Читать книгу: «Туманы и чудовища»

Name: Туманы и чудовища
Author: Екатерина Шабнова
ISBN: 9785002140428

Шрифт:

* * *

Каждый из нас хоть раз задавался вопросом: «Монстр ли я, или все это тоже часть бытия человеком?»
Клариси Лиспектор

Пролог

– Будет больно? – спросил он.

– Я не знаю, – ответила она.

Они ныряли в неизведанные воды вместе, и это должно было хоть чуть-чуть успокаивать, но он чувствовал только, как море в его крови бурлит и пенится, как мысли бьют по черепу якорями и как дрожащие руки проводят по его шее сзади, чуть ниже линии роста волос. Проводят, замирают – и перестают дрожать.

Когда-то ему рассказывали легенду о ведьме, которая помогла жившей на морском дне девушке попасть на сушу. Его ведьма оказалась куда менее опытной, но хотя бы не потребовала взамен голос. Она не потребовала вообще ничего, хотя он просил о многом. Мало кто в этом городе рискнул бы изменить чужую судьбу.

Он запомнил странную легкость – будто из него вынули все лишнее и оставили лишь то, что делало его собой. Запомнил отчетливый щелчок лезвий. Запомнил ослепляющий свет, крик «Убирайся скорее отсюда!» и как один из механогов утащил его прочь. Запомнил, что выкатился из его кабины на песок, едва открыл глаза, – у этих моделей быстро расшатывались нити на панелях у самых сидений.

А потом он оглянулся и забыл, как сюда попал. Но он был здесь, и до моря оставалось совсем немного. И это главное.

Дорога к спасению привела его в туман. Серость разливалась по побережью и перетекала в морскую гладь: ни шва, ни зацепки. В ней утопали деревья и терялись все пути: под ногами давно хлюпала грязь, сменившая утоптанные колеи тракта. Дважды или трижды он чуть не потерял сапоги: грязь была въедливой и словно голодной. Он не удивился бы, если бы она в самом деле начала кусать его за пятки.

Об этих краях мало говорили – а если говорили, то шепотом, склоняя головы и переплетая с собеседником дыхание, чтоб, не дай Ткачи, не унес ветер. Иные слова лучше хранить, как тайну. Как первенца. Как сокровища короны. Иные слова, услышанные случайно, могут привести на путь, который от тебя всегда скрывали. Путь, кроме которого у тебя не осталось ничего.

Он не мог даже вспомнить того, кто ему помог. Может, это и оказалась плата? Кажется, глаза у него – у нее? – были темны, как ночное небо. Кажется, руки его – ее? – дрожали поначалу, а потом перестали.

Он прибавил шагу: воздух полнился солью и криками птиц, которых к востоку отсюда почти не водилось. Ах, если бы его собственные пути были такими же черно-белыми, как они.

Грязь сменилась песком, песчинки быстро проникли в обувь и поселили в голове дурацкую мысль, что от сапог стоит избавиться. Бороться с ней было на удивление сложно. Пробиться сквозь плотную ткань плаща туман не мог и нашел обходной путь: тонкие щупальца прохлады заползли по запястьям в рукава и свернулись там, как искавшие тепла котята. Начали постукивать зубы: звук тоже не особо привычный. От него звенело в ушах, и сквозь звон этот крики птиц превращались в крики о помощи.

Он оборачивался все чаще и чаще, ища ту сторону, в которой должно взойти спасительное солнце. Проверить бы, взойдет ли оно вообще. Сколько он уже брел, понурив голову, прислушиваясь к хлюпанью грязи и далеким шорохам? Надеясь, что не услышит скрипа колес, или хрипов королевских скакунов, или еще хуже – знакомого имени, разносящегося по незнакомым холмам? Может, уже и не мог услышать: уши закладывало, тишина плавно обретала голос, высокий и звенящий, буравящий голову, как вражеское копье. Как звуки, каждую среду доносившиеся из окон комнаты, где занимались вокалом. Как властный голос одного из мастеров Цеха, того, что оплел Воздушную гостиную магией, не дававшей солгать. Как приказы матери, эхом отдававшиеся в углу этого зала…

Земля ушла из-под ног: он вскрикнул и проехался по небольшому склону, хватаясь пальцами за клочья тумана. Песок теперь был повсюду: в сапогах, в волосах, даже скрипел на зубах. Он тихонько выругался, а потом улыбнулся: выглядел он сейчас, должно быть, абсолютно нелепо. Стоило все же смотреть под ноги… Туман ведь не был настолько густым.

Он поднялся не с первого раза: песок спешил убраться из-под ступней, и пришлось осторожнее выбирать, куда ступать. К счастью, кое-где побережье поросло травой, и корни ее делали дорогу хоть чуть-чуть надежнее. Он выпрямился, стряхнул с плаща часть песка и пошел – вроде бы – в сторону заката. В сторону своей свободы.

Туман становился плотнее. Он ждал, что завесу вот-вот пронзят солнечные лучи, но вокруг становилось лишь еще холоднее и серее. Он едва мог различать свою вытянутую руку. Легкие жгло, дыхание становилось тяжелым и хриплым, ноги отказывались слушаться…

В вышине забрезжил свет. Наконец-то!

Так, наверное, ощущали себя Ткачи, когда увидели среди звезд берег и причалили к бухте мира, истощенные, но полные надежды… а потом выбрались на берег и опутали его паутиной лжи и слепого поклонения.

Он снова прибавил шагу. Распахнул плащ, который удерживал одной рукой. Чуть не упал, запутавшись в складках. Справа что-то хлопнуло, а потом зашипело. Громче. Еще громче. Он потянулся к кинжалу на поясе, но пальцы схватили пустоту. Выронил? Когда? Там, на холме, у границы песка с дорогой?

Стук собственного сердца оглушал. Но шипение уже переплеталось с первыми нотами песни.

Песни, о существовании которой он не знал, но которую всегда хотел услышать. Песни, которая окутывала его, подобно туману, держала крепче, чем материнские объятия. Проникала вглубь – находя то, до чего он сам никогда не докапывался. Видела его таким, каким никто не видел. И готова была все это принять. Приветствовать. Воплотить.

Он оставил поиски оружия. Выпрямился. Улыбнулся. Закрыл глаза.

Забыл, зачем пришел и откуда уходил.

Сделал глубокий вдох.

И слушал, как ритм сердца сплетается с песней, – пока туман не проглотил его.

Глава первая, в которой Леда едет домой

Вечером Леду лишили ножниц, а утром она отправилась домой.

Не было никаких громких слов, никаких церемоний, никаких клятв – только молчание, такое оглушающее, что она не стала даже поднимать взгляд.

Бесполезные ножницы забрали прямо со столика, на который несколько недель назад в спешке свалили содержимое ее карманов и сумки, а также часть оторванного подола. Засохшая кровь на темной ткани казалась частью узора, и Леда поймала себя на том, что ищет в нем скрытые смыслы, – как в детстве, когда в каждом разводе на деревянных досках таились волшебные звери, далекие земли и страшные лица. Тени мастера и кого-то незнакомого – в бордовой форме с металлическими значками, блеск которых Леда поймала краем глаза, – мельтешили на стенах, потолке и покрывале. И на темных Лединых руках тоже, но на них она старалась не смотреть: ни когда меняли бинты, ни когда мастер мрачно объявил, что в Цехе для нее больше нет места.

Тогда она подумала, что ее отстранят от работы, но позволят остаться. А может, и ничего не подумала: ясно Леда помнила только боль, и боль эта словно сама не понимала, что же должна из себя представлять. Леду бросало в холод, потом в жар; ей казалось, что ее не существует, а после – что она повсюду. Леда была сплошной болью. Леда не чувствовала ничего. Леда не смотрела на свои руки, потому что если посмотреть… если посмотреть, то все станет чересчур реальным.

А теперь пейзаж за окном подпрыгивал, теряясь в дождливом горизонте, и Леда подпрыгивала и терялась вместе с ним.

Она никогда не думала, что вернется домой. Хотя нет, это не совсем правда: порой она представляла, как въезжает в крошечный родной городок на украшенной светильными камнями карете со столичными вензелями. В видениях среди высыпавших ей навстречу жителей не было тех, ради кого она могла бы вернуться. Остались ли они тут, зажатые границами ожиданий и наследия? Или тоже попытались вырваться? Леда надеялась, что их попытки оказались куда удачнее. В конце концов, она уехала из Инезаводи не из-за людей. Не только из-за них.

Вышло все, конечно, не так. Леда ехала домой в обычном почтовом экипаже, не окруженном охраной и не украшенном Цеховым гербом. До родного побережья оставалось совсем немного: дорога сообщала об этом без слов. На выезде из Крылатых Врат Двужилья, города с ближайшим транспортным шпилем, к которому пришвартовывались и речные, и воздушные корабли, экипаж лишь слегка покачивало – главные дороги недавно подправили перед приездом наследников. А тут, в краю серых полей и песка, тракты совсем забыли о своих обязанностях. Леду словно несло по грозовым волнам, и это было… это действительно походило на возвращение домой.

Но Леда все еще не верила, что возвращается.

Она не верила, когда проснулась рано утром в углу Этажа Рассечений, скинула тоненькое одеяло и потянулась. Не верила, выбегая в мастерскую, чтобы поставить чайник. Не верила, закалывая свои черные волосы перед зеркалом, где отражалось усталое лицо, расцвеченное солнечными лучами в бронзу. Не верила, смотря на город, который никогда не спал: на извилистые улочки и широкие проспекты – такие, чтобы разминулось несколько Паучьих Экспрессов и прошли громоздкие парадные платформы; на серебро реки, лезвием упирающейся в горизонт; на разноцветные крыши, которые по-своему пытались повторить морские бури, и на башню воздушных кораблей, над которой изредка полыхали искры. Леда не поверила в свой скорый отъезд, даже не найдя значка, который каждый день прикрепляла к форме. Ей очень нравился сам процесс и выбиваемый застежкой звук – такой особенный, очень важный, полный обещаний «щелк».

Вера покачнулась, когда мастер взял Леду за плечо, – ему пришлось привстать на цыпочки, хотя человеком он был немаленьким, – и аккуратно отвернул ее от покрытых защитными рунами столов и ряда полусонных подмастерьев. Им, кстати, стоило ответственнее подходить к работе: если не вставать с зарей, то хотя бы не дожидаться, пока мастер пройдет меж рядов цветных циновок, посрывает со всех одеяла и многозначительно хмыкнет.

Мастер Цеха не был мастером слов. С его профессией этого и не требовалось. Леду это устраивало: там, где многие задавали вопросы – что и стоило делать, тут они были правы, – она в основном молчала. Не потому, что ей было нечего сказать или спросить, а потому, что за мастером достаточно было наблюдать, и тогда «как» понималось само собой, а «зачем»… Если бы Леда не знала ответа, она бы и не поднималась, чтобы поймать первые лучи солнца. Не смогла бы ловить магические нити пальцами. И никогда бы не обожглась собственными ножницами.

Конечно, Леда не думала, что обо всем забудут. Она ожидала, что ее перестанут выпускать на Этаж Сделок, где они попеременно следовали за мастером тенью и впитывали премудрости общения с клиентами. Или лишат второго завтрака. Или поставят к Гобелену Тысячи Причин, такому пыльному, такому старому и такому проклятому, что его держали в отдельном чулане, изредка предпринимая слабые попытки разобраться в его проблеме. Кажется, этот Гобелен висел здесь с тех пор, как сам мастер был подмастерьем. А может, и того дольше.

На самом деле Леда знала. Почувствовала в ту ужасную секунду, когда нить задергалась. Она словно стала леской, а сама Леда – рыбаком, случайно зацепившим добычу не по силам, но даже с горе-рыбаками случаются чудеса. Если верить Рыбным послушникам, скрывающимся в тени Города-Грозди, то рыбакам чудеса даже положены. Может, если бы Леда остановилась хоть раз и преклонила колени перед накорябанной углем в подворотне рыбкой, она бы не провела несколько недель в темноте, чувствуя ритм собственного сердца в пальцах и ожидая рассвета.

Кровать, на которую уложили Леду, стояла в нише, подальше от любопытных глаз. Восходящее солнце она видела узкой полоской на потолке. Эта полоска таяла почти сразу; была ли она здесь вообще? К Леде заходили люди, но их фигуры тонули в пламени боли. Они что-то спрашивали, и Леда отвечала, хрипя, потому что горло казалось выжженным угольным колодцем. В ее нишу вливалось море: оно было соленым, и солнце разбивалось о его волны самоцветами. Море тоже говорило с ней – спрашивало, шептало, умоляло, – но Леда, как ни старалась, не могла отозваться.

После, когда лава лихорадки сменилась тяжестью, Леда пыталась отличить сон от реальности, и у нее неважно это получалось. Башни Цеха стояли так высоко и далеко от моря, что оно никак не могло сюда пробраться. В отличие от влажных западных ветров… Может, они и приносили ей шепотки с верхних ветвей Домдрева?

Ножницы забирали в первый же вечер, но Леда не спрашивала зачем. Это ведь было вполне очевидно: она все еще чувствовала кожей обжигающие изгибы металла, из которого выточили ее инструмент. На ножницах наверняка осталась не только кровь. Понятно, почему тогда их унесли, не дожидаясь согласия, – Леда сомневалась, что была способна выдавить из горла хоть слово. Шептать она начала только через пару дней, когда очередной несчастный первопосвященный, которого приставили к ней в этот час, чуть не опрокинул на Леду чашу с водой. Она не помнила, о чем спросила, но ясно помнила блеск очищенных ножниц на столике у кровати. Леда думала, что их вернули, потому что под крышами Цеха никого не разлучали с инструментами без согласия. Потом она поняла: ее взгляд падал на ножницы каждое утро, и она отворачивалась, чувствуя, как пульсируют пальцы и как заходится сердце. Сломанные ножницы были ее наказанием.

О том, что запрет появляться в Цехе не временный, Леда узнала за несколько минут до того, как мастер проводил ее до дверей. Стоило гордиться хотя бы этим – не каждый ученик удостаивался таких проводов. И неважно, что Леда предпочла бы остаться.

Она не знала его имени – Цеховые мастера именами не раскидывались, в случаях крайней необходимости прикрываясь прозвищами. Их звали просто «мастерами», а для уточнения прибавляли специальность, или элемент одежды, или – как с одной из немногих мастериц – манеру речи. Мастерица Ругань не только не стыдилась прозвища, но даже поощряла его употребление. Что не мешало ей частенько испытывать новеньких, грозно хмуря брови, когда те умудрялись так к ней обратиться.

Леду провожала не Ругань, хотя это было бы почти поэтично. Леду провожал мастер Бражник. Его прозвали так за любовь к насекомым конструктам и тончайшей работе: он управлялся с самыми ничтожными, почти невидимыми нитями так искусно, что главным в Цехе его считали по праву. Не официально, конечно, но даже мундирные Когти из Корпусов обращались сразу к нему. И вся ситуация с Ледой тоже легла на его плечи: он сообщил ей плохие новости, и он же проводил до двери.

– Мы так и не выяснили, кто это был, – уже на улице ответил он на Ледин невысказанный вопрос. – В этом ты сработала на славу.

Леда не стала спрашивать, почему он вдруг решил поделиться этим, – их разделял порог, и мастер больше не отвечал за Леду. Она лишь посмотрела на свои затянутые в перчатки руки.

