ответила она правду. – Что делать. Вы оба мои друзья. И может… – Она все же немного сорвалась. – Может, ты представишь, каково быть вот этим самым долбаным божьим даром, когда твой друг считает себя яичницей?!

Марти прыснула, но не весело, а нервно и вдруг тоже закрыла руками лицо.

– Господи, заебали эти ваши поиски себя, – простонала она.

Это все было уже не сериально, но тоже неправильно. И противно. Саша устало зажмурилась и попыталась вспомнить, что испытала, когда Макс взял ее за руку там, в комнате. Тепло – да. Надежду? Нет, конечно, не дура. Более того… чем больше Саша про все это думала, чем больше перечитывала свой текст, тем лучше понимала странную вещь. Чайка и Принц освободили ее. Не до конца, но… уже почти.

– А ну посмотри на меня! – Ася повысила голос и, наверное, подошла.

Но у Саши не получалось открыть глаза. Она молча стояла с прямой спиной, сжимала и разжимала кулаки. Не кричать. Не спорить. И не плакать. Только бы не заплакать.

– Ребя-ят, – Лева, похоже, решил всех переключить, как умел. – Давайте перестанем гавкаться и попробуем рационализировать. What, оперируя сухими фактами, happened, что мы можем сделать, чего боимся и…

– Задолбал твой английский, – пробормотала Ася. Саша открыла глаза и увидела ее пошедшее красными пятнами лицо. Оно казалось едва знакомым.

– Эй, не будь моим батей, я не хочу представлять его в таком платье! – опять неловко пошутил Лева, и… Ася показала ему средний палец. – Ох ё. Все, ладно, молчу.

Марти, снова нервно фыркнувшая из-за шутки, посмотрела на Асю уже без жалости, скорее раздраженно. Было ясно: сейчас начнет наезжать, мол «Нехрен срываться на всех, мы тут тоже волнуемся, мы с Никой вообще знаем его дольше и вот это всё». Саша ждала с безнадежной тоской, но, к счастью, Крыс ждать не стал.

– Не надо, – попросил тихо, мягко, тронув ее за локоть, и ответил Леве: – Макс решил послужить во флоте, а отец, видимо, помог ему туда пристроиться. Он уже, скорее всего, летит в часть. Куда-нибудь в Мурманск, думаю, хотя в русской военной географии, честно, не силен. Что сделать? Да ничего, платком помахать. Знаете, вот мне он и на выпускном показался загруженным, я не мог понять, что не так, но он странные вопросы задавал про мой… – Он пощелкал пальцами в воздухе, – путь…

– Который ты, по его мнению, давно и успешно нашел, – закончила Марти со странной горькой улыбкой. Они переглянулись, и Саша в который раз поняла, почему Нику, да и Макса, Крыс в первые месяцы раздражал сильнее остальных. Их раздражал не сам Крыс, а та нить, которая протянулась от него к Марти. – Господи… долбоеб.

– Я могла помочь ему найти путь сама, – прошептала Ася. Она теперь еще и сильно-сильно дрожала. – Без риска быть там убитым. Сломать психику. Или…

– Ну Ась, войны все-таки нет, тьфу-тьфу, – заговорила Ника. – И большая часть людей из армии нормально возвращается. Да, не все весело, да, дисциплина, но думаю…

– Тебе вообще не понять, наверное, ты в казарму от нас сбежала. – Ася посмотрела на нее, схватила себя за волосы, пропустила пряди между пальцев. В тоне звякнула мелкой монетой обида, и Ника это определенно заметила: не стала спорить, только потупилась. – Ты человек правил. Тебе к такому не привыкать. А он веселый, дерзкий, безалаберный… – нежные нотки в ее голосе опять стали слезливыми. – Ненавижу эту тупость! Зачем вообще такое? В нормальных странах по контракту служат, а не по призыву, я помню, нам говорили, и…

– Так он бы и по контракту пошел, – все-таки пожала плечами Ника, но тут Ася отбрила:

– Слушай, я поняла, что тебе в целом пофиг. Хватит, прошу, мне очень тяжело.

– Ась, – этого Ника не стерпела. «Злобная ласточка» проснулась в ней еще раз, глаза даже потемнели, и Саша поняла, что будет буря. – Мне не пофиг. Но знаешь, ощущение, будто ты больше переживаешь не из-за армии, а из-за того, что он тебе ничего не сказал.

