Читать книгу: «Лицо»

Разлитый кофе на клавиатуре, что б его, и главное, что быстро протереть её можно, но вот меж кнопок вытравить эту влагу… Марина трясла клавиатурой вниз под жесткий дэтх в наушниках, пока на экране мелькали черно-белые монстры. В смотровую влетел начальник.

– Что у тебя творится?!!!!

– Кофе! Я испугалась и …. – орала она, перекрывая гроул.

Он кинулся и нажал на красную кнопку. Сон закончился. Где-то на другом конце планеты облегченно проснулся один из сновидцев. Марина пристыженно сняла наушники.

– Кошмары на первом месте, сколько раз повторять, – ворчал начальник. – Клавиатуру новую закажем, а вот сон ты уже не переделаешь.

– Да, капитан, – кивнула Марина.

– И не спи на работе. А то не проснешься, – захохотал зловеще начальник и скрылся в темноте.

Она осталась сидеть, сгорбившись над свежим снимком из принтера. Сон номер 17981. Бережно разместила его на доске и вернулась к стенду. Кофе выдавался один раз за ночь, и, несмотря на её бесконечную усталость из-за ночных смен, она не могла получить больше. Нажала зеленую кнопку —запустила сон для какого-то мексиканца. Серьезно? Сальса, чипотле? Ох, это затянется надолго. Марина открыла ящик и достала заветный подарок —несколько нелегальных пакетиков 3в1, которые она могла заваривать втайне. Сегодня ей нужна была двойная доза.

– Здравствуйте, я по талону, – раздался мужской голос.

– Да что б тебя! – она поднялась над ящиком и больно ударилась головой об стол. Кофе из надорванного пакетика рассыпался по полу.

– Простите, я подниму…

– Кофе поднимешь? – разозлилась она. На уровне её глаз появились странные пшенично-тигриные глаза. – Что у тебя?

– Талон.

С экрана послышались крики ужаса. На мексиканца нападал огромный кактус с наколотыми на иглы человеческими глазами.

– Секунду.

Она уставилась в монитор, шепча под нос инструкцию. Правую руку подвела к красной кнопке. Мексиканец выл от ужаса и пытался зачем-то закопаться в песок пустыни, который не обжигал его руки во сне. Марина занесла левую руку над синей кнопкой – после нажатия песок стал жечь кожу, как соус чипотле. Затем она, как дирижер безумного оркестра, мгновенно нажала красную кнопку. Сон закончился. Принтер услужливо напечатал 17982.

– Видал, как красиво? Эх, это определенно было хорошо, – она растянулась в кресле, каждым позвонком чувствуя, что не выспалась. – Итак, что мы ищем?

Незнакомец протянул ей талон. Он был в осеннем черном пальто до пола, что могло напугать. Таких часто запускали в сны, чтобы они преследовали сновидцев без лица, развернувшись к героям затылком. Он был босой. Он был с бледными и пестрыми, как жирный фарш, руками. И его бледные руки тянули к ней неприятно свежий талон. Неприятный, потому что от добровольцев на кошмары не жди хорошего. Они шли на страх, чтобы решить ещё более ужасающую задачу. Они готовы были страдать ради цели. И она ни разу не отрабатывала талон так, чтобы после общения с добровольцами не оставалось странного долгого сосущего ощущения в животе.

– Я не знаю, – развел он руками в стороны. – Это было настолько больно, что я решил забыть. Но сейчас я понимаю, что мне очень-очень нужно это вспомнить. Несмотря ни на что.

– Приметы, зацепки? Мне нужно на что-то настраивать базу, – Марина вертела в руках талон, чтобы размять девственную бумагу, и это нервное шуршание успокаивало её интуицию.

– Я не знаю. Меня зовут Виктор, – он грустно улыбнулся.

– Хорошо, – вздохнула она. – Ты готов к тому, что будет страшно и тебя могут убить?

– Ну… Это же во сне? – он слишком долго улыбался.