Если бы она сработала на славу, у нее не отобрали бы ножниц. И будущего.

Мастер Бражник протянул руку – взгляд Леды невольно зацепился за блеснувшие на его поясе ножницы – и осторожно коснулся ее левой ладони.

– Я не знаю, что заставило тебя это сделать. – Он поднял голову, потому что иначе с Ледой разговаривать не получалось почти ни у кого. – Но сомневаюсь, что деньги. Остаются самоуверенность, любопытство или…

Он мог бы не договаривать. Леда и сама это знала – или, по крайней мере, надеялась глубоко в душе. Она не стала бы играть со смертью, просто проверяя, справится ли с вызовом. Но если бы ее попросили – отчаянно, достаточно для того, чтобы всколыхнуть и ее любопытство, и уверенность в собственном мастерстве…

Она сработала на славу, но ошиблась. Ее ладони были тому доказательством, ее изгнание – тоже. Как и тот факт, что она не могла перестать думать о несчастной нити судьбы, которую не удержала – или все-таки удержала? – в руках.

– Не делай глупостей, – мастер Бражник подался вперед, и Леда чуть склонила голову. – К тебе приходил Коготь.

Мастеру Бражнику не стоило утруждать себя и поднимать бровь, но он все равно это сделал. Леда и без того поняла, чем это могло грозить.

Измененная судьба – загадка похлеще Гобелена Тысячи Причин. Если все пройдет, как должно – как в древних записях, о которых стараются лишний раз не рассказывать, – то кто-то получит то, о чем мечтают многие. Новое начало. Мир забудет о нем – целиком и полностью, – и он волен будет сам вершить свою судьбу.

Конечно, проверить, удавалось ли это кому-то прежде, не представлялось возможным. Даже если и так, то никто бы об этом не вспомнил. Но о чем мир не забывал – так это о ритуалах, которые пошли наперекосяк. В неумелых руках нить чужой судьбы могла сотворить множество разрушений. Леда сдержала ее, рвущуюся на свободу и изломанную, насколько смогла, – об этом напоминали ее руки. Но что случилось с тем, кого она забыла? Что случилось с тем, кого забыл, благодаря ей, весь мир?

– Ты точно ничего не помнишь?

Леда возненавидела мастера за вопрос, раз за разом повторявшийся все эти недели. Леда ничего не помнила. Ничего, кроме того, с какой силой впивались в ее запястья нити, с которыми она решила потягаться. Ничего, кроме того, что она об этом не жалеет. Ничего, кроме того, что она надеется… Она надеется, что испортила только собственную судьбу. Собственное будущее.

Она помотала головой. Бражник вздохнул.

– Мне правда жаль. Но ты знаешь, что будет, если ты появишься на пороге Цеха снова, – произнес он, а потом добавил шепотом: – Я бы на твоем месте следил за насекомыми.

И наконец, он закрыл дверь перед самым Лединым лицом.

А ведь какое-то мгновение она надеялась услышать другое. Что распутать нити – проще простого; что Цеховые мастера уже все исправили; что все это если не недоразумение, то не самая большая беда. Не что-то страшное, не то, о чем складывают темные сказки, полные павших городов, ослепленных героев и чудовищ, позабывших собственные имена.

Леда сделала глубокий вдох, поправила воротник и повернулась спиной к единственному дому, который знала вот уже почти семь лет.

В Городе-Грозди оставалось лишь одно место, куда она могла отправиться. И так уж вышло, что там было полно насекомых.

Заниматься конструктами разрешалось только под надзором мастеров, потому неудивительно, что по всем механодепо столицы ютились тайные проекты Цеховых учеников. Леда не была исключением: ее Алетея ждала своего часа под одной из безымянных ветвей Домдрева.

Конструкция скорпиона была не особо дружелюбной. Хотя то же когда-то говорили о механогах, которые теперь превратились в будничный транспорт, рассекающий улицы и потолки столицы от заката до рассвета. Леда начала со скорпиона, потому что ее завораживали панцири на музейных фарлодских выставках. Закончить не успела: у Алетеи заплетались ноги, зато жало работало на славу – если продать ее на запчасти, то можно выручить достаточно, чтобы отправиться… а куда могла теперь отправиться девочка, мастерство которой таилось в изувеченных руках? Не могла же она остаться здесь? Здесь все дышало будущим, которого у нее больше никогда не будет. И не могла же она оставить того, в чью судьбу вмешалась?

Внизу, на улицах среди Цеховых башен, Леду облепили тени и не отпускали до самого Домдрева.

Оно высилось на юго-востоке, соревнуясь по грандиозности с корабельным шпилем и иглами собора Ткачей, пробивающими облака. Ветви раскинулись над Всесветным рынком и многочисленными ремесленными закутками, а корни расстелились под всеми улицами. Жители знали: нельзя гневать Домдрево, иначе однажды оно взроет тротуары, и снесет дома, и останется одиноким обитателем города, который даже имя свое получил из-за него.

Леда знала, что Домдрево – постройка искусственная, но, несомненно, искусная: оно выросло на равнине из камня, стекла и нитей – таких старых, что они превратились в горные породы, неотличимые от окаменевших ветвей. Если и было доказательство мощи Цеха более великое, чем Домдрево, то Леда о нем не знала.

Цех все еще спорил о том, кто создал Домдрево. Последователи Ткачей, конечно, говорили, что это был один, а то и двое из них – измученные скитаниями и жаждущие тени, они сотворили это чудо, вокруг которого раскинулись потом извилистые районы-Грозди. Корона поддерживала эту версию – неофициально, конечно. Под сводами парящего над Домдревом дворца вообще происходило много чего неофициального: все знали о работающих там мастерах, но немногие видели приходящие от них схемы. Однажды Леда углядела одну такую: нити на ней пронизывали механизм, подозрительно похожий на человеческую руку. Мастерица Ругань тут же как бы между делом накрыла схему учетными книгами, но Леда не переставала думать об увиденном несколько дней. В городе ходило много слухов о тайных лабораториях, где собирали механических людей и сплетали нити, которые никогда не должны быть сплетены. До Леды докатывались россказни и о том, что Благие Когти ловили таких подпольных мастеров. Потому Цех и следил так пристально за теми, к кому попадали выкованные из небесного железа ножницы. Однако если у мастеров Цеха в самом деле получится сшить механику с плотью, то это поможет сотням людей. Магические протезы, подумать только! А вот о том, что сделает с такими знаниями королева Города-Грозди, думать не хотелось.

Для многих она была сияющим маяком прогресса. Она правила стальной хваткой – казалось, в Городе-Грозди, да и за его пределами, не происходило ничего, о чем королева бы не знала. Министры боялись ее – и Лилитель Блюмень, формально отвечающий за работу Цеха, больше всего. Леда слышала, как они с мастером Бражником обсуждали постройку новых корабельных шпилей на севере страны и как дрожал голос Блюменя, когда речь зашла о королевских ожиданиях.

Королева была прекрасной и требовательной и всегда повторяла, что интересы страны для нее на первом месте. Прекрасны были и ее дети: младшие походили на набор кукол, которые поворачивали голову туда, куда им указывали, и делали то, что должно. В народе шептались: одну из принцесс продали в Затонувшие Залы. Парочку принцев отправили как дань в далекий туманный Агор. Леда слушала об этом, ища на Всесветном рынке новые запчасти, и думала о подпольных мастерах и марионетках. Королева напоминала Леде ее дядю.

В королеву верили так, как верят в то, что справедливость всегда восторжествует. Леда знала кое-что о справедливости – и о том, что это самый мифический на свете концепт. А впрочем, под ветвями Города-Грозди собралось множество народов, верящих в самое разное. Кто-то верил в Ткачей. Кто-то – в Рыбного бога. А кто-то – в то, что однажды все закончится и начнется вновь, когда проснется дремлющий Каменный дракон. Ведь россыпи горных цепей, разделяющих континент, не просто так получили имена вроде Хребта, и Хвоста, и Лап, и Крыльев – согласно некоторым книгам, это были окаменевшие останки колоссального дракона. Леда встречала карты, где по всему Хребту тянулась золоченая надпись «Каменный дракон», и каждый раз фыркала, едва это завидев. Леда верила в то, что видела – и что когда-то могла потрогать. Не было для нее бога более великого, чем нити, из которых ткалась магия.

Дороги в этой части города петляли, словно побеги вихрь-травы. Народу с утра было немного: каменный лорд из-за Хребта спешил с явно незаконной сделки, позвякивая чем-то под огромным коричневым плащом; несколько молодых гонцов перекатывали бочки – то ли с запчастями, то ли с рыбой. Жизнь в Нижних ветвях Домдрева кипела ночью, и Леда старалась не вспоминать свой первый визит сюда.

Депо встретило ее проржавевшей вывеской. Металл покрывала зелень, которая уже начала зацветать поразительной россыпью белых бутонов. Весна приходила в столицу рано, хотя ветра ее разбивались о ворота и прокатывались по стенам, с трудом пробираясь наверх. Здесь, под нижними ветвями Домдрева, было темно и жарко – в основном из-за ремонтников, которые то и дело клацали перчатками.

– Ледушка! – раздалось откуда-то сверху.

Она сделала шаг назад. Как раз вовремя: перед ней тут же свалился высокий джентльмен, одетый в затертый побежалостями¹ фрак. Из половинки цилиндра выглядывали белые, словно тронутые далекой зимой, волосы. Приятный цвет нескольких отдельных прядей напомнил Леде о днях, когда вода у пристани была спокойна и в ней удавалось разглядеть ракушки и мелких рыбок. Странно, обычно Жоррар предпочитал куда более кричащие оттенки.

Жоррар – единственный из знакомых Леды, кто мог потягаться с ней в росте, и то если привстанет на цыпочки. Впрочем, он был одним из двух столичных знакомых Леды, которые вообще знали ее имя. Так что похвастать было особо нечем.

Жоррар был вытянутым, худощавым и темным – таким темным, какими бывают только выходцы из-за Сломанного рога. При первой встрече Леда потерялась: глаза тамошних жителей походили на бездонные колодцы, где даже звезды не отражаются. Не за что зацепиться. Как вежливее – не задерживать на них взгляд или пялиться?

Как оказалось, Жоррару было все равно. Тогда он взял ее руки в свои, представился и улыбнулся – как улыбнулся и сейчас, обнажив ряды белоснежных подпиленных клыков. Но сегодня он не поднял чересчур длинных рук и не потянулся к пальцам Леды. Люди, выросшие в пещерах Сломанного рога, внимательнее многих.

Он поймал взгляд ее темно-карих глаз своими пятнами бездны и произнес единственную известную Леде фразу на своем языке:

– Паутина коснулась тебя, но паук еще не пришел.

На его родных островах эти слова обретали буквальный смысл: механоги столицы были прогрессивной и куда более быстрой копией гигантских пауков Дараккоа, страны под Сломанным рогом. Леда сжала задрожавшие кулаки: на них цвели узоры шрамов. Паутина действительно коснулась ее. Кто же будет пауком?

Жоррар повел плечами и скинул фрак, обнажив покрытые белыми пятнышками плечи: галактики, которым должно было гореть в его глазах, рассыпались по рукам. Половинка цилиндра чуть съехала набок, Жоррар поправил ее одним пальцем и оглянулся.

– Твоя зубаточка давно убежала, я думал, не явишься. Поднялась как-то ночью, припустила так… шустро. Не думал, что она вообще на такую скорость способна.

Леда застыла на месте, вопрос – вместе с нею. Алетея пропала, и, раз Жоррар так спокоен, значит, он того ожидал.

– Я… не говорила, куда собираюсь ее отправить?

Жоррар приподнял голые дуги бровей. Он не спросил Леду, что она сделала. Не спросил, почему столько ждала. Только чуть склонил узкую голову и прищурился, наблюдая, как Леда проходит в темное нутро механодепо.

– Нет, – легко донеслось ей вслед.

Леда откинула в сторону собранную сумку и опустилась на колени.

Алетея пряталась среди корней в дальнем углу депо, скрытая от любопытных глаз посетителей и механиков. Леда провела перчаткой по земле, в которой остались следы конструкта, вздохнула и зажмурилась. Ножницы фантомным грузом оттягивали карман. Здесь она впервые разрезала не тот узелок, здесь впервые влезла в созидательную перчатку не по размеру. И здесь же протянула нить, которая…

Точно!

Леда распахнула глаза и прищурилась. Да, восприятие ее притупилось, а руки дрожали и пульсировали при одной мысли о тяжести нити, но она все еще могла их видеть. Некоторые из них. Если постарается… ведь так?

Она бросила взгляд через плечо. Жоррара не было видно. Леду окружали только несколько конструктов разной степени разобранности: половина новенькой сколопендры, разрезанной так точно, словно она попала под гильотину; многочисленные механоги с разным, но всегда недостаточным количеством конечностей; даже парочка воздушных скатов. Ни один из последних, впрочем, никогда не полетел бы – такая механика подкреплялась не только нитями; но этот секрет хранила другая часть Цеха. За конструкцией воздушных кораблей следили те самые мастера, что работали при дворе. В городские башни от них исправно приходили запросы на нитевую работу, но полную схему корабельного сердца Леде не суждено было увидеть, даже если бы ее не лишили ножниц. Некоторые секреты охранялись похлеще, чем тайна Гобелена Тысячи Причин.

Леда скинула перчатку с левой руки и аккуратно прижала ладонь к земле, стараясь лишний раз не глядеть на белые росчерки шрамов. Земля отозвалась привычным гулом: глубоко под Городом-Гроздью лежали карьеры Разрезов, откуда вытягивали магические нити и струны. Цех буквально стоял на источнике своего могущества. Леда охнула: гул пробрался в ее кости, чего не делал никогда. Виски закололо, но она упрямо стиснула зубы. Ладонь словно пронзило тысячей игл. В глазах потемнело, и Леда завалилась на бок.

Она пришла в себя в тонких руках Жоррара, который махал перед ее лицом половинкой цилиндра и явно что-то говорил. В ушах звенело, но…

– …всех бы гнать оттуда сверху, выставили на все четыре стороны, конечно… Тебе стоило бы учиться в…

– Мне не стоило быть слишком самонадеянной, – пробормотала Леда и аккуратно села, держась за острый локоть Жоррара. От его цилиндра пахло солью и пряностями, и она, вопреки всему, улыбнулась. – Никогда бы не подумала, что ты так любишь острые блюда.

Жоррар замер – над его длинным носом появилась морщинка – и спросил:

– С чего ты?.. – Морщинка разгладилась, и темные скулы вдруг приобрели бордовый оттенок. – Ах, да. Пряности быстро заканчиваются, приходится постоянно мотаться на Всесветный рынок.

– Если тебе неудобно, ты мог бы просить меня. Не то чтобы я так часто здесь появлялась, но я знаю Миру, и…

– Нет-нет, я не настолько старый! – Жоррар снова обнажил клыки. В сочетании с поползшими по шее бордовыми полосами смотрелось это довольно угрожающе. Но не для Леды.

– Ты вообще не старый. – Она нахмурилась, отряхнула юбки, а потом наконец поняла: – О, дело в Мире!

– Дело вовсе не… – начал было Жоррар, а потом затряс головой – так яростно, что пара цветных прядей намоталась на его длинные уши. – Дело в том, что в вашем Цехе нет ни капли благости! Они что, и ножницы у тебя отняли?