– А Сашке сказал! – подначила Марти. Ожидаемо, она по-прежнему не терпела, когда кто-то обижает Нику. И задразнилась: – Ревняшка, ревняшка, рев…!

– Да отъебитесь вы уже, обе! – окончательно сорвавшись, рявкнула Ася, и Марти осеклась. Вздохнула через нос. Хрустнула кулаками. И очень тихо, уже серьезно сказала:

– А знаешь, лучше бы Ника была права. Потому что если ты так готова описаться от воображаемых армейских ужасов, ты их непременно накличешь. Мысль материальна. – Она обвела всех взглядом и остановила его на Крысе. – Ты как хочешь… а я пошла. Помнишь, что нам уезжать скоро? А у меня виза не готова.

– Помню, – напряженно ответил он, но продолжать не стал. – Ася, слушай, давай мы подвезем тебя домой? У меня в машине аптечка, есть и сильные успокоительные…

Ася молчала, смотря себе под ноги. Будто вообще ничего не слышала.

– Или я подброшу? – включился Лева. – Проедешься с нами с Никой. У меня тариф хороший, попробуем Макса вызвонить, вдруг прилетел уже…

Она и ему не ответила.

– Пойдем пройдемся до твоего дома? – предпринял попытку Дэн, подойдя к ней на несколько осторожных шагов. – Ты бледная такая. Мы тебя одну не…

– Уходите. – Ася попятилась так, будто он хотел ее ударить. Присела на корточки возле тетради, подобрала ее и начала разглаживать трясущимися пальцами. – Пожалуйста. Все уходите и уезжайте. Я… – она запнулась. Слеза побежала по левой щеке. – Я не хочу с вами разговаривать. Не хочу с вами так разговаривать. Пожалуйста.

Все-таки стыдно. Дэн кивнул, поджал губы. На его лице была такая беспомощность и такое то, о чем не стоило говорить в компании, что Саша потупилась. Сама она единственная ничего не предложила Асе. Не знала, что тут поможет и поможет ли.

– Но… – начал Лева.

– Пожалуйста! – Ася почти крикнула это. Встала, прижимая тетрадь к груди, как ребенка или щенка. – Пожалуйста, у меня сейчас голова взорвется, я убью кого-нибудь, я…

– В общем, разбегайся, рвань, – пошутила Марти бодро, неискренне, с кривой улыбкой, но к Асе подошла и за плечо тронула. – Слушай… не надо. Ты так расстроена, будто в армию идем все мы, а ты остаешься одна в жестоком мире, и вообще…

– Марти, – Ася глянула на нее умоляюще. Та замолчала, чмокнула ее в щеку и покорно шепнула:

– Разбегаемся. Но ты обязательно потом позвони. Или мы тебе.

Добившись кивка, она махнула Кириллу. Тот спросил Асю: «Точно не надо таблетку?» – и после качания головы первым пошел прочь, к машине. Следом попрощались и нехотя двинулись со двора Ника, Лева и Дэн, которого тоже нужно было подбросить.

– Саш, а тебя… – Левка спохватился уже у ограды. – Мы тут думаем по мороженому сожрать, чтоб нервы успокоить…

Нервы Саши вряд ли успокоило бы даже мороженое с валерьянкой и пустырником. А еще она сомневалась, что уходить правильно. Особенно ей. Так или иначе… сериал должен кончиться. Лучше сейчас, чем непонятно когда. И она упрямо покачала головой.

– Я пока остаюсь. Пойду чуть позже. Прогуляюсь.

– Как знаешь… – настороженно ответил Лева, но настаивать не стал: уже знал, что с Сашей бесполезно. – Отпишись, пожалуйста, тоже, как дома будешь, хоть кому-то.

Глаза говорили: «Жаль, я не могу помочь». Саше хотелось обнять его и потрепать по волосам. Не так долго ведь со всеми ними дружит… а так переживает.

Машины уехали. Когда стих рев моторов, Ася всхлипнула еще раз, нетвердо прошла к дубу, вернула тетрадь в дупло. Постояла без движения несколько секунд, а потом отступила, оцепенело убрала волосы за уши и села на качели. Они то ли приветливо, то ли сердито скрипнули; Ася взялась за цепи и начала тихонько, почти не отрывая от земли ног, раскачиваться. Голову опустила низко-низко. Может, снова лила слёзы.