– Если тебя убьют вот так, – она кивнула в сторону снимка с мексиканцем. – То ты должен будешь отрабатывать смены. Как я.

– Что это значит?

– Ты засыпаешь, но просыпаешься в смотровой. Кнопки, рычаги, талоны. Никаких интересных снов. Просто работа на администрацию. Ты никогда не узнаешь об этом в реальной жизни и не сможешь вспомнить, что происходило здесь.

– А что это за место? – он огляделся. О да, Виктор явно был не из любопытных, как будто бы на его плечах была такая тяжесть, что шея закостенела навсегда. Он прожил жизнь в иллюзиях, редкий клиент для её смотровой.

– Слишком много вопросов, – Марина теряла терпение. Ей и так нужно было нагнать количество номерков за смену, а талон задерживал её.

– Как тебя убили? – как будто не понял её Виктор.

– Это был огромный клоун.

– Мерзость.

– Да, – она кивнула. Затем она отодвинула стул рядом с собой. – Садись.

Виктор снял пальто. Вешалки не было. Под его пальто – синяя клетчатая рубашка, бежевые брюки. Одежда самого обычного мужчины. Только ноги голые, признак мучительного засыпания. Люди без обуви перед сном пробуют всё, от тяжелого одеяла до бальзама с валерианой, и всё равно во сне они бегают босиком. Виктор сложил пальто на спинку стула. Затем сел. Он не расслабился, а сидел с прямой спиной. Видно, что в первый раз. Марина надела наушники.

– А если у меня будут вопросы? – он смотрел на неё из под густых бровей. Вопросы, вопросы… Сколько же возни с этими талонами.

– Вопросов не будет – ты либо проснешься, либо нет. Поехали? – она не слушала его уже, поддаваясь музыке любимых корпсов.

Марина знала, что с ним ничего страшного для обычных людей не случится. Она нажала зеленую кнопку. Экран вспыхнул. Виктор обмяк на стуле, резко ударившись позвоночником о спинку. Его язык высунулся, как огромная синяя гусеница, а глаза закатились белками вверх. Не самая удобная поза для глубокого сна, но Марина была твердо уверена – их поиски не затянутся надолго. Она уже занесла обе руки над синей и красной кнопками. Не мигая, она смотрела на экран.

На экране к массажному столу была прикручена жесткими кожаными ремнями молодая девушка. Она испуганно смотрела на врача, что выбирал скальпель в углу кабинета. Врач в окровавленном халате обернулся. Девушка не могла разглядеть его лицо. Что видел сновидец, то видела и Марина. Она завороженно смотрела на это зловещее мутное пятно вместо головы, занимающее полэкрана. Остальные предметы в кабинете были острыми и четкими. Белые стены, металлический столик, массажный стол, прикованная девушка тоже была четкой. Но где же Виктор?

– Я мужчина, – вдруг сказала девушка. – Оставьте меня в покое.

– Мы пересадим тебе душу, – раззявил замшелый рот без зубов опытный врач. – Ты ничего не почувствуешь.

– Мне страшно, – грустно ответила девушка.

Она плакала. Началась операция. Врач водил в воздухе скальпелем, словно играл на арфе. Девушка спокойно лежала на столе. Марина скучала, жалела о кофе. Виктор рядом перевернулся на другой бок и втянул синий язык. Он показался ей симпатичным, когда спит на левом боку.

Прошло несколько минут. Марина нажала синюю кнопку – сон не изменился. Она нажала ещё раз – ничего не произошло. Заело? Может, она пролила напиток и на пульт тоже? Ещё раз. Ещё. Ещё. Врач рисовал пируэты руками. По щеке девушки катилась прозрачная слеза. По белым стенам кабинета потекла кровь тонкой, едва заметной струйкой. Ни врач, ни девушка, ни спящий Виктор не изменились в лице. Кровь не успела дотечь до пола – высохла.

– Да что ж такое-то! – взрычала Марина и ударила кулаком по синей кнопке. Девушка закричала. Врач воздвиг руки к небесам и произнес заклинание на немецком.