Упоминание ножниц – ее инструмента, единственного, с чем она действительно могла управляться, – заставило Леду вернуться в настоящее. Запретный ритуал, пошедший не так. Пропавший конструкт. И единственная зацепка, нить, которую она даже не сможет найти…

– Они расплавились, – прошептала Леда, не поднимая головы.

Жоррар молча встал и исчез за одной из увешанных старыми шестернями стен.

Леда огляделась. До депо верхних ветвей мастерская Жоррара, конечно, недотягивала, зато была почти уютной – хоть и походила на вспоротое брюхо гигантского чудовища. По углам располагались фонари-светляки, между которыми наверняка тянулась магическая нить, – как ни щурилась, Леда ее разглядеть не могла. Рядом со сколопендрой стояло несколько пыльных пуфиков. А за стеной…

– Вот!

Леда так засмотрелась на переливающиеся в случайных лучах света детали, что не заметила, как Жоррар вернулся. Теперь он нависал над ней, чуть склонив голову в ожидании. В его протянутых руках что-то блестело.

Леда охнула.

– Это… ножницы?

Жоррар скривился и, кажется, покосился в сторону входа – судить точно по его глазам-безднам было сложно.

– Как можно! Это… – Жоррар щелкнул крошечными ножничками, перевернул их лезвиями вниз и аккуратно пришпилил к высокому воротнику Лединой блузы. – Брошь! В память о Цехе, который так много для тебя сделал!

Леда опустила подбородок, силясь разглядеть подарок, а потом замотала головой.

– Я не могу…

– Это я много чего не могу. Куда больше, чем ты, Леда-Ледушка. Но будь осторожнее… это как идти по ножам.

Такого выражения Леда не знала, но суть понял бы любой. Она потянулась к броши – показалось, что пальцы наткнулись на невидимую стенку, но это было, конечно, неправдой. Когда затянутые в перчатки руки коснулись широких «ушей» ножниц – идеального круга, – Жоррара и след простыл. Про ножи уже не спросить.

Леда вздохнула. Это действительно была брошь – слишком изящная для настоящего инструмента, слишком тонкая и ненадежная. Но для поиска…

Леда взяла ножнички в правую руку. Передумала и переложила в левую. Стянула с правой перчатку.

Прикосновение обожгло так, что Леда чуть не выронила брошку, – едва удержала. Жоррар был неправ, это совсем не походило на хождение по ножам. Скорее на прикосновение к ледяному металлу в жуткий мороз, грозивший забрать себе немного твоей кожи.

Леда сморгнула слезы и выронила ножнички на левую руку. Тонкая, медно-серебристая, в самом деле похожая на паутину нить тянулась прочь из механодепо, петляла по улицам, ныряла под ветви, а потом бежала к воротам, и дальше, и дальше…

Леда не помнила, когда впервые увидела такую нить. Они всегда окружали ее – проступали, стоило чуть склонить голову и прищуриться. Но она помнила, когда узнала, что с ними можно делать. Когда слушала рассказы Старателя в далеком туманном городе.

Леда поднялась, схватила сумку и поспешно натянула перчатку. Пальцы болезненно пульсировали, зато теперь она знала, куда отправился механог. Туда, куда сама Леда никогда и не думала возвращаться.

– Буду должна, Жоррар! – крикнула она через плечо.

Тени снова облепили Леду, едва она ступила под ветви, и обнимали до самого шпиля. Они оставались с ней и наверху, когда она спешила по трапу, нервно приподняв плечи. И внутри, на скамье в самом центре корабля: почти все остальные пассажиры приникли к окнам, и Леда осталась наедине со своими мыслями, со столичными тенями и с будущим, которое плавно превращалось в прошлое.

В почтовом экипаже Леда соседствовала только с мешками писем и парой посылок, устроившихся в основании сиденья. Она перевела взгляд со спрятанных под перчатками рук на один из ящичков у ног. На нем чернела печать – почти выцветшие стрекозиные крылья. Универсальное обозначение: «Хрупко».

Дорога тут же напомнила о том, что она ведет во всеми забытый городок, и Леда спешно ухватилась за спинку сиденья. Ящик подпрыгнул вместе с ней и весело звякнул – будто его содержимое радо было освободиться от оков знака «Обращаться осторожно». Леда выдохнула и разжала ноющие пальцы. Часть деревянного сиденья осталась у нее в руке, и она несколько секунд пялилась на него, пытаясь понять, что случилось. Ну конечно. Только она могла попасть в кораблекрушение на суше.

«Не в первый раз за последнее время», – прошелестел внутренний голос. Леда сглотнула и прикрыла на секунду глаза, словно это могло спасти ее от того, что произошло. Что происходит. И что наверняка будет происходить, потому что теперь она не только не сможет вернуться в Цех, теперь она…

Экипаж снова тряхнуло, и Леда не успела схватиться за что-нибудь устойчивое – в руке она все еще сжимала отломанный кусок декора. Если бы не плотные слои юбок, на коленях зацвели бы синяки, а так Леда наверняка отделалась злобными полосками, которые вскоре исчезнут. Спрятав ругательство в рваный выдох, она подняла голову и вгляделась в узкую прорезь над головой кучера. Да что такое? Пейзаж не изменился: все та же удручающая серость без конца и края. Разве что…

– Уже приехали? – выдохнула Леда куда-то в угол экипажа, где из-под темно-синей обивки грустно выглядывали мягкие внутренности.

Интересно, что там с хрупким ящиком? На таких сухопутных волнах выжить непросто, даже если у тебя на боку красуется защита от небрежного отношения. Защита эта работает только с теми, кто знает, что стрекозиные крылья – не случайный рисунок, а указание. Но уж хозяин почтового экипажа должен в таком разбираться?

Леда опустила взгляд, чтобы ненароком не наступить на ящик и на мешки с письмами, один из которых расплескал содержимое по сиденьям и полу. Почти прилипнув к двери, она нашарила рычаг правой рукой – левая все еще ныла, особенно в такой мороси, – и открыла створку. Та распахнулась с легким скрипом, и Леда чуть не выпала наружу, прямо в…

…туман.

Он стелился покрывалом – так низко, что в нем тонула дорога, и поля, и песок. Только скалы, на пороге которых рос городок Леды, еще держались, пусть и были такими блеклыми, словно туман вытянул из них все и так немногочисленные цвета. Он всегда так выглядел? Как ни пыталась, Леда не могла вспомнить: в ее голове родной город всегда был немного расплывчатым, но не из-за тумана же? Она покинула эти края уже сколько… шесть лет назад? Семь? За такой срок можно забыть и более яркие улочки. И более приятные моменты тоже.

Леда оглянулась: тракт позади экипажа казался нарисованным. Все, что не было подернуто дымкой, выглядело нереальным… Леда будто оказалась во сне. И не факт, что в своем собственном. Она многое бы отдала, чтобы все это оказалось сном.

– Почему остановились? – голос Леды утонул в тумане так же, как и всё вокруг, но возница ее услышал.

Он был невысоким и коренастым, наверняка выходцем из-за Хребта, – судя по ярко-рыжей бороде и фарлодскому имени – Нагрим. Он представился в самом начале пути и с тех пор не произнес ни слова. Сейчас борода его потускнела, словно туман в самом деле охотился на цвета.

– Т’ман, – буркнул он, словно это все объясняло, нырнул в экипаж и вытащил оттуда ящик со стрекозиными крыльями.

Несколько писем выпало следом за ним. Леда подняла их – струйки тумана, казалось, цеплялись за конверты, жаждали почитать чужие неведомые сплетни – и закинула обратно.

– Благ’д’рю, – мистер Нагрим проглотил несколько гласных и подтолкнул ящик ногой. Тот, к счастью, не издал никаких жалобных звуков. Леда подумала, стоит ли сообщить вознице о значении крыльев. Не оставит ли он ее тут, в тумане, за непрошеные ремарки? Вместо этого она расправила плечи и потянулась.

– И что, переждем?

Возница укоризненно глянул на нее – снизу вверх-вверх-вверх – и хмыкнул.

– Нет. – Он вытащил из экипажа сумку Леды и уточнил: – К’нечная.

Леда моргнула. Повернулась в сторону белесого моря, которое отделяло ее от города, а потом снова посмотрела на мистера Нагрима.

– Если на посылке нарисованы стрекозиные крылья, с ней нужно обращаться аккуратнее, – проговорила она, кивнув в сторону многострадального ящика. – Иначе могут запросить возмещение.

Мистер Нагрим посмотрел на ящик, прищурился, а потом пожал плечами.

– З’просишь?

Леда нахмурила брови.

– Я? С чего бы.

– Вот и cлавн, – емко выдал он и запрыгнул на свое место – с ловкостью, которой на первый взгляд от него ожидать не стоило.

Он не стал прощаться, а Леда не стала спрашивать, что ей делать. Рядом лежала посылка, которую в городке явно кто-то ждал, – судя по расплывающейся надписи, из которой Леда смогла разобрать только название населенного пункта. И этот кто-то наверняка неплохо ориентировался в местном тумане.

Леда перекинула через плечо сумку, с которой ее выпроводили за ворота Цеховой башни, и тоскливо глянула на еле заметные стрекозиные крылья.

Если бы не они, ей не пришлось бы ждать стоя.

Глава вторая, в которой Леда бредет в тумане

Чего она ожидала? Явно не того, что окажется посреди пустынного ничего рядом с посылкой, на которую не плевать, видимо, только получателю. Впрочем, последнее тоже было довольно спорным: время шло, а покрывало тумана оставалось все таким же непроницаемым.

Побережье, на памяти Леды, никогда не было таким тихим. И дело не только в море, которое всегда вздыхало, с шумом бросалось на скалы, шипело, съедая песок, и гремело бурями. Сухие деревья скрипели на ветру, который забредал в бухту и оказывался в ловушке. Высокая трава шелестела каждое межсезонье, летом к этому шелесту прибавлялся треск насекомых. Где-то далеко всегда завывали проржавевшие цепи заброшенного порта и вывески – те, которым посчастливилось остаться на месте. А еще колокольня…

Леда поежилась. Голос колокола всегда напоминал ей о темных часах: о катастрофах, наводнениях и смертях. В нем не было ничего успокаивающего, как в часовенном звоне Города-Грозди, или праздничного, как в переливах колокольчиков, вплетенных в гривы тянущих парадные платформы животных. Колокол в Инезаводи обещал разверзнувшуюся бездну – в земле, в море или в чьей-то душе.

Дрожь прокатилась по всему телу и осела в пальцах – пришлось сжать кулаки и выдохнуть, как учила Леду знакомая Рыбная. Несколько коротких выдохов, глубокий вдох и такой же глубокий выдох: первые, чтобы не проскочила и самая мелкая плотвичка, следующие – чтобы пропустить и левиафана. Все морские твари в этом уравнении были метафорическими, но Леда представляла их с почти нелепой ясностью. Может, все дело было в том, что море никогда не покидало ее, даже в столице, уютно устроившейся в стороне от соленых шквалов, на солнечном плато. В Инезаводи солнце было таким же частым гостем, как сама Леда в последние годы.

Она вдруг поняла, что совсем потеряла счет времени: туман съел не только дорогу, но и небо. Леда потянулась к карману одной из юбок, но тут же опустила руку. Прежде она носила там ножницы – подальше от любопытных глаз, в футляре, если не забывала о его существовании. У нее не было часов: она привыкла полагаться на чувство времени и на то, что всегда сможет взглянуть на небо.

Здесь, близ Инезаводи, ее внутренние часы нещадно сбоили. Виноват был не только туман, но и перелет в Двужилье: Леда всю дорогу старалась не прислушиваться к биению корабельного сердца. Безуспешно. Для ее ушей оно звучало чересчур слабо, словно их разделял океан тишины, и ей постоянно казалось, что ритм становится рваным… или стук исчезает вовсе.

Однажды она спросила о воздушных судах у мастера Бражника. На Этаже Сборов работали тогда над обмотками лопастей и несколькими хитрыми сплетениями нитей, запрошенными королевским двором, и Леда не сдержала любопытства. Корабельные сердца казались ей чем-то неестественным – не как своды Домдрева или насекомоподобные конструкты, а как таящиеся на задворках разума кошмары. Бражник ответил, что ей стоило целиться повыше, но Леда знала, что он шутит: в придворные мастера попадали совсем не так, как в Цех. Никакой палатки на площади, никаких проверок способностей. При дворе не мастера поглощали тайны, а тайны поглощали мастеров. И с учетом их амбициозных планов – совсем неудивительно.

Леда подняла голову и прищурилась. От влажности волосы начали виться сильнее и липнуть ко лбу – пришлось приложить к нему руку. Обзор от этого не особо улучшился: Леду все еще окружала тонна спустившихся на землю облаков.

Что ж, было все еще достаточно светло, чтобы найти дорогу домой. Вот только…

Леда опустила взгляд на ящик. За ним ведь должен был кто-то приехать? В Инезаводи когда-то была почтальонша, точно, но вспомнить, ездила ли она в Двужилье сама или принимала посылки на своей территории, не представлялось возможным. Впрочем, найти в таком тумане не особо большой ящик было бы достаточно трудно… и рядом вроде не виднелось никаких опознавательных знаков.

Мистер Нагрим не доехал даже до мерного камня, поставленного здесь несколько веков назад и отдаленно напоминавшего птицу с раздвоенным хвостом. Если смотреть с определенного ракурса, конечно: одного крыла и части хвоста не хватало. Головы тоже. Зато надпись на старом диалекте оставалась читабельной: «…НЕЗАВОДЬ». Первую букву, если верить людям постарше, растащили на сувениры. Еще в те годы, когда в городе обнаружили Порез – месторождение магии, полотна, которое лилось извне и превращалось в нити. Никто особо в это не верил – какой толк людям от кусочка влажного замшелого камня? Но куцее название прижилось: город называли «Незаводью» те, кто отчаянно хотел вырваться за его пределы. Или те, кто оставался, но с той особой уверенностью, которую позволяли себе только местные. Назови так их город приезжий, пусть даже в шутку, – выслушал бы долгую лекцию об уважении чужих традиций.

Леда присела на корточки и протянула к посылке руки. Шероховатая на вид деревянная поверхность через перчатки ощущалась странно. Леда провела чуть дрожащими пальцами по выцветшей стрекозе, перекинула сумку поудобнее и схватилась за деревянные края.

Ящик оказался удивительно легким, словно кто-то заказал на дом доставку сухого воздуха из центральных регионов. Или даже с пепельных полей Фарлода: этот город-государство раскинулся по южному побережью, и тамошняя атмосфера немного походила на здешнюю. Немного – ключевое слово, потому что соль там топилась теплом лавовых ключей, а ветра приносили с архипелага не только пепел, но и сладкие, дурманящие цветочные запахи. Леда никогда не забредала так далеко за Хребет – она вообще не бывала за громадой Хвоста или хотя бы Лапы, – но в столице были музеи. И выходцы из Фарлода, которые заходили на Этаж Рассечений: некоторые – в открытую, некоторые – под покровом ночи, капюшонов и пепельных масок.