Сашу она игнорировала. А может, правда забыла о ней. Саша гадала об этом почти минуту, а потом разозлилась на себя и перестала. Решительно прошла к соседним качелям, тоже села, тоже сжала цепи – до боли в пальцах. Но позвала мягко, глухо:

– Аська…

Ни криков, ни плача. Ася просто смотрела перед собой и все качалась, качалась… Саша тоже начала – быстрее, сильнее; услышала скрип проржавелых перекладин – гнетущий, висельный. Вот это да, первое открытие после выпускного: детские качельки иногда воображают себя орудием казни.

– Ты на седьмом небе, да? – после еще полуминуты тишины спросила Ася.

Саша вздрогнула. Качели не успели совсем разогнаться, так что она легко остановила их, вздыбив облачко пыли. Во рту – то ли от этого, то ли от страха – стало совсем сухо. На миг Саша пожалела, что отказалась от мороженого.

– Почему? – Впрочем, она знала ответ.

– У вас была тайна от меня… а тайны сближают.

Снова она об этом. Но имела право, не была ведь слепой. Саша и прежде замечала: Ася напрягается от их с Максом чириканья о литературе, от почти любых вещей, которые они делают вместе, даже от работы в паре на физре. Саше сложно было это понять: она редко кого-то ревновала. Даже появление Кирилла напрягло ее не тем, как они спелись с Марти, а скорее тем, как Кирилл… выбивался, ну правда, – настоящая крыса в толпе мелких бело-серых мышат. Даже Лева мог сойти за мышонка из-за бестолковости и дружелюбия, Крыс – никогда. С Максом было сложнее: прежде Саша ловила себя на чувстве, очень, до омерзения и бессильных слез похожем на ревность. И все же Саша была практичной. Понимала: ревновать того, кому ты точно не нужен, – глупость и трата нервов.

«Если кто-то не выбирает меня сразу, нам, скорее всего, не по пути». Так Чайка отшила Принца? Поражаясь собственному спокойствию, Саша начала носком ботинка вычерчивать что-то на песке. Рисунок был нечеткий, так, пузатая клякса.

– В твои планы входит меня за это ненавидеть? – внутренне готовясь к худшему, спросила она напрямик и все же добавила: – Нет, Ась. Тайны ссорят. Сама видишь.

Ася наконец посмотрела на нее – прямо, устало, но уже без злости. Саша взгляд выдержала, только цепи сжала крепче. Ася помедлила; казалось, она мучительно думает. Наконец она обреченно покачала головой.

– Планы… у меня вообще теперь нет планов. Ничего нет. Я не умею быть вот так.

В смысле одна. Без Макса. Саша это видела, никогда не осуждала и вот. Приехали.

– Зря, между прочим, надо учиться. – Саша продолжила чертить. На такое нытье у нее точно был ответ. – Думаю, Макс рассчитывает, вернувшись, застать тебя знаменитой.

Своего она добилась: Ася удивленно выпрямилась.

– В смысле?

Саша с усилием улыбнулась.

– Про книгу забыла? Надо оформление утвердить, Борицина меня все время торопит! Эскизы последние посмотреть внутрь, карту снов на форзацы и…

Взгляд Аси погас так же быстро, как загорелся, она вздохнула.

– У меня нет настроения, да еще Макс, оказывается, переживал из-за…

– Ты совсем, что ли, в соплях решила утонуть?! – вспылила Саша. Ее разозлило последнее напоминание, она не хотела больше думать о том, что Макс, их Макс, Пэтух, чувствовал себя рядом с ними ущербным. Разумеется, она перестаралась: в глазах Аси снова заблестели слезы. – Ла-адно, ла-адно… прости меня, прости, я не хотела, и молчать я не хотела, и вообще! – Слова полезли одно за другим, теснясь и пихаясь, как голуби, увидевшие рассыпанное пшено. Ася зашмыгала носом, Саша тоже, но не замолчала: – Да я прибить его хотела! Задушить на фиг! И я… я не представляла, что он настолько плохо о себе думает. Ну, о своих книжках. О будущем. И…

– Бедный мой дурачок, – тепло сказала Ася, качая головой.

«Твой. Только твой». Теперь Саша могла кивнуть почти спокойно.

– «Вы убили моего учителя, звездный лорд Арактос, – вдруг начала по памяти цитировать Ася. – И за это я уничтожу вас и всю вашу галактику».