– Я ничего не помню! – вопила подопытная. – Я ничего не помню о своей жизни!

– Да, да, да! – гладил её по голове врач. – Теперь у тебя нет воспоминаний о прошлой жизни, а есть совершенно иная жизнь женщины с другой точки планеты. И детство, и любовь, и вся жизнь совсем другая, о как тебе повезло, юная дева! Ты познаешь жизнь через разум взрослого мужчины, но будешь юна и чиста и молода!

– Я помню… Я помню себя… Мне двенадцать лет, я живу в маленькой французской деревне, папа и мама, брат и собака, мы печем крендели с корицей, масло, свежий снег, Рождество, что-то упало, я разбила мятный сироп, собака, это щенок, это маленький щеночек…

Она не переставала рыдать. Слезы гроздьями катились по девичьим щекам, потому что она не узнавала себя в этом теле. Воспоминания, такие теплые и хрупкие, детские, ранимые и особенные для юной девичьей души, оборачивались ужасом для мужчины, кто никогда не чувствовал подобного. Для мужчины, которому французская деревня, мятный сироп и щенок представлялись театральной декорацией, бездушной и далекой, не имеющей ровно никакого значения.

– Я хочу жить… – капризничала подопытная. Врач разозлился и поднял скальпель. Сияющий свет, отраженный от лезвия, рассек щеку девушки пополам. Она замерла в ужасе. Врач резким движением уронил скальпель в сердце, но Марина вовремя нажала на красную кнопку. Ещё доля секунды, и уже завтра Марина с Виктором работали бы в соседних смотровых.

– Я хочу жить, – вскричал Виктор и резко вскочил в кресле. Его спина выпрямилась. Желтые тигриные глаза широко смотрели на экран. Принтер пожамкал бумагой и выдал #0. Сны по талонам не влияют на суточную норму.

– Что это было? – он смотрел на Марину, будто бы она могла что-то знать.

– Откуда мне знать, – Марина пожала плечами. – Вероятно, старикан хотел заменить тебе душу.

– Я будто бы помнил всю жизнь, но другого человека, – Виктор запустил руку в волосы. Он выглядел растерянным. Он явно искал привычную залысину на макушке и был рад найти её.

– Да-да, рождество, мама-папа, щеночки… Неплохая жизнь, не находишь?

– Но я люблю Москву, – он вернул голос и ясность взгляда. – И я благодарен за мою жизнь.

Марина родилась и выросла в Москве. Значит, он её земляк. Или приехал? Ведь нельзя искренне любить мегаполис! Он может быть удобным, комфортным, быстрым или дарующим, но чтобы любить… Ах, он блаженный, он же благодарен за жизнь. Она кисло улыбнулась в ответ, передразнивая его улыбку.

– Нашел, что искал? – ей явно не терпелось освободить его кресло.

– Нет. Это был просто кошмар, – он замотал головой. – Давай следующий.

– Ну если для тебя быть «не москвичом» – кошмар… – Марина хохотнула. Она нажала на зеленую кнопку. – Погнали.

Виктор обмяк, но расположился уже удобней. Как дети, что засыпают на кресле в очереди. Он поджал ноги под себя, уткнулся носом в колени и мирно дремал. Марина хотела было подоткнуть ему пальто, чтобы у Виктора не выпадали из кресла руки, но остановилась. Ей не следовало проявлять заботу о тех, кто приходит с талоном. Виктор будет жить, как ему вздумается, раз его московская жизнь настолько прекрасная.

Марина фыркнула. Его руки из холодного бело-розового фарша всё же требовали заботы. Руки не виноваты в том, что кто-то благодарен за жизнь. Марина накрыла его руки фалдами пальто. Виктор сладко спал.