Свой магический двор существовал и там, на южных берегах, но Маревая Ложа была еще более закрытой, чем Цех Города-Грозди. Поговаривали, что подмастерьев туда забирают детьми и в этом нет ничего добровольного. Неудивительно, что фарлодцы так часто показывались в Залах Цеха, который они, к слову, прозвали «Железным». И было в этом что-то неправильное: когда Леда проговаривала название вслух, слова душили ее. Железный Цех под кронами каменного Домдрева. Казалось, что она променяла одну клетку на другую… но это ведь совсем не так?

Ориентироваться в тумане было сложно, но шум моря Леда слышала отчетливо: если пойдет на него, вряд ли ошибется. Остатки дороги под ногами быстро превратились в песчаные тропки, и Леда начала оступаться. Приходилось резко поворачивать корпус или вытягивать руки с посылкой – чтобы не упасть. На ней были ботинки, которые она покупала специально для походов в нижние ветви Города-Грозди, где улицы были выстланы не только камнем. Но здесь, в холодной пустыне из тумана, песка и жухлой травы, они помогали мало. Леда несколько раз останавливалась, чтобы вытряхнуть из обуви песок, но в конце концов сдалась и побрела вперед прямо так. В городе она определенно об этом пожалеет, но в городе ее ждет тазик с горячей водой, а может, и целая ванна.

Она привыкла бегать вниз-вверх по Цеховым башням, да и кучу развилок ветвей проходила не раз, но через какое-то время дыхание начало ее предавать. Туман проползал в легкие, их жгло расстоянием и тяготило сыростью – не самое приятное сочетание. Леда старалась не трясти многострадальный ящик, но тропу было еле видно, и песчаные склоны постоянно уползали из-под ее шагов. Нагрим с посылкой особо не церемонился, но она упрямо хотела донести ящик до города в целости и сохранности – насколько это еще возможно.

Руки больше не ломило. Зато снова пробудилась тупая пульсирующая боль, которая, впрочем, преследовала бы Леду в любом климате. Если бы она осталась в столице, пришлось бы проходить мимо Цеховых башен. С тоской провожать взглядом еле виднеющийся с земли балкон, на котором она встречала рассветы. Завидовать каждому, на чьей одежде сверкает мастеровой знак.

Она вспомнила блеск серебристых застежек на бордовом мундире и сдула вьющуюся прядь с глаз. Может, в тот вечер мастер избавил ее от чего-то куда более серьезного, чем изгнание. В конце концов, не каждый день один из Цеховых подмастерьев теряет ножницы. И не каждый день один из Цеховых подмастерьев пытается удержать потревоженную нить чужой – неприкосновенной – судьбы. Судьбы человека, о котором не помнит никто на свете. Кроме, может быть, Лединого механога.

Туман вплетался в волосы, которые Леда убрала в косичку, едва сойдя с двужильского шпиля. Будь она в Цехе, подняла бы густые пряди в пучок и заколола инструментами, которые постоянно забывала положить в карман. Теперь же ее карманы, волосы и надежды были пусты. В самый раз для такой же пустой Инезаводи.

Леда снова поежилась – цепкие клочья тумана просочились за воротник и обвили ее шею, словно ледяные пальцы. Она оглянулась и резко вдохнула, за спиной больше не было даже нарисованного пейзажа, только стена тумана – и впереди, и справа, и слева… Земля ушла из-под ног, и Леда инстинктивно вскинула руки, выпустив ящик.

Она упала чуть ниже тропы, на траву и песок. Последний не смягчил падения, помогли только юбки. Левая ладонь звучно ударилась о плотный слой песка, и перед глазами заплясали искры. Леда не закричала только потому, что умудрилась прикусить губу. Правую руку она подмяла под себя, и та тоже пульсировала от боли, но куда менее агрессивно. Ноги, как ни странно, вообще ее не беспокоили, хотя Леда была уверена, что подвернула лодыжку. Она приподняла голову – на воротник и песок пролилось несколько капель темной крови из губы – и перекатилась на спину. Согнула и разогнула правую руку, пытаясь восстановить дыхание, – выдох, выдох, вдох, выдох, рыбки и левиафаны.

В тумане было тихо. Плеск волн не исчез, он шумел в ушах Леды вместе со звоном, но она куда четче слышала удары собственного сердца, отдающиеся в каждом пальце левой руки. Под перчатки попал песок, и стоило снять их, оценить ущерб – пусть это были не самые обычные раны, но прошло не так много времени. Да и что она сделает сейчас, посреди серости и пустоты? В сумке не осталось воды, и Леда сомневалась, что в посылке есть что-то полезное…

Посылка!

Она поднялась и оглянулась – ящик лежал неподалеку. Крышка распахнулась – он оказался не столько ящиком, сколько шкатулкой. Рассмотреть содержимое пока не представлялось возможным. Оставалось надеяться, что Леде не придется ползать тут на коленках и искать то, что из ящика выпало.

Она заправила выбившуюся из косички прядь за ухо, пододвинулась к ящику и начала медленно подниматься.

– Помоги!

Леда вскинулась. Голос словно прозвенел в голове – так он был близко. Она спешно закрыла шкатулку, прижала ее к боку и поднялась. Левая рука горела, и Леда попыталась поднести ее к груди, но помешала новая вспышка боли, такая, что пришлось сощуриться. Хотя погодите… Это ведь…

Впереди что-то вспыхнуло. Не особо далеко, хотя Леда знала, насколько расстояния в тумане могут быть обманчивы: в детстве они частенько ходили в такой густой мгле по пирсу, пока один из близнецов Ваари не ударился головой о доски и…

– …ги!

Голос раздавался оттуда же – со стороны моря. Ведь так?

Снова вспыхнуло что-то яркое, насколько это вообще возможно в тумане, и Леда пошатнулась, поднимаясь окончательно. Сдула со лба прилипшие волосы и несколько песчинок. Провела языком по переставшей кровоточить ранке. Стоит ли кричать в ответ… но что еще делать? Будь у нее с собой ножницы… Конечно, у Леды была только их бледная тень, но руки ломило так сильно…

Об этом варианте она тоже старалась не думать. Не здесь. Не сейчас. Не когда ее левая рука превратилась в сплошную раскаленную боль.

– Эй! – прохрипела она куда-то в сторону вспышки. Голос ее словно тоже припорошило песком – так он скрипел. Сколько она уже бродит в этом тумане?

– Помоги! – отозвались ей.

Леда поспешила вперед, прикидывая, что в ее сумке может сойти за оружие. На всякий случай. Впрочем… если что, она пожертвует ящиком. Пусть даже его доставка успела превратиться в ее святую миссию в доказательство того, что Леда может сделать хоть что-то, довести до конца, не напортачить в процессе…

Крики повторились. Леда прибавила шагу. Она никак не могла понять, детский слышит голос или взрослый, принадлежит ли он мужчине, или женщине, или кому-то еще. Перед глазами плыло, в ушах все еще звенело, но оставить кого-то метаться в здешнем тумане она не могла. А если незнакомец не заблудился, если с ним стряслось что-то похуже… как пройти мимо?

Туман сгущался. Леда продиралась сквозь него, как сквозь цепкие ветви орешника: постоянно казалось, что они хватают ее за одежду. Но это ведь невозможно? В голову полезли старые россказни о таящихся в тумане призраках. Про цепкие когти, гладящие по волосам послушных детей. Про облачные тени великанов, которых дети называли, конечно, Ткачами. Свет стал совсем размытым, словно на глаза навернулись слезы. Серые клочья холодили кожу и забивали легкие. Леда побежала.

– Эй! Как мне…

«…вас найти» умерло на языке. Леда увидела нить.

Она прорезала туман, словно один из тех огненных мечей, с которыми носились любители покрасоваться. Пользы от них было меньше, чем вреда, но выглядели они эффектно, и в Городе-Грозди чуть ли не каждую неделю ловили случайного поджигателя, решившего пощеголять пламенной шпагой или лавовым кинжалом. Поговаривали, что в Фарлоде такие клинки в самом деле существовали, но отличить их от обычной стали на вид было невозможно: тамошние кузнецы, очевидно, думали головой. В здешнюю столицу ни один из таких умельцев не торопился, и потому бордовым мундирам Корпусов приходилось вплотную работать с Утешителями Огня.

Леда предпочла бы, чтобы сейчас перед ней была не нить, а один из таких созданных наспех опасных клинков. Что угодно, только не нить – сияющая золотом и дрожащая на эфемерных ветрах, которые пригнали сюда корабли Ткачей вечность назад. Нить выжигала на темной коже Леды золотистые всполохи. И не было ножниц, чтобы с ней справиться.

Пальцы снова заныли – вспомнили, чем закончилась их последняя встреча с такой нитью. Она была опасна. Все, с чем работали в Цехе, было опасно: Леде повторяли это столько раз, что она слышала слово «опасность» чаще, чем собственное имя. Но это не остановило ее перед походом в Отражение под нижними ветвями, где, как говаривали на улицах, все было вверх тормашками. Там Леда узнала о нитях то, что не рассказывали наверху. Там она научилась смотреть на звезды. Там она научилась вскрывать. И там же она лишилась будущего. Там ее нашли – среди корней, в крови и слезах, и Леда не помнила этого, когда приходили мундиры, не помнила, когда допрашивали мастера, но теперь сцена врезалась ей в голову, словно копье. Ослепила, вернула к ощущению расплавленного металла на коже, к мягким волосам под пальцами, к запахам дерева, железа… и молний. Нити судьбы пахли, подобно молниям, и Леда не должна была этого помнить, но помнила.

Нить сверкала в тумане, будто еще одна застывшая молния, а у Леды не было ножниц. Не было даже неуклюжих перчаток с наклепками, которые лежали запертыми в подсобке вместе с Гобеленом Тысячи Причин, потому что с нитями судьбы никто не связывался. Никто, кроме глупой девчонки, которая стоила Цеховым башням мастера.

Леда прищурилась: на зубах все еще скрипел песок, в висках кололо, но она была почти уверена, что видела эту нить прежде. Чувствовала ее жар. Слышала еле уловимую тональность. Может, если она…

Невозможно, но туман вдруг стал еще холоднее, заколол кожу ледяными иглами, и Леда спешно выдохнула сквозь зубы, послав ворох песчинок в полет. По нити прошла дрожь: она изогнулась, словно хребет испуганного животного, и Леда почти готова была услышать крик. Но вокруг повисла тишина – еще плотнее тумана.

Нить замерцала и потухла. В горле Леды застрял вопль, который она не успела испустить лишь потому, что в тумане поднялась тень.

Леда не видела ее полностью – она и свою-то вытянутую руку с трудом различала, – но тень была большой. Хотя туман искажал расстояния, тень не могла быть никакой другой – Леде, которая возвышалась над большинством людей в своей жизни, пришлось поднять голову и затаить дыхание.

Почти все дети Инезаводи клялись, что видели в тумане тени великанов – далеко на горизонте, стоя на краю скалы, в шторм и ветер. Леда не была одной из таких детей; может, поэтому она и не рвалась верить в Ткачей. Может, поэтому она вообще не рвалась верить. И потому, что держала в руках нить судьбы. Она знала: из любой магической нити можно сделать что-то еще… и для этого не обязательно быть Ткачом.

Она не видела тени полностью, но одно поняла сразу: голос принадлежал не ей. Тень была не только громадной, она была совершенно нечеловеческой. Изогнутой, невозможной и…

Леда уже много лет не слышала резкого шороха поднятых парусов, но все равно узнала его, когда тень распахнула крылья. Голос замолк, и Леда не смела шевельнуться, не смела оторвать взгляд от чудовищной, подернутой туманом тени. Не смела даже вздохнуть. Может, она и в самом деле спала. Может, все это было очередным Цеховым испытанием – что-то про внутренние страхи, прошлое и поиск себя. Может…

Позади тени вспыхнул свет, и на мгновение Леда увидела тонкие мембраны, и темные когти, и…

– Помоги!

Голос раздался вдруг совсем близко – так близко, что Леда безошибочно определила, в какую сторону бежать.

Она замахнулась получше – руки протестующе вспыхнули – и выбросила шкатулку со стрекозиными крыльями куда-то влево, подальше от себя, и от голоса, и от света. Тень повернулась на звук, сверкнула крыльями и исчезла в тумане. А Леда бросилась вперед… и совсем не помнила, как ноги вынесли ее из мглы прямо к морю, над которым, утопая в дымке на изогнутом краю берега, пульсировал маяк.

Глава третья, в которой Леда плывет на свет маяка

Маяк в Инезаводи давно не работал.

Леда знала об этом, потому что лазала в него с друзьями – с теми, кого могла так назвать. Один из близнецов Ваари любил высоту. Леда – не то чтобы очень. Но маяк был таинственным и заброшенным, а главное – возвышался в стороне от города, на одной из скалистых кос, которые словно челюсти вгрызались в песчаный берег.

Легенды говорили, что скалы Инезаводи – в самом деле остатки зубов. Может, зубы эти принадлежали изголодавшимся по земле живым кораблям Ткачей, а может, морскому чудовищу, жившему в одни времена с тем исполином, чьи окаменевшие останки разделили весь континент. Леда сомневалась, что гряда, протянувшаяся с юга на север и с запада на восток, была мифическим гигантом. Не верила она и в байки про морское чудовище. Да и вся история с Ткачами слишком походила на сказки, которые рассказывают не скучающим детям, а взрослым, ищущим успокоения. Для той, что встречала рассветы на вершине Цеховой башни и держала в руках нить судьбы, настоящую и живую, оставившую на ее руках вечное об этом напоминание, Леда слишком небрежно относилась к Ткачам. Некоторые мастера наверняка вздохнули с облегчением, когда она безропотно ушла, забрав свой нехитрый скарб.

Леда считала окружавшие Инезаводь скалы тем, на что они и походили, – горными образованиями, выточенными непогодой и солеными штормами, приливами, отливами. Сейчас они были ее единственным ориентиром, выступали из тумана, словно причудливый остров среди облаков. Они – и проклятый маяк, который не должен был работать, но мерцал неясным светом, вполсилы от прежнего. Но все же сиял.

Время свернулось подобием раковины – из тех, что Леда находила в детстве. Она не оглядывалась, замерла на берегу на долю секунды, а потом ринулась в туманную воду на крики – теперь явственные, совсем человеческие и оттого еще более ужасные. Они резали больнее, чем любые ножницы, звоном застревали в ушах и смешивались с плеском волн.

Леда забыла, какое море соленое. Соленое и холодное: руки обожгло кратким облегчением, а после пробрало до костей. Юбки мешались, волосы лезли в глаза. Леда замерла, хватая ртом воздух, и завела правую руку назад. Сделав глубокий вдох, нырнула: шум тут же сменился донной тишиной, какой она не слышала долгие годы. Столица была громкой; даже в пустынных мастеровых Залах всегда что-то шуршало, тлело, рвалось, кто-то куда-то бежал. Но море было тихим. Оно обняло Леду, словно старый друг. Старый друг с ледяными руками.

Она избавилась от юбки быстро: теперь, когда не нужно было беспокоиться из-за содержимого карманов, это ничего не стоило. Ноющие пальцы отстегнули пуговицы – одна из петель порвалась, но это было Леде только на руку. Она приготовилась вынырнуть и надеялась, что не опоздала… но тишина моря вдруг изменилась.

Что-то скользнуло за ней. Что-то огромное. Что-то, явно не удовлетворившееся чужой посылкой.