– «Ну-ну, жалкий сопляк! – басом подхватила Саша, и как бы смешно, нелепо, неестественно это ни звучало из уст солидного краснокожего инопланетянина, мир перед глазами предательски расплылся. – Посмотрим, научил ли он тебя хоть чему-то или вы одинаково жалкие щенки».

Ася засмеялась – и тут же заревела опять. И Саша заревела тоже.

Так мы еще полчаса прорыдали хором на качелях. Потом обнялись, взялись за руки и тоже пошли съесть по мороженому. Потом я ее проводила, завалилась спать, а на следующее утро мне пришла эсэмэска:
«Позаботься о книжке. Это всегда было больше твое. Твоя растущая вселенная. От меня там только жалкие звездочки. Я очень тебя люблю».
Княжна Анастасия Железнякова отбыла на дачу, где и пребывает по сей день. А я вот бегаю как белка в колесе! Моя растущая вселенная… Может, и так. Мне некруто в этой вселенной в одиночестве, но строить ее занятно.
Говорят, когда спишь, мозг улетает в космос. Ты понимаешь и видишь больше, чем с открытыми глазами. Сон – не просто возможность передохнуть, это параллельная жизнь, которой ты живешь, покинув привычный мир. Время полетов, поисков и странных встреч.
Мне часто снилось что-то прикольное, но сюжеты записывать в голову не приходило. Я была для такого слишком ленива, неусидчива. Мне больше нравилось то, что дает быстрые результаты, спорт, например. Начать книжку предложила Ася, с которой мы любили делиться снами. Помню: была история, тема – дворцовые перевороты. Вместо того чтобы слушать про Петров, Елизавет и Анн, я исписала пять листов сказкой про Двух скрипачей, одного из которых прокляла злая ведьма. Я даже попыталась намалевать картинку. Правда, потом я смирилась, пристала к Дэну, и малевал уже он, даже не одну.
И вот мы выросли, издаемся. Дэн нарисовал крутую обложку: мчится по звездному небу карета с тройкой лошадей, на облучке кто-то похожий на Смерть, ну и сзади, в тумане, сказочные образы. Смело, не совсем по-детски, но наши сказки и не особо для детей. Скорее как мультики Бёртона: подойдут и грустным мечтательным взрослым.
Надеюсь, когда Макс вернется, он с радостью возьмет нашу книгу в руки и сам будет смеяться над чухней, которую понаписал нам на прощание. Господи, пусть мы не поругаемся. Ну пожалуйста. Вроде шансы есть.

Белый сенбернар прыгнул на Сашу прямо у выхода и попытался лизнуть.

– Обломов, фу! – Та, еле устояв, убрала огромные лапы со своей груди. – Обнаглел!

Она осмотрелась. Ожидаемо хозяин невоспитанного зверя ошивался неподалеку: стоял у своей брутальной машины, ухмылялся во всю небритую физиономию. На левой руке темнела еще не ставшая привычной татуировка – что-то похожее на метку Пожирателей Смерти, с одним отличием: из височных костей росли птичьи крылья. Крутой эскиз сделал некий скромный белобрысый джедай.

– Car for my lady!¹⁶ – Лева галантно распахнул дверцу. Обломов откликнулся на приглашение раньше Саши: тяжело прыгнул на заднее сиденье и развалился там, высунув розовый язык. – Вот, решил тебя подкинуть. Помню, у тебя была встреча с пиарщиками.

– Ого-о, вау! Как только время нашел? – удивилась Саша, садясь вперед. Было очень приятно, что о ней так позаботились: она жутко устала за день, а накануне поздно легла, потому что отсматривала макет. – Спасибо, но ты же пашешь как вол…

Лева забрался на водительское место, включил кондиционер и завел мотор. «Хаммер» привычно, громогласно заворчал, а пес его передразнил. Судя по всему, Лева просто обожал свое пополнение в коллекции питомцев: брошенный сенбернар, которого он взял после Никиной дерьмовой истории с догхантером, уже не раз разъезжал в этой машине.

– Отпросился перезагрузиться, – пояснил Левка. – Зато завтра до десяти, у нас финалятся кое-какие испытания. Surprise, кстати! – Он, порывшись в сумке у ног, торжественно протянул Саше коробку бельгийских конфет. – Хотел подарить мишку, но потом подумал: еда лучше игрушек. С завершением РИПа, Саш!