Экран дрожал сине-сизым маревом. По нему, раскачиваясь из стороны в сторону, словно гигантский маятник на длинном шесте, уходящем в самую сердцевину мироздания, двигалась каравелла. Таких кораблей уже давно не видел живой человек: они пропадали на дне, истекая перцем и специями, золотом и какао. Теперь этот призрачный корабль качался в пустом, ледяном космосе – медленно, ритмично: туда-сюда, туда-сюда. Марине он напомнил старый советский аттракцион, где в конце всегда наступал момент свободного падения и живот сводило от первобытного ужаса. Она поймала себя на том, что не может отвести взгляд.

На палубе мелькнул призрак. Или… нет, это точно был он. Полупрозрачный, грязный, давно немытый пират – таким он и остался после смерти: уставшим, изъеденным солью, надломленным. Щёки запали от цинги; одежда висела лохмотьями, пропитанная перцем, какао и морской гнилью. Он криво ухмылялся космической волне, что толкала корабль из стороны в сторону, и, шатаясь, всё же двигался вперед.

И вот – поклонился. Приветствие Виктору.

Виктор стоял на палубе, окутанный сизой дымкой, но на фоне кошмара выглядел поразительно живым. Его щеки разгорались румянцем, а в тигриных глазах отражался блеск созвездий. Он сдвинул косматые брови и приказал:

– Веди, капитан.

Пират послушно, немой от космической пыли, повел Виктора в каюты. Мимо проплывал неспешный Сатурн, игриво вращая кольцами, но внимание Виктора явно привлекал не космос. Он еле-еле держался на палубе, будто бы невесомость можно было контролировать силой мысли. Он шептал под нос, что должен держаться, и направлял тело вдоль щербатых досок. Шаг за шагом они продвигались к трюму. Но вот пират открыл люк; Виктор скользнул внутрь. Сатурн остался ни с чем.

Внутри было темно и сухо. Сухо так, как бывает лишь в потустороннем мире. Мглистый запах давал в ноздри, впитывался в подкрылки носа, а затем растворялся где-то около глаз сладковатым запахом плоти.

Виктор шел за пиратом, который точно знал, куда ведет их обоих. В дверях кают врезанные решетки показывали черно-белое кино: в одной – сумасшедший бился о стены; в другой – безглазый матрос привечал двух красавиц и поил их наливкой из черепов. За одной дверью Виктору вдруг почудилось нечто, отчаянно нужное ему – но видение исчезло раньше, чем он успел открыть рот.

Ниже, на втором ярусе трюма, было ещё темнее. Здесь жили привидения. Они плавали парами в замедленном, чарующем вальсе, расходясь в стороны, чтобы Виктор проходил сквозь них. Он ничего не чувствовал, но призраки, когда их касался человек, блаженно улыбались.

– Что с ними происходит? – спросил Виктор.

– Воспоминания, сэр, – ответил пират… и вдруг обратился в порутчика со шпагой и шальными намерениями.

Порутчик был смешлив, усат, задирист. Виктор ускорил шаг, но каблуки его нового проводника отбивали неодобрение.

– А знаете ли вы-с, сэр, зачем явились сюда? – недобро вертел усы его компаньон.

– Я не знаю, – ответил Виктор. – Меня обещали отвести.

– Дык вы что ж это, сэр, – вдруг остановился порутчик. – Потерянный-с?

Призраки замерли. Ровным строем, без промедления, они развернулись к нему лицами с белёсыми, снежными глазами, полупрозрачными, поддутыми и, разумеется, бездушными, как сама темнота.

– Так и вы все потерянные, разве нет? – удивился Виктор. – Поэтому я и здесь. Я ищу то, что потерялось.

Писк комара превратился в хор хохочущих гиен, а затем в барабанных перепонках шгрябнуло, разверзглось да зажморилось, да заколдобило по ушам и даже в гортани. Призраки выли хором, как могут выть только закопанные без отпевания да те, на чьи могилы давно перестали ходить. Порутчик рухнул на пол и обратился змеей. Полз он на Виктора с явным намерением выкусить из него мясной сувенир. Виктор сначала пятился, но быстро перешёл на бег.