Леда подняла голову над волнами – на зубах скрипела теперь еще и соль. Заплетенные в косу волосы липли к шее и воротнику, который стоило бы расстегнуть, но Леда поплыла вперед, снова освобождая разум от лишних мыслей.

Кричал ребенок – Леда почти различала его барахтающийся в клочьях тумана силуэт. Она не позволяла себе думать о гигантской тени, которая скользила за ней: она могла бы отвлечь ее на себя, но что толку, если мальчишка утонет? Леде оставалось только добраться до него первой, а потом… А о «потом» она задумается после.

– Помоги!

Леда услышала это так ясно, словно кричали ей прямо в ухо. То, что она приняла за силуэт, оказалось туманным трюком: она развернулась и увидела ярко-рыжие волосы и бледную кожу совсем в другой стороне.

– Держись! – ответила она прежде, чем подумала, не лучше ли попросить бедолагу помолчать.

– Помо… – Крик оборвался и сменился яростным всплеском.

Леда нырнула.

В темной воде кожа мальчишки сияла, подобно маяку. И что-то тянуло его вниз. Что-то, чего Леда не могла разглядеть.

Она ринулась вперед. Правая рука почти инстинктивно сжалась на воротнике – там, где Леда носила свой последний рубеж обороны. Крошечный и почти бесполезный. Но все же.

Пальцы привычно легли в петли закрытых ножниц – небольшой Цеховой эмблемы, подарка Жоррара, от которого она не ожидала помощи. Леда добралась до бледных ног, которые отчаянно пытались высвободиться, и ударила по дуге, не всматриваясь, – вниз и как можно дальше. Море сотрясло – и вода почти вытолкнула Леду на поверхность. Вместе с испуганным патлатым мальчишкой, который в сером вечернем свете казался призраком.

Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, тяжело дыша: Леда сжимала в руках брошь, а мальчишка вполне уверенно держался на воде – для того, кто совсем недавно звал на помощь. Глаза у него были такие же серые, как день, а в окружении веснушек и белого полотна кожи казались двумя морями.

Леда сглотнула и опустила взгляд. Мальчишка сделал то же и хрипло выдохнул:

– Ты кто такая?

Леда не успела спросить, почему он задал именно этот вопрос. Он словно знал, кто тянул его вниз. Кто преследовал их в воде. Туман и часть темных тяжелых волн пронзила песня.

Самая прекрасная из всех, что когда-либо слышала Леда, – а она ведь бывала на концерте «Морозной Луны» в Нижних Гроздях. Слышала их плач по ушедшему миру, который никто и никогда больше не увидит. Эта песня лилась подобно меду и пронзала, словно стрела. Она понимала Леду. Понимала, как никто и никогда не понимал. Она…

Соленая вода накрыла ее с головой – Леда не успела вздохнуть, и теперь тишина моря больше не походила на объятия. Она была кандалами. Она тянула вниз.

Мальчик остался на поверхности. Мальчик остался, и она… гортань закололо; Леда выдохнула стайку пузырей, которые вихрем расцветили темные воды. Перед глазами начал расползаться туман. Леда еще раз взмахнула бесполезной брошью, попыталась выплыть к ветру, к небу, к… к чему-то еще, что тянуло ее за собой. Манило. Обещало так много.

А потом она опустила взгляд и увидела замершую под ней тень, различимую даже в ониксово-зеленой глубине. Огромную тень с распахнутыми парусами-крыльями.

Море снилось Леде, сколько она себя помнила.

Она могла годами обманывать себя, выходя на вершину Цеховой башни и подставляя лицо солнцу, но даже оно бы не высушило то море, что жило в любом жителе Инезаводи. Они все носили его с собой: кто-то под сердцем, кто-то в голове, а кто-то, как Леда, – в мыслях, над которыми у нее не было контроля.

Море снилось ей и пока она сгорала в костре боли, отводила взгляд от своих израненных рук. Накрывало прохладными волнами и утаскивало боль с каждым новым отливом, стирало кровоточащие раны, оставляя светлые полоски шрамов. Во сне они чуть светились – так же, как оставившая их нить, которая дала отпор.

Ни одна нить судьбы не желает, чтобы до нее дотрагивались. У нее уже есть положенное место в огромном Вселенском полотне. Что будет, если попытаться ее выдернуть? Отрезать? Сплести с чем-то еще? Не потянет ли она за собой и все остальные?

Море снилось Леде и сейчас. Она точно это знала, хоть и не успела поймать этот потрясающий переход: секунду назад что-то тянуло ее вниз, в пучину, а теперь она стоит на берегу, босая, в одном из старых белых платьев, которые оставила в Инезаводи и надеялась больше никогда не увидеть. Тумана не было – только красное, утопающее в море солнце и его рыжие блики на волнах.

Леда прикрыла глаза и вдохнула соленый воздух. Закружилась голова, и она не сразу поняла причину… Ее не мутило. Она просто соскучилась. Соскучилась так, что могла бы приходить сюда каждый вечер, лишь чтобы проводить солнце и свое ускользнувшее будущее. Оно осталось на вершине башен, в глубине их Цехов, в переулках Города-Грозди, у Рыбных алтарей и на Всесветном рынке, под сенью нижних ярусов и ветвей Домдрева.

Ох, Ткачи, если бы она осталась… но она не смогла. И не только потому, что Цеха нависали бы над ней напоминанием, и даже не из-за ошибки, которую она должна была исправить. Леда попыталась сбежать от себя новой к себе старой. Хорошо ли это закончится? И нужно ли ей лишнее напоминание, если она носит его при себе?

– Откуда они?

Леда распахнула глаза и обернулась. Ничего не изменилось. Пляж был пустым, солнце замерло в своем вечном падении – совсем как Леда, но об этом не стоило думать. Рюшки платья колыхались на плечах и обертывались вокруг лодыжек. Леда зарылась пальцами ног в мокрый песок и нахмурилась.

Голос казался знакомым. У нее была отвратительная память на лица и голоса, и это распространялось во всех направлениях: сама Леда могла петь разве что в Рыбном Хоре, псалмы которого состояли в основном из молчания. Но даже при всем при этом голос казался ей знакомым. И слова… слова тоже. Они были не такими, какими она пользовалась большую часть жизни. Она знала это так же точно, как и то, что нет нужды переспрашивать. Голос спрашивал о ее шрамах.

Леда опустила голову. Пряди, выбившиеся из косы, тут же закрыли лицо. Но это не помешало ей увидеть то, на что она старалась лишний раз не смотреть.

Она избегала их все то время, пока лежала в жаркой Цеховой нише: тогда ее сны были полны обжигающего света. Когда повязки наконец сняли, Леда не стала вглядываться в новые узоры на своих ладонях, пальцах и запястьях. Она знала, что они там, чувствовала их не только кожей, не только через боль, но и всем своим существом. Этого было достаточно.

– Я… – Леда открыла рот, но ветер переменился, взметнул ввысь песок и воду и выбил из нее дух.

Пришлось сжать зубы и зажмуриться.

Когда Леда представляла возвращение домой, она не видела моря в своем горле, не видела тумана в своих легких и совершенно точно не видела никаких чудовищ… разве что песок в сапогах. Песок пробирался повсюду. Это было неизбежно. Леда не видела в этом теоретическом будущем мерцания маяка. Не видела мальчишки, сражающегося с волнами.

Стук сердца сравнялся с ритмом песни, которую она перестала слышать, и Леда ринулась вперед. Поднырнула под мальчишку, поплыла в сторону сияющего во мраке маяка. Она старалась не представлять, как громадная тень рассекает за ней туман и волны с легкостью, которая не снилась ни одному кораблю.

Леда упорно плыла, слыша лишь два сплетающихся дыхания и плеск соленых волн. Чувствовала только воющие от натуги мышцы. В какой-то момент мальчишка прекратил быть грузом и начал ей помогать. А потом в подошвы ударился песок, и Леда, подхватив мальчишку под мышки, побежала. Побежала не оглядываясь, потому что знала, чем это обычно заканчивается.

Когда Леда открыла глаза, в них ударил свет – тусклый, какой-то размытый. А потом белые лучи заслонило собой лицо. О стенки ее черепа все еще бились безжалостные волны, и Леде понадобилось некоторое время, чтобы понять – она больше не барахталась в море. И мальчишка тоже.

Он нависал над ней бледной тенью – куда более худой и рыжий, чем она представляла. Туман в самом деле лишил его цвета. Как же в таком случае выглядела она сама?

– Ты… – слова вываливались из нее, словно комки водорослей, которые она старалась выплюнуть. – Как?

Лицо его все еще было в тени, но Леда заметила движение бровей. Вроде бы вполне обнадеживающее.

– Высох, – сказал он так, словно боялся получить плохую оценку, а потом поводил плечами и добавил совсем другим тоном, словно извинялся и в то же время обвинял ее: – Зачем ты это сделала?

Сложнее вопроса он задать бы не смог. Леда попыталась найти хоть одно слово, подходящее ситуации, но зацепилась скорее за тон. Что она сделала не так?

– Очухалась, значит, – раздалось где-то у мальчишки за спиной. Он подпрыгнул и развернулся. – Подожди у двери, Тиль.

Узкие плечи под серой рубашкой – явно с чужого плеча, она висела на нем мешком – приподнялись, словно мальчишка собрался драться за право остаться, но передумал. Опустил плечи, а затем и голову. Обреченно кивнул и побежал во тьму, чтобы вынырнуть в полоске света у каменной арки, которая вела, очевидно, к двери.

Леда приподнялась на локтях и зашипела. Головная боль оказалась меньшей из ее проблем: руки пульсировали, будто она зарыла их в горячий песок и просидела так несколько часов. Она прищурилась: изогнутые стены и сваленные вдоль них мешки превращали полоски света, падающие из высоких маленьких окон, в волнистый полумесяц. Леда приложила руку к камням справа от себя – на них белели вырезанные инициалы и неуклюжие рисунки. Знакомые. Она была внутри маяка.

Леда была внутри маяка, лежала рядом с погасшим камином и с доказательством того, что детство не приснилось ей в кошмарном сне. А под каменной аркой стояла бабушка Лиса.

Леда помнила ее чуть другой – менее согбенной и более черноволосой, с тонкими ручейками седины. Может быть, чуть более бледной: даже в той крохе света, что дарили окна маяка, бабушка Лиса казалась сделанной из побуревшего пергамента и покрытой воском, как те бумажные фигурки, которых было так много на Всесветном рынке. У самой Леды плохо получалось обращаться с бумагой. Она предпочитала разделять, а не складывать. Когда она сообщила об этом одной из торговок фигурками, та засмеялась и достала из-под прилавка собственные ножницы – совсем не похожие на те, что носила с собой Леда. И все же.

– Я бы не назвала это «очухаться», – прошипела Леда сквозь зубы и попыталась улыбнуться. Прикушенная губа отозвалась болью.

Бабушка Лиса вздохнула, расцепила сложенные за спиной руки и подошла поближе. В ней все еще скрывалась та Лиса, какую Леда знала, – только покрытая несколькими слоями времени. В длинных седых волосах, две пряди которых были стянуты на затылке кожаным ремешком, кое-где проглядывала былая темнота, глаза, бывшие когда-то ярко-карими, почти желтыми, загустели до медового, а в яркой одежде прибавилось раковин. За бабушкой Лисой всегда следовала музыка: постукивание десятков панцирей и бусин, шорох заправленных за пояс страниц и легкое поскрипывание костяной лодыжки. Лиса рассказывала о том, как потеряла ее, всем, кто хотел слушать, а иногда и тем, кто не хотел. Иногда за ее ногой охотилось морское чудовище. Иногда она добровольно обменивала ее на умение заглядывать в будущее. Иногда это была комичная байка, а иногда – леденящий душу рассказ о призраках в назидание детям, которые никак не отучатся бегать на опасные скалы.

О последнем бабушка Лиса могла хотя бы не волноваться.

Лиса растянула покрытые белыми точками губы в знающей улыбке, и Леде вдруг стало стыдно.

Первое время она посылала в Инезаводь шпильки – чеканки столицы, прозванные так за изображенные на них шпили и башни Цеха. Не напрямую, через Златогорский банк, здания которого расползлись по всему побережью. Двужильский филиал оповещал Лису об очередной горстке монет, которые Леда получала за быстрый ремонт под ветвями Домдрева; на то, что платили подмастерьям в Цехе, она жила. А вот писем Леда не писала. В Цехе она всегда была занята. Решала очередную невероятную задачу, училась чему-то новому. У нее не было времени думать о том, что она оставила позади. И это ее не оправдывало. Бабушка Лиса не была ничьей бабушкой – и вместе с тем была бабушкой всех детей Инезаводи. Она не хлопотала, подобно наседке, не скупилась на затрещины и порой казалась совсем безучастной, хотя на самом деле чувствовала даже слишком много. Безразличие было ее щитом. Как Леда могла оставить ее в прошлом?

– Ты предсказала, что я никогда не вернусь в Инезаводь, – произнесла Леда, чтобы заглушить поднимающуюся к горлу горячую волну.

Лиса развела руками, и в ее медовых глазах сверкнула хитрая искорка.

– Как по мне, я оказалась права, – ответила она. – Та ты, что сбежала, уже никогда не вернется.

Хитрая Лиса. Как иначе.

Улыбка вдруг сползла с изъеденного морщинами лица, и бабушка опустилась на колени – с такой легкостью, какой Леда в ее возрасте вряд ли сможет похвалиться.

– Как чувствуешь себя?

Взгляд остановился на воротнике Леды, и та неосознанно коснулась его пальцами.

– У тебя там кровь, – продолжила Лиса и приложила ко лбу Леды ладонь, удивительно теплую и шершавую.

Никто так давно не прикасался к ее лбу, что Леда замерла, словно натянутая струна. Лиса, явно почувствовав это – ничто от нее не укрывалось, это уж точно, – тут же убрала руку. Леда опустила взгляд. Провела языком по нижней губе.

– А, – бабушка Лиса закивала. – Подняться сможешь?

Леда кивнула, хотя совсем не была в этом уверена. Обычно она довольно трезво оценивала собственные пределы. Но после подобного заплыва…

Она поднялась, придерживаясь за стену, а потом вскинула голову.

– Как я здесь оказалась?

Лиса взяла ее за руку – бережно, двумя ладонями – и повела к выходу. Леда только теперь вспомнила, что на ней не осталось юбок, только нижние штаны, в которых она осмеливалась рассекать разве что по безлюдным верхним Цехам. Одежда, уже высохшая, но все еще полная соли, неприятно липла к коже. Сейчас бы не помешала горячая ванна. Горячая ванна и море объяснений.

– Подозреваю, – начала Лиса, – что приехала на экипаже. Шпиль у нас так и не поставили: как Порез иссяк, так и надобность отпала. Но ежели ты пришла пешком от самого Двужилья, то думаю предложить тебя в качестве кандидатуры на новую статую.

Леда прошептала про себя: «Новую статую», но не стала переспрашивать.

– Я имею в виду – здесь, на маяке?

Лиса подняла на нее взгляд, и это было странное ощущение. Леда всегда, сколько себя помнила, смотрела на нее снизу вверх. Даже когда в пятнадцать начала прибавлять в росте чуть ли не каждый день.

– А ты не помнишь? Что ж. – Лиса снова перевела взгляд на арку, до которой оставалось пара шагов. – Тогда лучше спроси об этом Тиля.