– Ого-о… – Саша неловко взяла коробку. Подарков она точно не ждала, а еще вдруг почувствовала себя очень тупой. – Спасибо, а что такое РИП?

– Редакционно-издательский процесс не так сокращается? – Лева вскинул брови.

Саша рассмеялась, хлопнув себя по лбу. Ну да, ну да, так и вступительные можно завалить, надо получше налегать на подготовку.

– Ох, прости, что-то я запарилась. Без Аськи тяжко, стараюсь за двоих.

Она тут же пожалела о словах: еще решит Левка, что она жалуется. Или, пытаясь поддержать, скажет что-нибудь в духе: «Да, она безответственная инфантилка». Вообще не хотелось задерживаться на унылой теме. Но Лева понял все правильно.

– Ты герой, – заметил он, не сводя взгляда с дороги. – Хочешь, по такому случаю зависнем в «Бараньем клыке»? Выпьем вина. У Зиновия калифорнийская поставка.

Саша вздохнула и стала открывать коробку с «ракушками» из нежного молочного шоколада. Запаковали на совесть, так что удалось урвать целых полминуты на подумать. Наконец, подцепив одну конфету пальцами и отправив в рот, она все-таки сказала правду:

– Лёв, ты, может, не заметил, но… это не совсем мое. Бары, вино-домино. Подбрось до дома, устала я как собака. Лучше лягу пораньше сегодня.

Лева по-прежнему на нее не смотрел, сосредоточенно вел. Лицо не переменилось, удивления там не было. Все-таки чувствуя себя неловко, надеясь как-нибудь свернуть и с этой темы, Саша взяла вторую конфету и поднесла к его губам.

– Это же подарок, ну! – запротестовал Левка. Саша хмыкнула:

– Вот именно. Мой подарок. Кого хочу, того и кормлю.

Так Лева без возражений слопал «ракушку». На какое-то время в машине стало тихо.

– Почему тогда ты туда ходишь? – наконец спросил он, включая поворотник. – Ну, если это не личный вопрос, конечно, и ты, например, не влюблена в Зиновия.

Саша прыснула, легонько пнула Леву в колено и глянула вперед. Ответ был, но немного дурацкий. «За компанию». Взрослые так не говорят и не делают, лишь подросткам эта самая компания настолько важна, что пойдут с другом хоть на край света. И все же…

– Вам нравится, – сказала Саша. – А мне плевать, где проводить время вместе. Это же привычка, как репейник. – Она помедлила, уточнила: – Я не не люблю «Бараний клык», нет. Просто не пойду туда одна, он ассоциируется у меня исключительно с вами. С Восьмеркой. Макс был прав насчет вестерновых сравнений. Или не он про них говорил…

– Aw-w-w, so… cu-u-ute!

Глубокомысленно протянув это, Лева замолчал. Саша не стала заморачиваться подозрениями, не считают ли ее теперь странной дурочкой, не смыслящей в питейных заведениях, – просто отправила в рот еще конфету и поблагодарила:

– Спасибо еще раз, обалденный шоколад. Ничуть не хуже нашего.

– По-моему, такое куда ценнее и цветов тоже, – заявил Лева, оживляясь. – Цветов тебе еще надарят, когда твоя книжка станет бестселлером.

– Наша, – мрачно поправила Саша.

– Sorry, иногда забываю…

Саша упрямо покачала головой. Ее огорчило, что тема все же всплыла, но теперь ничего было не поделать. Ей точно не хотелось, чтобы Лева, почти не заставший сказки в процессе, остался с неверным впечатлением об их создании.

– Ася хорошая. И никогда так не делала, – тихо заговорила Саша, тщательно подбирая слова. – Но они с Максом… – мысль была неожиданной даже для нее самой и беспощадной, в груди немного сжало, – похожи. Очень. Аська пару раз говорила, что чувствует себя тусклой рядом с нами. А теперь вот оказалось, что и Макс…

«Завидует моим сказкам. Успехам Крыса. И даже готовности Марти носить шлюхастые платья. И вот эти двое варились друг в друге, варились и доигрались». Саша чуть не хлопнула себя по губам, так, будто ляпнула это вслух.