– И куда же ты? В космос полетишь?! – хохотали призраки, звеня как органные трубы.

– А то верно, – пробормотал Виктор, не меняясь в лице, и резко сменил направление.

Он побежал сквозь привидения.

Прыгнул над порутчиком-аспидом. Тот зашипел с явным неудовольствием.

Призраки, через которых проходил Виктор, растворялись в темноте. Остальные не поспевали за ним, и их засасывала бесконечная, пыльная тьма старого испанского корабля, груженного дарами Новой Земли.

Запах… перца чили. Виктор был близко к цели. Он чувствовал соленый и пряный вкус на губах, он пил кокосовое молоко с ласковых женских ладоней, он вкушал хлеб с дымной глиняной тарелки…

Ещё шаг – и он выкрикнет то слово. Главное слово. То самое, ради которого он прошёл сквозь призраков прошлого.

Ещё миг…

Дверь открылась.

Виктор вылетел в открытый космос, не успев зацепиться за косяк.

Космическая пыль мгновенно забила лёгкие.

Глаза обожгло.

Руки сдавили тысячи каменных игл.

Кожа начала отекать.

Он умирал.

Больно.

Неизбежно.

Призраки, что успели за ним, зависли в проеме и злорадно скалились.

Виктор попробовал «выплыть» обратно на корабль, но дверь захлопнулась. Смерть была неизбежна, и он надеялся лишь на то, что сознание покинет его раньше, чем тело сдастся… Но чья-то зловещая рука, хозяйка этого безумия, вырвала его из сна.

– Просыпайся, – сказала Марина, убирая руку от красной кнопки.

– Я почти умер… – хриплый после мучительного сна голос плохо слушался Виктора.

– Это сон. Всего лишь сон внутри сна. Завтра ты проснешься и ничего не вспомнишь.

Марина вращала какие-то винты на панели, регулируя непонятные параметры. Если она сумеет угадать его слабые места – детские страхи, забытые воспоминания, эмоциональные зацепки – их работа пойдет быстрее. Гораздо быстрее.

– А ты… не будешь помнить? – Виктор внимательно следил за её руками.

– Нет. Если я сдаю все талоны и номерки, я не помню свои сны, – пробормотала она. Марина говорила так, будто забыла, что он сидит рядом. – И поверь, никто бы не захотел помнить мою работу. Видеть столько мерзости – только подумай. Это у тебя кошмары яркие, а большинство людей трясутся лишь от того, что снова видят себя голыми в школе. Знаешь, сколько тел я пересмотрела? Да я бегу каждую смену, чтобы всё сдать и забыть, как страшный сон. Я никогда… никогда-никогда не хочу обнуляться.

Он наклонился и поцеловал её.

Слишком легко. Слишком мягко для человека, который должен был сначала подумать, подняться, наклониться, прочитать её взгляд, решить, уместно ли это. Но он просто поцеловал – будто они были знакомы тысячу лет.

Марина замерла в свете его пшенично-тигриных фар.

– Если я ничего не буду помнить, – сказал Виктор спокойно. – мне не будет стыдно.

– Но я-то буду, – Марина злилась на себя за то, что не злится на него.

– Черт. Виноват.

Они помолчали.

Кофе Марине больше не был нужен – она явно пришла в себя. Она повертела ещё пару винтов и бессильно опустила руки.

– Мне нужно что-то конкретное: место, время, предмет. Я не могу всю ночь перебирать тебе сны.

– Этого нет, – тихо сказал Виктор.

– Ладно… Тогда ассоциации с тем, что мы ищем? – по голосу казалось, что она с трудом удержалась, чтобы не ущипнуть его.

– Боль. Страх. И одиночество.

– Что-нибудь ещё?

– Ландыши. Холодные, заснеженные ландыши. Запах белых цветов. Тогда в приют принесли ландыши… и меня. – Виктор говорил так, будто впал в транс и вспоминал то, чего никогда не знал. Его отдаленный речитатив отражался от экрана с застывшим кораблем и испуганной предсмертной копией Виктора.