Тиль. Мальчишка, за которым она бросилась в море и который ее явно невзлюбил. Пытался этого не показывать, но у него плохо получалось. Неужели и саму Леду в детстве было так легко прочитать? От одной мысли хотелось зарыться в песок.

– Спросить Тиля о чем? – Он выглянул из-за арки. Конечно, никуда не ушел и грел уши. Может, Леда когда-то поступила бы так же. Может, она бы поступила так и сейчас.

– Как мы оказались на маяке?

Мальчишка шумно выдохнул – заколыхались тонкие рыжие волосы. Завел руки за спину и принялся покачиваться с носка на пятку. Леда пока не определила, сколько ему лет, но точно могла сказать: что бы ни выпало из его рта в следующую секунду, правдивым это не будет ни на каплю.

– А ты не помнишь? – Он резко остановился и расцепил руки. Выражение его лица явно говорило о том, что Тиль не понимает, как Леда может быть настолько глупой. – Мы сюда прибежали. Ты закинула меня во-о-он на те мешки и рухнула спиной на дверь. Но за нами бы не погнались.

– Неутешительный ответ, – процедила она сквозь зубы.

– Почему? – искренне удивился Тиль. – Мы ведь в порядке.

Леда с новой силой почувствовала, как пульсация в пальцах прокатывается по телу жаркими волнами. Оценила количество песка в своих сапогах и перчатках. А потом вспомнила, как что-то пыталось утянуть их на дно. Ей ведь не показалось?

Может, Тиль прав? И они в самом деле в порядке?

– Погоди, кто бы не погнался?

Леда хотела продолжить расспросы – она должна была удостовериться. Убедиться в том, что ей все это не приснилось. Но тут заговорила бабушка Лиса.

– Тильванус Шторм, – в голосе ее неожиданно прорезалась сталь, – не смей больше тревожить понапрасну туман. Не смей искушать судьбу. Если бы не леди Ритри…

Тилю хватило ума не поднять взгляда. Теперь он в самом деле выглядел виноватым: по бледной коже побежали красные пятна.

«В этом мы с тобой похожи, – подумала Леда. – Стыд горчит, не так ли»

– …если бы не леди Ритри, ты тоже мог бы пропасть.

Глава четвертая, в которой Леду принимают за другую (а потом – за другую другую)

Леду так давно не называли «леди Ритри», что она не сразу поняла финал фразы.

Леди Ритри жила когда-то в Инезаводи в огромном полупустом доме. От леди Ритри ждали поклонов, хорошего поведения и узких плеч. Леди Ритри должна была стать надеждой и опорой семьи. Леди Ритри должна была остаться.

Но Леда уехала. Уехала, почувствовав, что готова променять свое настоящее на будущее. Уехала и никогда об этом не жалела. Наверное. У нее не было времени как следует об этом подумать.

Леда уехала и оставила леди Ритри в доме на краю, заперла комнату и выкинула ключ. Забыла, какой он был формы. Забыла, какая именно это была комната.

Леди Ритри осталась холодной тенью у подножия скал, изрытых кораблями Ткачей. А теперь вдруг скользнула под ноги Леды, которая и так еле на них держалась.

– …пропасть… – выдохнула еле слышно Леда, и призрак леди Ритри тут же растаял в дневном свете.

Бабушка Лиса покрепче сжала ее руку. Леда постаралась не скривиться, но вряд ли преуспела, потому что морщинистые пальцы тут же ослабили хватку.

– И до столицы докатилось наше горе… Ты вернулась в темные времена, – произнесла Лиса, качая головой так, словно этого стоило ожидать. Словно это сказали ей старые потрепанные карты, которые Леда любила разглядывать в детстве.

Висельник, который так широко улыбался, что совсем не пугал, – он будто был уверен, что веревка оборвется. Королева Клинков, широкоплечая и темная, окруженная огнем, – теперь Леда предположила бы, что она из Фарлода, страны пламенных мечей. Буян, Узел Ветров, который страшил и вместе с тем завораживал Леду больше всего, – сцепление когтей и конечностей, море глаз, сияющих в толще воды. Звездные Влюбленные, разделенные корнями и ветвями мирового дерева, замершие в космосе и рычании своих духов. Вездесущая Глотка – конец всего и начало ничего. И Ткачи – пятеро, по одному на каждое чувство. Карты Ткачей были бы самыми неинтересными, если бы не зубастые корабли на волнах позади каждой фигуры.

Леда посмотрела на Тиля, который уже распахнул дверь и убежал вперед по заросшей травой тропинке – прочь из маяка. Он мог быть сколь угодно странным и обижаться за любую глупость, но он был здесь. Не пропал. Пропал где? В море? Как ее родители, о которых она однажды попросту перестала спрашивать? Дядю это слишком расстраивало – но не так, как смерть близких людей. Скорее – как надоевшие вопросы от племянницы, которая свалилась ему на голову, когда он об этом не просил.

– Ты вернулась в темные времена, – повторила Лиса и снова растянула губы в улыбке. – Но я рада, что они прислали именно тебя.

Леда нахмурилась:

– Что?

– Похоже, ты ударилась головой чуть сильнее, чем я думала, Ритри. – Лиса обеспокоенно сдвинула брови, а потом отпустила руки Леды и подняла с пола сумку – и знакомый ящик. – Я нашла твои вещи на пляже. Почистить не успела, конечно… но мундир как новенький. И на значке ни царапины.

Леда забрала вещи – сумка показалась ей куда тяжелее, чем раньше, – и уткнулась взглядом в хрупкие стрекозиные крылья. Если прищуриться, то смазанное имя адресата в самом деле походило на «Леди Ритри». Чуть-чуть. Леда не называла себя так, даже не думала о себе в таком ключе так долго, что совсем упустила эту вероятность.

Похоже, все это время она сражалась со стихией – и кто знает, с чем еще, – чтобы в целости и сохранности донести до города посылку, предназначенную ей самой.

При свете дня гигантская крылатая тень казалась наваждением. И сражение в воде – тоже. Хотя это и сражением-то было не назвать.

Леда мало что знала о травмах головы – на этажах Цеха опасными были вовсе не низкие полки. Да и дверные проемы там были не такими, как в Инезаводи, где Леда частенько задевала их лбом уже в пятнадцать. Ей пришлось пригибаться и когда она заходила в таверну, чувствуя десятки любопытных взглядов. Брошка в виде ножниц оказалась на месте, на окровавленном воротнике, словно Леда и не продевала в нее затянутые в перчатки пальцы и не била невидимого врага наотмашь в толще воды.

Тиль поначалу оглядывался, но потом скрылся из виду, и Леда так и не смогла как следует с ним поговорить. Зато Лиса оказалась полезным источником информации. И теперь, лежа в ванне в одной из комнат «Края света» – единственного в городе заведения, где сдавали комнаты, – Леда пыталась переварить то, что узнала.

Инезаводь не изменилась. Но разве она ожидала чего-то другого?

Дорога в город змеилась вдоль побережья, то приближаясь к морю, то отдаляясь от него. Незаконченный мост, который должен был соединить верхние ярусы города с нижними, все той же неуклюжей громадой нависал над низкими домами: его начали строить, когда из Пореза вытягивали магическое полотно, когда Лиса еще не обзавелась седыми волосами, морщинками и целой толпой следующих за ней детишек. Дорога на скалы, которые чуть дальше от берега сливались с низиной, была далекой и неудобной, и мост задумывался, чтобы облегчить всем жизнь. Вместо этого он стал местом, где плодились истории и призраки. Впрочем, в Инезаводи всегда плодились истории, в том числе о привидениях. Сейчас – тоже.

Говорят, в туманах Инезаводи снова появились темные тени – и не только тени великанов. Лиса скорбно махнула рукой, когда заговорила о Тиле: мальчишка решил стать героем и разобраться во всем сам. И как остановишь его, знающего здесь каждую лазейку, вскрывающего любой замок?

В Инезаводи пропадали люди, и не те, которых бы не хватились, – хотя в таком маленьком городке хватились бы почти любого. А жители вполне известные. Заметные.

Первым пропал младший Ваари. Леда все еще помнила, с каким звуком старший исчез под провалившимися досками пирса. Она не смогла бы забыть это, даже если бы очень захотела. И узнать о том, что теперь пропал и второй, было…

Было. Леда качнула головой и потянулась к кувшину у камина – вода начала остывать. Когда-то Инезаводь отапливалась по последнему слову техники: в стенах каждого дома до сих пор ржавели механизмы, нити магии меж которыми давно износились, порвались и истлели. Некому было их чинить. Нечем было их заменять. Порез привлек множество изобретателей, они торопились укротить дикую магию, настроить ее струны так, чтобы она приносила пользу. Леда могла бы стать одним из них, но вместо этого мокла в ванне и пыталась смириться с мыслью, что Ваари даже не сразу хватились. Подумали – наконец-то уехал из этого тоскливого места и живет теперь где-нибудь на юге, там, где туман не пропитывает кости, а воспоминания не тянут на дно. Но затем пропала Дэси.

Леда толком не помнила ее: Агата Дэси была младше лет на пять и почти все детство провела дома, не выходя за пределы разбитого на вершине скал садика. Верхний ярус Инезаводи был верхним не только географически, дом дяди Леды тоже стоял там вместе с его десятком комнат. Дэси была из семьи, которая потребовала расследования. Из Двужилья отрядили одного из местных бордовых мундиров. Кусок платья Дэси нашли на скалах – там, где прилив затапливал пещеры. И дело закрыли.

Но люди не перестали пропадать. Достаточно часто, чтобы мундиры из Двужилья продолжали приезжать. Недостаточно часто, чтобы они остались. Или чтобы объясняли происходящее чем-то, кроме «несчастных случаев».

Инезаводь была суровым краем. Один неосторожный шаг. Одна любопытная прогулка в шахты. Один неудачный удар головой. Никого из пропавших не нашли. Ни одного из пятерых несчастных за последние пару месяцев. И это было странно даже для такого забытого всеми места.

Пульсация в пальцах постепенно стихала: теплая вода пошла им на пользу. Леда открыла глаза и покосилась на лежащий на кровати бордовый мундир: в свете камина его застежки сияли, словно искры от костра, а значок казался закатным солнцем.

Леди Ритри прислали не просто бордовый мундир. Это был мундир с серебряными пуговицами и черной подкладкой. Мундир Благого Когтя.

Неудивительно, что Лиса приняла Леду за наконец присланного из столицы человека, который должен во всем разобраться. Проследить за нитями (ох!) событий. Может быть, отыскать пропавших – для такого пропитанного серостью городка Инезаводь обладала удивительной тягой к надежде. При этом здесь, увы, здорово не хватало стражей правопорядка. Коготки – их называли народной дружиной – инспектировались людьми из Двужилья. Тюремная камера в Инезаводи была одна – глубоко в шахтах, и по назначению ее в последний раз использовали в те времена, когда корабль Леды еще не пристал в бухту Клинка. Дебоширов и бедолаг, которые решали ограбить соседей, знавших их в лицо, запирали в одном из бесхозных домов на главной улице. Для жилого города Инезаводь слишком походила на город-призрак.

Леда вздохнула и положила голову на край ванны. Благой Корпус Города-Грозди не прислал бы сюда Когтя. Когтей не хватало даже самой столице, на это Леда насмотрелась буквально в первых рядах. Нижние Грозди города были то полем боя, то болотом, то целой вереницей возможностей.

Кто мог прислать ей мундир? Без записки. Без любой зацепки, которая могла бы сказать ей хоть чуточку больше. Лиса уверила ее, что на пляже больше ничего не осталось. Могло ли море утянуть за собой все ответы? Мог ли кто-то попросту ошибиться? Мало ли на свете леди Ритри?

В Инезаводи была только одна. Запертая в доме на верхнем ярусе, а не отмокающая в ванне в «Краю света». Отправитель ошибся. Не стоило ему посылать наделяющий властью мундир призраку.

Леда вылезла из воды, только заметив, что кожа ее начала морщиться. Соль и тьма, казалось, въелись в нее навсегда, и никакая горячая ванна не смогла бы их изгнать. Всему виной были рассказы Лисы. И мундир, конечно, тоже.

А еще эта нить…

Леда вытащила из сумки темно-синюю юбку и рубашку в тон. Брюки остались только серые – в черных Леда прошла по открытому залу таверны на радость всем любопытствующим. В этом не было ничего удивительного, женщины носили штаны постоянно. Бабушка Лиса рассекала по улицам в штанах. Но Леда выделялась всем и сразу: брюками, скрипом дорогих сапог, брошью Цеха, ростом и «Погодите, а это не …?». Последнюю фразу она услышит еще не раз. И не два. Может, даже не несколько десятков.

Она облачилась в чистую – относительно, все-таки сумка провела ночь на пляже – одежду и почувствовала себя лучше. Ее больше не мутило, захотелось даже выбраться в таверну и перекусить. У бордового мундира не было глаз, но Леда все равно чувствовала, с какой укоризной он на нее смотрит.

Она знала, почему ее выгнали из Цеха. Знала, потому что видела свои руки и видела оплавленные ножницы, а теперь еще и помнила жар нити на коже. Но чья это была нить? Кто попросил ее о помощи? И зачем она согласилась?

Эти пробелы могли означать одно: отчасти задуманное ей удалось. Кто-то попросил ее изменить его судьбу, и Леда забыла об этой просьбе. Ведь так? Но почему тогда она почти уверена, что видела эту самую нить вчера у моря на краю ничего, в нескольких мерах от родного городка? Неужели это ее Алетея привела неизвестного сюда? И зачем?

Леда мотнула головой. Для начала стоило поесть. И выпить чего-нибудь горячего: клочья утреннего тумана успели забраться ей под кожу по пути в город.

Бабушка Лиса оставила ей несколько перламутровых раковин, которые Леда после некоторых раздумий стащила с комода и положила в карман юбки. Лиса ничего не делала просто так, хоть и сама не всегда знала, что и почему делает. Такова судьба мелких оракулов: ведать, но при этом не знать. Не то чтобы Леда сильно верила в предсказания: у нитей, конечно, были и начало, и конец, но казалось, отыскать и то и другое практически нереально. Разве что создать.

Леда хлопнула по карману, в глубине души надеясь почувствовать сквозь ткань привычную форму ножниц. Ее ждало разочарование.

Она задержалась у зеркала, висящего справа от двери: мутное, щербатое, покрытое черными мошками, оно все же прекрасно отражало ее состояние. Темные круги под покрасневшими глазами, взъерошенные от влажности волосы, болезненная ореховая кожа, которая казалась в здешнем свете зеленоватой, и ранка на нижней губе. Совсем не представительно. Но Леда ведь не собиралась возвращаться в дом на скале. Ей не перед кем было держаться, кроме самой себя.

Леда открыла дверь и скользнула в коридор.

Бордовый мундир бросил на нее последний укоряющий взгляд.

Леда знала, что вслушиваться в чужие разговоры невежливо, но ничего не могла поделать: лучше уж сосредоточиться на голосах, чем на том, как ноют ее вцепившиеся в ложку пальцы. Да и акустика в таверне была на удивление хорошей. Когда-то под этой крышей закатывали вечеринки и выступали с концертами, а теперь по утрам здесь, очевидно, засиживались местные пьяницы. Не исключено, что они задержались еще с вечера.