– Что значит «тусклой»? – Лева нахмурился, вгляделся в дома впереди. – Guys, это чушь, вы все классные, каждый по-своему, и…

– Знаю, – мягко перебила Саша. Не хотела опять ухать в ниочемную философию. – Согласна. Но, наверное, кому-то не хватает рядом спасителя-понимателя, который бы раз за разом это подчеркивал.

«Как вы с Дэном». К счастью, она вовремя прикусила язык. Но эти двое были идеальным примером взаимопонимания, с первой встречи. Марти даже шутила, мол «Да они небось слетали на выхи в Голливуд и поженились!» Вряд ли, но Лева с таким восторгом смотрел на Дэна за рисованием, а Дэн так жадно слушал про разработки лекарств, что можно было не сомневаться: друг с другом эти двое чувствуют себя не только счастливыми, но и вот то самое. Нетусклыми. Особенными. Делающими самые удивительные дела на свете.

– Так что теперь только сами и, видимо, только порознь, – беспощадно подвела итог она, а Лева явно не нашелся с ответом.

Машина свернула и поехала мимо уютного дубового парка, где в детстве Саша прыгала со скакалкой летом, собирала желуди осенью, лепила каких-то инопланетных уродцев зимой, а весной пускала бумажные кораблики в канавах.

– Давай я тут выйду, – попросила она спонтанно. – Пройдусь.

Она не устала от Левки, не спешила его прогнать, просто хотела подумать. И снова оказаться где-то, где жила еще детская безмятежность. Машина тормознула. Обломов с любопытством просунул между кресел голову и попытался положить ее Саше на плечо.

– Нет-нет, не давай ему сладкое, – попросил Лева, видя Сашино колебание и интерес пса к шоколадным ракушкам. – Точно выйдешь?

Она кивнула, но он не шевельнулся – все смотрел то ли на нее, то ли поверх ее плеча и не спешил открывать дверцы. Тоже думал. Вряд ли о веселом.

– Марти и Кирилл правильно уехали. Я бы тоже в отпуск. – Он убрал руки с руля и потянулся, устало потер глаза. – Утащил бы вас всех на Гавайи, пить коктейли. Я, знаешь, ничего бы не пожалел, построил бы здоровенное бунгало на берегу, для вас всех, и…

– Мечтай-мечтай, – фыркнула Саша.

Она смотрела на его взлохмаченные волосы и довольное лицо, с которым не вязался тоскливый взгляд. Лева разглагольствовал дурашливо, будто подражая киногерою, стараясь казаться несерьезным. Но он переживал. А мечтам предстояло остаться мечтами. Марти с Кириллом правда уехали спонтанно, Ася залегла на дно, да и какой отпуск без Макса?

1.Ха-ха, поверили? Хватал, еще как. Каждый, кто после смерти прилетает в наше захолустье, вспыхивает у нас в сером небе яркой звездой. Все ради света жизни! Так что это я фигурально. – Примеч. «ангела» Руби.

2.Неплохо, я даже запускал петицию для переименования. Не особо поддержали, увы. – Примеч. «ангела» Руби.

3.Мои долбаные гении, я прав? (англ.)

4.Эй, чувак (англ.).

5.Прю Холливелл (полное имя Пруденс Холливелл) – персонаж сериала «Зачарованные».

6.Сабрина Спеллман (полное имя Сабрина Виктория Спеллман) – персонаж серии комиксов Archie Comics «Сабрина – маленькая ведьма».

7.«Звезда жизни» – шестиконечная звезда с прямоугольными лучами, в центре – жезл Асклепия, бога медицины и врачевания в древнегреческой мифологии.

8.Хроматограф – прибор для разделения и анализа смесей вещества.

9.Луи Пастер (1822–1895) – французский химик, разработчик технологии пастеризации и вакцины от бешенства.

10.Александр Флеминг (1881–1955) – британский микробиолог. Впервые выделил пенициллин из плесневых грибов.

11.Смирись с этим (англ.).

12.Покровительница чайников (англ.)

13.Имя главаря мексиканской банды, с которой сражалась Великолепная Семерка.

14.Пол Хлебников (1963–2004) – американский журналист и публицист, основатель и главный редактор русской редакции журнала Forbes.

15.Мордевольт – антагонист пародийной серии «Порри Гаттер», волшебник-технократ. Лишал своих врагов колдовских сил при помощи оружия, плюющегося фиолетовыми искрами.

16.Машина для моей дамы! (англ.)

Бесплатный фрагмент закончился.