– Стоп, – Марина резко подняла голову. – Приют?

– Меня нашли на пороге монастыря, да. Мне сложно вспомнить, я был младенцем, но в памяти иногда всплывают белые холодные стены, ландыши и лицо… Я не могу вспомнить это лицо.

– Уже лучше. Так… так… Вот этот попробуем.

Она нажала несколько кнопок, провернула винты.

На мгновение Марина оглянулась на стену с фотокарточками – коллекцией снов, которые она собирала «для вдохновения». Среди них было много одинаковых кошмаров, но отдельной рамки заслужил её любимый сон: дом, в который всегда возвращались покинутые дети.

Марина подняла руку над зеленой кнопкой.

– Готов? – спросила она серьезно.

Виктор не успел кивнуть – и провалился в сон.

На экране – лишь темнота. Марина не могла ощущать за него ни запахов, ни прикосновений; оставалось только ждать и надеяться, что ему действительно что-то снится.

Виктор лежал в позе младенца. В спину упиралось что-то холодное и шершавое. Камень. Он дышал влажной плесенью. Расправить руки было невозможно: с обеих сторон – камень. Похоже, он лежал в каменном гробу. И должен был выбраться.

Снаружи раздался душераздирающий крик, как будто бы кого-то пытали. Нужно было торопиться. Он не знал, безопасно ли вылезать из его вынужденного укрытия, но он дал обещание вытерпеть любую боль.

Плита поддавалась плохо. Значит, силы в этом сне у него человеческие. Он ободрал ногти. Чувствовал, как в мякоть ладоней впивается холодный острый камень. Упор на спину, подтолкнуть коленом. В узкую щель меж плит пробился солнечный свет. Свету мешал плющ, обвивший склеп. Виктор расшатал плиту, и она грохнулась на пол.

Он почему-то не встал, но едва слышно выполз, спрятался за гробом и судорожно ощупал ноги. Вокруг вился ползучий плющ; стены украшали терновник и высохшие стебли розовых кустов. Камень – белый, почти как на полотнах Боттичелли. Мрачный романтизм сна разрушали крики и звуки погони.

В проеме стрельчатой арки мелькнул бегущий человек, за ним гналась огромная фигура. Виктор не разглядел чудовище, но кожей ощутил опасность. Он не мог оставаться на месте, иначе его бы нашли.

Запустил руку в каменный гроб.

Рука нащупала шприц.

Виктор из сна уже давно жил в этом заброшенном замке, оттого твердо знал, что делать – и Виктор-сновидец не сопротивлялся.

Вставил шприц в мышцу, нажал на поршень.

Зеленоватая мутная жидкость заструилась по венам.

Виктор чувствовал странный привкус на языке, будто бы поел жуков. Его глаза стали лучше видеть, но только растения. Стены и пробегающие мимо фигуры слились в мутное пятно. Он бык, зеленый токсичный бык. Он выпьет боль, выпьет свою боль до конца. Виктор вскочил и побежал. Ему нужно было бежать. Коррида началась.

Он бросился вперед. Сзади гнались тени зверей, воняющих псиной.

Так пахли вольеры московского зоопарка… когда они ходили туда группой……..

.... Кого?

…….. Кто были эти люди рядом с ним?

Бык,… огромный бык,… зверь, побег, нужно было непременно бежать…..

Виктор захлебывался, изо рта летела пена. Вонь всё ближе. Споткнулся человек – его не спасти. Виктор перепрыгнул через другого сновидца. Чудовища настигли павшего. Свинячий визг наполнил стены, отражался от потолка и пола.

Теперь Виктор понял, почему видел только растения: цветы не отражали звук. В мире, полном криков, лишь они не возвращали боль. Они помогали ему бежать, не оглядываясь на чудовищный пир.

Не смотри. Не смотри.

Он повторял это, чтобы не встречаться глазами с теми, кто только-только вылез из могильных плит. Они не знали про шприцы. Их уже не спасти.