– Говорю вам, своими глазами видел! В тумане, такое огромное…

– Да в прошлом году ты уверял, что видел в заливе Кракена, – прошипели ему в ответ и рассмеялись.

Мужчина произнес «Кракен» по-особенному, так, что Леда поняла: он имел в виду один из зубастых кораблей Ткачей, на которых те пустились когда-то в долгий путь по звездным толщам, чтобы однажды причалить сюда.

– Ткачи, мож, мне и привиделись. Но это… крылатое. Тихое. Говорю вам, оно и крадет…

Говорившего одернули. Уголком глаза Леда заметила, как мужчины переглядываются, а потом спиной почувствовала пламя чужих взглядов. Она почти обернулась. Почти переспросила, потому что вчера, кажется, тоже видела в тумане что-то огромное. Что-то нечеловеческое. Что-то крылатое. И…

– Ледаритри!

Голос разнесся по таверне и исчез в одном из углов под самым потолком. Он спугнул залетевшую внутрь чайку, которая тут же отыскала окно и обиженно умахнула обратно в небо. Леда обернулась.

Она специально осталась есть у стойки: это уменьшало риск, что к ней кто-нибудь подсядет. И так больше влезало, как говаривала бабушка Лиса. Лиса была права, конечно, а вот Леда ошиблась: некоторых людей не мог остановить факт, что она демонстративно стояла спиной к дверям, с краю, и тихо уплетала сытную пряную похлебку из моллюсков. Хотя, конечно, причислять Колючку Соль к «некоторым людям» было ошибкой.

Было, еще когда маленькая Леда бегала с ней наперегонки вверх-вниз по дороге на верхний ярус. Было и сейчас, когда Соль приближалась к стойке – неотвратимо, подобно урагану, к которому невозможно приготовиться.

Самым заметным в Соль были волосы: она не стригла их с детства, и они пышными белыми водопадами окутывали ее фигуру. Прежде она частенько плела из них косу и играла с ней, как с цепом: эти крепкие волосы служили верой и правдой в перепалках с местными мальчишками. Стоило привязать к косе что потяжелее, и они рассыпались по ближайшим теням, а Соль с топотом и улюлюканьем проносилась по улицам, собирая все лужи. Она всегда была громкой – чересчур громкой для Инезаводи. И никакой туман не мог ее заглушить.

Леда с удивлением обнаружила, что Соль прибавила в росте. В последний раз они виделись лет в пятнадцать – Соль неуверенно помахала ей, а Леда приложила палец к губам и юркнула в повозку, только что пришедшую из Двужилья. Леда сбегала не столько из дома, сколько из собственной жизни. Она действовала тихо – может, боялась, что сам город найдет способ ее остановить.

Когда-то Соль едва доставала Леде до груди, а теперь могла бы посмотреть ей в глаза на равных, если бы слегка подпрыгнула. Волосы ее стали еще длиннее и, кажется, бледнее: Соль родилась с такими, заранее выцветшими; говорили, что Ткачи просто не придумали ей судьбы. Соль это дико не нравилось: может, потому она и оставляла волосы распущенными, напоминая Мирозданию о том, что оно может записать на ее белом полотне все что угодно. Когда они еще общались, Соль верила. Верила в карты, которые раскладывала бабушка Лиса, верила в песни, которые пели в равнинном храме, и верила в то, что однажды нить ее судьбы заискрит красками. Леда больше не могла проверить, так ли это.

Похоже, вера Соль не пошатнулась и теперь.

– Какими ткацкими тропами ты здесь оказалась?

Соль все еще была громкой. Она казалась сияющим пятном в полутемном, чуть оранжевом от огня помещении. Платье на ней тоже было светлым – из грубой ткани, на вид не особо теплой и легкой. Зато оно шло к ее бронзовой коже и обнимало ее пышные формы как влитое: шили на заказ и наверняка с любовью. Соль, судя по заношенности наряда, относилась к нему так же.

Леда сама не заметила, когда губы ее расползлись в улыбке. Колючка Соль совсем не оправдывала свое прозвище: его дали мальчишки, за которыми она гонялась, размахивая волосами. Но прозвище ей понравилось, стало ее частью, и теперь Леда не могла отделить ее настоящее имя от этого – приросшего намертво, как гриб, от которого вовремя не избавились.

– Сольварай, – сорвалось с губ Леды, и улыбка ее стала еще шире. – Я надеялась, что ты давно отсюда уехала.

Соль приподняла кустистые, тоже светлые, брови и рассмеялась – громко и открыто, как делала и все остальное.

– Ты ведь меня знаешь! – Она запрыгнула на стул рядом и кивнула бармену, но заказывать ничего не стала, а снова обратилась к Леде: – Нет места лучше дома.

Если кто и мог выбраться из Инезаводи раньше Леды, так это только Сольварай Жадар. Ее семья владела фермой у подножия скал, подальше от берега, но Соль была растением без корней, перекати-полем. Ничто во всем свете не могло ее остановить, если Соль на что-то нацеливалась.

Леда всегда представляла ее капитаном воздушного корабля. Или странствующим торговцем. Она не думала, что встретит ее здесь, в Инезаводи, куда вернулась потому, что больше возвращаться было некуда.

Леда поспорила бы, что Инезаводь давно перестала быть домом, но проиграла бы: все вокруг вросло в нее так же крепко, как собственная нить судьбы. Город-Гроздь за все проведенные в нем годы так и не стал для Леды тем же. Она не была перекати-полем, ее корни остались здесь. Запертыми на ключ.

– И зачем ты так? – Соль притворно надула губы. – Только мама называет меня полным именем. И только когда я делаю что-то не так.

Леда прищурилась:

– Глаз за глаз.

Соль снова рассмеялась.

– Только не говори, что ты больше не Ледаритри! Что, столица теперь крадет не только друзей, но и их имена?

Странно, но теперь, когда Лиса уже назвала Леду так, над ее именем будто сломалась печать. Леда оставила Ритри здесь. Она вернулась. Ей следовало этого ожидать.

– Теперь меня зовут просто Ледой. – Она задержала дыхание.

– Тебя зовут, уже хорошо! – просияла Соль и хитро усмехнулась. – Травишься местной похлебкой?

Из-за деревянной двери за стойкой, куда, похоже, совсем недавно исчез бармен, раздалось сопение.

– Ну, Дерек, я не со зла! – Соль повысила голос, хотя это было бессмысленно, ее и так все прекрасно слышали. – Для моллюсков не сезон, остатки же.

Леда опустила взгляд в тарелку – и не заметила, когда та успела опустеть.

– Спасибо, Дерек! – крикнула Леда в сторону кухни, оттолкнулась от стойки и направилась к двери.

Соль, конечно, зашагала следом.

– Воу! – выдохнула она себе под нос и качнула волосами. – Ты еще, что ли, выросла?

– Не теряла времени даром, – пробормотала Леда и по привычке поправила перчатки. После выкрутасов с ложкой пальцы ныли – пришлось схватить ее не так, как учили когда-то на уроках этикета, а как нож, которым готовишься ударить противника.

Взгляд Соль скользнул вниз, и Леда приготовилась к расспросам – в конце концов, прежде она не носила перчаток. Даже когда руки ее мерзли после дня, проведенного на скалах, и…

– Тебя правда прислал Корпус?

Соль задала этот вопрос на едином выдохе, чуть склонившись в сторону Леды, – так, что ее волосы закрыли собой темно-синий рукав. Что-то брякнуло, и Леда разглядела вплетенные в светлые пряди ракушки. Соль не так часто становилась серьезной, но сейчас ее лицо приобрело непривычное выражение – любопытное и в то же время обеспокоенное. Словно она и хотела, и боялась узнать ответ.

Леда вспомнила оставленный на кровати мундир и спрятанные под половицей сбережения: эти прямоугольные пластины, тонкие и легкие, были в ходу в Городе-Грозди, а здесь их встретили с легким недоумением.

Леда не видела Соль несколько лет, не станет ведь она идти на поводу у слухов?..

– Если так, то я… – Соль закусила губу, придержала для Леды дверь и выдохнула уже на улице. – Я всегда готова помочь. Спрашивай, о чем хочешь.

Соль чуть расправила плечи, и Леда не сразу поняла, что должна заметить. А потом увидела крошечный деревянный якорь у ее ключиц.

– Ты – глава дружины?

Соль пожала плечами.

– Кто-то должен был. После того, как папа ушел на покой и решил вплотную заняться фермой… Пецер, конечно, поругался с ним, но мужская сила понужнее, ты ведь знаешь, какие тут вырастают карпы, а работа дружинника ведь довольно безопасная. – Соль нервно рассмеялась. – Была.

В Инезаводи разматывало свои бледные кольца позднее утро: выкатившееся на серый небосклон солнце рассеяло туман, но не изгнало его окончательно. Легкая дымка стелилась над заливом, разрубающим город пополам. «Край света» когда-то назывался «На острие клинка» и был местом встречи для множества старателей, мастеров и механиков, что приезжали сюда из-за Хребта и из-за Хвоста, а порой даже приплывали с островов Сломанного рога. Теперь таверна стала обветшалой тенью величия, слишком большой для такого захолустного городка. Может, поэтому и название сменили. Леда оценила иронию.

Когда они с бабушкой Лисой вошли в город, мысли ее метались, как саблезубы в клетке, и она не заметила ни позеленевших стен, ни пробивающейся сквозь камни на площади травы, ни того, что у безликой статуи в центре не хватает теперь еще и кистей. Никто не знал, кого именно изображал этот монумент: он лишился лица слишком давно. В некоторых книгах сохранились записи о Первом Ткаче; другие утверждали, что это Эдалья-бездноплавательница, та самая, что впервые пересекла Пустынное море. На месте последней Леда никогда бы не остановилась здесь. Впрочем… может, давным-давно это место было куда менее серым.

Город проснулся: по другой стороне улицы спешил куда-то сгорбленный темнокожий мужчина в фартуке. Но как ни странно, больше никого поблизости не было. Город казался вымершим. Выгоревшим на солнце, потемневшим от волн и бледным, словно призрак.

– Когда Ваари пропал… – продолжила Соль, заведя за голову сложенные руки, – мы ведь правда подумали, что он просто уехал. То есть я знала, что он никогда не уедет, потому что… Ну. Ты знаешь. Старшего так и не нашли. И я знала, что Ваари не уедет, но надеялась, что он это сделал. Как ты.

Леда сглотнула.

– Но потом Дэси. И Аташи. И… – Соль вздохнула и посмотрела Леде прямо в глаза – у нее самой они были удивительно голубыми. – Можешь на меня рассчитывать, Ледаритри. Леда.

Может, всему виной было то, что Соль исправилась. Или морской ветер, который наполнил легкие Леды чем-то кроме сожалений об упущенном будущем. Или воспоминание о золотой нити в тумане и кольнувшая в пальцах боль…

Но после, когда Соль рассказала все, что знала, – а знала она не так уж и много, – Леда вернулась в снятую комнату, заколола волосы с помощью подарка Жоррара и подошла к кровати, на которой ее ждал чужой мундир.

Глава пятая, в которой Леда переодевается

Пропавшие люди на первый взгляд казались непримечательными и никак между собой не связанными. Соль рассказала, что у Дэси были разногласия с отцом, что Аташи готовился к ежегодному конкурсу по рыбной ловле и что мистер Кракер был единственным приезжим пропавшим.

– Он интересовался землей, – фыркнула Соль. – Как будто в Незаводь приезжают по своей воле.

Леда не стала подмечать, что именно это она и сделала. В случае с мистером Кракером несколько людей видели, как он исчезает в тумане, – к тому же он оставил все свои вещи.

– Невелик скарб. Кожаная сумка, панталоны и галстуки, пара склянок, увеличительное стекло и множество старых облигационных бумаг. Все забрали мундиры из Двужилья, но осталось точное описание. В моей голове.

– А пятый? Мне говорили, что пропавших было пятеро.

Сольварай поправила волосы и тряхнула ракушками.

– Тиль. Из Штормов. Должен был быть умнее, но…

– Тот самый Тиль, которого я привела утром с маяка? Вместе с Лисой?

Колючка Соль захлопнула рот.

– Ладно, Тиль – потенциально пятый. Он так часто пропадает в этом проклятом тумане, что неудивительно, если… – Соль выдохнула. – Нет, я вовсе не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Негодяй подавил у нас несколько радужных скатов, но дело не в этом. Тиль верит, что в тумане живет чудовище. И пытается с ним подружиться.

– Чудовище, – проговорила Леда.

– Самое легкое объяснение. После несчастных случаев, конечно. И жениха.

– Жениха?

– Ну, – фыркнула Соль. – Это объяснило бы только Агату. И Ваари, если бы она вдруг крутила с ним шашни, но это вряд ли… Ваари такой нелюдимый стал, ему не до девушек. В общем, у Дэси есть жених. Отец не одобрил, конечно. Может, и не зря.

– И что, Когти его не допрашивали?

– Он смог доказать, что не был в Инезаводи в день исчезновения. Но кто знает, как оно все… Мне он не нравится. Агате вроде нравился, но это ведь не показатель. Любовь слепа. Но это куда правдоподобнее чудовища в тумане.

– С которым Тиль пытается… подружиться.

– Потому что тогда оно вернет всех, кого похитило, конечно, а Тиль станет героем. Типичный Шторм.

Леда знала о чудовищах – о тех, что не имели человеческого облика, – не так много. Ревнивый жених был ей куда понятнее.

Конечно, глубоко в Цеховых нишах, дальше даже, чем Гобелен Тысячи Причин, таились истории об ошибках. У каждого магического двора бывали ошибки. У каждого города. У каждого человека. Но все это, как говорили мастера, лишь легенды, устрашение для будущих поколений. Сказки для тех, кто и так верит в Ткачей.

Якобы первое чудовище появилось на свете, потому что кто-то пытался изменить судьбу целого мира. Имена их затерялись во времени, но кости того создания остались и разделили весь континент. Леда не верила в Каменного дракона, хотя, если приглядеться, на карте можно различить и свернутый вокруг бесконечного северного леса хвост, и остатки лап в болотах, и – отчетливее всего – рогатый череп на южной россыпи островов. Но люди издревле занимались подобными упражнениями. Звезды превращались в созвездия, реки обретали зловещие имена, а кошмары – формы.

Леда же называла горы привычными именами, потому что так их называли повсюду, от севера до юга, от болотистых местностей за Хвостом до пепельных полей Фарлода. Большинство считало это доказательством правдивости легенд; Леда – скорее плодом чужого влияния. В Каменного дракона начинали верить там, куда добирались плетеные храмы Ткачей. Мира со Всесветного рынка рассказывала, что в Фарлоде прежде не придавали такого значения горам и что они носили имена простые – вроде Бесконечной Гряды, которая потом, конечно, тоже превратилась в Хребет. На родине Жоррара верили, что Ткачи пришли из-под земли, пересекли огненный океан и принесли с собой звезды. На Самоцветном побережье их путь видели иначе. Но Ткачи были везде… потому что везде были нити. И как еще называть богов, если магия выглядит вот так?

Настоящие же чудовища – те, что не скрывались за топонимами, – были чьими-то ошибками. Древними, если верить книгам. Их давно уже никто не встречал.

Чудовище, которое заманивало людей в туман, могло быть ее ошибкой.

Леда не знала, как спросить у Соль про туман. Вернее, про то, что в нем можно увидеть, кроме великанских теней Ткачей, которые считались благим знамением.

«Не замечали вы чего-нибудь подозрительного? Вроде, ну, не знаю… сияющей нити судьбы? Огромной крылатой тени? Не знаю, что это, не особо вчитывалась в бестиарии, но явно что-то… с другой стороны».

К счастью, Леде не пришлось задавать этот вопрос: Соль откинулась назад, прижалась спиной и затылком к стене таверны, прямо под вывеской – волосы ее снова брякнули ракушками – и вздохнула.

– Люди говорят… – начала она, покачала головой и скрестила руки на груди. – Впрочем, ты ведь знаешь, что любят говорить люди. О призраках. Проклятиях. Чудовищах. – Неверяще хмыкнув, она устремила взгляд вперед, куда-то за статую.

Леда вспомнила протянутые бабушкой Лисой ракушки, юркнула пальцами в карман юбки и сжала их.

– Чудовища… – протянула Соль и снова посерьезнела. – Иногда так легко обвинить в чем-то не соседа, которого знал тысячу лет. Чтобы не говорить потом: «Он всегда казался славным малым».

Леда выпустила ракушки. Будет еще время отдать.

– И что, провели уже храмовники парочку ритуалов изгнания?

Колючка Соль верила, но даже у веры есть пределы. Она снова фыркнула:

– Ты все же не забыла, как в Незаводи делаются дела. Даже Рыбные из Двужилья приезжали. Благословили здесь каждый камень… Промолчали все гимны.

Она пожала плечами. Договаривать не было смысла.

– Ваари… – отрывисто выдохнула Соль.

Ее молчание было наполнено тем, о чем Леда не хотела спрашивать. Но должна была. Должна была хотя бы потому, что уехала.

– Если бы я не натыкалась на него в лавках, я бы подумала, что он давно свалил. Лиса говорит, что он частенько ошивался у маяка. А еще… – Соль понизила голос. – Он искал остатки Пореза.

Она тут же отпрянула от Леды, будто и не произносила этих слов. Словно выдала что-то запретное, хотя что запретного в иссякшем месторождении магии, которое обрекло город на упадок?

– Зачем? – сорвалось с губ Леды, хотя она знала. Знала, зачем старатели возвращаются в пересохшие, изрытые до основания реки в надежде отыскать кем-то просмотренное сокровище.

– Он не говорил с нами. – Соль снова прислонилась к стене. – По крайней мере, об этом. Но он уезжал иногда в Двужилье и возвращался встревоженным. И…

Колючка Соль замялась.

– И?.. – Леда невольно сцепила в замок свои искалеченные пальцы.

– И однажды вернулся с улыбкой. Я думала, что мне показалось, но так оно и было.

Из всех пропавших только у Дэси осталась здесь семья. И это было… это как минимум стоило запомнить. На будущее. На то головокружительное будущее, в котором Леда притворяется Когтем на службе Благого Корпуса и ищет пропавших людей.

Она не задумывалась толком о другом будущем – о том, что украла у самой себя. Леда вернулась в Инезаводь не только потому, что не придумала ничего лучше, ведь так? Не только потому, что ее тянуло сюда что-то куда большее, чем ностальгия. Не только потому, что снившееся ей море уже грозилось выйти из берегов.

Может, ей следовало остаться в Двужилье. Или перемахнуть через Хребет – она давно хотела побывать в торговых городах К’Ланса, стоящих на перепутье тысячи дорог, и на Лисборнских пустошах, и в руинах Сараджа, которые славились тем, что в давние времена там не случилась свадьба, и на Пепельном побережье. И еще в тысяче мест, которые она променяла на Город-Грозди и башни Цеха, на согнутую над механизмами спину, на нити, от которых слезились глаза, и на ножницы, которые наделяли ее ощущением всемогущества. Но искалеченные, бесполезные руки привели ее домой – туда, где сияла в тумане обжегшая их нить. Неспроста. Что-то здесь было не так.

Соль сказала: точно неизвестно, когда пропал Ваари, но именно после первых исчезновений туман начал наглеть, а солнце больше не могло бороться с ним по-настоящему. Леда задумалась. Она смутно помнила день, когда оплавила свои ножницы, но готова была поспорить, что Ваари пропал именно тогда.

Леда могла сколько угодно не верить в Ткачей, но таких совпадений в делах мастеров не случалось. В магических полотнах все было сложено так, как надо, все было почему-то и зачем-то, каждая нить – на своем месте. И если люди в Инезаводи начали пропадать, когда Леда попыталась изменить чью-то судьбу… могла ли она совершить настолько ужасную глупость и потянуться к давно погасшей – мертвой – нити?

Если вмешательство в узор ткани осуждалось негласно (да и провал был почти гарантирован), то это было запрещено и каралось не просто изгнанием. За такое преступление мастера могли наказывать изобретательно и без границ. По башням ходили слухи, что на самом деле Гобелен Тысячи Причин – тюрьма, и соткан он из таких провинившихся судеб. Иные подмастерья клялись, что видели в гобелене еще не угасшие, страдающие нити узников. Леда слухам не верила – не только потому, что это казалось ей слишком жестоким, но и потому, что она надеялась однажды разгадать тайну Гобелена. Мечте ее было не суждено сбыться.

Могла ли Леда попытаться удержать угасающую, умирающую судьбу? Могла ли отыскать давно погасшую? И если да, то почему согласилась?

Леда качнула головой и подняла взгляд. Она ведь не была настолько глупой, так?

Безликая статуя то ли Ткача, то ли бездноплавательницы не ответила ей. Леда глянула на ее отсутствующие кисти и сжала кулаки. Разжала. Стянула перчатку.

Если ты запутал нити, тебе придется их распутать. Тогда и времени на раздумья не останется.

Леда потянулась к подаренным Жорраром ножницам – и волосы темными волнами упали на плечи. Руки все еще немного ныли – то ли от промозглости, то ли от утреннего приключения, – и металл снова обжег их. Но Леда сжала зубы и…

Вот она. Тонкая ниточка, оставленная ее механогом. Вьется вверх, туда, где…

Леда запрокинула голову: с площади неплохо просматривались дома верхнего яруса. В одном из них Леда провела немалую часть жизни, в другом какое-то время жили родственники Агаты Дэси – пока Инезаводь и безнадега не выгнали их подальше от побережья Пустынного моря. Всех, кроме ее отца.

Леда надела перчатку, небрежно заколола волосы и поправила края мундира. Он был ей великоват. А вот в плечах сидел как влитой, но этого стоило ожидать: у Леды были широкие плечи.

Она зашагала по витиеватой улице, пробегающей под мостом и ведущей к равнинам, а затем на скалы. Клочья тумана уже выглядывали из-за каменных крылечек и арок, словно заблудившиеся животные. Инезаводь всегда была краем туманов, но прежде они не задерживались здесь надолго. Теперь в тумане исчезали люди. И Леда… Леда, пожалуй, не хотела, чтобы исчез кто-то еще.

Под мостом было темно и сыро; стены покрывали ракушки, и на долю секунды Леда представила, как море добирается до берега и поднимается все выше, оставляя над водой только верхушку храма и прогулочную часть моста. Но нет, такого, конечно, не случалось даже в самые лютые бури. Люди позаботились о защите магического месторождения и сделали этот город… ну, городом. Готовым ко всему, но навсегда в этой готовности оставленным.

На Леду то и дело поглядывали из окон, но она старалась не обращать на это внимания. К вечеру вся Инезаводь узнает, что вернулась ее блудная дочь. Вернулась побежденной: в здешних местах мундиры могли разве что открыть чуть побольше дверей, но не сердец. Стоило оставить его в таверне, но на верхних ярусах к ней вряд ли отнеслись бы с пониманием, если бы она пришла без приглашения и без предлога. Верхушка Инезаводи запомнила ее как ту еще возмутительницу спокойствия. Бордовый мундир, в тусклом свете солнца поблескивающий застежками, был ее ключом.

Дорога наверх после бесконечных подъемов и спусков Города-Грозди показалась Леде легкой разминкой. Она не так часто покидала башни, но порой любопытство выталкивало ее в Цеховое депо механогов – там были не только пауки, но и длинные сколопендры, чудо техники с сотней скрепляющих их узелков. Бывала Леда и на Всесветном рынке, который раскидывал свои палатки под одним из Южных корней. Не там ли, под сенью Домдрева, познакомилась она с тем, из-за кого лишилась будущего?

Леда шла вверх, и туман поднимался вместе с ней. Цеплялся за сапоги и подол юбки, зарывался в волосы. Если бы Леда была поэтом, она непременно писала бы о нем, как о чем-то живом. Как о последнем дыхании каменного исполина, чей Хребет разделял континент. Но Леда не была поэтом и думала только о том, как неумолимо приближается громада дядиного дома. Дома, что должен был достаться кому-то другому, а не девочке, которая в нем совсем не нуждалась.

Отсюда домишки нижнего яруса, мост и площадь казались конструктором, в котором разочаровались на полпути и бросили несколько блоков в сторонке. Залив в самом деле походил на широкий меч. Или на сложенные лезвия Цеховых ножниц. Рука Леды снова потянулась к карману и сомкнулась на синей ткани юбки. Она скучала по тяжести ножниц. По тонкому, едва уловимому звуку, с которым рвалась магическая нить-струна. По тому, как аккуратно наворачивала нити на приоткрытые лезвия, стараясь их не разрезать: мастера скидывали на подмастерьев большую часть рутинной работы, но Леда не жаловалась. Ей нравилось чувствовать под пальцами звон обещаний. Нравилось даже легкое покалывание, пронзающее кожу, стоит дотронуться до магического полотна Вселенной. Нити для механизмов, обработанные и выдержанные, требовали аккуратности, но были не настолько опасными. Порезы от них не оставались с тобой на всю жизнь.

Сквозь прошлогодний пласт сухой травы уже пробивалась молодая, зеленая. Да, Инезаводь была серой, но не лишенной цвета. Ветер принес с собой тот неопределенный запах весны, который нельзя назвать никак, кроме «свежести». Леда зажмурилась и сделала глубокий вдох.

Дом семьи Астарада – ее дом, ее фамилия, которую она заперла здесь вместе с леди Ритри, вместе со сковывающими платьями, жесткими воротниками и сборниками гимнов, – встретил ее на повороте дороги, почти выпрыгнул из-за склона, который у самого подъема переставал быть пологим. Леда остановилась.

Дом был двухэтажным, как и почти все дома в Инезаводи, но, в отличие от остальных, растянутым вдоль дороги. Широким. И выглядел давным-давно заброшенным. Ряды окон походили на потускневшие глаза, и в стелющихся по земле вихрях дымки дом казался вынырнувшим из морских глубин чудовищем, которое отчаянно нуждалось в глотке воздуха.

Он был меньше, чем Леда помнила, и не только потому, что она успела вырасти, а дом – чуть осесть. Просто тогда, давным-давно, он был для Ледаритри Астарады тюрьмой, а теперь… теперь – всего лишь домом. Не стоило бояться его. И даже если Леда отыщет и нужную комнату, и ключ от нее, леди Ритри не вернется. Ведь она всегда оставалась рядом.

Леда прикрыла глаза, и перед ней заметались тени прошлого: нанятые дядей мастера из далекой столицы. Они рылись в световых коробочках, за отопительными плитами – подтягивали скрытые там нити. Их Леда не видела, как ни щурилась и как ни запрокидывала голову, но движения ножниц ее завораживали: лезвия распахивались и смыкались, когда мастера обрезали износившиеся нити, выписывали в воздухе узоры, завязывая узелок.

Странно было сознавать, что сбежала Леда тоже из-за мастера, которого дядя однажды пригласил в дом. Тот был высоким и каким-то выцветшим: его бледные глаза пронзали Леду, словно иглы. Он обещал сделать ее «идеальной наследницей». А она уже тогда знала, в чем суть этих слов. С нитями судьбами не связывались, но иногда деньги перевешивали. Когда до Леды доходили слухи о подпольных мастерах, она представляла тот бледный, колкий взгляд. Она не стала дожидаться, смогут ли из нее сделать марионетку. И отправилась туда, где сама могла решать свою судьбу.

Каждый следующий шаг давался легче и легче: Леда смотрела на дом своей юности, непривычно печальный, и совсем не жалела, что оставила его.

Вот только она не ожидала увидеть его пустым. Дядя завещал особняк ей – он бы скорее удавился, чем отдал свою собственность городу. Будь в этом смысл, он продал бы дом соседям, но куда бы он дел деньги? Закопал со злости на заднем дворе?

Леда не приезжала в Инезаводь, когда получила письмо о его кончине. Просто не могла. Оно жгло ее карман, а потом – дно тумбочки, но она не бросилась заказывать экипаж до серого городка на побережье.

Ей помог Жоррар. У старого механика имелись удобные связи – паутиной раскинулись по всему городу, сродни тем громадам, что плели пауки на его островной родине. Он свел ее когда-то с проверенными банкирами, и он же помог передать права на особняк тем, кто нуждался в нем куда больше сбежавшей от прошлого девчонки.

Лиса не заговорила о нем сама, и Леде неловко было начинать разговор первой. Но теперь… теперь она обязана была узнать, почему семья Шторм осталась на нижнем ярусе города.

Дом Дэси возвышался над остальными почти у самого края – насколько позволял здравый смысл, конечно. Ветра на скалах были безжалостны, и без магического отопления здесь пришлось бы туго. На верхнем ярусе оно все еще работало, но проблемы начались еще до того, как Леда сошла с корабля в заливе Клинка и впервые увидела своего дядю.

Камни на дороге становились все мельче. У ограды они превратились в дробленую гальку, которая приятно шуршала под ногами. Дверь в особняк Дэси была когда-то ярко-алой, но под напором стихий растеряла свой цвет. С металлического молотка смотрела чудовищная рогатая голова. Леда вздрогнула и прищурилась: кольцо замыкалось коваными крыльями, и она вспомнила утреннюю встречу. Которая ей, похоже, привиделась. Нужно бы разыскать Тиля, но сначала она разберется с Агатой Дэси, у двери которой исчезала тонкая ниточка ее самодельного механога.

Леда оправила мундир и сглотнула. Раньше она смогла бы поддеть мизинцем край оборванной магической нити под молотком и все починить: в таком большом доме стук должен был оповещать хозяина о гостях, в каком бы уголке тот ни находился, а для этого без магии не обойтись. Сейчас Леда могла только снова пожалеть о том, что решилась сюда подняться. Может, разумнее было еще раз поговорить с Лисой: Леда наверняка пропустила какие-то важные детали. Но не успела она развернуться, как дверь приоткрылась и из темного проема вывалился человек.

Леда не была готова к такому повороту событий, но все же смогла удержаться, сделав шаг назад. Неизвестного она поймала, приподняв руки, и он повис на ней, словно марионетка, которой обрубили нити. Из легких Леды выбило весь воздух, и она смогла только чуть опустить взгляд. Темная шевелюра. Синий камзол. Светлые туфли, совсем не подходящие для здешних дорог.

1.Побежалость – тонкая окисная пленка, которая в результате термической обработки металла или минералов образуется на поверхности и окрашивает ее в радужные цвета. Прим. ред.

Бесплатный фрагмент закончился.