Виктор бежал, как вдруг его свобода исчезла. Он остановился и всё-таки посмотрел. Он увидел в проеме лицо. Единственный цветок в мрачном замке. Белый ландыш в угольном снегу. Чудовища приближались. Усилием воли Виктор оторвал взгляд от лунного лица и побежал дальше.

Тупик.

Белая стена, увитая плющом.

За спиной – хрип, лай, горячее зловоние.

Он медленно обернулся.

Две огромные твари – помесь овчарки с медведем, прямоходящие, с руками приматов, в набедренных повязках из гниющей ткани – возвышались над ним, касаясь его спины гирляндами из слюней.

Яд больше не действовал.

Виктор видел мир ясно.

Преддверие смерти стало привычным к третьему сну – но он всё же хотел ещё раз увидеть то лицо… Чудовище сделало шаг.

Он рыдал в кресле. Марина смотрела на него с ужасом – как будто красной кнопкой не спасла, а обрекла его. Виктор не стеснялся слёз: он был измучен, зол, обезоружен.

– Я ничего не успел увидеть. Но там… было что-то важное, – прошептал он. С такой горечью говорят только после долгой ссоры с тем, кого любят.

Он поднял глаза на экран.

За плечами двух монстров оказалась та самая комната, в которой стояла хрупкая женщина в белом платье и с невероятно красивыми оленьими глазами цвета осенней листвы. Её мягкие локоны обнимали лицо. Укутанная копной волос, она смотрела прямо в камеру, мягко и с любовью, и в её глазах читалась светлая грусть.

– Вот она! – Виктор едва не прыгнул к экрану.

Марина приблизила изображение.

– Она… да. Вижу её. Подожди…

Он долго смотрел на её лицо. И тихо плакал.

– Мама… – сказал он наконец.

Марина отвернулась, чтобы не мешать. Но её мучил один вопрос:

– Но ты ведь ничего не будешь помнить… – то ли спросила, то ли напомнила.

– Знаю, – он кивнул. – Но я буду чувствовать, что она была рядом.

Вдруг экран прорезала молния. Кадры мигали, как старая плёнка, и пропали. Наступила тьма.

– Что?! Куда?! Верни! – Виктор вскочил, заламывая руки.

– Я ничего не делала! – оправдывалась Марина. – Смотри!

На экран вернулась та самая женщина, вовсе не белая, а желтая и цветущая в лучах летнего солнца. Она смеялась и качала на руках младенца. Она была счастлива.

– Первый раз такое вижу… Это ты? – Марина не верила своим глазам.

Виктор молчал. Он смотрел на экран, будто хотел навсегда запечатать его в памяти. Но вспомнив, что никогда больше не сможет увидеть её лицо, отвернулся и резко вышел.

Принтер услужливо выплюнул чек: «Подтвердите завершение талона, чтобы вернуться к отработке снов по номерам».

Чек остался в принтере.

***

Загребая рваными кроссовками московские лужи, Марина брела по улице. Она чувствовала, что её сновидец где-то рядом.

И действительно – у памятника Пушкину стоял чудак в длинном пальто и улыбался небу. Капли дождя падали на его лицо.

– Хороший день? – спросила она.

– Да, – ответил Виктор. – Я сегодня счастлив… но не понимаю почему.

Марина встала на цыпочки и поцеловала его в подбородок. Он был шокирован, но не отстранился. Судя по излому его лба, он тщетно пытался вспомнить, почему её голос, её руки, запах кофе у губ и эта горькая полуулыбка кажутся ему родными.

– Я обнулила твой талон, – сказала Марина. – И знаю, где её искать.

Она провернулась на пятках и растворилась в вечернем мраке.

Виктор проводил её взглядом. Он не нашёл разумного объяснения ни странной легкости в груди, ни необъяснимой радости, но благодарил вслух – кого угодно, Вселенную, случай – за этот чудной, прекрасный день.

Он ждал следующей ночи.